1958 №11

Часть первая
ПУСТЫРЬ
Мальчишки из поселка паровозников были убеждены, что во всем Горноуральске нет места, более прекрасного, чем этот пустырь. Конечно, ничего плохого нельзя было сказать и о парке с его спортивными пло¬щадками, и о городском стадионе, и о гранитной набережной пруда, где летними вечерами отдыхали горожане. Но разве можно все это сравнить с пустырем, на котором мальчишки были полновластными хозяевами!
Начинался он сразу же от серого ступенчатого здания паровозного депо и тянулся до каменистого подножия Лысой горы. Ржаво-красная колея вползала в широкие деревянные ворота, стремительно пересекая огромный пустырь. На рельсах стояли паровозы всевозможных серий, конструкций и размеров.
Однако эти паровозы не могли в любую минуту выбросить в небо облако дыма, шумно задвигать стальными шатунами и тронуться в путь. То были машины, отслужившие свой век. Потому-то пустырь и назывался паровозным кладбищем,
В глубине кладбища, на узкой колее, стояли два карлика, вероятно, ближайшие потомки первого русского «сухопутного парохода». Они похо¬дили на неуклюжую телегу с железной бочкой-котлом на колесах и высо¬кой толстой трубой. Мальчишки окрестили их «самоварами».
Тут же примостился и маленький приземистый немец «Карлуша». Эта машина была помоложе «самоваров» и поэтому выглядела несколько аккуратнее.
Далее громоздилась «Фита» — весьма странная, на нынешний взгляд, машина: казалось, будто два локомотива, сильно разогнавшись, вреза¬лись один в другой, да так и остались. У «Фиты» был очень длинный ко¬тел и удвоенное количество паровых цилиндров и колес. Букву «Фиту» сразу же после революции выкинули из русского алфавита за ненадоб¬ностью, а паровоз «Фита» исчез несколько позднее буквы.
В один ряд выстроились на пустыре старички — ветераны серий «Г», «Ч» и «О», прозванные соответственно гробами, черепахами и овечками. Особняком стояла «Аннушка» — машина легкая, стройная, со следами былой красоты. Высокие колеса как бы говорили о том, что в пору своей молодости «Аннушка» была весьма быстрой и вряд ли какой-нибудь другой паровоз того времени мог за нею угнаться.
Зимою пустырь выглядел непривлекательно. Лютые ветры продували его насквозь, заносили тяжелыми сугробами. Дорожек в снегу никто не пробивал, не оставлял следов, и снег лежал до самой весны, сверкая не¬тронутой голубизной.
А летом пустырь буйно зарастал бурьяном, крапивой, пахучей седой полынью, и паровозы по самые ступицы стояли в зеленом разливе трав. Росли здесь и тоненькая серебристая пастушья сумка, и солнечный оду¬ванчик. А под самыми колесами можно было увидеть храбрую, веселую ромашку.
Удивительно, что птицы не жили на пустыре, хотя для них нашлось бы немало укромных мест. Может быть, они не свивали здесь гнезд, боясь перепачкать оперение в ржавчине и копоти, но, скорее всего, пти¬цы опасались мальчишек. Вороны и галки пролетали над пустырем на почтительной высоте, недосягаемой для ненавистных рогаток. Даже во¬робьи предпочитали держаться подальше от пустыря. И только щеглы, пренебрегая опасностью, залетали сюда осенью полакомиться сладкова¬тыми семенами репейника. В общем, если не считать кузнечиков, бабо¬чек, комаров и прочей мелкой живности, пустырь казался необитаемым.
Но в жаркие летние дни паровозы на кладбище как бы оживали. Они так раскалялись на солнце, что над ними начинало струиться едва за¬метное марево. И, как от всякой живой машины, от них до позднего вечера жарко веяло разогретым воздухом и горьковатым запахом копоти и мазута. Даже чудилось: вот-вот машины вздохнут, выбросят в небо легкие хлопья пара и умчатся. До июня 1941 года здесь, на запасном пути, совсем как в песне, стоял бронепоезд. Весь состав был плотно пере¬крыт тяжелым, выгоревшим от солнца зеленым брезентом, а вокруг мед¬ленно и скучно отмерял шаги часовой с винтовкой наперевес.
Но давным-давно на пустыре был другой бронепоезд: на тендере старенького, хорошо сохранившегося паровоза серии «О» мальчишки крупно вывели мелом: «Грозный Урал». Машинистом на «Грозном Ура¬ле» был, разумеется, Митька Черепанов, первый знаток паровозов, а командовал бронепоездом Митин ровесник и друг Лешка Белоногов. Перечитав все «морские» книги, какие только имелись в школьной биб¬лиотеке, Алексей бредил морем, которого никогда не видел. Зимой и летом носил тельняшку, в самые немилосердные уральские морозы хо¬дил в распахнутой шубейке, чтобы закалить организм. У него и походка была совершенно «морская», вразвалочку, словно он все время шел по штормовой палубе. Даже с паровоза спускался Лешка не так, как все паровозники — лицом к машине, а как моряки сходят по трапу — «носом вперед».
По вине скупой природы, не наделившей Горноуральск морем, Алеша вынужден был снизойти до пребывания в сухопутных войсках. Он выхо¬дил на середину пустыря и кричал «морским» голосом:
— Станови-ись!
Собственно, «морским» этот голос можно было назвать условно. С голосом у Алеши происходили непонятные и весьма досадные явления. Он обладал голосишком таким высоким, что его можно было спутать с девичьим. Когда Белоногов принял командование бронепоездом, в голо¬се его неожиданно прорезался грубоватый мужской басок. Алешка упоенно прислушивался к нему. Как он был счастлив! Но счастье оказалось неверным: скоро выяснилось, что в горле появилось нечто похожее на ду¬дочку, и чьи-то своевольные, насмешливые пальцы бегали по ее дыроч¬кам, безобразно путая голоса. Да что уж говорить, если первый слог в слове «становись» он начинал баском, а заканчивал отвратительным фальцетом, от которого у самого по спине пробегали мурашки...
Тем не менее, войско строилось, и Алеша неторопливо и важно прод¬вигался развалистой походкой вдоль шеренги, внимательно оглядывая солдат, на ходу бросая короткие, резкие замечания о позорно мокрых но¬сах, слабо затянутых ремнях и неряшливо выбившихся рубахах.
Войско пыталось роптать. Хорошо еще, что шеренга была невелика: на другом конце услышали бы команду, произнесенную даже шепотом. Однако Алеша рупором складывал ладони и орал, краснея от натуги:
— На две ар-р-р-мии стр-р-р-ройся!
Это был самый трудный момент в подготовке к военным действиям. Большинство ребят неизменно хотело попасть в «красные», и войско про¬тивника всякий раз оказывалось настолько малочисленным, что просто не было смысла начинать войну. В таких случаях командир бронепоезда своей властью уравновешивал силы: он мог приказывать не только своей армии, но и армии противника,— обстоятельство, которому поза¬видовал бы любой полководец.
Когда обе армии, «красная» и «белая», наконец, выстраивались и воины нетерпеливо топтались на месте, Алеша поднимался на цыпочки и кричал:
— Пехота,— на исходные рубежи! Команда бронепоезда «Грозный Урал»,— по местам!
Сражения гремели до темноты, а назавтра вспыхивали с новой си¬лой, особенно, если в школе были каникулы...
Сколько поколений горноуральских мальчишек сражалось на этом пустыре! Воевал здесь и старший брат Мити — Ваня, служивший те¬перь на Дальнем Востоке, и даже сам отец его, Тимофей Иванович Че¬репанов, в ту пору, когда он был просто Тимкой. Потом мальчишки вырастали и пересаживались с «самоваров» и «карликов» на настоя¬щие машины. Впрочем, из бывших участников баталий вышли не толь¬ко паровозники: единственная и, казалось, заброшенная колея вела с пустыря к бесчисленным жизненным дорогам...
Три года назад, в последних числах июня 1941 года, с пустыря ушел бронепоезд. А на Овечке с меловой надписью «Грозный Урал» схватки разгорелись с новым ожесточением, только уже не между «красными» и «белыми»: теперь бились наши с фашистами....
Когда Митя Черепанов пришел сегодня на пустырь, воинство уже со¬бралось. Это, понятно, было не то воинство, в котором он состоял когда-то, давно уже его манили сюда не бронепоезд и не войны. Вместе с друзьями он отвоевывал у пустыря футбольное поле: корчевал и жег ребристые стебли бурьяна, сооружал ворота из старых дымогарных труб. Он был вратарем команды «Красные зори», отстаивавшей спор¬тивную честь улицы того же названия.
Но сегодня Митя пришел на пустырь не ради футбола.

ЧТО ДЕЛАТЬ?
С утра он сидел над книгой, которую вчера принесла Леночка. Та¬кой книги он еще не читал. Это были невыдуманные и потому волнующие рассказы о простых людях, очутившихся в тылу врага. Всего пол¬тораста страниц, а сколько судеб, сколько событий прошло перед ним за этот день!
Когда партизаны-связисты Ковалев и Грицай попали к немцам, Митя съежился. Фашисты избивали их, допытываясь, кто они, куда и зачем шли. Особенно жалел Митя Ковалева,— тот был худой, физиче¬ски слабый человек. Офицер ударил Ковалева рукояткой пистолета, и партизан свалился; чуть пониже виска заалела кровь. Грицай испугал¬ся: совсем обессилел парень, размяк, того и гляди, заговорит.
Митю сковал страх: что, если у Ковалева не хватит воли? Но свя¬зист медленно поднялся, утер ладонью кровь, покосился заплывшим глазом на офицера, отвернувшегося к окну, и, пошатываясь, едва дер¬жась на ногах, чуть слышно выстукал ногтем по маленькой железной пуговке синего ватника: «Держись, Грицай!»
— Молодец!— Митя шлепнул по столу рукой и опомнился, пос¬мотрел на будильник,— близился час, когда футбольные команды со¬бирались на пустыре. Но разве мог он бросить книжку, не узнав, что будет дальше с Клавой Демченко! Фашисты выследили Клаву, семна¬дцатилетнюю дочку лесника, опытную и хитрую разведчицу. И вот ее ведут с допроса, босую, замученную, по заметенной снегом деревенской улице на площадь. Клава увидела черневшее вдали сооружение, похо¬жее на футбольные ворота, и догадалась, что это виселица.
У Мити сдавило в горле, но он прокашлялся, тряхнул головой: куда это годится, Клава шла на смерть и не проронила ни слезинки, а он чуть не ревет...
Дочитав книгу, он задумчиво листал страницы, прислушиваясь к беспокойному чувству, охватившему его.
За шесть дней каникул он вволю наигрался в футбол, прочитал две книжки. Но и футбол, и книги лишь подчеркивали неожиданную пустоту этих долгожданных дней. Ну, прочтешь еще пять или десять книжек о хороших людях, совершающих большие дела, а сам-то, сам что сделаешь?
Когда-то, очень давно, поздним вечером он забрел с мальчишками на станцию. У перрона стоял поезд. В голове состава, около паровоза, шла таинственная, непонятная работа. Парень с черными сверкающи¬ми глазами держал в одной руке дымный факел, в другой — гаечный ключ, а старик, похожий на волшебника из сказки, копошился возле колес машины. Зыбкое пламя факела освещало его строгое, цвета бронзы лицо.
Митя поглядывал издали на паровоз. То была старая, небольшая машина, но тогда она показалась ему громадной и великолепной. Па¬ровоз громко дышал, готовый ринуться в темноту; его сухое, жаркое дыхание обдавало Митю, и он щурился. Как назло, старик очень быстро кончил работу и поднялся в будку. Следом ловко взобрался моло¬дой парень. Раздался свисток кондуктора, и паровоз обрадованно отве¬тил ему таким острым и диким свистом, что Митя вздрогнул и неволь¬но заткнул пальцами уши. Медленно, тяжело задвигались шатуны, похожие на гигантские локти, и по земляному перрону поплыл светлый квадрат от паровозного окошка.
И долго еще вспоминался Мите и факел, шипящий на ветру, и чу¬десная машина, и бронзовое лицо старика, обращенное вперед, в темноту... В тот вечер Мите захотелось быть машинистом.
Со временем он «пересел» с паровоза на самолет, «исследовал» Арктику, «поднимал» затонувшие корабли, а однажды решил было за¬няться археологией.
Но весною этого года снова вспыхнула давнишняя привязанность к паровозному делу. Случилось это после экскурсии в депо. Правда, если прежде Митя собирался всего только управлять паровозом, то теперь его привлекало нечто большее.
В техническом кабинете висел макет паровоза в разрезе. Стоило по¬крутить хотя бы одно колесико, и начинали двигаться шатуны, плавно покачивалась кулиса, взад и вперед ходил поршень. Митя засмотрелся на макет и не заметил, как вошел инженер Пчелкин. Высокий, узкогру¬дый, с резкими чертами худощавого лица, он, положив руку на плечо школьника, спросил:
— Что, интересно?
— Здорово! — воскликнул Митя.— Все видно, прямо, как в разрезан¬ной курице...
Ребята засмеялись, засмеялся и инженер. Потом он развернул перед экскурсантами большие, как скатерть, синие листы чертежей:
— Перед нами новая разрезанная курица. Посмотрим, что она из себя представляет и в чем ее особенности...
Пока инженер рассказывал, как создаются паровозы, Митя решил стать конструктором. В самом деле, придумать такую машину, какой до тебя не бывало на свете,— что может быть интереснее!.. Ты придумал, рассчитал, вычертил на бумаге, а сотни людей разных специаль¬ностей сделали ее, собрали по винтикам, опробовали, и вот она — но¬вая машина, живет, действует, и, как родного человека, ее называют твоей фамилией.  Что и говорить,  великое дело быть конструктором!
Вспоминая теперь прежние увлечения, Митя был уверен, что изме¬нит и конструкторскому делу, и с тоской думал, что так, наверно, бы¬вает со всеми пустыми, никчемными людьми. Впрочем, со дня экскур¬сии прошло уже много времени, почти полгода, а ничего нового пока не возникло...
Но как бы то ни было до конструирования еще далеко. А что де¬лать сейчас? Что делать сегодня, завтра, послезавтра, целых два месяца?
С этими мыслями Митя отложил книгу и встал из-за стола.

К АЛЕШКЕ
Марья Николаевна остановила машину, оборвала нитку, привычно быстрыми движениями тонких морщинистых рук сложила сшитую гимнастерку и, кинув ее на кушетку, где возвышалась зеленая стопка таких же гимнастерок, оглянулась на сына. Рослый, с мальчишески длинной шеей и прямыми плечами, со смуглым крутым лбом и чуть вы¬давшимся вперед подбородком, он остановился на минуту перед зерка¬лом, приглаживая русый жесткий ежик.
По ссадинам на Митиных коленях и локтях, заживавших только зимой, Марья Николаевна знала о его пристрастии к футболу. Игра эта не очень нравилась ей, но после экзаменов, после того, как он столько дней, не разгибаясь, просидел над книжками, неплохо и раз¬мяться. И, глядя поверх очков, она пожелала сыну удачной игры. Мите в этом пожелании почему-то послышалась насмешка, и он зато¬ропился из комнаты.
В сенях по привычке запустил ногу под скамейку — мяча на месте не оказалось. «Опять Егор»,— подумал он, на этот раз без раздраже¬ния. Так и есть: Егорка играл во дворе. У него были неожиданные в черепановском роду, голубые, Ленины глаза, такой же, как у нее, не¬большой, слегка вздернутый носик, открытый лоб и густая русая челка.
Мальчик клал мяч на землю и вприпрыжку лихо налетал на него, метя в квадратную дыру собачьей будки. Жук, большой черный пес «дворянской» породы с мордой овчарки, у которого одно ухо всегда настороженно торчало, а другое безразлично свешивалось, предусмот¬рительно покинул свое жилище. Впрочем, опасения его были напрасны: Егорке не удавалось забить мяч в будку. Одна из лямок штанишек то и дело сваливалась с плеча, обнажая белую полоску, наискось пере¬секавшую румяную от загара спину, и была, наверное, причиной не¬удач. Егорка дергал плечом, озабоченно сопя, клал мяч в исходное по¬ложение и снова разбегался...
Летом сорок второго года, когда Ваню призвали в армию и от¬правили на Дальний Восток, Леночка, его жена, приехала с Егоркой в Горноуральск. Мать утверждала, что с этой поры дом их ожил, но Митя был иного мнения. Против Лены он, правда, ничего не имел, но Егорка... Мальчишка зачастую мешал учить уроки, постоянно таскал карандаши, угольники и перья, а совсем недавно добрался даже до готовальни. Й когда Леночка растолковывала ему, что чужие вещи тро¬гать нельзя и что нужно слушаться дядю Митю, он убежденно заявил: «Дяди такие не бывают!» Митя чуть не прыснул, услыхав эти слова.
И все-таки Егорка продолжал не признавать его. Вот и мяч запре¬щалось ему брать. Сейчас не мешало бы для поднятия авторитета всы¬пать ему, да, попробуй, разозлись на этого шпингалета!
Увидев Митю, Егорка перестал сопеть. Разгоряченное, с пухлыми щеками и облупившимся от загара носом лицо сделалось вдруг обиженным и скучным.
— На, играй,— вяло сказал Егорка и обеими руками протянул мяч, Митя принял мяч, сбил с него пыль и сжал между ладонями, как сжимают арбуз, определяя его зрелость. Мяч не потерял упругости, хотя во вчерашней игре ему крепко досталось. Синевато-черная кожа покрышки податливо скрипнула: «Все в порядке!»
Подмигнув Егорке: «Держи!», Митя послал мяч в небо. Егорка за¬прокинул голову и даже раскрыл рот,— вот «свечка» так «свечка»! Когда же мяч приземлился и, поднимая пыль, запрыгал посреди двора, мальчик удивился еще больше: Митя уже быстро шагал по улице.
Красный диск солнца стоял на голой макушке Лысой горы. Каза¬лось, вот-вот он сорвется, звеня, покатится по крутому каменистому склону и с шипением плюхнется в спокойную воду пруда. Значит, еще один день долой. А сколько впереди таких дней...
Митя свернул за угол и направился к бревенчатому двухэтажному дому с двумя балконами, стоявшему в глубине двора, сплошь засажен¬ного картошкой.
Первое окно от угла на втором этаже было распахнуто. Митя оста¬новился, негромко позвал:
— Лешка!
За полупрозрачной гардиной смутно вырисовалась чья-то фигура, и он скорее угадал, чем увидел, что это Вера.
— Здравствуй, Митя,— сказала Вера, отодвинув локтем гардину и щуря зеленоватые глаза. Губы ее со вздернутыми кверху уголками, казалось, в любую минуту были готовы расплыться в улыбке.
— Здравствуй,— ответил он тихо и переступил с ноги на ногу, точ¬но на морозе.— А Лешка где?
— Он выполняет одно хозяйственное задание. Неужели с самого утра не виделись?— Вера заплетала соломенную косу, тонкие пальцы ее про¬ворно бегали, будто перебирая струны какого-то инструмента. При этом она не сводила с Мити насмешливых глаз.
— Где же его найти?— раздумчиво проговорил Митя.
— Не волнуйся, найдется, прибежит на пустырь,— и, тихонько за¬смеявшись, добавила: — Какая неприятность, растерялись дружки!
— Ну, я пойду,— сказал Митя, не двигаясь с места и не решаясь взглянуть на Веру.
— Что ж, не смею вас задерживать,— скороговоркой отозвалась она и, хихикнув, отошла от окна.
Идя к калитке, Митя чувствовал на себе Верин взгляд, запнулся, и, не сумев перебороть себя, оглянулся. В первом от угла окне колыхну¬лась гардина. Возможно, ее шевельнул ветер, а может, это Вера от¬прянула от окна.
ИЗВЕСТИЕ
Алеши на пустыре не было. Команда еще не собралась. Двое акти¬вистов прочерчивали затоптанный круг и штрафные линии. Чтобы не по¬падаться футболистам на глаза, Митя направился в глубь пустыря.
Паровозное кладбище напоминало ему музей. Заброшенные паро¬возы рассказывали о прожитой жизни, о краях, где им довелось бывать, о том, как много потрудились творцы машин, какими нелегкими и дол¬гими путями пришлось им идти. Но сегодня Митя нетерпеливо огля¬дывался по сторонам.
Когда он проходил  мимо бронепоезда  «Грозный  Урал», в толпе мальчишек раздался остренький, словно шильце, голосок:
— Привет, Митя!
Вежливо, как подобает старшему, Митя поздоровался с ребятами, и Вовка Черепанов, его двоюродный брат, с места в карьер стал рассказывать, что их машинист Васька Жуков не знает, что в бронепоезде паровоз ставится в середине состава, между бронеплощадками, не  сможет даже назвать всех частей паровоза.
Снисходительно улыбаясь, Митя выразил надежду, что Васька со временем овладеет своей высокой должностью...
Боясь, как бы его не заметили футболисты, Митя попросил разрешения посидеть на бронепоезде. Польщенный, Вовка захлопал в ладоши, кто-то даже свистнул от радости. А Митя слегка подтянул рукава  рубашки и неторопливо, с достоинством поднялся в будку, весело под¬мигнул ребятам:
— Только смотрите, не завезите куда-нибудь...
Солнце скатилось за Лысую гору. Вечерело. В такой час на пустыре особенно хорошо, даже немного таинственно. Паровозы в такую пору выглядят необычно,— на зеленоватом вечернем небе резко, словно за¬литые тушью, вырисовываются их черные силуэты. Кажется, будто они сделались выше, теснее прижались друг к другу. И сидя в темной па¬ровозной будке, продуваемой певучим сквознячком, легко представить, что ты мчишься в далекие, захватывающие и никому не известные края...
Но Мите давно уже ничего не представлялось в паровозной будке. Где там неизвестные края, если за окном — вот она — Лысая гора! Не иначе, как что-то случилось с его воображением...
Занятый своими мыслями, Митя не замечал криков ребят. Он знал, что разговор с Алешкой будет не из легких. Надо, наконец, покончить с бреднями и решать, решать по-настоящему...
В разгар сражения на ступеньку поднялся Вова Черепанов:
— Алеша идет!
Митя обрадованно вскочил с железного ящика остановился в две¬рях.
Худенький, быстрый мальчуган, подпоясанный широким, с большой выпуклой звездой ремнем, поднял белый флаг и громко скомандовал:
— Обе армии, стройся! Смирно! Замри!
Военные действия прекратились. Войска торжественно затихли.
Алеша приближался медленно, по обыкновению, вразвалочку, по¬чему-то опустив голову. Так выходит к доске ученик, не знающий урока. Это было непохоже на Алешку! Вот он молча пробежал взглядом по шеренге и, остановившись на самом маленьком воине, позвал негромко:
— Вовка!
Малыш чеканным шагом вышел из строя и отдал честь:
— Пулеметчик Вова Черепанов прибыл! Не ответив на приветствие, Алеша сказал:
— Иди домой, Вовка... Мальчишка обиженно оглянулся:
— Чего это я пойду? Вот еще новости...
— Так надо. Иди, говорю...
— Меня» мамка до девяти часов отпустила. Чего ты пристал?
— Я не пристал. Я приказываю: иди домой.
— Не ты надо мной командир!— огрызнулся Вовка. Алеша пристально посмотрел на него.
— Ты должен сейчас же идти домой. Понятно тебе?
— Ничего непонятно! — дерзко уставился на Алешу мальчик.
И Алешка, этот морской волк, не выдержал взгляда малыша и от¬вернулся.
Худенький мальчишка с широким ремнем заглянул снизу вверх в Алешины глаза, ничего не спросил и, подойдя к Вовке, тоненьким го¬лоском прикрикнул:
— Пулеметчик Черепанов, выполняйте приказание!
— И ты привязался! Ладно, я хныкать не стану,— Вовка потяну; носом, нахохлился и мрачно побрел с пустыря.
— Смотри, будь взрослым парнем,— вдогонку бросил Алеша. Голос у него вдруг осекся, и, чтобы скрыть это, он кашлянул.
— А чего мне бояться?— обернувшись, угрюмо пробубнил Вова. - Я уже за похоронами не хожу, на станцию не бегаю...
Кто-то из шеренги засмеялся. Алеша, наклонив голову, не своди; глаз с удалявшейся маленькой фигурки «пулеметчика» Черепанова. Когда Вова скрылся за воротами пустыря, Алексей повернулся к шеренге и, глотая слезы, сказал:
— Ребята, с фронта письмо пришло: у Вовки отец убит...
На пустыре вдруг стало тихо. Так тихо, будто на километр вокруг не было ни одного мальчишки. Все отчетливо услышали: зашевелился куст бурьяна, осторожно зашуршало что-то в траве, из топки ближней: паровоза приглушенно донеслась несложная песня сверчка.
— Дядя Вася...— прошептал Митя внезапно пересохшими губами взялся за поручни и, стуча каблуками о железные ступеньки, рухнул с паровоза на землю.

НЕСПРАВЕДЛИВОЕ ОБВИНЕНИЕ
Из распахнутых ворот депо неслись голоса, лязг железа, пулеметная дробь пневматических молотков. В квадратных закопченных окнах вспыхивали огни электросварки. Голубоватое сияние освещало непо¬движные громады паровозов, станки, людей в черной промасленной одежде. А вокруг заливисто перекликались свистки сцепщиков, басис¬тые рожки стрелочников,— шла нескончаемая маневровая работа. Вот дважды протрубил рожок: «Прошу на второй путь»,— приглашает стрелочник. Свисток сцепщика отвечает: «Понятно!»
Но мальчишки ничего этого не слышали, хотя и шли молча.
— Глянь-ка,— показал Алеша,— вроде разрывы шрапнельных сна¬рядов.
Неподалеку от депо, в товарном парке наперебой кричали паровоз¬ные гудки, то и дело взлетали в небо и мгновенно таяли белые облачки пара.
Мите эти мирные облачки напоминали вспорхнувших голубей, а не шрапнельные разрывы, но он не возражал, догадываясь, что Алешка говорил только для него, чтобы отвлечь его от тягостных мыслей.
Миновав депо, они остановились. Широченный стальной разлив путей простерся перед ними. На высоких, сплетенных из железа мачтах зажглись прожекторы, и рельсы засверкали, словно гребни волн беско¬нечного потока, который несся мимо города, мимо депо, мимо бесчис¬ленных станционных построек.
То здесь, то там зажигались неяркие огоньки стрелок: те, что были подальше, тускло мерцали, будто покачивались и медленно плыли по течению...
Переступая через рельсы, мальчишки высоко поднимали ноги, точно шли вброд. На середине потока им снова пришлось остановиться: до¬рогу преградил поезд. Он только что отошел от станции и быстро на¬бирал скорость. Колеса стучали все чаще, сильнее. Грохот не мог заглу¬шить песен, что летели над поездом: о любимом городе, о метелице, о кудрявой березке, стоявшей во поле, о священном Байкале...
Мелькали платформы с автомашинами, тягачами, орудиями; матово поблескивали стволы орудий, обращенные на запад. И опять теплуш¬ки, лица, песни. Из одного вагона военный помахал мальчишкам пилот¬кой. Алеша сорвал с головы старенькую кепку с мягким козырьком, закричал, что было силы: «Счастливо!»
Все быстрее проносились вагоны. В черных проемах дверей светились подвижные оранжевые огоньки папиросок, будто кружились светлячки.
— Вот и замена пошла,— задумчиво проговорил Митя, когда за по¬следним вагоном промчалась пыльная поземка.— Дяде Васе замена.
Алеша с размаху посадил кепку на затылок, широко зашагал через рельсы.
— Да, кто-то заменяет дядю Васю, а кто-то в игрушечную войну забавляется...
— Про кого это ты?
— Не знаешь? Про Митечку Черепанова, вот про кого!
— Я? Забавляюсь?— Митя приостановился.— Да ты что? Откуда ты взял?
— Как будто я не видел. Прихожу домой — нет его. А он, оказы¬вается, на «бронепоезде» укатил. Что, много фашистов уложил се¬годня?
— Постой,— сказал Митя и огорченно улыбнулся.— Я ведь сидел на паровозе просто так. Я тебя ждал...
— «Просто так»,— рассмеялся Алеша.— Послушать тебя,— рассуж¬даешь, как большой, на взрослой кровати уже не вмещаешься, а воюешь на кладбище...
Митя с горечью отмахнулся:
— Не веришь — не надо! Оправдываться не стану!
Как он торопился сегодня к другу, сколько ждал его, и ради чего? Чтобы Алешка отчитал его, не разобравшись? Ну и характер у человека! Потому-то они с Верой вечно цапаются:  у обоих одинаковые язычки... Подгоняемый обидой, он ускорил шаг. Алеша приотстал, но вскоре  Митя услышал рядом его частое дыхание.
Около своего дома Митя задержался, посмотрел на темные окна и медленно направился дальше, к дому Василия Черепанова. Алеша молча  последовал за ним.
В тридцатых годах, когда только еще строился поселок, одним из первых появился здесь дом Тимофея Ивановича Черепанова. Спустя полгода  из армии вернулся младший брат Василий и начал строиться метрах в двухстах выше по улице Красных зорь. Черепановские дома были похожи друг на друга, как близнецы: высоко поднятые над фундаментом стены,  увенчанные кружевным карнизом, четыре светлых окна с резными налич¬никами, во дворе аккуратное, с легким перильцем крылечко в пять сту¬пенек. Перед домом Тимофея росла рябина и сирень, а Василий, чело¬век более практичный, посадил малину.
Чем ближе подходил Митя к этому дому, тем сильнее и неотступнее сковывала его сердце тоска: нет уже дяди Васи. А перед глазами стоял он, живой, шумный, с веселыми черными глазами и пухлым, улыбчивым  ртом.
— Смотри мне, племяш, — говорил он полушутя.— Дед твой был кре¬постной, на демидовской чугунке горбатил. Отец — передовой рабочий человек, машинист. Дядька твой, то есть я, в скором времени техником будет. А ты, по-моему, должен в инженеры выйти. Первый инженер в черепановском роду! Вот какое тебе задание, племяш...
«А сам не успел...» —горестно подумал Митя, останавливаясь у калитки.
В доме Василия Черепанова не зажигали огня. Два окна были раскрыты, но невозможно было уловить ни единого звука.
Вдруг Митя услышал не то приглушенный кашель, не то рыдание и  представил, как тетя Клава плачет, уткнувшись в подушку.
На крылечке в сумрачном молчании сидели Бовины друзья, члены экипажа бронепоезда «Грозный Урал». Мальчишка, перепоясанный широким ремнем, шепнул Алеше:
— Вовка-то — герой, даже не заревел...
— А что он соображает!— скривил губы Алеша. Он взял Митю за локоть и тихо, сочувственно проговорил: — Тебе бы надо зайти. Только смотри, крепись.
Митя не ответил. Но сердце его отозвалось благодарностью и прощением.

РЕШЕНИЕ
В это время на крыльцо вышел Тимофей Иванович. На нем был рабочий костюм, в руке он держал свой железный сундучок с маленьким медным замочком.
Мальчишки бесшумно посыпались со ступенек. Впрочем, Тимофей Иванович и не заметил их. Он постоял, глядя перед собой невидящими глазами и потирая лоб, словно мучительно припоминал что-то. Потом надвинул на брови картуз и стал медленно спускаться с крыльца. — Папаня!— взволнованно прошептал Митя.
Тимофей Иванович не услышал и не повернулся. Ступая нетвердо, как слепой, он пересек двор, с минуту шарил рукой, искал щеколду.
«Куда же он?»— в тревоге подумал Митя, когда отец свернул в сторону, противоположную дому. Но Тимофей Иванович, сделав несколько шагов, оглянулся и повернул домой. Дорога шла под гору, а он едва плелся, согнувшись, точно против ветра.
Митя и Алеша молча двинулись за ним.
Жук встретил хозяина радостным лаем, прыгал, осторожно хватал за руки, бил по ногам пушистым хвостом. А хозяин не обращал на него ни малейшего внимания. Тогда Жук бросился на улицу, к ребятам. Митя шикнул на него, пнул ногой в бок. Старый пес подавленно опустил хвост и удалился в будку.
Чуть притворив калитку, Митя с улицы наблюдал за отцом.
Тимофей Иванович потащился в дом. Вскоре поперек двора от окон потянулись две песчано-желтые стежки света; большая сутулая тень заслонила сначала одну, затем другую и исчезла. Спустя несколько минут Тимофей Иванович вышел без куртки и картуза, и хотя сундучок оставил дома, руки его по-прежнему тяжело висели вдоль тела, а плечи согнулись, словно невидимый груз давил на них.
Захватив подбородок в кулак, он долго стоял посреди двора, затем решительно зашагал к дровянику, рывком распахнул дверь и скрылся во мраке.
Из дровяника один за другим вылетели и глухо шлепнулись на землю два толстых березовых чурбана и корявая сосновая плаха. Отец положил чурбан на плаху и взмахнул сверкнувшим колуном. Большой рваный лоскут коры, свернутый в трубку, словно чертеж, забелел на земле. Чурбан не поддался, но крепко зажал колун. Тогда отец, ловко крутанув его над головой, с силой грохнул обухом о плаху, и чурбан с сухим треском раскололся. Посыпались размашистые, гулкие удары; Тимофей Иванович работал с диким азартом, с остервенением, вкладывая в каждый удар негодующую силу.
Быстро разметав чурбаны в щепки, он отставил колун, рукавом вытер лысеющий лоб и принялся за плаху. Митя не мог понять, зачем отец это делает, когда три стены в сарае тесно заставлены плотными поленницами дров.
Держа за руку Егорку, подошла Марья Николаевна, заглянула сыну в глаза и горько стиснула губы.
— Батя-то, смотри...— встревоженно прошептал Митя. Мать качнула головой:
— Пускай, может, полегчает... На слезы-то он не щедрый,— она вздохнула и, открыв калитку, обернулась.— Шли бы в дом, ребятки…
— Слышите, ребята? В дом!— приказал Егорка, важно шагая по двору.
Отец продолжал колоть дрова. Алеша порывисто взял Митю за руку.
— До каких же пор отсиживаться? Комсомольцы мы или кто?
— Я не комсомолец,— угрюмо отозвался Митя.
— Ну, забыл я. И разве дело в билете? Главное — душа!
Он забыл... А Митя никогда этого не забудет. В прошлом году нака¬нуне ноябрьских праздников классная руководительница вызвала в школу Тимофея Ивановича. Из школы отец вернулся сумрачный.
— Ступай-ка сюда, молодчик,— позвал он Митю, задыхаясь от гнева,  я обернулся к Марье Николаевне:— Полюбуйся, выкормили сынка! Учительница выкликает Федорова, а он встревает: смотрите, дескать, какой я знающий! Учительница диктовку дает, все пишут, а этот умник сидит сложа ручки. «Почему не пишешь, Черепанов?» — «А что, мне тоже надо?» Видала такого профессора? Всем надо, а ему можно и не пи¬сать.— Тимофей Иванович перевел дух, приложил к сердцу ладонь.— Над товарищами насмехается, а у самого с этой, с геометрией, нелады. Учительница ему предупреждение: если, мол, не подтянешь дисциплину, не выправишь успеваемость, придется поставить о тебе вопрос. «Интерес¬но, а как вы его поставите?»— это он спрашивает. «В другую школу, к примеру, переведем...» И только учительница из класса,— он ухмыляется во весь рот: «Хотел бы я, говорит, видеть, как они меня переведут... За Черепанова, говорит, найдется кому заступиться...» Это за кого, я спра¬шиваю? За тебя, что ли? Какая цаца выискалась! — Отец подступил вплотную, большой, ужасающе грозный, дышал часто и шумно, все в нем кипело. И вдруг схватил Митю в охапку, подмял, опрокинул, и желез¬ная ладонь его жарко заходила по мягкому месту.
— Не ты Черепанов, а я Черепанов. Заруби себе. Не ты Черепанов! А ты еще никто... Никто...
Было обидно и больно. А через три дня все слова о зазнайстве, ум¬ничанье, бахвальстве повторили на комсомольском собрании товарищи, и все до одного подняли руки за то, что Черепанов к вступлению в ком¬сомол не подготовлен...
— Думаешь, здесь не могут еще раз отрезать: «Не подготовлен»?— громко говорил Алеша.— А там — никогда. Там в два счета примут...
— Тише,— попросил Митя.
— И так дождались — война кончается. Разве тут наше место, в глу¬боком тылу? Эх!
Митя с досадой взглянул на друга:
— Затянул старую песню...
— Да, старую. И не отступлюсь. Не похож на некоторых. Вчера они были в Арктике, сегодня собираются изобрести паровоз, а завтра... черт знает, чем они надумают заниматься завтра...
Камень, брошенный в огород Мити, ударил больно. Он даже не на¬шелся, что ответить.
— Не так мы живем, не так,— чуть смягчив тон, проговорил Алеша.
— Работать нужно,— задумчиво сказал Митя.— Вот что. Найти бы такое дело, чтобы пригодилось для будущей специальности.
— Патриот!— вспыхнул Алеша.— О своей выгоде... Своя рубашка ближе... а люди о стране думают...
— Громко сказано,— с усмешкой заметил Митя.— А кто тебя, пат¬риота, пустит?
— Ну, если так рассуждать... Если бы все так рассуждали, фашисты давно уже были бы в Горноуральске. Да, да!
В опоре Алеша всегда кипятился, начинал заикаться, был не очень разборчив в выражениях, угрожающе подходил вплотную к собеседнику и готов был, казалось, вот-вот дать волю рукам. Митя не отступал.
— Ду-думаешь, не знаю, что ты сейчас скажешь! «А школа как же?» Факт!
— Хотя бы.
— Ну вот! А это новая песня? Если человек хочет помочь родине, школа ему не помешает. Что школа? Образование за девять классов име¬ем? Имеем. А доучимся потом. Девять классов — не шуточки. Мы уже люди!
Митя усмехнулся: девятый класс Алеша закончил с переэкзаменовкой по алгебре.
— Хмыкай себе,— горячился тот.— На фронте твой аттестат нужен, как рыбе зонтик. Вон парень всего из шестого класса, а какое дело сотво¬рил!— Он стал суетливо рыться в карманах и, ничего не найдя, хлопнул себя по лбу.— Забыл, голова! Приготовил и забыл. В «Пионерке» замет¬ка об одном пареньке. Тоже Алешка, тезка мой. Фамилии не помню. Представь, немцы из его города драпали, а он рельсы мазутом выма¬зал на подъеме, фашисты и присохли. Тут наши подоспели, фашистов расколошматили, эшелон с награбленным отобрали, а Алешке — медаль. Гениально? Теперь этого Алешку на всем Урале, на Алтае, на Камчатке, где хочешь—  всюду знают. Вот тебе— из шестого класса парень.
Мечтательно глядя перед собой, Митя вздохнул:
— Попробуй, додумайся — вымазать рельсы мазутом. Какой умница... Алеша живо проговорил:
— Уверяю, мы тоже могли бы отколоть дельце. А? Чего ты молчишь?
— С мазутом — это случай,— размышлял Митя.— А чтоб воевать по-настоящему, надо уметь. А мы? Что мы умеем?
— Чудак, честное слово! Хоть снаряды подавать, и то лучше, чем за¬горать в тылу!
Митя представил себе маленького паренька, крадущегося в потемках к насыпи, и подумал, сжимая кулаки: «Надо, надо что-то делать. Но что?»
— Нужно туда, понимаешь?— убеждал Алеша.— Только там наше место. Но, предположим, не берут, так? Тогда махнем в тыл, к партиза¬нам. Ясно? Там каждый человек на вес золота...
Смуглое лицо Мити, освещенное скупым желтоватым светом дворовой лампочки, внезапно оживилось, глаза возбужденно заблестели, и он рас¬сказал о книжке про партизан, которую прочитал сегодня.
— Там есть бабка Меланья Кондратьевна. Хорошая такая старуха! А внук у нее —ни то, ни се. Она ему и говорит: «Как же ты живешь? Что делаешь для общей пользы? Людям сможешь потом в глаза смот¬реть?» Читаю, и, кажется, будто она это ко мне... даже голос ее слышу. А голос почему-то в точности, как у мамы...
— Ух, и сказала!— восторженно прошептал Алеша.— И ты еще раз¬думываешь?
— Я пошел на пустырь с тобой поговорить, а тебя нет. Футболисты стали собираться, я от них на паровозе спрятался. Ну, а потом ты явился и «поговорил»...— обиженно закончил Митя.
Алеша открыто взглянул на него, протянул руку.
— На, держи. Извиняюсь. Думал, ты игрался. В общем, не обращай на меня внимания. Мама говорит, у меня не хватает каких-то центров, которые управляют языком. А старушенция гениально сказанула! Дейст¬вовать, действовать, чтоб не было потом стыдно...
— Действовать можно и тут...
— Опять грузчиками?— запальчиво оборвал Алеша, вспомнив прош¬логодние летние каникулы, когда они разгружали вагоны с углем. Пора¬ботать, правда, пришлось всего двенадцать дней: на ладони у Алеши вскочила большая, как фасолина, водянка, сменившаяся нарывом...
— Лучше уж грузчиками, чем так околачиваться,— упрямо твердил Митя.
— Чепуха! Нужно мстить, нужно сделать что-то такое...— у Алеши перехватило дух.— Что-то большое, чтоб все узнали. А тут не развер¬нешься...
— Постой! — вдруг сказал Митя и всполошенно поднял голову, при¬слушиваясь и напряженно глядя в глубь двора.
Алешка тоже прислушался.
Во дворе наступила тишина. Топор умолк. Тимофей Иванович, сгор¬бившись, постоял некоторое время посреди белевших на земле поленьев и щепок, потом, бросив на землю колун, потащился в сад. В тишине было отчетливо слышно, как он всхлипывал.
Холодок пробежал по Митиной спине, будто за воротник бросили ле¬дяшку. Страх наполнил все тело Мити невыносимой тяжестью.
— Что делается!— с отчаянием и укоризной прошептал Алешка и хлопнул себя по бедрам. — Они гробят наших людей... а ты сиди, и смот¬ри, как взрослые ревут! Эх!
Проводив взглядом надломленную фигуру отца, Митя смотрел в тем¬ноту двора остановившимися, настороженными глазами, потом ребром ладони рубанул воздух, сказал внезапно осипшим голосом:
— Ладно, решено! Что будет, то будет!..

КОМОК ЗЕМЛИ
Алеша онемел от радости. Сколько раз он затевал разговор о фронте, и все впустую: Митя упирался, а срываться одному не хотелось.
— Руку!— живо сказал Алеша.— Я всегда считал тебя настоящим че¬ловеком!
Они крепко, по-мужски, сжали друг другу руки.
Где-то в другом конце города глухо ударил взрыв. За ним — второй, третий. IB горах, окружавших город, прошел раскатистый гул, казалось, - под ногами слегка покачнулась земля.
Это на горе Крутихе взрывали породу, но то, что взрывы прозвучали именно в эту минуту, было знаменательно!
Когда затихло эхо, Алешка многозначительно взглянул на друга и за¬говорил быстро:
— Уговор: сборы не тянуть. Едем в ближайшие дни. Кружку, ложку возьми. Хлеб не забудь.
— Хлебную карточку я не возьму. У нас и так хлеба в обрез.
— Да нам только на дорогу немножко, а там не пропадем. Какая-то мысль осенила Алешу. Он прищелкнул пальцами, оглянулся
и, присев на корточки, стал шарить руками по земле, возле забора. Когда он выпрямился, Митя увидел на его ладони два темных комка земли.
— Держи,— торжественно сказал Алеша, вручая Мите черствый ко¬мок. Второй такой же комок он держал в левой руке.— Повторяй: кля¬нусь...
На лице Мити блуждала смущенная, насмешливая улыбка. Нет, сов¬сем не переменился Алешка с тех пор, как командовал бронепоездом «Грозный Урал», ни капли не переменился!..
— Лучше бы все-таки на мечах дать клятву. Алеша не заметил иронии.
— Там примем присягу. Перед строем,— восторженно блеснул он гла¬зами и уже строго добавил: — Повторяй: клянусь!
— Ладно, клянусь.
— ...быть верным...
—- Само собой, верным..,
— ...родной земле до конца. Отставить, не так. Быть верным родной земле до последнего дыхания...
— До последнего дыхания...
— Эту землю мы возьмем с собой и вернемся с ней,— Алеша выта¬щил из кармана носовой платок, измятый и грязный, и бережно завернул твердый комок. В каждом его слове, в каждом жесте было столько стра¬стной убежденности, что Митя, как ему пи было смешно, последовал бы его примеру. Но у него не оказалось при себе носового платка.
— В карман клади,— настойчиво посоветовал Алеша.
Митя, вздохнув, опустил в карман шершавый комок.
Воздух снова задрожал от взрывов. Они гнались друг за дружкой, эхо не поспевало откликаться и разливалось сплошным громовым роко¬таньем.
— Прямо артиллерийская пальба, — заметил Алеша.— И небо-то, смотри, как над полем боя...
Небо было такое, как всегда над Горноуральском в ночную пору: рас¬каленное, жарко-багровое, тревожное, оно полыхало, подожженное высо¬ким, неугасающим заревом домен. Сильные отсветы огня, пробившиеся из огромных окон металлургических цехов, трепетали на облаках. Сегодня зарево было ярче и больше прежнего: на днях горноуральцы задули но¬вую домну.
Митю охватило чувство смутной, неосознанной гордости за родной город, где все так живо напоминало о войне, о фронте.

ОН ВСТРЕТИТ ОТЦА
Алеша лежал на боку, согнув руки в локтях и раскинув ноги, словно стремительно бежал куда-то. Прямые светлые волосы будто ветром от¬несло назад. Белое летнее одеяло лежало на полу, возле кровати.
Анна Герасимовна подняла его и осторожно прикрыла ноги сына. Так было всегда, с тех самых пор, как его перестали пеленать. Обычно отец ложился позднее всех и несколько раз за ночь укрывал его...
Тонкая морщинка пересекала загорелый Алешин лоб. Золотистая, вы¬горевшая на солнце бровь шевельнулась, лицо сделалось озабоченным. Но тотчас же уголки губ поползли кверху. Что-то снится ему? Может, командовал сейчас серьезным морским боем и выиграл сражение?
Анна Герасимовна неслышно подошла к столику, быстро написала что-то на клочке бумажки и положила записку на книгу, посередине стола. Сколько дней подряд она видит сына только спящим: уходит рано, воз¬вращается поздно, и никак не удается им посидеть, потолковать, как бы¬вало...
Ослепляющий солнечный столб косо пересекал комнату, будто подпи¬рал стену. Алеша блаженно зажмурился. На сердце было тоже светло и радостно. Захотелось полежать с закрытыми глазами, вспомнить вче¬рашний вечер, обещавший такие перемены в жизни.
Первое, о чем он подумал, была встреча с отцом. Год назад он толком не понимал, что стряслось в их семье. Когда отец еще не уехал на фронт, он уже не жил дома, Алеша как-то не замечал, что видится с ним редко: инженер Горноуральского отделения железной дороги часто выезжал в командировки на линию. Потом Алеша все сильнее стал чувствовать его отсутствие, все больше недоставало отца. Уже целый год он не видел его. Нет, раньше он не представлял себе, как это бесконечно долго — триста шестьдесят пять дней!
Много раз казалось: вот он приходит из школы и застает отца дома. Подняв голову от толстой книги с чертежами и формулами, отец спраши¬вает с ехидцей: «Что принесли, Алексей Андреич? Впрочем, вижу. И как они вмещаются, эти троечки, в такой небольшой сумке!» Алеша бежал до¬мой, врывался в одну комнату, в другую — отца не было. И ничего не на¬поминало о нем: ни одной его книги, ни галстука на спинке стула, ни окурка в зеленой стеклянной пепельнице...
Совсем недавно, вечерам во время переводных экзаменов ему послы¬шался голос отца. Алеша бросился в столовую.
— Где он? Мать и Вера посмотрели на него с удивлением. Поняв, что его подвел радиорепродуктор, Алеша смутился и медленно, понуро вернулся к учебникам. Подошла мать: «Ложись, Леша, луч¬ше завтра пораньше встань...» Разве объяснишь ей, что это у него совсем не от усталости...
А сколько раз за последнее время он мысленно беседовал с отцом! Бе¬седовал как мужчина с мужчиной, обо всем-всем, даже о побеге на фронт и переэкзаменовке. Ни с мамой, ни с Верой так не поговоришь...
Правда, Алеша мог бы вспомнить, что за всю жизнь не разговаривал отцом столько, сколько теперь. У отца все не было времени побеседо¬вать с сыном, помочь решить задачу; он хмурился, дергал плечом, когда  Алеша соображал медленнее, чем ему хотелось: «Думай, думай, ради бога. Шевели мозгами!» Но сейчас Алеше вспоминалось лишь самое лучшее, самое светлое. Оно заслоняло все остальное, разрасталось, напол¬няя сердце тоской. Он стыдился этого чувства, скрывал его от всех, но  отделаться от него не мог.
И пускай Вера болтает, что отец для них чужой, что он все равно не вернется, Алеше нет до этого никакого дела, он хочет к отцу! И он верил в свое счастье. Здесь, в тылу, по номеру полевой почты никто не скажет, где действует воинская часть, а на фронте можно докопаться. Он непре¬менно найдет отца, и они будут вместе воевать, жить в одной землянке, кушать из одного котелка. Вместе вернутся. И тогда Вера поймет, как она ошибалась...
Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта, Вера и мама разгова¬ривали негромко, чтобы не разбудить его.
— Я говорю: пойду оформлюсь. А задумаюсь, и страшно. Кажется, я ничего-ничего не сумею...
— А ты не бойся,— улыбнулась мать.— Все это я переживала, даже; когда институт кончила. А после первой операции прошло.
— Вообще иной раз мне кажется, что я совсем маленькая...
— А ты уже взрослая, да? Почти старушка?— засмеялась мать.
«Вот именно, старушка. Баба-яга!» — подумал Алеша.
— Так я сегодня пойду,— не то спрашивала, не то утверждала Вера.
— Что ж,— ответила мама.— Раз ты решила... И все-таки я за то,  чтобы ты ехала. Сима Чернышева правильно поступает.
— У Симы другие  обстоятельства.   Мамулька,  ведь  мы договори¬лись, — умоляюще произнесла Вера.
— Ты все перезабудешь...
— Я буду готовиться, увидишь.
— Ох, это только говорится.
— Слово даю. Ты же меня знаешь, я не Алешка...
Его подбросило на кровати от возмущения. «Вот змея! Подрывает авторитет!»
Мама, наверно, позавтракала и теперь, торопясь на работу, готовила  обед.
— А тебе не обидно, что ты не слыхала передачу?— спросила Вера после молчания.
— Расписал, должно быть, так, что уши вянут?— рассеянно сказала  мама.
— Нет, хорошо. А кто писал?   — Корреспондент.
Алеша вспомнил: вчера, не успел он войти в дом, как Вера, захлебываясь, стала рассказывать, что вечером о маме говорили по радио.
— Если бы ты знала, муся, до чего приятно и странно. Слушаешь, будто о чужом человеке: «Военврач, хирург Анна Герасимовна Белоногова, сделала операцию на сердце...» Так ведь это моя родная мамка! И как назло дома — никого. Еще упоминали, что у тебя двое детей и что ты хорошо их воспитываешь. А откуда корреспондент знает, он же нас не видел?
— Два часа выспрашивал. Я сидела, как на иголках: одному ране¬ному после операции было плохо. Статья, думаю, не опоздает, а врач к больному может опоздать. Извинилась и побежала в палату... А на¬счет воспитания он сам придумал. И, боюсь, переборщил. Трудно мне становится...
— А как теперь Авдейкин? — спросила Вера, и Алеша оценил ее спо¬собность вовремя переводить разговор.
— Герой. Из поильничка отказался пить, подавай ему только чашку. Садится уже...
— Знаешь, чего мне жаль?— сказала Вера.— Ведь это радио дальше нашего Горноуральска нельзя услышать...
«Дура! — подумал Алеша и заерзал на кровати. — Мама догадается, куда она гнет. И зачем напоминать!»
— Ничего, дочка,— с улыбкой ответила мама,— тысячи людей в Горноуральске узнали про твою маму. Разве этого мало?
Сейчас она подпоясывает гимнастерку широким потертым ремнем.. А теперь перед зеркалом прилаживает синий берет с маленькой звез¬дочкой.
— На обед подогреешь суп,— сказала мама. — Кашу сама сваришь, дочка, мне уже не успеть. За Лешей последи. Недели две пускай отдох¬нет, и — за алгебру.
«Недели через две и след простынет!— усмехнулся Алеша и прислу¬шался:— Сейчас Верочка даст характеристику». Но Вера промолчала, ви¬димо, решив не расстраивать маму.
Они расцеловались, мама велела передать привет сыну, и дверь за¬хлопнулась за нею.
Алеша вскочил с постели, стал одеваться. На глаза попала записка: «Дорогой Леша! Времени сейчас вдоволь, можно бы и почитать. Взяла  для тебя «Овод». Чудесная вещь. Кажется, ты не читал. Мама».
Он полистал книгу, заглянул в оглавление, не очень внимательно просмотрел рисунки, зевнул: к сожалению, некогда, надо готовиться к отъезду...
— Привет!— громко сказал Алеша, заходя в столовую и приложив к виску два пальца.
Он был в серых брюках, поношенных спортивных тапках на босу ногу и в неизменной тельняшке, на которой синие полосы поблекли, а белые изрядно посинели.
— Доброе утро, братец,— любезно отозвалась Вера.— Никогда не ду¬мала, что моряки могут дрыхнуть, как обыкновенные сухопутные сурки.
— Поспать не вредно и морякам,— лениво потянулся Алеша.— Ка¬жется, меня сосет голод. Позавтракаем, что ли?
— Как только моряк умоется и заправит постель...
Пока он приводил себя в порядок, Вера подала завтрак.
Она все делала споро и без суеты. Мама недаром называет ее своей правой рукой. Она умеет и обед приготовить, и убрать в квартире, и по¬чинить белье. Мама постоянно любуется ее штопкой: художественная работа! Вероятно, всех девчонок природа наделяет «хозяйственным» талантом...
Эти способности сестры, хотя и облегчали Алеше жизнь, но имели и оборотную, не совсем приятную сторону. Чувствуя себя второй после мамы хозяйкой в доме, Вера командовала братом. Имелось у нее еще одно основание, чтобы командовать. Они были близнецы, однако ей посчастливилось появиться на свет, опередив брата на четверть часа. Всего пятнадцать минут! Но она считала себя старшей, со всеми выте¬кающими отсюда последствиями.
Когда Вера очень наседала с приказаниями, он возмущался:
— Подумаешь, командир! Пятнадцать минут! И не забывайтесь, по¬жалуйста!
А нынче летом появилось еще одно обстоятельство, позволявшее Вере считать себя старшей: она окончила десятилетку, тогда как брат только перешел в десятый класс.
Характеры у них были разные. Бабушка, мать Андрея Семеновича Белоногова, так говорила о своих внуках: «Неслышный ребенок — наша Ве¬рочка, золотое дите, ангел. А Лешка — крикун и поперешная душа...»
И выросли они непохожими друг на друга: Вера — спокойная, уравно¬вешенная, Алеша — упрямый, горячий, заносчивый. Одно только общее было у них — беспощадно-острый язык. Правда, в стычках с сестрой Алеша быстро сникал, выдыхался.
Подчинялся он сестре неохотно, через силу, хотя и сознавал, что ее приказания разумны и справедливы. За столом она тоже держала себя как старшая. Могла сделать замечание, если он брал нож в левую руку или норовил вытереть пальцы о край скатерти, а заметив, что брат не наелся, подкладывала из своей тарелки.
— Скушай еще немного,— сказала Вера, добавляя ему картошки.— Если бы я так носилась в футбол, я, наверное, могла бы съесть целого быка.
— А мешок конфет изничтожила бы при любых условиях?
— Больше месяца уже не видела конфет...
— Пустяки, после войны наешься,— усмехнулся Алеша.— Ну-ка, рас¬скажи поподробней, что передавали про маму. А то вчера тебя трудно было понять.
— Домой надо являться раньше,— упрекнула Вера и торопливо, сбив¬чиво, пересказала все, что слышала.
— Гениально!— он тряхнул головой, и волосы у него рассыпались, упали на лоб.— Неплохо, если бы и папка наш отличился, а?
С печальным удивлением Вера взглянули на брата. Давно уже все в доме, не сговариваясь, не вспоминали об отце. Она молча отвернулась и задумчиво сощурила глаза, словно смотрела вдаль.

ВОСПОМИНАНИЕ
Немного больше года назад Андрей Семенович Белоногов оставил семью.
Вера хорошо помнила это страшное время. Что-то недоброе чуяла она в отношениях между отцом и матерью, но понять ничего не могла. В доме стало тоскливо и напряженно. А как-то вечером, возвращаясь от подруги, Вера встретила отца. Он шел, непривычно сгорбившись, держась побли¬же к домам, торопливой и как будто крадущейся походкой. В одной  руке у него был чемодан, в другой — пухлый старый портфель.
— Папа,— позвала Вера, когда он прошел мимо.
Отец вздрогнул, пошатнулся. Поставил на землю чемодан, но плечи: его почему-то не выпрямились.
— Верочка?— растерянно и виновато прошептал он, а глаза его сума¬тошно забегали.
— Ты в командировку, папа?
— Да, да, в командировку,— подхватил он обрадованно.— В коман¬дировку, детка...
Вера не успела спросить, куда он едет, надолго ли,— отец, часто дыша, скороговоркой сказал: «Подрастешь, Верочка, все тебе будет ясно...», чмокнул ее в висок и, схватив чемодан, побежал прочь.
Она непонимающе посмотрела вслед и быстро пошла домой, с тревогой повторяя загадочные слова.
Мать сидела на диване и, обхватив голову, раскачивалась из стороны в сторону. Когда Вера подсела к ней, она испуганно вскинула голов. Вера увидела бледное, неузнаваемо осунувшееся лицо.
— Ты плакала?
— Нет, нет, моя девочка, тебе показалось.— Мать стала поспешно поправлять волосы, заслоняясь локтями.
— Почему ты плакала? Разве папа надолго уехал?
— Надолго, девочка. Навсегда...— вырвалось у нее вместе с рыдания ми.— Бросил нас папа. Семнадцать лет жизни... Все зачеркнуто...— Он судорожно обвила руками тонкие Верины плечи.
— У нас совесть чиста. Мы не виноваты, Верочка. Ни я, ни вы...
Вера прижалась щекою к влажной и горячей щеке матери и тоже заплакала. Отец больше не любит ни ее, ни маму, ни Алешку, они не нужны ему, он бросил их, ушел... Но почему он вдруг разлюбил их: Куда ушел? Мать отвечала: «Со временем все поймешь». Примерно то же самое сказал и отец,— сговорились они, что ли? А ей надо сейчас же, немедленно узнать. «Со временем»! Кто скажет, когда оно придет это время? Оно пришло неожиданно скоро.
Недели через две, неся на кухню грязную посуду, Вера услышала имя отца. На кухне шумел примус, и соседки беседовали в полный голос.
— Тихоня! И кто бы подумал? Верно говорят: в тихом омуте...
— Бедная Анна Герасимовна! И на кого променял. Тьфу ты, проси господи!— Женщина сочно сплюнула.
Вера на цыпочках вернулась в комнату, поставила на стол посуду и заплакала. Что значит «променял»? Видно, мама что-то скрывает.
Спустя неделю, в воскресенье, Вера стояла с подругами возле кинотеатра и вдруг увидела отца; он тоже направлялся в кино.
Забыв обо всем, Вера чуть не бросилась к нему, но заметила, что отец не один. Он шел с какой-то женщиной под руку, как ходил когда-то с мамой, и так был занят разговором, что не увидел дочь; Вера слегка посторонилась, чтобы отец не задел ее локтем. Не глядя на подруг, заи¬каясь, Вера сказала, что забыла выключить утюг, и убежала. Так вот почему он ушел, вот на кого он «променял» их!..
Об этой встрече Вера дома не рассказала. Она перестала говорить об отце, а если и вспоминала о нем, то едва сдерживая обиду. Мысленно говорила ему дерзости, которых сама пугалась, и все же каждый день по привычке ждала его с работы.
Он явился месяца через полтора. Семья обедала, когда раздался не¬знакомый робкий стук, и в дверях показался отец,— наружную дверь ему, наверное, открыли соседи. Сняв шляпу, он наклонил голову с аккуратным пробором на боку, сделал два шага и остановился.
— Проходите, присаживайтесь,— с трудным спокойствием прогово¬рила Анна Герасимовна.
Сердце Веры больно сжалось. Но в следующее мгновение она вспом¬нила все, и, торопясь, вышла в другую комнату, взяла первую попав¬шуюся под руку книгу, села у окна.
Перед тем, как уйти, отец, держа в руке связку своих книг, приот¬крыл дверь, спросил негромким и, как показалось ей, медовым голосом:
— Не желаешь и поговорить со мной?
Вера вышла в столовую и положила на край стола черный портсигар из пластмассы с наискось наклеенной на крышке плоской белой папиро¬сой тоже из пластмассы, перочинный нож с перламутровыми пластин¬ками и две золоченые запонки с овальными камешками яшмы.
— Вот... забыл...— сказала она и, не взглянув на отца, ушла. Через несколько дней он пришел еще раз. Военная форма изменила его. Он будто стал уже и длиннее: новая зеленая гимнастерка висела на узких плечах, ноги казались необыкновенно тонкими в просторных голе¬нищах кирзовых сапог, пахнущих резиной, пилотка была великовата, К оттого голова выглядела маленькой.
— Завтра на рассвете нас отправляют, — проговорил он зыбким с хрипотцой голосом.— Я буду вам писать...— и, несмело поглядев на маму, потом на Веру, спросил:— Могу я надеяться на ответ?
— Желаю счастья,— сказала Анна Герасимовна.
Вера старалась не думать о нем, старалась убедить себя, что ей без¬различно, как сложится его фронтовая судьба. На первые письма не хо¬тела отвечать: какое ей дело до этого человека? Нет у нее отца, и все.
— Нельзя быть такой черствой,— убеждала мать. И Вера, не понимая ее, уступила.
Читая его письма, можно было забыть обо всем, что произошло: он  интересовался их школьными делами, спрашивал об отметках, о поведе¬нии Алеши, специально для него описывал бои, в которых участвовал, советовал маме следить за здоровьем, присылал деньги, иногда справлялся даже о коте Мурзике... Можно было все забыть. Но Вера не забывала.
Вот почему, когда Алеша заговорил о фронтовой славе отца, она, помолчав, сказала негромко и холодно:
— А мне все равно, прославится он или опозорится...
— Ты одурела!— возмутился Алеша.— Родной отец. Ты носишь его фамилию...
— Мало ли есть однофамильцев!
— Бесчувственная! Конечно, тебе что. Выйдешь замуж, совсем забу¬дешь нашу фамилию.
— Вполне возможно,— сухо ответила Вера.
Алеша доел картошку и, отодвинув пустую тарелку, загадочно посмотрел на сестру:
— Ладно, оставим эту тему. Расскажите-ка лучше, Вера Андреевна, куда это вы оформляетесь?

«УЖАСНО ОБИДНО…»
Вера собралась разливать чай, потянулась к электрическому чайнику, но обожглась, отдернула руку, подула на пальцы и опросила:
— Откуда тебе это известно?
— Известно,— так же загадочно произнес Алеша.
— А-а, все ясно,— Вера откинула назад светлую косу.— Подслуши¬ваете чужие разговоры? Красиво!
— Bo-первых, не подслушивал, а во-вторых, не чужие. Как-никак я тебе брат?
— Именно, как-никак,— она насмешливо повела тонкой бровью, на¬лила в стакан чаю.
— Секреты?— обиженно сказал Алеша, засопев отсыревшим носом.
— Никаких. Просто не хотелось говорить до поры до времени. Я по¬ступаю на работу...
— Ну-у?— Изо рта у него чуть не вывалился оплывший кусочек са¬хару.
— Только прошу тебя: не болтай никому, еще неизвестно, примут ли. B прошлом году, когда Алеша и Митя разгружали уголь, Вера уехала на Северный Урал с геологоразведочной партией. Поэтому Алеша спросил теперь:
— В самом деле, на работу? Или так, летние гастроли?
— На постоянную работу.
— Куда, если это не засекречено?
— В паровозное депо. Нарядчицей. Заменяю человека, который идет на фронт.
— Метишь в исследователи уральских недр и поступаешь нарядчи¬цей?— с нескрываемой иронией проговорил Алеша. — А геология?
— Откладывается до мирного времени.
—«Не хочу учиться, а хочу жениться»? Так вас понимать?
— Мне казалось как-то, что ты умнее.
— И не ошиблась. Почему же не едешь в Свердловск, в Горный ин¬ститут?
— Бросить маму одну?
— Мама все-таки не ребенок. И почему— одну? А я не в счет?
— О, был бы ты другим человеком, спокойно уехала бы. Но мама с тобой замучается. Какая от тебя помощь?
— Лирика! Если человек решил сделать что-то важное, о мамах не думают...
— А я так не могу,— задумчиво сказала Вера.— Потеряю год или два, пускай... А маму сейчас не оставлю. У нее в этом месяце было два сердечных приступа...
Алеша допил чай, вытер ладонью влажный лоб.
— Значит, решила — нарядчицей. Что ж, для женщины вполне под¬ходящее дело...
Вера громко рассмеялась. Ее худенькие прямые плечи под легким го¬лубым платьем вздрагивали и ежились.
— А для такого, как ты, мужчины не нашлось бы дела? Хотя бы в каникулы? Но некоторые мужчины предпочитают гонять мяч до потери сознания.
Когда Вера смеялась, вместо глаз оставались узенькие щелочки, в ко¬торых бились, трепетали острые зеленоватые огоньки. Алеша побаивался и не любил эти огоньки. Он шумно отодвинул стул, подошел к окну.
— Представь себе, эти некоторые скоро займутся достойным делом. Вера перестала смеяться.
— Правда? Ах, чертенок, скрываешь от нас?
Засунув руки в карманы, Алеша прошелся взад-вперед, покосился на сестру:
— Зачем до поры до времени говорить?
— Тайна?
— Как хочешь.
— О, раз тайна, то я догадываюсь. Морская пехота?— И, взглянув на брата, засмеялась, захлопала в ладоши:— Угадала! Определенно угадала!
Алеша вызывающе поднял голову:
— Ничего смешного! Ты же доказывала, что у меня непостоянная натура?
Вера, смеясь, подняла руки:
— Беру свои слова обратно. Ты — очень, очень постоянная натура! Интересно, в какой же это раз ты отправляешься?— Смех душил ее, она бросилась на диван и, приложив руки к щекам, откинувшись на мягкую спинку, беззвучно хохотала.
Алеша смотрел на сестру осуждающе. Он мог бы осадить ее, но стои¬ло ли перед разлукой ссориться, оставлять дурную память?
— Нет, с тобой серьезно не поговоришь,— сказал он разочарованно.— Пустосмешка. А еще норовит в работники депо!
Вера по-детски кулачками протерла глаза, поправила волосы и при¬нялась убирать со стола. В самом деле хватит заниматься пустяками, ведь ей нужно в депо.
— А Митя Черепанов?— спросила она, хозяйничая.— Митя, наверно, не собирается, он— парень толковый...
— Митя не может быть бестолковым, поскольку он нравится тебе. И все-таки, представь себе, он едет....
— Такие ребята! — упавшим голосом сказала Вера, сметая крошки в согнутую совочком ладонь.— Ужасно обидно...
Когда она подмела пол и вернулась, вытирая руки переброшенным через плечо полотенцем, Алеша подошел к ней.
— Я хотел тебя попросить...
— Не говорить маме?— оборвала его Вера.— Стану я волновать ее из-за каких-то выдумок...
— Да я совсем не про то...— заискивающе произнес Алеша.— Почини  мне штаны...
— Опять? На той неделе целый вечер провозилась.
— Не на той, а на позапрошлой,— осторожно возразил он, выставил вперед ногу и двумя пальцами приподнял штанину.— Позор. Тебе тоже должно быть стыдно.
— Мне?— Вера насмешливо сузила глаза.— А я почему-то не сообразила...
Брюки были серого цвета. Но и этот спасительный цвет не мог скрыть неизгладимых следов Алешиной неопрятности. Невозможно было даже предположить, что к ним когда-нибудь прикасался утюг, зато нетрудно было догадаться, какие серьезные невзгоды им довелось перенести. Сзади они просвечивали, словно папиросная бумага, на коленях появились безобразные выпучины, и каждую штанину увенчивала пышная бахрома из  серых курчавых ниток.
— Разве я виноват, что такая слабая материя?
— Никакая материя не выдержит, если ею подметать тротуары. Думаешь, не знаю, отчего эти висюльки? Морской клеш изображаешь. Не буду чинить,— решительно закончила Вера.
«Ух, змея зеленоглазая!»— Алешу ошеломила убийственная наблюдательность сестры. Но у него не повернулся язык, чтобы возразить ей.
— Ладно, не нужно,— почти жалобно проговорил он и поддернул штанину.— Ничего. Так всегда бывает: что имеем не храним, потеряв¬ши—плачем. Сейчас тебе наплевать, а уеду — пожалеешь...
— Еще одно слово, и я зареву,— притворно-плаксивым голосом сказала Вера, взглянула на брата и, подумав, добавила серьезно:— Надеюсь, сегодня ты еще не отбываешь на фронт? А вечером, так и быть, сделаю, учитывая твое бедственное положение. Только условие: предупреди, когда поедешь. Договорились?
«Нашла дурачка!» — мелькнуло у Алеши. Он спросил игриво:
— Проводы устроишь?
— Как бы не так! У меня, знаешь, какой расчет? Дальше Сортировки  ты, понятно, не доедешь. Там тебя благополучно высадят, и ты начнешь  добираться домой. А мама тем временем будет беспокоиться о милом сыночке и может неудачно сделать операцию. Но если я буду знать, когда ты выехал, я ей скажу, что ты с ребятами на экскурсии. Понял? А потом - сыночек явится собственной персоной. Что, плохо придумано?
—Гениально!— кисло усмехнулся Алеша.
Вера хитро сощурилась, взъерошила брату волосы, проговорила сов¬сем как взрослая:
— Ох, и когда вы поумнеете, мальчишки!..

НАХОДКА
Сборы в дорогу Митя вел в строгой конспирации, хотя бояться в сущ¬ности было некого.
Тимофей Иванович дома бывал редко. Когда началась война и нужно было увеличить количество маршрутов на запад, а паровозных бригад не хватало, Тимофей Иванович предложил закрепить паровоз только за од¬ной его бригадой. Обычно к каждому паровозу прикреплены две брига¬ды, которые чередуются между собой. Машинист Черепанов, его помощ¬ник и кочегар приняли на себя двойную нагрузку, зато высвободили одну бригаду. Теперь в Горноуральском депо так работали многие паровозники.
Черепанов приводил поезд в Горноуральск, а здесь его уже ожидал новый состав. Времени между поездками иногда выпадало меньше, чем требовалось на дорогу от депо до дома. И почти всегда в таких случаях возле паровоза оказывалась Марья Николаевна, невысокая, тоненькая, с голубыми тревожными глазами. Она поднималась в будку, расстилала на железном ящике газету, доставала из корзины алюминиевую кастрюльку с горячим супом, хлеб, завернутый в вышитую белоснежную салфетку, и пока Тимофей Иванович ел, рассказывала о домашних делах, о Леночке, о Егорке, о Митиных отметках и своей работе.
Домой Тимофей Иванович являлся не чаще двух-трех раз в неделю. Марья Николаевна целыми днями просиживала за машиной. Леночка ра¬ботала диспетчером отделения дороги и в доме была гостем; утро ее уно¬сит, вечер приносит, как она сама говорила. Даже Егорка не представ¬лял для Мити опасности: его на весь день уводили в детский сад.
В ящике Митиного стола уже хранилось все необходимое для чело¬века, отправляющегося на фронт: немного сухарей, позаимствованных из небогатого маминого запаса, билет ученика 9-го «А» класса Черепанова Дмитрия, тонкий обмылок в спичечном коробке, кружка с отбитой эмалью и алюминиевая ложка. Недоставало только рюкзака.
Вспомнив, что у Вани был когда-то хороший рюкзак, Митя решил произвести раскопки на чердаке.
Железная лестница была холодная и мокрая. Капельки росы, густо усыпавшие металл, словно пропитались ржавчиной и отсвечивали йодом. Взобравшись на чердак, Митя вытер о штаны руки и выглянул из квад¬ратного оконца.
Крыши домов блестели будто после дождя, небо над ними было чистое и глубокое. Вдали над спокойной водой пруда курился молочный дымок. Большие окна заводского корпуса на той стороне пруда полыхали, точно языки пламени. Горы на глазах меняли окраску, точь-в-точь, как сталь во время закалки. Митя видел это на экскурсии. Кузнец объ¬яснил тогда: «цвета побежалости». И в самом деле, цвета словно бежа¬ли,— только что горы были холодновато-лиловыми, но солнце поднялось выше, и они сделались темно-синими...
На чердаке пахло горьковатым дымком и пылью, от дымохода тянуло сухим душным теплом. Под ногами оглушительно хрустел шлак.
Вот и она, плетеная корзина со старьем. Чего здесь только не было: сапоги без голенищ, старомодные дамские ботинки, дырявые валенки, промасленная куртка, от которой были срезаны пуговицы, детские пару¬синовые туфли со сбитыми носками и крохотные сандалии. Отсутствова¬ло, как обычно, лишь то, что Митя искал. Напрасно он перепачкался, роясь в пыльном и затхлом тряпье, напрасно потерял время.
Без всякой надежды заглянув в корзину, Митя приметил на дне ее что-то, непохожее на одежду. Он вытащил эту вещь и, зажмурясь, силь¬но встряхнул несколько раз. Осмотрев находку, тихо ахнул: в руках у него был мешок. Грубовато-прочная материя линялого зеленого цвета, лямки, скрученные веревками,— все говорило о том, что это воинский заплечный мешок.
В нижнем углу его была небольшая дыра: скорее всего не пробоина, полученная в бою, а след мышиных стараний. Но как бы то ни было изъян не нарушил радостной ценности находки.
Чей же он, этот мешок? Кто носил его за плечами? Как попал сюда? На дне корзины он увидел кожаный картуз с потрескавшимся, разрисо¬ванным малахитовой плесенью донышком и сломанным козырьком.
Митя хотел было швырнуть старье обратно в корзину, но воспоми¬нание удержало его. В толстом альбоме с потрепанными углами и медной застежкой есть желтоватый, блеклый снимок: отец в кожаной куртке и кожаном картузе, надетом лихо набекрень, в сапогах с высокими закруг¬ленными у колен голенищами стоит возле бронепоезда...
Сомнений быть не могло,— Митя держал в руках картуз машиниста бронепоезда Тимофея Ивановича Черепанова. Возможно, и мешок тоже отцовский, с тех времен? Раздумывать было некогда. Быстро спустив¬шись с чердака, он кое-как зашил дыру, выстирал мешок в бочке с дож¬девой водой, пахнущей болотом, и разостлал на крыше. Мешок сделал¬ся светлее, податливее; после стирки стало особенно видно, что он стар.
B поисках полотенца Митя сделал более ценную находку. На дне од¬ного из ящиков комода, под бельем, лежала картонная папка с черными завязками. В папке оказались документы отца, пожелтевшие, ветхие бу¬маги, на многих выцвели чернила, и с первого взгляда казалось, будто на¬писаны они на чужом, незнакомом языке.
Взяв папку к себе, Митя принялся читать. Одна старая бумага особен¬но приковала его внимание. Когда он перечитывал документ, наверно, в третий раз, в столовой вдруг раздался голос отца.
Митя успел бросить папку в ящик стола, и в тот же миг дверь в ком¬нату отворилась.
ПОСЛЕДНИЙ ЧЕРТЕЖ

— Вечер добрый, сынок.
Поспешно задвинув ящик, Митя поднялся.
Всякий раз, возвратившись после трех-четырехдневного отсутствия, Тимофей Иванович ставил в прихожей свой железный сундучок и, поти¬рая руки, внимательно заглядывая в каждый уголок, ходил по комнатам, расспрашивал Егорку о домашних событиях и лишь после «обхода» пе¬реодевался.
Видно, Митя сильно увлекся бумагами: отец уже был в растоптанных сандалиях и поношенном узковатом пиджаке, из которого как будто  вырос...
Митина комната, когда-то отведенная для сыновей, была так мала что, сидя за столом, легко достанешь книгу с этажерки, стоявшей в углу, откроешь окно, а наклонив стул, дотянешься и до двери. Когда же сюда заходил отец, комната делалась еще теснее.
— Чем занимаешься?— спросил Тимофей Иванович.
Митя посмотрел на стол и, не обнаружив ни одной раскрытой книжки, сказал, что отдыхает.
— И то дело, Митяй. Припасай силенок, в десятом классе сгодятся...
Смуглое лицо его побрито, отчего резче обозначились глубокие, запе¬ченные на студеном ветру морщины. Короткие русые, как и у Мити, волосы влажны после душа; в них просвечивают прямые и частые бо¬роздки, оставленные расческой. В глубоких черных глазах, слегка обве¬денных несмываемой копотью, мерцает не то печальная, не то, рассеянная улыбка, появившаяся после известия о Василии Черепанове. Но это «Ми¬тяй» означает, что настроение в общем-то неплохое, что на работе у него полный порядок.
Митя пододвинул стул, спросил, как прошла поездка. Тимофей Ива¬нович присел.
— Вполне удачливо, Митяй. Уголька сберегли порядком, вес подняли солидный, скорость показали хорошую. И еще один момент. Сейчас доло¬жу тебе-...—Он похлопал себя по карманам, вспомнил, что на нем домаш¬ний пиджак, и вышел. Через минуту вернулся, не спеша листая страницы записной книжки в черном клеенчатом переплете.
Руки у него большие, бронзово-коричневые от загара, с красивыми длинными пальцами и розовыми ногтями. Чего только не умели эти руки! Они твердо лежали на регуляторе или реверсе, могли творить чудеса, орудуя за слесарными тисками. Но когда к ним попадала какая-нибудь маленькая вещь, они становились неуклюжими и робкими. Книжечка была определенно мала для них, и руки, словно опасаясь своей силы, ос¬торожно нащупывали и переворачивали странички.
— Вот,— Тимофей Иванович ладонью прикрыл книжку.— Ну-ка, где наша писанина?
Митя достал с этажерки сложенную вчетверо «Правду»; в ней, как в папке, лежала тетрадь, исписанная его ровным округлым почерком, и не¬большие чертежи на листках из альбома для рисования.
То, что Тимофей Иванович называл писаниной, было его рационализа¬торским предложением. Месяца два назад у него «вызрела думка»— как без особого труда, не надрываясь, «лечить» греющийся тендерный под¬шипник. Беда эта обычно приключается в пути, вдали от депо, и паровоз¬ники крепко мучаются, избавляясь от нее...
Тимофей Иванович попросил тогда Митю переписать начисто свои за¬метки и сделать чертежик. Но перед этим объяснил ему смысл приспо¬собления.
Он впервые говорил с сыном о деле, и не то, чтобы тревожился, но с интересом присматривался, доходит ли до Мити рассказ, разбирается ли парень, не пустая ли это затея?
Первое, что заметил Тимофей Иванович,— Митя умел слушать. Когда же сын задал несколько вопросов, из которых явствовало, что он все по¬нял, Тимофей Иванович подумал с радостью: «Паровозник! Прирожден¬ный паровозник!»
— Ну, как считаешь, верная моя мысль?— опросил он усмешливо, стараясь не показать своей радости.
— По-моему, все верно, — серьезно отвечал Митя.— Но я бы еще по¬советовался с каким-нибудь инженером...
«Скажи, какой рассудливый человек!» — подумал Тимофей Иванович.
— Это резон. Только сначала, брат, сами все проверим, сами себе до¬кажем, а тогда уж передадим инженерии.
Задание пришлось Мите по душе — он вообще любил рисовать, чер¬тить. Правда, считал, что будь поменьше уроков, можно было бы выпол¬нить эту работу куда лучше.
Тимофей Иванович остался очень доволен первым чертежом. Вернув¬шись из поездки, он нашел его у Мити на столе, сын в это время был в школе. Щурясь от удовольствия, Тимофей Иванович долго разглядывал чертеж, подносил его к лицу, смотрел издали и прищелкивал языком. Потом осторожно взял чертеж обеими руками и понес показать его жене.
— Ты только погляди, Маня. Ты погляди, какая работа...
Марья Николаевна отложила шитье. Бледное, озабоченное лицо ее просветлело в улыбке.
— Чистенько.
— Чистенько! — добродушно передразнил Тимофей Иванович.— Тут всего человека видно, если хочешь знать. Верный глаз, рука твердая, старательность...
Он прибегал к помощи грамотея-сына вовсе не потому, что не мог обойтись без этого. Любой техник депо вычертил бы ему все, что нужно. Тимофей Иванович обращался к сыну с тайной мыслью: хотел «приростить» его к железнодорожному делу. Старший, Ваня, в детские годы как будто тянулся к паровозу, а вырос и ушел в учителя. В ту пору Тимо¬фей Иванович нисколько не огорчался: вышел бы из парня достойный че¬ловек, — вот главное. Но со временем взгляд его переменился, и когда он думал о Митином будущем, ему хотелось, чтобы меньшой сын пошел по «паровозной части». Неужели на нем, на Тимофее Ивановиче, кончится долгий род Черепановых-паровозников?
Он считал, что сам «упустил» Ваню, дал себе слово не повторить ошибки и радовался Митиному интересу к железной дороге. Интерес этот стал особенно заметен после экскурсии в депо. Митя много рассказывал об этой экскурсии; слышал о ней Тимофей Иванович и от инженера Пчелкина из технического отдела.
— Познакомился с вашим сынком,— говорил Пчелкин.— Два часа атаковал меня вопросами. Да еще какими! Чувствуется, пойдет парень по отцовской линии...
— Вашими бы устами да мед пить,— с довольной улыбкой ответил Тимофей Иванович.
И все-таки он побаивался, как бы что-нибудь не спугнуло этой Мити-ной привязанности. «Надо, чтоб человек сердцем прирос к делу, тогда ничем его не отдерешь»,— размышлял Тимофей Иванович. Вот почему, нарушая существующие на дороге правила, несколько раз брал Митю с собой в поездки, нагружал заданиями, советовался с ним...
Сегодня, впервые за целую неделю вспомнив о «писанине», он про¬смотрел чертежи и протянул сыну записную книжку.
— Понимаешь, Митяй, кое-что мы с тобой не докумекали. А как сработает наше приспособление в таком положении? Задачка? Ночью в поездке до меня дошло. Эскизик вот намалевал. Разбираешь? Тряско на паровозе, да и рука у меня того... тяжелая на эти вещи. Да¬вай-ка, изобрази, сынок. А я не буду тебе мешать.
Он провел пятерней, словно огромной гребенкой, по Митиному ежику и вышел. А Митя достал из ящика готовальню, снял со стены линейку и прилежно склонился над белым листом.
«Последний чертеж»,— подумал он. И вдруг стало жаль расставаться и с этой работой, и с отцом, и с этой комнаткой, и вообще со всем-всем, что окружало его в жизни...
«завтра в двадцать ноль-ноль»
— Я считал, он сборы заканчивает, а он пустяками занимается. Митя удивленно вскинул голову: он не слышал, как в комнату вошел
Алеша.
— Пустяками, говоришь? А знаешь, какое это дело? Садись.— И он стал объяснять другу смысл того, что чертил.
Алеша слушал с сонным равнодушием, в глазах его отразилась такая •скука, что Митя махнул рукой:
— Подожди минутку, мне тут немного...
Пока Митя чертил, Алеша передал разговор с Верой. Эта «зеленогла¬зая змея» разгадала их тайну и даже придумала, что скажет матери, когда исчезнет сынок. Однако о словах Веры, касающихся Мити, Алеша умолчал, опасаясь, что они могут оказать на него разлагающее действие.
Митя слушал настолько внимательно, что провел лишнюю линию. Пришлось прибегнуть к резинке...
— Что-то ты молчаливым стал,— сказал Алеша, закончив рассказ.— Не скис?
Вместо ответа Митя достал из-за этажерки вещевой мешок и, поко¬сившись на дверь, протянул Алеше. Тот, оглядев мешок, иронически сло¬жил губы:
— Что ты хочешь этим сказать? Мешочек, честно говоря, так себе,
— Ты понимаешь! — зашипел Митя.— По-моему, батькин. Еще с гра¬жданской...
— Да? — безучастно вымолвил Алеша.— Ветеран, значит. А видок у него бледненький, — и снова без интереса и уважения посмотрел на мешок.
Едва сдержавшись, чтобы не бросить едкое слово, Митя положил ме¬шок на место, вытащил из ящика папку и отыскал желтую, изорвавшую¬ся на сгибах бумагу.
— Ну-ка, почитай. Что ты теперь скажешь?— Он сел на кровать, с горделивым спокойствием следя за Алешей.
В документе говорилось, что Тимофей Иванович Черепанов, член Российской Коммунистической партии большевиков, в тысяча девятьсот девятнадцатом году был машинистом бронепоезда «Красный Урал», освобождал Урал от Колчака и показал себя как сознательный и храб¬рый боец с белыми, что подписями и печатью удостоверяется.
— Это — да! — выдохнул Алеша.
— То-то! — живо сказал Митя, бережно складывая листок.— Надо  взять с собой, верно? Такая бумага может сыграть...
Алеша задумался. Он понимал: документ — чудесный, взять его, ко¬нечно, стоит, но ведь у него, у Алеши, такой бумаги нет, значит, они ока¬жутся в неравном положении...
— Бумага хорошая, да не твоя,— тихо заговорил он, глядя в пол.— Люди еще и посмеяться могут: «Батька, мол, у тебя сознательный и храб¬рый, а ты-то какой? Может, ты такой храбрый, что ночью на улицу бо¬ишься выйти, не то что, к примеру, по лесу пройти или по кладбищу?»
Митя подавленно молчал, Алеша же, увлеченный своей мыслью, заер¬зал на стуле.
— Слушай, а ведь это идея — пройтись ночью по кладбищу.
— Зачем?
— Проверить себя.
— Других попрекать легко,— заметил Митя,— а я смотрю — тебе бы еще на «Грозном Урале» воевать. Нашел, где проверять храбрость...
— Болтаешь,— отмахнулся Алеша.— А я все-таки сегодня устрою проверочку своим нервам...
За окном стемнело. Митя задернул занавеску и хотел было включить свет, но Алешка остановил его.
— Не надо, — сказал он заговорщически.— Давай решать, когда едем.
После короткого совещания решено было выезжать завтра. Мимо Горноуральска днем и ночью идут эшелоны на запад, на фронт. Пока такой эшелон стоит на станции, можно пристроиться на тамбуре и отлично до¬катить до прифронтовой полосы, а там недалеко и до передовой. Если же случится, что их высадят в пути, не беда: поезда бывают не только пря¬мого сообщения,— придется сделать пересадку и ехать дальше...
— Сегодня ночью сверяем по радио часы, — оживленно проговорил Алеша.— А сейчас пойдем прогуляемся напоследок...
В столовой никого не было. На кушетке, сложенные стопками, лежали готовые гимнастерки, в сумерках поблескивали золотистые пуговки. Але¬ша тронул Митю за локоть:
— Примерить бы, а? Как нам в форме? Митя колебался недолго.
— Быстренько только,— прошептал он.
Спустя минуту они стояли перед дверью шкафа, подталкивая друг друга локтями: вдвоем в зеркале не помещались.
На Мите гимнастерка сидела мешковато. Он собрал ее на спине, и показался выше и стройнее. Алеше гимнастерка пришлась почти до ко¬лен, он попросту утонул в ней. Кисти рук исчезли в рукавах, и оттого весь вид у него был неуклюжий, беспомощный. Митя посмотрел на друга и засмеялся, прикрыв рот ладонью.
— Голова! — обиделся Алеша.— Эта гимнастерка одному только Илье Муромцу подойдет. А нам подберут по росту, факт...
Внезапно их ослепил неяркий электрический свет.
— Это кто тут моей продукцией распоряжается? Ах вы, шкодники этакие,— негромко, певуче проговорила Марья Николаевна.
Они стояли посреди комнаты, смущенные и растерянные. Марья Николаевна оглядела каждого, притронулась к Алешиным, по¬том к Митиным плечам и, задумчиво склонив голову набок, улыбнулась:
— Да, раненько вырядились. И одежонка показывает, что раненько... Друзья переглянулись. Во дворе Алеша с упрямым задором сказал:
— Ну, это еще будет видно, раненько или не раненько!
Улица Красных зорь, широкая, ровная, обсаженная тополями и похо¬жая на аллею, была одной из самых красивых улиц поселка. Но Митя почему-то заметил это только сегодня. Только сегодня почувствовал, что ему милы и нешумная улица с пробившейся меж серых булыжников тра¬вой, и домики с узорчатыми наличниками и цветами на окнах, и весь го¬род, размашисто и чудесно открывавшийся с горы.
Возле трехэтажного белого здания друзья остановились и несколько минут молча глядели на большие темные окна, на гипсовые вазоны с цветами по сторонам высокой двери. Алеша подумал, что ему не нужно будет приходить сюда на переэкзаменовку, и на сердце сделалось бла¬женно легко. А Митя задумчиво провел рукою по волосам и вздохнул.
Молча побродив по городу, друзья вышли на привокзальную пло¬щадь. Здесь Алеша остановился, отрывисто сказал:
— Пока. Завтра в двадцать ноль-ноль. Без опозданий. А я на «про¬верку».
Митя попытался задержать его, но Алеша приложил к козырьку два пальца и быстро зашагал в сторону кладбища.
Он долго шел светлой и довольно людной улицей, постепенно устрем¬лявшейся в гору. Потом началась другая улица, узкая, полутемная и почти безлюдная. Никогда еще он не испытывал такого недостатка в чу¬жих, незнакомых людях, именуемых прохожими. Шаги его отдавались в тишине одиноко и тревожно.
Впереди, на холме, в густой зелени показалась каменная церковь: небо окрасило ее в бледно-розовый цвет. Там, за каменной оградой, в лесочке, было городское кладбище.
Медленно вошел Алеша в церковный двор, выложенный плоскими плитами серого камня, огляделся. От тяжелых каменных ступеней па¬перти в обе стороны ветвились широкие дорожки. Он выбрал ту, что была по левую руку: ему показалось, что там светлее.
Позади что-то громко хрустнуло. «Наверно, ветка»,— подумал он. Но обжигающе-холодная волна пробежала от головы до пяток. Алеша до боли сжал кулаки и, чтобы не греметь каблуками по твердой каменистой дорожке, пошел на цыпочках. Когда он успокоился, сбоку что-то пискну¬ло, остро и протяжно. Не отдавая себе отчета, Алеша быстро нагнулся, нашел камень и замер, прислушиваясь. Что бы это могло быть? Не иначе, какая-то птица, возможно, сова. Стоит ли обращать внимание на всякие пустяки!
Он с трудом заставил себя двинуться дальше, однако камень не бро¬сил. Эх, надо было свернуть не налево, а направо, здесь не так уж светло...
Дорожка суживалась. Алеша старался держаться середины ее, но железные и деревянные кресты, каменные плиты и земляные холмики все ближе подступали к нему.
От далеких паровозных свистков он вздрагивал. Ему непреодолимо хотелось оглянуться, но он не мог повернуть головы, не мог пошевелить рукой, страшно отяжелевшей от небольшого камня.
Дорожка плавно свернула влево. За темными стволами деревьев не¬ожиданно поднялось что-то высокое и белое; Алеше почудилось, будто кто-то огромный, широко раскинув ручищи, движется прямо на него...
Он вскрикнул и бросился назад. Через минуту понял: чудовище это — обыкновенный каменный крест. Однако остановиться уже не мог, выле¬тел из церковной ограды, не заметив, как чья-то тень промелькнула впе¬реди за старой толстой сосной.
Алеша бежал почти до привокзальной площади. Только здесь он вспомнил о камне, который держал в руке, и швырнул его за изгородь сквера. Вытер влажный лоб и устало потащился домой.
«Было бы это боевое задание, все вышло бы совсем по-другому,— размышлял он.— К тому же на фронте человек при оружии, не то, что тут...»

СОМНЕНИЯ
Все утро Митя не отходил от отца. Но после завтрака в калитку по¬стучалась рассыльная — Тимофея Ивановича просили немедленно явиться в партийный комитет.
Как только Митя остался один, ему сразу сделалось беспокойно: вид¬но, Алешка все-таки твердый, постоянный человек, решил — и никаких сомнений. А у него семь пятниц на неделе. Вечером — уверен, что посту¬пает правильно, а утром кажется, — он не на той дороге. Скорее бы уж условленный час, и — не болтаться от решения к решению! Но время ле¬тит без оглядки, когда на письменной по математике у тебя не выходит задача. А если приходится ждать, оно тянется так, что с ума можно сойти...
Будильник напоминал раздавшегося вширь человека с поразительно маленькой головкой-звонком и короткими и тонкими ножками. Он был стар, работал только в лежачем положении и все же никогда не врал. Но Митя не верил ему сегодня. Впрочем, и стенные часы, висевшие в сто¬ловой, не могли утешить: время ползло черепашьим шагом.
Наконец, он нашел способ «подогнать» время: старательно подмел двор, приколотил висевшую на одном гвозде доску в заборе, смазал ке¬росином петли на входной двери, чтобы не скрипели, полил цветы на ок¬нах, потом вспомнил, что крыша в будке Жука стала протекать.
Пес вертелся возле него, благодарно виляя пушистым хвостом.
— Сейчас отремонтируем твой дом,— приговаривал Митя.— Дело, Жучок, к осени идет... А я уезжаю. Небось заскучаешь без меня...
Ему стало грустно, а на Жука эти слова не произвели ни малейшего впечатления — пес по-прежнему жизнерадостно мотал хвостом.
Митя оглянулся, испугавшись, что разговаривает чересчур громко.
Но почему он боится, почему прячется? Не потому ли, что делает не¬обдуманный, неверный шаг?
Все эти дни его одолевало беспокойное желание рассказать кому-ни¬будь обо всем. Хотелось услышать в ответ безжалостное неодобрение, даже самую жестокую насмешку. Можно, конечно, рассказать отцу и Ле¬ночке (мать с перепугу только расплачется), и тебя так высмеют, что надолго запомнишь, но это не то... Он знает, кто скажет ему настоящее слово!
Оставив молоток на крыше собачьей будки, Митя выбежал со двора.
Дорогу к двухэтажному каменному дому на макушке горы, в переул¬ке, где в небольшой, очень скромно обставленной комнатке с окном на старую часть города жил Володя Неустроев, знали многие его соученики.
Он появился в седьмом классе холодной зимой сорок первого, высо¬кий, сухощавый, с зеленовато-бледным подвижным лицом и синими по¬лукружиями под глазами, цвет и выражение которых невозможно было определить, потому что он постоянно щурился.
Учительница вписала в журнал: «Неустроев Владимир», и посадила его впереди Черепанова и Белоногова. Не теряя времени, друзья решили выяснить, что за человек этот «приезжий». Но разговора не получилось: Неустроев отвечал односложно и сухо, как бы через силу. Кроме того, им не понравилось, как он вскидывает голову и, щурясь, смотрит на до¬ску. Что-то было в этом заносчиво-гордое, раздражающее.
Через три дня, на перемене, когда новичка не было в классе, Алеша громогласно сообщил:
— А новый-то «приезжий» — столичный задавала. Ручаюсь. Терпеть не могу таких фруктов...
— И, видать, шибко способный, — иронически добавил Митя. — На уроках спит напропалую...
В тот же, день на уроке географии Неустроев свалился с парты на пол. Вслед за грохотом с соседней парты послышался смех.
— Приснилось, наверно: кончил школу и стал летчиком,— сострил Митя.
Но Володя не поднимался. Школьный врач, за которым сбегал кто-то, осмотрев Неустроева и держа его руку у запястья, сказал:
— Голодный обморок. Дистрофия,— и стал рыться в своем сак¬вояже.
— Из осажденного Ленинграда, — объяснила учительница.— Хлеб¬нул горя человек. Отец погиб во время артиллерийского налета... Ре¬бята, расступитесь, ему нужен воздух...
Володю увели из класса. Митя и Алеша несколько дней ходили, как побитые, затем допытались, в какую больницу положили Володю, и за месяц дважды побывали у него. Они рассказали дома о своем соуче¬нике, и матери выделили для передачи понемногу сахару и конфет.
— Не надо, ребята,— говорил Володя, растроганно жмурясь.— Зачем вы от себя отрываете? Нам тут дают...
Неустроев вернулся через месяц, и все заметили, что он вовсе не мол¬чаливый, не замкнутый и во всяком случае никакой не задавала: щурил¬ся он, оказалось, из-за слабого зрения; по утверждению врачей, оно ухуд¬шилось от недоедания.
В девятом классе Володю избрали комсоргом. К этому времени у не¬го был еще и другой титул: консультант по точным наукам. Особенно удавались ему физика и математика', друзья, считали, что в этих нау¬ках — он бог. Из-за очков, которые пришлось надеть Неустроеву, его стали величать академиком. Впрочем, задолго до очков его называли «рассеянным профессором». Рассказывали, что он как-то пришел в шко¬лу в воскресенье, чем насмешил сторожиху. Злые языки говорили, что однажды комсорг явился на занятия в одном носке, — второй забыл надеть... Рассеянность нередко подводила его и в учении. Он мог не¬сколькими способами решить труднейшую задачу, но, переписывая ее, неизменно делал ошибки и часто за то задание, которое помог выпол¬нить всему классу, сам едва получал «тройку».
Помогать он любил и умел это делать, не задевая чужого самолюбия. Даже гордецы, боявшиеся просьбой о помощи уронить свое достоинство, сдавались перед Володиной душевностью и простотой.
В восьмом классе Митя однажды получил двойку по геометрии и опу¬стил руки. Шли дни, новый материал прибывал, «долг» вырастал, как: снежный ком, приближался конец четверти.
— Слушай, ты индийское начало знаешь? — быстро и восторженно спросил как-то Володя.— А я на днях вычитал. Удивительно интересно. Знаешь что, — заходи вечерком, покажу...
— Не до шахмат,— угрюмо признался Митя.— Пифагоровы шта¬ны замучили...
— Идея! — еще больше оживился Володя.— Сначала нажмем на Пифагора, потом партийку сообразим. Договорились?
Митя не мог скрыть удивления: ведь на злосчастном собрании Володя первый предложил воздержаться от приема Черепанова в комсомол.
Когда он слышал от комсорга: «Задержись на минутку», ему каза¬лось,— вот сейчас произойдет тот самый разговор, которого он боялся и все время ждал. Но дело обычно ограничивалось поручениями: помочь оформить газету, написать транспарант, быть старостой на субботнике... За весь год Неустроев так и не заговорил с ним о комсомоле, и Митя в душе обижался на него.
куда собрался комсорг?
— За тобой гнались, что ли, запыхался как? — веселой скороговор¬кой встретил Митю Неустроев.
— Дело к тебе есть...
Вид у Володи был озабоченный. Очки сползли на кончик прямого тон¬кого носа. Светлые, слегка курчавые волосы упали на высокий лоб, и он не откидывал их.
— Заходи,— сказал Володя, пропуская Митю в комнату.— Не пугай¬ся только, у нас полный раскардаш...
В комнате действительно был беспорядок. Но не тот, что обычно со¬путствует уборке, а особенный беспорядок, какой бывает, когда хозяин собирается в дорогу. Дверь платяного шкафа распахнута, ящики с бель¬ем выдвинуты, на углу стола стопкой лежат майки, трусы, заштопанные носки. Тут же — алюминиевая кружка, из которой торчит зубная щетка. Рядом с бельем две ученические тетрадки, карандаш.
Мите показалось, что комсорг немного смущен. Не оттого ли, что тоже собирается куда-то тайком? Быть может, в такую же дорогу?..
— Садись,— Володя снял со спинки стула свой поношенный пиджа¬чок и придвинул стул.— Как проводишь каникулы, что поделываешь?
— А ничего, — сказал Митя. — Даже боюсь, не одуреть бы от без¬делья...
Володя громко рассмеялся, кивком головы откинул назад волосы, по¬правил съехавшие очки.
— Рисковать умственными способностями не годится, надо что-то придумать.
— А ты вроде уже придумал? — осторожно спросил Митя, приса¬живаясь.
— Кое-что... — Володя посмотрел на> него загадочно, раскрыл желез¬ную коробку из-под монпансье, достал катушку черных ниток, длинную цыганскую иглу и, вдевая нитку в ушко, хитро сощурился. Потом ловко сделал узелок и поднял с пола старый рюкзак из темно-серой прорези¬ненной ткани, с двумя накладными карманами и потертыми кожаными лямками.
У Мити екнуло сердце: если бы Володя отправлялся в обычную по¬ездку, то взял бы чемодан, что стоит на шкафу...
— Да, брат, кое-что сообразил. И, считаю, не бездарно... — быстро говорил Володя, с трудом вонзая иглу в оторванную лямку.
Митя ждал, затаив дыхание. А Володя схватил плоскогубцами жаль¬це иглы и, протаскивая ее сквозь скрипучую кожу, заворчал:
— Дьявольщина. Лошадиная сила нужна...
— Уезжаешь?— не дождавшись, спросил Митя.
— Разве я не говорил тебе?— Володя взглянул поверх очков, отложил плоскогубцы и стал сгибать и разгибать уставшие пальцы.— Где Ивдель, представляешь себе? Так еще дальше на север. Прямо к росомахам, медведям и лосям...
— Вот оно что! — разочарованно вздохнул Митя. — Туристский по¬ход?
— Ну да! Геодезическая партия, дорогой мой. Геологи нашли новое месторождение, А геодезисты должны нанести на карту. Правительст¬венное задание. Крепко?
«Недаром это «крепко» — любимое слово у Володи,— с завистью подумал Митя,— все у него обдуманно и крепко».
— Интереснейшая работа! Вообще геодезия — это наука! Без нее — никуда. Изучение фигуры и размеров Земли,— здорово? А если б ты ви¬дел, какие инструменты! Загляденье. Теодолиты, высотомеры, водяные нивелиры. Я еще даже всех названий не знаю...,
Когда Володя волновался, он то и дело приглаживал волосы, поправ¬лял очки и не мог усидеть на месте.
— Загадывать не собираюсь, нужно десятый класс вытянуть, но прицел сделан. Чем раньше найдешь свой путь, тем больше успеешь пройти. Верно? Кто, например, собьет тебя с железной дороги? Это у тебя настоящее...
— Да-а,— неопределенно протянул Митя.
— Л в работенке этой есть для меня приятное с полезным. Во-пер¬вых, опыт. Второе — маме будет легче, меньше забот. И третье—за лето подколочу денежку и соображу Тоне костюм... Чтоб защищала диплом в новом костюме. Крепко придумано?
Митя молча кивнул. Как жаль, что никто не нуждается в его заработ¬ке, что ему не о ком беспокоиться и что вообще его жизнь так ужасно благополучна и неинтересна!
Он подошел к раскрытому окну. Тротуар внизу был пуст. Из-за угла вылетел мальчуган лет шести, босой и остриженный «лесенкой». Впере¬ди себя на железном прутке он гнал колесо от трехколесного велосипе¬да. Увидев двух девочек, зафыркал, изображая звук работающего мото¬ра, и понесся на них. Девочки с визгом разбежались в стороны...
«Наверно, это танк»,— с улыбкой подумал Митя и почему-то вспом¬нил уговор с Алешей. Разве в сравнении с Володей они не похожи на этого мальчугана?
Володя отвлек его от невеселых размышлений, заговорив о том, что из-за поездки на север не сможет помочь Иванцову и Белоногову, у кото¬рых переэкзаменовка.
— Особенно за твоего дружка боюсь — ленивый он. Ты хоть возь¬мись за него...
— Постараюсь,— глядя в окно, отозвался Митя.
Володя подошел вплотную, взял его за локти и стиснул что было силы.
— И хотя говорят, что за тебя трудно взяться, как за крапиву, а возьмусь. И не так,— покрепче. В десятом будешь комсомольцем!..
От волнения Митя не смог пошевелить языком. А Володя, отпустив его, снова занялся рюкзаком и закряхтел, пришивая лямку. Игла не лезла, он с усилием тащил ее плоскогубцами.
— Опять застряла — ни туда, ни сюда. Дьявольщина! А рюкзак за¬служенный: два десятка лет отец ходил с ним в геологические походы...
— А я, когда пришел, честно говоря, подумал: ты на фронт собрал¬ся...— сказал Митя.
— Я? На фронт?— Володя даже выпустил иглу, отложил плоско¬губцы.
Хотя Неустроев и считался в классе самым серьезным человеком, по¬жалуй, никто из соучеников не умел смеяться так, как он: весело, за¬ливисто, заразительно.
На этот раз его смех не произвел обычного действия: Митя смотрел на комсорга замкнуто, хмуро.
— С чего ты взял? Во-первых, какой дурак пустит меня? Во-вторых, там со мной нужно нянчиться, а здесь я могу самостоятельно пользу принести. Ну и придумал! Теперь вижу: от безделья ты, действительно, немного того...— Он снял очки и, близоруко щурясь, внимательно уста¬вился на Митю.
Внезапный жар прихлынул к Митиному лицу. Но, быстро справив¬шись со смущением, он непринужденно улыбнулся, протянул Володе ру¬ку и пожелал успехов. Когда Митя спускался по лестнице, Неустроев крикнул;
— Постой, ты ведь говорил, — дело есть?
— Пошутил я. Просто так в гости зашел...— ответил Митя, перепры¬гивая через три ступеньки.
ВСТРЕЧА
Как и большинство людей его возраста, Митя считал, что самое скучное и неподходящее для мужчины занятие — это хождение в ма¬газины. Но, прибежав от Неустроева к Алеше и не застав его, он пред¬ложил матери свои услуги.
Он стоял у прилавка! третьим, когда в магазин влетел коренастый юркий паренек, — быстрые черные, как у цыгана глаза, маленький, ак¬куратный, весело вздернутый нос, чернявый мягкий пушок над пухлыми розовыми губами. На цыгански смуглом лице паренька темнели отпечат¬ки измазанных мазутом пальцев. Но не только лицо, вся одежда его — черная длинная и широкая, словно с чужого плеча, тужурка с металли¬ческими пуговицами, брюки и форменная фуражка железнодорожника, щегольски сдвинутая набок,— была великолепно измазана машинным маслом и тускло лоснилась.
В руке у него был железный сундучок. Правда, неказистый, даже мо¬жно сказать, неприглядный, с гвоздем, согнутым подковкой, вместо зам¬ка, но, судя по вмятинам и царапинам, видавший виды сундучок.
По Митиным предположениям, паренек был не старше его. Не под¬нимаясь на носках, Митя видел масляные пятна на донышке его фу¬ражки. И все же перед ним стоял настоящий рабочий человек.
Пока он с завистливым вниманием разглядывал паренька, тот успел подать продавщице хлебную карточку.
— И очереди-то нет, а ему вперед надо,— проворчал Митя. Паренек бросил на него косой взгляд.
— Да, да, про тебя говорю,— вызывающе сказал Митя.— Уважать надо чужое время…
— Три «ха-ха»! — насмешливо воскликнул парень, пряча хлеб в сун¬дучок.— Это твое-то время уважать? А у тебя его нехватка, что ли?
— Уж ты шибко занятой!
— Смотри-ка, соображаешь!
— Потише, петухи! — крикнула продавщица.
Мите было стыдно перед покупателями, но другого способа затеять разговор с незнакомым человеком он не нашел.
— Интересно, чего это ты привязался? Чистюля! — беззлобно прогово¬рил парень и хотел провести локтем по белой Митиной рубашке.
Митя вовремя отодвинулся. Впервые в жизни ему сделалось неловко за свою чистую одежду, за чересчур чистые руки. Наверно, только у без¬дельников бывают такие руки.
— Вымазался, как черт, и уже думаешь — рабочий! — сказал Митя, когда они вышли на улицу.
— А ты помозолься кочегаром,— посмотрю я, какой будешь! — Паре¬нек, по всей вероятности, был совсем незлой, даже огрызался беззлоб¬но, с усмешкой.
Чтобы продлить разговор, Митя недоверчиво фыркнул:
— Вроде ты кочегар?— Скоро в помощники переведут,— с чувством неоспоримого пре¬восходства ответил паренек.— Человек с понятием угадает паровоз¬ника за километр и по одеже, и по всему,— добавил он, выставляя сун¬дучок.
Слова эти задели Митю за живое.
— Разбираемся, не думай.
— Оно и видно.
-— Один только ты железнодорожник!
— А, может, и ты тоже?
— Представьте себе.
— Каким боком?
— А таким. У меня и отец, и дед, и прадед — все паровозники! Парень захохотал и так запрокинул голову, что фуражка чудом удер¬жалась на его голове.
— А бабушка твоя не ездила на паровозе? Видали, предками козы¬ряет! А сам-то ты на железной дороге кто? Пассажир? Еше, может, безбилетный?..— И он смеялся, громко, весело, от души.
Удар был неожиданный и тяжелый. Смех этот мешал сосредоточить¬ся, сбивал с толку. Конечно, можно сделать вид, что надоело слушать болтовню, повернуться и уйти. Но это было бы малодушием.
— Глупо,— сказал Митя, успокоившись.— Сам сочинил глупость и доволен. И как таких пускают на паровоз?
— Пустили, как видишь. И, доложу тебе, неплохо езжу, справ¬ляюсь,— доброжелательно улыбнулся кочегар.— Даже благодарность имею от начальника депо...
— На какой серии работаешь?— открыто и простодушно спросил Митя, подошел поближе, щелкнул пальцем по сундучку, желая подчеркнуть свое миролюбие.
Парень поставил сундучок на землю, достал из кармана ножик, сде¬ланный из слесарной пилы, вытер его о брюки.
— Пока объяснялся с тобой, жрать захотелось.— Повертев хлеб в руках, словно прикидывая что-то в уме, он осторожно, чтобы крошки попали в ладонь, отрезал тонкий ломтик, одним махом высыпал крош¬ки в. рот, а остаток хлеба спрятал в сундучок.
— На какой серии, спрашиваешь? — со вкусом жуя, сказал он. Почти на всех переработал. Милое дело, скажу тебе, паровозная служба! Как пустишь машину, как разгонишь   курьерским   ходом — только держись! Бывает, дух спирает от скорости...
— С каких это пор кочегары управляют паровозами?
— А мне машинист разрешает. Сам иной раз просит: «Миша, гово¬рит, поведи машину, а я чуток отдохну...» И веду за милую душу...
— Далеко ездить приходится?
— Спрашиваешь! Где только я не бывал. Чуть не весь Урал изъез¬дил. К примеру, где Златоуст, знаешь?
— На карте видел.
— На карте! А мы сели — и махнули в Златоуст.
— Тебя, значит, Мишей зовут? — по-дружески спросил Митя.
— Ага, Мишка. Михаил Самохвалов. А тебя?
— Такую фамилию — Черепанов — слыхал? — с едва скрываемой гордостью проговорил Митя.
— Машинист Черепанов — твой батька?
— Так точно.
— О, знатная фамилия, — уважительно и удивленно протянул Ми¬ша. — Как не слыхать...
— А род наш, будет тебе известно, идет от тех самых Черепановых... Настоящий железнодорожник должен их знать... — добавил Митя.
Несколько лет назад, когда он высказал отцу свое предположение относительно происхождения их фамилии, Тимофей Иванович громко засмеялся: «Ишь ты, к кому в родичи полез, губа не дура! Не печалься, Митяй, но только родство это не установлено. Много на Урале Черепа¬новых...»
Ответ этот не удовлетворил Митю: он был убежден, что родоначаль¬ники его фамилии — знаменитые Черепановы, которые жили и работали в этих краях. Они-то передали потомкам и фамилию, и любовь к паро¬возному делу. А если, как говорит отец, родство не установлено, то его невозможно и опровергнуть...
Вполне насладившись впечатлением, которое произвело на Самохвалова его сообщение, Митя спросил:
— Тяжело, кочегаром?
— А ты думал, легко? Как перешвыряешь за поездку весь уголек из тендера в топку, узнаешь, что у тебя руки есть... Но зато важная рабо¬та. Недаром же к армии равняется...
— Как это к армии?
— Очень просто. У нас ребята заявления писали в военкомат, и я, понятно, тоже писал, чтоб на фронт. А военком вызвал и говорит: «Не имеем права, призывать вас, товарищи. Ваша, говорит, работа равняется, как на фронте». И точно, с какой стороны ни поверни... Думаешь, по случайности мы, железнодорожники, звезду носим, как и военные?— он постучал ногтем по красной звезде па черном околыше своей фуражки и цокнул языком.— Армия и транспорт — родные братья. У Мити закружилась голова.
— Ты на паровоз пошел, чтоб фронту помочь? — горячо спросил он, взяв Мишу за руку.
— Как тебе сказать. И это было. И еще другое. Видишь ли, мой батька до войны слесарил в депо, а вернулся с фронта без руки. На пен¬сии сидит. Мать одна работает. А у меня еще братан меньшой. Я рань¬ше думал: кончу десятилетку, в транспортный махну. А пришлось, ви¬дишь, отодвинуть свой план. Из ремесленного — прямо на паровоз...
— С твоим заработком дома легче? — участливо поинтересовался Митя.
— Главное — снабжение, рабочая карточка. Ну, и на заработок, по¬нятно, жаловаться не приходится. Если бригада дельная, старатель¬ная,— про заработок можешь не беспокоиться. А у нас бригада во! — он показал большой палец.— Фронтовая...
— Как узнать, какая бригада?
— Поработаешь — узнаешь, иначе как же? Да ты, я вижу, что-то больно интересуешься. Не надумал ли, товарищ железнодорожник, тоже на паровоз?
— Все может быть...
Пока они с Алешкой думали действовать, этот паренек уже действо¬вал, помогал. «У меня еще братан...» А как он хлеб резал! Высчитывал, наверно, чтоб никого не обидеть. А они с Алешкой сидят на шее у роди¬телей, на всем готовеньком. Пассажир! Да еще безбилетный...
— Взяли бы на паровоз? — доверительно и взволнованно спросил Митя.
— Кого, тебя? — Миша Самохвалов отступил на шаг, окинул его оценивающим взглядом, пощупал свой узенький, ощетинившийся ред¬ким чернявым пушком подбородок.
— А что? Из тебя может выйти паровозник,— проговорил он, с тру¬дом сохраняя серьезный вид. — Люди нам нужны. Попросись, может, возьмут. Только учти: пока выучишься на кочегара, я уже в помощники перейду.
— А мне-то что до этого?
— Очень просто: вдруг попадешь на мою машину, трудненько при¬дется, я работу люблю спрашивать. Так что держись, браток!
Миша весело засмеялся, вскинул к глянцевому козырьку ладонь: «До встречи!» и пошел, легко и небрежно размахивая сундучком.
ЧТО ПРОИСХОДИТ В ДОМЕ?
Отец ходил по комнате, расправив плечи, спрятав за спину руки. На нем был темно-синий китель с белыми блестящими пуговицами и орден¬скими планками, который он надевал по праздникам, и сапоги, начи¬щенные до такой степени, что в них можно было смотреться.
Мать, закатав до локтей рукава кофты, месила тесто. Увидев Митю, засуетилась, поспешно вытерла о фартук руки, заглянула в печь. Глаза у нее были красные, может, оттого, что в них отражалось пламя.
С тех пор, как началась война, мать ни разу не затевала стряпню. Митя однажды размечтался о шаньгах, и она сказала, что у нее есть гор¬стка муки, которую бережет «на крайний случай». Так неужели этот случай пришел?
Мать определенно избегала его взглядов. Что произошло в доме, по¬ка, его не было? Почему мать возится с тестом? И почему она такая?
В комнату вбежал Егорка:
— Смотри, что я нашел! — На его потной ладошке с черными от гря¬зи складками блестел стальной шарик.
— Что это делается у нас в доме, Егор? — спросил Митя, взяв пле¬мянника за плечи.
— Пельмени,— серьезно ответил малыш.
— Да не о том я. Что тут случилось? Бабушка почему расстроена?
— Откуда я знаю?— шмыгнул носом Егорка.— Я вел себя хорошо. Смотри, какой шарик...
Митя, махнув рукой, направился в столовую. В дверях он столкнулся с отцом.
— В шахматы срежемся? Кажись, так ты говоришь?
— Можно,— вяло ответил Митя и, доставая с этажерки коробку, мельком взглянул на будильник, подумав: «К Алешке успею».
— Мать сказывает, хозяйством сегодня занимался?
— Было такое,— расставляя фигуры, сказал Митя.
— Молодцом! У меня совсем не хватает времени...
Тимофей Иванович всегда играл медленно, не спеша, тщательно об¬думывая каждый ход. Во время игры много курил и мурлыкал под нос песни, старые и новые, грустные и веселые, какие приходили на память. Поблажек сыну в игре никогда не давал и неизменно выигрывал.
Сегодня Митя присматривался к отцу и плохо следил за игрой. Все шло, как обычно, разве только отец был более сосредоточен и медлите¬лен.
Тимофей Иванович любил наступательную тактику. Он и сейчас по¬вел решительную атаку, но сын быстро разгадал его планы и перехва¬тил инициативу.
Вскоре Тимофей Иванович проиграл пешку. Потом лишился слона. Митя даже подумал, не поддается ли отец. Но эта мысль рассеялась. На виске у Тимофея Ивановича вздулась тоненькая синеватая жилка, лоб озабоченно нахмурился и, казалось, еще круче навис над глазами. В пепельнице — большой чугунной ракушке — уже лежало три желтых махорочных окурка.
Промахи противника окрылили Митю. Но думал он не о победе, кото¬рой никогда прежде не мог достигнуть. Одно желание двигало им: побы¬стрее закончить партию — выиграть или проиграть, только бы побыст¬рее, только бы успеть до условленного часа увидеть Алешку.
Тимофей Иванович, заметив, что проигрывает, помрачнел, перестал мурлыкать и сопротивлялся с яростным упорством.
Открывая окно, чтобы выпустить дым, Митя посмотрел на будильник и ужаснулся: стрелки показывали четверть седьмого. Игра была в раз¬гаре.
И Митя решил хитрить. Он сделал конем заведомо ошибочный, па¬губный для себя ход. Сейчас отец встретит коня, в два-три хода завоюет преимущество, обрадуется, запоет, и дело с концом.
Но отец не заметил его ошибки. Он выпустил на поле боя второго слона, который прикрывал королевский тыл. Явный промах. Никогда еще он так не играл! Да играет ли он сейчас, о шахматах ли думает, видит ли их?
Когда Митя безвыходно окружил короля, и отцу осталось признать свое поражение, он еще долго, наверное, минут пять, глядел на доску, подперев кулаками голову.
— Ты смотри,— проговорил он, наконец, подняв на сына рассеянное, взволнованно-радостное лицо.— Выиграл ведь. Отца обставил! — Под¬нялся, ткнул Митю пальцем в пряжку ремня.— Насобачился же ты!
Митя улыбнулся: он больше двух месяцев не играл в шахматы. Отец закинул руки за голову, потянулся, распрямил грудь.
— Хороша игра! Радость у тебя, либо печаль,— она мозги проясняет...— Хотел еще что-то сказать, но из столовой послышался голос матери:
— Тимофей! Гостя встречай!
«Что еще за гости?»— недовольно подумал Митя и следом за отцом вышел из комнаты.
То, что он увидел в столовой, поразило его больше, чем странное по¬ведение матери и проигрыш отца. На столе, накрытом белоснежной на¬крахмаленной скатертью, стояло не пять приборов — для семьи, а боль¬ше. Посередине возвышался графин с водкой; ребристая пробка, перели¬ваясь, сияла.
— Давно, видать, не был тут, пес не признал...— с одышкой прогово¬рил гость.
— Порядком уж не заглядывали, Максим Андреич,— упрекнула Марья Николаевна.— Совсем нас забыли...
— Некогда все, некогда, Николаевна. Одна надежда — поживем дол¬го: помирать тоже не будет времени...— Он засмеялся, обнял Марью Ни¬колаевну, затем торжественно подал руку отцу:
— Слыхал я, Тимофей Иваныч, слыхал. Вот и заявился...
Машинист Максим Андреевич Егармин, старенький, сухой и суетли¬вый, казалось, постоянно торопится куда-то и чему-то тихонько ухмы¬ляется: взгляд у него быстрый, чуть прищуренный и колючий.
Поглаживая жесткие короткие усы, желтоватые от старости и от та¬бачного дыма, он прошел в столовую торопливой походкой.
— Здорово, Димитрий! — громко проговорил старик, внимательно и усмешливо глядя Мите в глаза.— Какой, брат, парень, а?— Он слегка от¬кинул голову, не выпуская Митиной руки из своей, сухой и твердой.— Выгнало-то как! Ай-яй! Да я же его помню сосунком. И ровно не так давно это было...
— Года, года! Они побыстрей курьерского.— Черепанов не без гордо¬сти посмотрел па сына.— Присаживайся, Максим Андреевич.
Митя перебирал в памяти известные ему даты рождений и праздни¬ков — ничего не подходило. Он зашел на кухню, и опять ему показалось, что мать избегает встречаться с ним взглядом.
— Что это у нас такое, мама?
Она притворилась, что не слышит. Когда же Митя повторил вопрос, умоляюще подняла на него голубые тревожные глаза:
— Я тебя прошу, Димочка... Потом узнаешь...
НОВОСТЬ
Стукнула калитка, взлаял Жук и умолк. Мать толкнула входную дверь. На пороге стоял дядя Петя.
— Честь и почтение! Принимаете старого бродягу?
— А что поделаешь?— в тон ему ответила Марья Николаевна.
Помощнику машиниста Петру Степановичу Демьянову было за три¬дцать, но в характере его, во внешности, в привычках осталось еще столь¬ко юного, что в депо не называли его ни но имени-отчеству, ни по фами¬лии. Люди одних с ним лет звали его Петя, а молодежь, отдавая некоторую дань возрасту, добавляла «дядя». Жил он в поселке вдвоем с матерью и говорил, что назло девчатам останется холостяком.
Тимофей Иванович любил своего помощника и рассказывал о нем много забавных историй. Одна из последних была такой. В сорок первом году Петру удалось обмануть работника военкомата, сняться с брони и получить повестку. Он уже сидел в воинском эшелоне, отправлявшемся на фронт, когда прибежал начальник депо, почти силой вытащил его из вагона, повел к военкому, а оттуда — в депо. Дорогой отчитывал дядю Петю, обещал «влепить» выговор, но не сделал этого.
— Слышишь, Тимоша,— строго пожаловалась Марья Николаевна,— Петр Степанович со своим хлебом и водкой в гости пожаловал...
— Что особенного?— завертелся Петр вокруг хозяйки.— Время-то ка¬кое. Я, к примеру, на горошницу ходил к Пермяковым — тоже свой хле¬бец прихватил. А горошница была знатная...
Положив большую свою руку дяде Пете на плечо, Тимофей Иванович рассказал анекдот о ловкаче, который, приходя в гости, выкладывал на стол два кусочка сахару, завернутые в газетный обрывок, выпивал с ними чай, а уходя, брал два кусочка из сахарницы и отправлялся в другие го¬сти «пить чай со своим сахаром»...
— Ты, часом, не у этого хвата выучился?— спросил Черепанов под об¬щий смех.
Стенные часы пробили семь раз. «Беда!»— подумал Митя. Тимофей Иванович пригласил гостей к столу. Егорка первым занял место. Митю отец усадил между Максимом Андреевичем и собой.
— Какой класс закончил?— наклонился к Мите старик.
— Девятый,— сказал тот, и все в нем задрожало в ожидании вопро¬са, которого он страшился.
— О, уже нас перешиб,- проговорил старик с доброй задумчивой гру¬стью.— А показатели какие имеешь?
— У нас документ имеется...— сказал отец.
— Дал бы глянуть...
— Где-то он спрятан у меня.
— Молодец, не хвастун, - сощурился Максим Андреевич.— Уважаю таких. А все-таки достань.
Митя принес табель. Максим Андреевич надел очки в коричневой ро¬говой оправе.
—- Особенный документ,— раздумчиво сказал он, обращаясь к Тимо¬фею Ивановичу.— Бесценная бумага. Тут, я вижу, плохих показателей не водится.
— Имеем надежду и дальше не сбавлять.— Тимофей Иванович зна¬чительно подмигнул Мите, как бы говоря: «Я в тебя верю, смотри, не подведи!..»
Марья Николаевна принесла блюдо с дымящимися пельменями.
— Закусывайте, пожалуйста, дорогие гости.
Тимофей Иванович сосредоточенно и неторопливо разлил водку.
— Максим Андреевич, вам слово,— сказал дядя Петя.— По стар¬шинству...
Старик поднял рюмку и, щурясь, посмотрел на свет.
— Говорить много не обучен. Одно скажу: верно решило началь¬ство. Большая честь тебе, Тимофей Иваныч, и тебе, Петро. Почетный маршрут. Счастливо доехать вам, товарищи, счастливо домой воро¬титься!
Старинные граненые рюмки сошлись над столом и тускло звякнули.
— А сына-то, сына забыл.— Максим Андреевич придвинул к Мите пустую рюмку, Тимофей Иванович наполнил ее. Митя поежился.
— Ничего, за отца выпей маленько,— подтолкнул его старик.
Еще раз все чокнулись. Митя закрыл глаза и, хлебнув обжигающей влаги, напряженно подумал: «Отец едет куда-то, факт. Но куда? Что за почетный маршрут?»
— Славный гостинец повезете,— произнес Максим Андреевич.— Все¬го хватит, чтоб им панихиду справить...
Выбритые до синевы смуглые щеки отца с запеченными морщинами зарумянились, глаза блестели горячо и влажно. Он расстегнул китель и говорил чуть громче обычного:
— Эх, Максим Андреич, хочется полный расчет с ними сделать. За Василия, за всех...— Взглянув на Марью Николаевну, он осекся и только потряс в воздухе увесистым коричневым кулаком.
Митя понял: отец поведет эшелон на фронт.
Такие эшелоны уже не раз отправлялись из Горноуральска. Но Митя понял не только это: отец радуется предстоящей поездке и прячет от ма¬тери свою радость.
— Завидно мне, Тимофей,— говорил тем временем Максим Андрее¬вич.— Ой, до чего завидно, если б ты знал! Скинуть бы годочков эдак двадцать. Ведь ученые-то бьются, хотят человеку прибавку в жизни сде¬лать. Да, по всему видать, не поспеть мне под их науку...
Возле самого дома зашумела машина, хлопнула калитка, Жук залился свирепым лаем. Марья Николаевна, почти не присаживавшаяся к столу, пошла открывать дверь.
— Дома хозяин?— раздался в прихожей хрипловатый несильный го¬лос.— О, да тут целое застолье. Здравия желаю, товарищи!
— Просим, просим, Антон Лукич,— обрадовался Тимофей Иванович.
Это был Непомнящий, начальник депо. Митю всегда поражало несо¬ответствие между голосом и внешностью этого человека. Высокий, энер¬гичный и быстрый («на пружинах» — говорили о нем), а голосок слабый и хриплый, с клекотом и присвистом, как у глубокого старика.
— Ровным счетом на одну минутку, люди ждут,— сказал начальник депо, садясь за стол.— Решил: заскочу, попрощаюсь, так сказать, неофи¬циально. А завтра уж официальные проводы...
Дядя Петя наполнил рюмки. Начальник депо взял свою, шумно ото¬двинул стул, поднялся быстро, повернул к Черепанову худощавое нервное лицо с глубокими провалами на висках.
— Дорога, Тимофей Иванович, предстоит дальняя и ответственная. Надо быть совершенно спокойным в такой дороге. Так вот я и хочу, что¬бы ты ни о ком, ни о чем не тревожился, не журился. Все будет в полном  порядке, можешь на нас положиться...
Тимофей Иванович приложил руку к груди, поклонился:
— За нас тоже не беспокойтесь, Антон Лукич, не подведем Урал...
Теперь, когда все выяснилось, Митя, улучив момент, сказал отцу, что ему нужно к Алешке. Тимофей Иванович поглядел на него с незлым  осуждением и спокойно сказал:
— Завтра я уеду, сынок. Посиди с нами...
Весь этот вечер Митя чувствовал какое-то особенное, настойчивое внимание отца,— Тимофей Иванович все время был возле, Митя не раз ловил на себе его взгляд, строгий и добрый, и ему казалось, что отец то ли следит за ним, то ли ищет случая сказать что-то такое, чего никто не должен был услышать. Поэтому у Мити не возникло даже мысли тайком улизнуть  из дома. Часы пробили половину восьмого. Начальника депо словно током ударило, он вскочил со стула, начал прощаться...
Митя ушел в свою комнату, бухнулся на кровать, зарылся головой в  подушку. «Все пропало, уедет Алешка, уедет...»
В столовой задвигали стульями.
— Будем прощаться,— сказал Максим Андреевич.— Налей посошок, Тимофей. Чтоб все ладно было, чтоб встретиться нам вскорости!..
Митя вскочил. Сейчас наконец-то гости уйдут, он проводит их вместе с отцом и — к Алешке, может, еще успеет...
Когда за гостями закрылась калитка, Тимофей Иванович обнял сына, заглянул ему в лицо:
— Разговор у меня к тебе, Митяй...
Так в обнимку они и зашли в дом и направились в Митину комнат¬ку,— в столовой Марья Николаевна занималась приборкой.
Тимофей Иванович опустился на стул, тяжело уперся руками в ко¬лени.
— Хотел поговорить с тобой, сынок,— начал он после молчания.— Ты здесь у нас и за меньшого, и за старшого. И хочу я с тобой говорить не как с Митькой, а как с Дмитрием Черепановым...
«Больно высоко поднимает батя...»—беспокойно подумал Митя.
— Не могу с человеком разговаривать, если он глаза от меня прячет. Подними голову. Ну вот. Ты слыхал, уезжаю я...
— Сам поведешь эшелон?— встрепенулся Митя, словно впервые услышал эту весть.
— Две бригады поведут: моя и Королева Владимира Федоровича. Если ладно все будет, недельки за две обернемся в оба конца. Так-то, сынок. А ты на это время — один мужик в доме. Егорка, понятно, не в счет. Дома глаз хозяйский нужен. Мать у нас хотя и не старенькая, а здо¬ровьишко-то у нее неважное. Без твоей подмоги не обойтись. Семья, хо¬зяйство все-таки, небольшое, да хлопотливое. Ленушка рада бы помочь, да видишь, как сама работает. Такие-то дела, Дмитрий Тимофеич...
Отец достал из кармана круглую алюминиевую табакерку, сложил же¬лобком прозрачно-тонкий листок бумаги, насыпал махорки и начал вер¬теть папиросу.
—- Чертежики наши и записки сбереги. Ворочусь — доделаем. Как раз вчера инженеру Пчелкину рассказывал. Говорит, должно получиться.
— Все спрячу, не беспокойся,— заверил Митя. Голова у него горела. Чувство гордой радости переполняло сердце: сколько в депо паровозни¬ков, а повести эшелон на фронт доверили Черепанову и Королеву. Завтра об этом узнает весь поселок, весь город!
— Что ж ты молчишь, сынок? Сказал бы что-нибудь батьке...
— Все будет... все будет, как ты сказал, папаня,— взволнованно про¬лепетал Митя.
На улице раздался негромкий острый свист. Отец не обратил на это внимания. Он закрыл табакерку, хлопнул по ней ладонью, медленно под¬нялся.
— Вот и все. Теперь мне спокойнее, теперь и ехать можно... Только смотри, не возгордись, нос не задирай и мать слушай. Приеду, отчет с тебя спрашивать буду...
Не успел отец выйти из комнаты, как свист повторился. Теперь он зву¬чал громче, острее, требовательнее. Алешка! Он здесь, он не уехал!..

РАЗРЫВ
Было уже темно. Неяркая дворовая лампочка скупо освещала часть двора.
У калитки стоял Алеша; Жук бил его по ногам пушистым хвостом. Увидев Митю, Алеша двинулся к нему. Взгляд его исподлобья был грозен.
— Как это называется?— озлобленно прошептал он.— Предательство! Вот как!
— Постой, не горячись, Я не успел тебя предупредить...
— А раззвонить, однако, успел! Умеешь хранить тайну, нечего сказать!
— О чем ты?
— С-сам раскис, перетрусил, так... так зачем другого топишь?— Але¬ша заикался, вид у него был воинственный, казалось, он сейчас взорвется, пустит в ход руки.
— Ничего не пойму. Кто кого топит?
— Зачем растрепался Володьке Неустроеву?— Заметив, что Митя опешил, он обрушился со злорадством:— Ходил к Неустроеву? Ну? Мол¬чишь? Язык отнялся, что ли?
— Ходил,— чуть слышно проговорил Митя, не понимая, что прои¬зошло.— Только я ему ни слова...
— Так, так. Ходил и ни слова не сказал! Неустроев прочитал твои мысли?
— Не говорил я ему.
— Хоть бы не врал. Противно! Хорошо, что дома никого не было, засыпал бы меня комсорг. И как дипломатично подъехал: «Тебе, Алеша, не кажется, что Черепанов затевает что-то?..» Ничего, говорю, мне не кажет¬ся. «Не задумал ли он на фронт? Бывает, знаешь, что ребята ударяются в такую глупость...» Конечно, бывает, говорю, но на Митю это непохоже. И потом он бы мне обязательно сказал... «Я тоже на это рассчитываю, говорит Неустроев. Надеюсь, в случае чего, ты сумеешь повлиять на Че¬репанова...» А сам посматривает внимательно, испытывает. Нашел маль¬чика! Можешь доложить ему, что я обкрутил его вокруг пальца...
У Мити отлегло от сердца, он рассмеялся и миролюбиво положил руки Алеше на плечи.
— Кто кого обкрутил? Эх ты! Тоже дипломат. Ведь он ровным счетом ничего не знает...
Алеша стряхнул с плеч его руки.
— Зачем ходил к нему?
— А кто мне запретит? Куда хочу, туда и хожу.
— Вот как!— Глаза его блеснули сухо и злобно.— Все ясно!
— Слушай, Алешка, не то мы с тобой затеяли,— торопливо заговорил Митя, боясь, что он оборвет.— Дурость это, честное слово! Ты только пой¬ми. Володька едет с геодезической партией, Самохвалов Миша — кочега¬ром па паровозе...
— Хватит,— насмешливо отрубил Алеша.— Сагитировали! Я, как ду¬рак, приперся на станцию, почти договорился с одним сержантом. Миро¬вой парень, обещал пристроить, даже подарил пакетик гречневой каши. Спрашивает: «Где же твой дружок?» А мой дружок нюни распустил...
Митя открыто', умоляюще посмотрел ему в глаза:
— Алешка, дай слово сказать! Вроде тебя завели. Подумай...
— - Все обдумано, нечего крутить,— едешь или не едешь?
— Никуда я не еду,— с облегчением выдохнул Митя.
— Так я и знал!— с торжествующим негодованием воскликнул Алеша и засунул руки в карманы.
— У меня отец на фронт уезжает.
— И что же? Твой только собирается, а мой воюет. Придумал бы что-нибудь потолковей.
— А я и без того решил. У меня другой маршрут...
— Знаем эти маршруты! У рака такой же маршрут — попятился, пе¬редрейфил.
— Я попятился?— Терпение у Мити иссякло. Алешка только обвинял и оскорблял, не желая выслушать.
— Трус! Вот ты кто!
— Храбрец нашелся!— дрогнувшим голосом сказал Митя.— Я не про¬верял свои нервы, но будь спокоен, не драпанул бы ни с передовой пози¬ции, ни с кладбища...
Алеша покачнулся, как от удара, и выхватил из карманов руки, слов¬но терял равновесие.
— Ах, так?— почти беззвучно протянул он.
— Да, именно так.
Но Алеша быстро поборол замешательство и метнул на Митю взгляд, полный презрения.
— Наплевать. Сиди под маминой юбкой, сами не заблудимся...— круто повернувшись, он быстро зашагал со двора и сильно хлопнул калиткой.
Жук неожиданно залаял вслед.
Митя присел на ступеньке крыльца. Есть над чем призадуматься человеку, поссорившемуся с другом. Это тяжело. Сколько чувств и мыс¬лей о жизни, о людях, о дружбе внезапно обрушивается на тебя, они обжигают, и холодят, и больно ранят сердце...
Они дружили с первого класса. Мать вспоминала недавно, как Митя впервые привел его в дом: «Это Алеша Белоногов, мой подруг».
В пятом классе Митя заболел скарлатиной и пропустил последнюю четверть. Уже поправляясь, он загоревал: Алеша перейдет в шестой, и дружбе конец. Но друг не отстал от него,— не успел еще Митя подняться, как слег Алеша. Над ними смеялись:
— Вот это друзья! Даже на второй год за компанию остаются... Вместе принимали их в пионеры. В один и тот же день они вступали
в комсомол, только Митю не приняли, и, когда шли с собрания, у Алеши был такой страдальческий вид, что, казалось, ему было бы легче, если бы и его не приняли.
Но нельзя сказать, чтобы они все время жили мирно. Случалось, и спорили, и дулись друг на друга, и пересаживались на разные парты, и не разговаривали по нескольку дней. Был случай, когда дошло до руко¬пашной схватки. Всякое бывало, особенно на первых порах. Но связыва¬ла дружба. Казалось, крепкая, настоящая. Да настоящая ли? Дружба — это когда шагаешь вместе, в ногу, у тебя нет больше сил идти, и тебя под¬хватывает рука друга. Дружба — это когда шагаешь трудной дорогой, тебе непереносимо тяжело, но ты забываешь об этом, потому что друг вы¬бился из сил, и ему нужно помочь. Дружба — это уважение и согласие. Согласие и споры. Отчаянные, беспощадные споры, если друг сворачивает с дороги. Строгое согласие и добрая требовательность. Понятно ли все это Алешке? Сколько наболтал он тут грубых, злых и несправедливых слов!
Митя поднялся, без всякой цели вышел на улицу. Жук поплелся за ним. Откуда-то слышались звуки знакомого марша, того, что постоянно играли по радио после хороших сводок. Значит, освободили еще какой-то город.
От этих звуков, от сознания, что он избавился, наконец, от мучивших его сомнений, на душе сделалось покойно и легко.
В кармане брюк он нащупал какие-то черствые крошки, пыль, и вспом¬нил: это была земля, которую торжественно вручил ему Алешка несколь¬ко дней назад.
Смущенно улыбаясь в потемках, Митя вывернул карман и похлопал по нему ладонью. Жук, стоявший рядом, встряхнулся, чихнул и обиженно направился во двор...
Когда Черепанов вышел от сына, Марья Николаевна снова уже сиде¬ла, склонившись над машиной.
Тимофей Иванович обнял ее, поцеловал в висок.
— Ох ты, моя номерная фабрика, надомница ты моя, опять тру¬дишься...
— Если б не работала, еще труднее было бы ждать,— помолчав, ска¬зала Марья Николаевна.
Он присел рядом, долго смотрел на бледное, знакомое до мельчайшей морщинки дорогое лицо, на тонкие проворные пальцы.
Она чувствовала этот взгляд, но не поворачивалась к мужу — боялась расплакаться.
— Так-то, Марьюшка... Еду,— негромко проговорил Тимофей Ивано¬вич.— Может, хоть под конец войны и я свою руку приложу, душу отведу.
Она обернулась. Лицо у нее было не печальное, а скорее торжествен¬но-строгое и решительное — выражение, столь характерное для простой русской женщины, когда в се доме или в ее стране,— все равно,— насту¬пила трудная минута.
— Верно поступаешь, Тимоша,— прошелестели губы, а глаза будто спрашивали: «Когда же свидимся?»
Она уронила пуговку. Та, звякнув, покатилась по полу. Тимофей Иванович поднял ее и положил свою большую теплую руку на руку жены. Так сидели они и молча смотрели друг на друга, беседуя без слов, вспоминая совместную жизнь, счастливую и беспокойную, состояв¬шую из расставаний и встреч...
— Здоровье, Марьюшка, не надсажай, — сказал, наконец, Тимофей Иванович.— Норму выполнила, и будет с тебя. Ночами не сиди.
— А ты-то сам на одной норме живешь?
Пробили стенные часы. Тимофей Иванович достал из кармана свои выпуклые большие часы с белой серебряной цепочкой.
— Где-то завтра ты будешь в этот час? — тихо промолвила Марья Николаевна.
Он не ответил. Тяжелые часы лежали на его широкой дубленой ладо¬ни и тикали на всю комнату, отмеряя время...
ВЫЗЫВАЛЬЩИК
В калитку громко постучали.
Марья Николаевна отставила блюдце с чаем, просветленно посмот¬рела на мужа.
— Кузьмич,— сказала она с таким радостным облегчением, словно ждала этот стук.
За калиткой действительно стоял вызывальщик, высокий, немного сутулый старик с понурыми седыми усами и редкой бородкой.
Есть свои неписаные законы на каждом производстве, немало их и на железной дороге. Так уж издавна повелось в паровозной службе: хоть бригада и знает, когда выходить в наряд, все равно к машинисту, по¬мощнику и кочегару заблаговременно явится вызывальщик и напомнит номер поезда и час отправления.
И когда бывалый паровозник оглядывается на гулко пролетевшие годы, он прежде всего вспомнит старика-вызывальщика, который объ¬явил о первой в его жизни поездке...
Вызывалыцики всегда почему-то старики. Молодые неохотно идут на эту работу, да и старики не желают уступить им столь ответственный участок.
В горноуральском ширококолейном депо вызывалыциком был старик Кузьмич. С детства Митя помнил Кузьмича, и ему казалось, что вызы¬вальщик всегда был таким же древним, как сейчас, что он и не был ни¬когда молодым...
Каждый день его видели на улицах поселка. В домах у многих па¬ровозников уже были телефоны, но Кузьмич заходил и сюда, не очень доверяя технике. Телефон телефоном, а надежнее оно, если видишь пе¬ред собой человека, которому сообщаешь важные вещи.
Собаки не терпели его, должно быть, из-за толстой суковатой палки. Мальчишки посмеивались над тем, что он зимой и летом ходил в огром¬ных подшитых валенках и в ушанке. Как-то, лет пять назад, когда Кузьмич забарабанил палкой по калитке черепановского дома, Митя вздрогнул от неожиданности и в сердцах обозвал старика огородным чучелом. Тимофей Иванович вышел к вызывалыцику, а вернувшись, ска¬зал сыну:
— По валенкам да по ушанке нельзя о человеке судить — легко ошибиться...
Митя услышал тогда большой и печальный рассказ, после которого совсем по-другому стал смотреть на старика...
В восемнадцатом году, когда Горноуральск заняли колчаковцы, па¬ровозный машинист Иван Кузьмич Ушаков был тяжело болен. Желез¬нодорожный лекарь признал воспаление легких. Но через три недели машинист, похудевший, с острым бледным лицом и синими подглазицами явился к колчаковскому начальству: «Хочу приложить свои стара¬ния во имя спасения России». Скоро ему доверили ответственные мар¬шруты, ставили в пример другим: «Вот это честный русский человек, пекущийся о своей отчизне!»
Положение у колчаковцев было нелегкое: лучшие паровозы красные угнали, остались старые клячи, которые приходилось чинить между поездками, а тут что ни день, то всякие непонятные истории. Один за другим останавливались в пути эшелоны: горели паровозные подшипни¬ки, кто-то ухитрялся насыпать в них песку или толченого стекла. Случи¬лось такое и с Иваном Кузьмичем. Выплавился подшипник, поезд «ра¬стянулся» посреди перегона, а из леска налетели партизаны, перестреля¬ли охрану, паровозную бригаду связали под насыпью, а состав подо¬жгли.
Машиниста, помощника и кочегара колчаковцы пять дней продер¬жали в тюрьме, в разных камерах, допрашивали с пристрастием и выпу¬стили за недоказанностью вины.
Через неделю в медницкой взлетела на воздух печь. Произошло это во время обеденного перерыва, когда в цехе никого не было. Виновных найти не удалось. Теперь негде было заливать подшипники, и, пока за¬ново выкладывали печь, стояла почти половина паровозного парка.
Потом кто-то растопил паровоз, находившийся в резерве: разжег топку до предела, а воду из котла выпустил. Машина вышла из строя.
А однажды ночью из депо тихо вышел паровоз, так же тихо, словно крадучись, выбрался на главный станционный путь, где в это время стоял эшелон с колчаковцами, замер на минуту и потом, быстро набирая скорость, ринулся к станции.
Стрелочник видел, как с паровоза выпрыгнул человек, упал, но ми¬гом подхватился и, хромая, скрылся в темноте. Оцепенев от ужаса, стрелочник, вместо того, чтобы перевести стрелку и направить паровоз на другой путь, кинулся в свою будку и почему-то запер дверь на засов. Но и сквозь закрытую дверь он услышал шипение пара, железный гро¬хот обвала, протяжный треск и крики...
Той же ночью было установлено, что в воинский состав врезался па¬ровоз, на котором работал машинист Ушаков, и что за час до происшест¬вия Ушаков со своей бригадой вернулся из поездки. И хотя двое слеса¬рей и деповский сторож видели машиниста Ушакова, когда тот уходил домой, а сторож показал, что даже позаимствовал у машиниста махо¬рочки на самокрутку, Ивана Кузьмича поздно ночью привели в контр¬разведку.
Он остановился в дверях, спокойно осмотрелся.
Капитан с низким морщинистым лбом и большими, настороженно от¬топыренными ушами измерил его подозрительным взглядом.
— Где ваш паровоз?
— Как это — где? — удивился Ушаков.— Из Екатеринбурга воро¬тился в двадцать три пятнадцать, сдал машину дежурному по депо и — домой, спать. Поездка трудная была, ухайдакался я...
— Спать, значит? — прищурился колчаковец.
— Так точно, спать.
В это время Ушаков переступил с ноги на ногу и словно от боли чуть присел, сморщился и закусил губу.
Капитан внимательно посмотрел на сапоги машиниста, мигом пере¬вел взгляд на лицо. Большие оттопыренные уши шевельнулись, он вско¬чил со стула:
— Ну-ка, подойди сюда!
Машинист медленно двинулся к столу. Видно было, что он делал от¬чаянные усилия, чтобы не хромать, и все же сильно припадал на одну ногу.
— Почему ковыляешь? — закричал капитан; в злобных глазах его сверкнула догадка.— Отвечай! Быстро!
Ушаков смущенно усмехнулся:
— За картошкой в подполье лазил, зашибся...
— В подполье? А ну, разувайся! Разувайся, тебе, говорят!— И он выругался.
Ушаков опустился на краешек стула, неторопливо стащил сапоги и поднялся.
— Косточку сильно зашиб...
Колчаковец взял со стола плетку и, стремительно подойдя к маши¬нисту стукнул его по коленям тугой кожаной рукояткой. Ушаков вскрикнул и, рухнув на стул, схватился за правое колено.
— Косточка, говоришь, мерзавец? Задирай штаны!
На колене была свежая рана. Содранная кожа висела окровавлен¬ными лохмотьями, а нога вокруг раны затекла, набухла, сделалась тем¬но-лиловой...
Допрос длился всю ночь. Ушаков молчал. На рассвете трое солдат бросили машиниста в мокрый подвал, пахнущий плесенью и мышами.
На утреннем допросе капитан рукояткой нагана угодил Ушакову в глаз. Машинист стонал, захватив голову руками: теплые щекочущие струйки бежали по пальцам. Его снова били, обливали из ведра, снова он опоминался в темном подвале, в воде, и снова его тащили наверх по каменной лестнице...
Потом его долго не трогали. Он лежал, избитый, закоченевший, не в силах повернуться, пошевелить пальцем. И вдруг наверху загремели ча¬стые удары. Кто-то колотил железом по железу. Было похоже, будто сбивают с двери замок. «Ключ потеряли, что ли? Сейчас прикончут…»
Но это пришли свои: Красная Армия вышибла колчаковцев из Горноуральска...
Почти пять месяцев Иван Кузьмич отлеживался в больнице, больше года из-за кровохарканья пролежал дома. Вернуться на паровоз он уже не смог. Несколько лет был дежурным по депо, нарядчиком, а когда врачи запретили работать, упросил начальство и стал вызывальщиком. Зимой и летом у него страшно зябли ноги, один глаз был постоянно при¬крыт тонким и сморщенным, словно кожица печеного яблока веком, и оттого казалось, что Ушаков все время хитро щурится.
Он стучал палкой в калитки, в подоконники, и паровозники мигом угадывали Кузьмича и выходили к нему.
— Черепанову на сто двадцать первый, сегодня в восемнадцать три¬дцать,— глухим сипловатым голосом пробубнил старик, когда на крыль¬це показался Тимофей Иванович.
— Есть, Кузьмич. Понятно!
На этом обычно разговор заканчивался, и вызывальщик, опираясь на палку, шел дальше. Но сегодня он снял шапку, почтительно поклонился:
— Легкой дорожки тебе, Тимофей Иваныч. Дорожка-то не близкая...
— Благодарствую, Кузьмич. Счастливо оставаться...
Стоя у окна, Марья Николаевна слышала разговор, и то, что перед этой тревожившей сердце поездкой, как всегда, явился старик, немного успокоило ее.

УРАЛЬСКИЙ ПОДАРОК
Тимофей Иванович переоделся в рабочий костюм и подошел к столи¬ку, за которым работала Марья Николаевна.
— Ну, мне пора, Марьюшка. Хлопот еще куча.
Она сняла очки, поднялась. Худенькие плечи ее поникли. Беспокойно взглянула на мужа, молча пододвинула ему свой стул, а сама опусти¬лась на кушетку. Тимофей Иванович понимающе улыбнулся, присел.
Собравшись уходить, Черепанов спросил у сына:
— Провожать пойдешь? Так вот, маманя соберет в дорогу снаряже¬ние, а ты доставишь.— И он вручил ему свой сундучок.
Кто не видал этих железных сундучков, называемых «шарманками», потому, должно быть, что в старину их носили так же, как уличные му¬зыканты таскали свои музыкальные ящики— на ременной лямке, через плечо.
Кочегар Миша Самохвалов справедливо заметил, что паровозника издалека угадаешь по одежде, а главным образом, по сундучку. Можешь «наездить» тысячи километров, можешь блестяще сдать все испытания, какие положено сдать паровознику, но какой же ты паровозник, если у тебя нет сундучка?
В сущности, простая, нехитрая и недорогая вещь. Но такая ли уж недорогая, если с этим сундучком сколько-то лет назад ты вышел в свой первый рейс и расстался с ним, лишь уходя «в отставку», на покой, если он был молчаливым свидетелем всех твоих успехов и неудач, печалей и радостей? И чем больше на нем царапин и вмятин, чем хуже сохрани¬лась краска на его железных боках, тем, значит, дольше служил он тебе, тем дороже он твоему сердцу!
Сундучки эти удивительно похожи один на другой, словно сработаны одним мастером, только запираются по-разному: проволочкой, бечевкой или гвоздиком, как, например, у Миши Самохвалова. А этот — медным, почти игрушечным замком. Черепановский сундучок, поцарапанный, по¬битый, с облупившейся зеленой краской, имел еще и маленькие душники для вентиляции. Главная же особенность его заключалась в том, что дед проездил с ним долгую жизнь и отец тоже никогда не разлучался...
И вот Митя, с детства питавший неизъяснимые чувства к «шарман¬кам», нес отцовский сундучок через весь поселок на привокзальную пло¬щадь. Мать шла рядом. Припекало солнце. На площади негде было спрятаться от жары. Люди стояли локоть к локтю.
Здесь были горняки, металлурги, железнодорожники, шахтеры, они пришли прямо с работы, не успев переодеться. Сыновья, отцы, братья и просто земляки всех этих людей, одетые в новенькую военную форму, стояли тут же плотным зеленым полукольцом. Это их провожал сегодня Горноуральск.
С крохотного островка трибуны, затерявшегося посреди людского разлива, выступал человек в синем кителе, с большим открытым лбом. Он говорил о том, что во все времена, когда чужеземные орды выходи¬ли против русского народа, Урал не только давал оружие, но неизменно посылал своих сынов оборонять Родину, что слава уральцев — замеча¬тельных мастеров — всегда шла об руку со славой уральцев — храбрых, отменных воинов...
— Мы посылаем свои танки и орудия — враг почувствует на себе их мощь. Мы посылаем лучших своих людей — они умножат славу русско¬го воинства! В добрый путь, дорогие товарищи! На Запад, на Берлин! Ждем вас с победой!
Площадь забурлила, заколыхалась. Издали донеслась короткая отры¬вистая команда. Загремела медь нескольких оркестров, и тотчас послы¬шались гулкие раскаты размеренных шагов. Войска пересекали площадь. Плотные колонны текли через распахнутые железные ворота на перрон, к эшелону.
Митя с матерью двигались по течению. На перроне к ним подбежала Леночка, как всегда, порывистая, быстрая, встрепанная. Мать обрадова¬лась, обняла ее:
— А я боялась, не отпустят тебя.
— Подменили на два часа,— запыхавшись, проговорила Лена и от¬кинула с влажного лба светлую витую прядь.
Они с трудом протискивались к паровозу.
— Скорее, скорее, дочка, лишнюю минутку возле папани побудем...
Перед войной, когда преподаватель биологии Иван Черепанов, на¬правляясь на работу в Иркутск, заехал в родительский дом, чтобы по¬знакомить отца и мать с женою, Марья Николаевна впервые назвала тогда Леночку дочкой. Иван, спокойный и медлительный, от радости вскочил со стула:
— Очень хорошо ты сказала, мама. Просто здорово! Так оно и будет.
Не невестка, а дочка. Да вы посмотритесь в зеркало, вы же страшно похожи...
И в самом деле, у Леночки были такие же, как у Марьи Николаев¬ны, голубые продолговатые и немного тревожные глаза; тонкие, чуть надломленные брови, такие же красиво вырезанные, трепетные и чуткие губы. Даже в походке, торопливо-легкой, порывистой, было у них много общего...
Энергично  орудуя свободным локтем,   Леночка ловко пробивалась вперед. В голове состава их обдало раскаленным дыханием паровоза. Митя поднялся на ступеньку и подал отцу сундучок. Дядя Петя комично надулся, козырнул:
— От лица паровозной службы Дмитрию Черепанову — благодар¬ность!
Тимофей Иванович спустился с паровоза, обнял и поцеловал Марью Николаевну, потом Леночку. Шепнул Мите: «Разговора нашего не забы¬вай, сынок...» — поцеловал его в губы и торопливо вернулся на паровоз.
А через минуту раздался прощальный пронзительный свисток. Вздох¬нули паровые цилиндры, короткий металлический стук буферов прока¬тился по составу. Поезд тронулся.
Снова загремел оркестр. Но здесь он звучал тише и глуше, чем на площади. Тимофей Иванович до половины высунулся из окна и махал фуражкой.
На перрон занесло едкий паровозный дымок. И вдруг потянуло не¬ожиданной пряной лесной свежестью: танки, орудия, автомашины на платформах — все было обвито чуть привядшей пахучей сосновой хвоей.
«Урал — фронту»,— читал Митя на закрытых товарных вагонах.
— Хорош подарочек!— сказал кто-то рядом.
Митя огляделся. Вокруг были испачканные копотью и машинным маслом, небритые, усталые, с синевою под глазами лица. И все они — суровые и добродушные, открытые и замкнутые, красивые и некраси¬вые — все, казалось, были освещены живым и каким-то особенным све¬том, делавшим их незабываемо прекрасными.
Он понял, люди эти своими руками сотворили все: танки, пушки, машины,— и теперь гордое сознание, что потрудились не напрасно, на¬полняло их сердца, тепло светилось в лицах...
Лишь ему одному было неведомо это чувство: ведь он ничего не сде¬лал...
А вагоны, тяжело стуча, катились мимо. Мать провожала их сухими, блестящими глазами.
МИЛАЯ ДЕВОЧКА
С утра нудно шумел дождь. Стекло было в крупных перламутровых брызгах, похожих на рыбью чешую. Лужа посредине двора кипела и пе¬нилась, стеклянно-прозрачные пузыри вскакивали на воде и тотчас ло¬пались.
Митя лежал с книгой, но не читал. Думал об Алешке. Уехал он или образумился? А что, если сейчас к нему? В такой-то ливень?
Митя понимал, что обманывает себя: конечно, не ливень сдерживал его, а еще свежая, не забытая обида. Самое лучшее — встретить бы Веру и узнать... Но что это? Может, ему мерещится?
Он вскочил с кровати и, прильнув к двери, перестал дышать.
— Чуть не загрызла меня, злюка!
«Она! Зачем она пришла? Случилось что-то?»
— Нет, Жучок наш не кусается,— улыбчиво проговорила Марья Ни¬колаевна.— Он только шумный, а незлобивый.
— Извините, что побеспокоила. Я сестра Алеши Белоногова. Знаете такого?
— Как не знать? Нашего Мити дружок-приятель. Тебя Верой, ка¬жется, звать? Вон ты какая стала. Раздевайся. Промокла небось? Ну, заходи, заходи...
— У меня туфли мокрые, я наслежу. Митя облизнул губы и тихо отворил дверь.
Вера обернулась, по ее невысокому чистому лбу пробежала тень.
— Ты дома?
— Дома,— почти машинально ответил Митя. Ему почудилось, будто на него жаром дохнула раскаленная печь,— так запылали щеки.
— А его нет,— сказала Вера и опустилась на стул.
— Алеши, что ли, нету? — всполошилась Марья Николаевна.
— Вчера ушел и не вернулся. Наверно, уехал все-таки...— Вера сует¬ливо мяла кончик голубой косынки.
— Ничего не пойму, Верочка. Куда уехал?
— На фронт,— с отчаянием сказала Вера.— Без него, видите ли, ар¬мия не справится, а в тылу ему нечего делать...
— Спаси бог! — всплеснула руками Марья Николаевна.— Как же так? Кто ему позволил? Что за самовольство такое?
— Еще в прошлом году собирался. Я думала, и теперь так будет, не верила... Пропадет он там...— Кончики губ у нее задрожали.
Когда-то Алешка говорил Мите о своей сестре: «Язык — настоящая бритва, а сердце — уральский гранит. Легче из камня выдавить каплю воды, чем из нее слезинку...» Нет, не знает Алешка своей сестры! Вот она заплачет сейчас, как обыкновенная девчонка.
Ему неожиданно захотелось погладить эту золотистую голову, ска¬зать что-нибудь хорошее. Он испугался своего желания и отступил на шаг.
— Маму жалко. Ночью просыпалась раза три: «Нет Леши?» Я при¬думала, что он в туристский поход ушел. Не верит...— Вера приложила косынку к глазам, и на легкой ткани сразу появилось два расплывчатых пятнышка.
Марья Николаевна обняла прямые тонкие плечи Веры, и та совсем по-детски уткнулась головой в ее грудь.
— Ну, успокойся, моя девочка. Успокойся. Посидим, подумаем, по¬толкуем, как беде помочь. А тебе друг-приятель не сказывал про свою выдумку? — мать повернулась к Мите.
Вера могла бы ответить за него, но ей было интересно, что он за человек.
— Я знал,— негромко сказал Митя, ни па кого не глядя.
— Знал? — ужаснулась Марья Николаевна.— И никому ни слова? Его бы задержать можно...
— Мы вместе собирались.
Вера откинула за спину косу и посмотрела на Митю влажно сияю¬щими глазами. Губы ее разжались и, как показалось Мите, одобритель¬ная светлая улыбка задрожала на них.
Марья Николаевна выпрямилась, взялась за край стола.
— Ты тоже?
— Да.
— Горе мое горькое! — Она приложила пальцы к побелевшим ще¬кам.— Никогда не ожидала. Никогда. Считала, сын у меня — понимаю¬щий человек...
— Почему же ты отстал от дружка?— как будто с упреком спросила Вера. Она понимала, что Митя поступил правильно и в то же время до¬садовала на него,— почему отпустил Алешу одного, не отговорил, не удержал...
— Так получилось,— нахмурился Митя.— Потом я доказывал, уго¬варивал, да разве ему докажешь?..
— Когда видел его в последний раз?
— Позавчера.
— Позавчера и я его видела. А еще?
— Больше не встречались.
— Может быть, скажешь, каким поездом он уехал? В какое время примерно?
— Откуда же мне знать?
Марья Николаевна, беспокойно взглянув на сына, поняла, что он говорит правду. Вера помрачнела, тонкие пальцы ее снова засуетились, свертывая и распуская кончик косынки.
— К военному коменданту пойду... в милицию... Забыв проститься с Митей, Вера направилась к двери.
— Подожди, Верочка,— сказала Марья Николаевна,— тебя Митя проводит, а то Жук опять напугает...
Дождь перестал. Лужа посреди двора светилась прозрачной голубиз¬ной. Было слышно, как с полированных листьев рябины перед домом осыпаются в траву тяжелые стеклянные капли.
За калиткой Вера остановилась.
— Правда, ничего не знаешь или — взаимная выручка? — Слово даю! — Митя с жаром положил руку на грудь.
— Верю. Ты правдивый человек, это я узнала сегодня.— Глаза ее снова блеснули.
— Только сегодня узнала?— усмехнулся Митя и, словно испугав¬шись этой вольности, быстро заговорил: — Да ты не переживай, честное слово. Все будет в порядке, еще с наградами вернется.
— Спасибо за утешение,— холодно произнесла Вера. Ее все-таки коробило, что Алеша сбежал один, возможно, если бы они уехали вместе, было бы спокойнее.— Значит, сначала ты решился, а потом от¬стал?
— Когда увидишь, как плачет взрослый человек, мужчина,— и не на такое решишься,— после некоторого молчания сказал Митя.— Только я вовремя одумался...
Она внимательно посмотрела на него, потом спросила:
— А почему вы не виделись перед его бегством? Поссорились?
— Почти.
— Хороши! А послушай вас — одни девчонки ссорятся,— в глазах ее скользнули зеленоватые задористые искорки.— А я на работу по¬ступаю.
— Да?
— Представь себе.
— По геологии?
Прошлым летом, когда Вера уехала на Северный Урал, Алешка го¬ворил Мите: «Тихое помешательство на почве геологии. Чем бы дитя ни тешилось...»
Трудно было поверить, что вот этими маленькими ножками она исхо¬дила сотни километров, что она тонула в трясине (Алешка предупредил: мать по сей день не знает), что это лицо ел таежный гнус.
— К сожалению, не по геологии. Не пришло еще время. Ну, пока!— Вера помахала рукой, круто повернулась, от чего разлетелись косы.
Глядя вслед, Митя решил, что у Веры походка гордячки: она двига¬лась неторопливо и плавно, высоко подняв голову и не размахивая рука¬ми. Как, однако, точно походка отражает характер человека!
Когда Вера стала приближаться к перекрестку, ему почему-то захо¬телось, чтобы она оглянулась. Но Вера скрылась за углом, не оглянув¬шись. Митя понуро побрел в дом.
Марья Николаевна на минуту оторвалась от работы:
— А дружок твой непутевый парень. Да и ты тоже... А Верочка-то, видно, умница. И милая какая!
— Ничего в ней нет милого,— выпалил Митя и покраснел.


У МАКСИМА АНДРЕЕВИЧА
Как-то в праздник, когда закончилась демонстрация и через площадь шли люди со свернутыми знаменами, с отгремевшими и закинутыми за спины жарко начищенными трубами, отец сказал Мите:
— А сейчас в гости с тобой подадимся...
И они пошли мимо тихой зеленой воды городского пруда, за Лысую гору, в поселок Елань. Вероятно, это было очень давно, потому что отец держал его за руку.
Теперь Митя с трудом угадывал дорогу. Здесь и там среди черных поселковых домишек повырастали большие каменные здания, и Елань невозможно было узнать. В ту пору не было и в помине ни этого клуба с куполообразной крышей и белыми колоннами, ни школы, размахнув¬шейся на целый квартал, ни этого дома с красивой каменной аркой...
Но какой-нибудь древний, ничем не приметный домик или всего-навсего узорчатый карниз, или обыкновенное дерево на краю тротуара, до мельчайших подробностей воскрешали в памяти далекий майский день.
Вот каменная коробка крепостной кладки, поросшая вверху бурья¬ном, с глубокими квадратными впадинами окон, перехваченными ржавы¬ми, в руку толщиной, прутьями,— демидовская тюрьма. Митя вспомнил, что отец дорогой рассказывал ему о Елани, этом древнем поселке, куда Демидов две с лишним сотни лет назад привез работников для своего завода — крестьян, купленных в Вятской губернии и выигранных в кар¬ты на Украине...
Мимо этого огромного камня, словно выросшего из земли на углу двух улиц, Митя проходил тогда с отцом. На камне сидел парень с чер¬ной курчавой, как у цыгана, головой, и кудри его касались гармошки. Он играл, а вокруг камня плясали парни и девушки. Одна из них в не¬бесно-голубом платье, плотно облегавшем стремительную фигурку, под¬бежала к гармонисту, топнула ногой и повелительно сказала: «А ну, Сеня, — мою!» Гармошка ахнула и запела на всю улицу что-то развесе¬лое, неуловимо быстрое, а девушка, раскинув руки, понеслась по широ¬кому кругу.
А вон из того переулка вылетел мальчишка-велосипедист и, смешно ерзая в седле, едва доставая ногами до педалей, помчался прямо на Митю. Наверное, он бы сшиб его, если бы отец сильно не потащил Митю к себе...
Так шел он, вспоминая, узнавая и не узнавая дорогу, и уже начинал беспокоиться, найдет ли ее, как вдруг увидел в палисаднике перед бре¬венчатым домом две елочки, положившие на изгородь синеватые колю¬чие лапы. Он вспомнил их, но тут же засомневался: и елочки, и дом, казалось, были гораздо выше тогда. Сомнения исчезли, как только Митя отворил калитку и узнал по-старинному крытый уральский двор и чисто выскобленный желтый тротуарчик в три доски — от калитки до порога.
Дверь в дом была открыта, но Митя постучался. Из кухни с ножом и луковицей в руках выплыла Екатерина Антоновна, маленькая, полная старуха.
Он поздоровался, спросил, дома ли Максим Андреевич.
— А вы кто будете? Он назвал себя.
— Митя! — Екатерина Антоновна обрадованно взмахнула руками.— Скажи на милость. Совсем ослепла, старая. Ну-ко, заходи. Сколько же я тебя не видала? Вытянулся-то как! Молодцом...
Она торопливо расспрашивала об учении, о родителях, о семье по¬койного дяди Васи и, тихонько всплакнув, сказала, что обязательно про¬ведала бы всех, да из-за больных ног не знает дороги дальше калитки.
Митя отвечал односложно, нетерпеливо. Чего доброго, целый час будет расспрашивать, а потом объявит, что Максим Андреевич на работе.
Когда он совсем отчаялся, женщина, взяв его за руку, привела в сто¬ловую, а сама пошла звать «своего старика», который, по ее словам, «ко¬пался» в саду.
— Максим!— закричала она, приоткрыв невысокую дверь, ведущую со двора в сад.— Тебя тут спрашивают. Чего?.. Придешь, узнаешь.
В столовой было прохладно. На узких подоконниках и на круглых треногих столиках стояли цветы. Над диваном висели рядом два портре¬та в одинаковых рамах из темного дерева старинной кропотливой резь¬бы. У девушки было круглое, как полная луна, лицо, капризно недоволь¬ные губы. Глядя на нее, чудилось, что она в любую минуту расплачет¬ся. Казалось, сдерживало ее соседство юноши с открытым и добродуш¬ным лицом, с волнистой копной волос над умным красивым лбом и на¬смешливой улыбкой, плескавшейся в его сощуренных светлых глазах.
На противоположной стене в простой тонкой рамке под стеклом поб¬лескивала золотом «Грамота Герою Труда». Митя завороженно читал о машинисте Егармине, о долголетней и безупречной его работе, о заслу¬гах перед социалистической Родиной. А когда дошел до последних строк, восторженный вздох вырвался из груди — внизу стояла разборчивая подпись: «М. Калинин».
На небольшом овальном столе, рядом с чугунными стремительными конями, на которых скакали партизаны, возвышалась стопка разноцвет¬ных тонких альбомов. На гладкой коричневой коже верхнего было четко выведено золотом: «Максиму Андреевичу Егармину».
Поколебавшись, Митя стал рассматривать альбомы. В каждом ле¬жал плотный лист бумаги с поздравительным письмом. Письма были на¬печатаны в типографии, на машинке, написаны от руки завидно краси¬вым почерком. И во всех бросалась в глаза одна и та же цифра — 50, Самым интересным было письмо от начальника дороги. В нем говори¬лось, что за полвека старший машинист Егармин, не зная аварий, про¬шел на своем паровозе около трех миллионов километров... Три миллио¬на километров! Запустив пальцы в густой и жесткий ежик, Митя стал прикидывать в уме, сколько раз старик объехал вокруг земного шара, но так и не успел сосчитать: из коридора послышался голос Максима Ан¬дреевича:
— Кто тут меня спрашивает?
Он вытер о половик ноги и, как был в старом картузе, увенчанном кисеей паутины, в твердом брезентовом фартуке, прожженном и обля¬панном известкой, мелкими быстрыми шажками направился в столовую. На пороге остановился, бодливо наклонил голову и поверх очков посмо¬трел на гостя.
— Димитрий? — не то удивленно, не то разочарованно произнес Мак¬сим Андреевич. И вдруг всполошился: — От отца что-нибудь?
— Ничего еще нет, — сказал Митя, с уважением глядя на старика.
— Не управляется нынче почта... Подарки мои разглядываешь?— Он усмехнулся, качнул головой. — В сорок первом это было. Так одарили старика, даже совестно...
— Хорошие подарки...
— А я совсем не признала его, Максим, — заговорила Екатерина Антоновна, входя в столовую. — Даже на «вы» стала величать.
— Как же его признаешь! Парень зря время не теряет — растет.
— Я к вам по делу, Максим Андреевич, — сказал Митя, опасаясь, что какой-нибудь ненужный, затяжной разговор помешает ему.
— Слыхала? — подняв пепельные брови, значительно проговорил Максим Андреевич.— «По делу»! А мне сдается, ровно вчера еще дер¬жал его на коленях и беспокоился, что он окропит меня. Ну, раз по делу, тогда садись.
I Посмеявшись и покашляв, он снял картуз, вылез из негнущегося фартука, отдал все это жене и тоже сел за стол. Митя молчал, потупясь. |И что за привычка у стариков — непременно вспоминать, как они носили тебя на руках или качали в люльке, и при этом удивляться, как быстро |летит время и как ты вырос! Очень трудно говорить о важном деле с человеком, который помнит тебя маленьким,   несмышленым сосунком.
— Слушаю тебя, — сказал старик, снимая очки.
— У нас каникулы сейчас, Максим Андреевич. Вы хотя и говорите, что я зря не теряю время, а оно все-таки пропадает...  
— Нехорошо. Время беречь надо.
   — Вот именно. Хочу на работу,   Максим Андреевич. Надо пользу приносить. И потом пора подумать о специальности...
   Старик достал из кармана трубочку, похожую на вопросительный знак, не спеша набил ее зеленоватым самосадом и прикурил от зажигал¬ки—маленького бронзового снаряда. В глазах Максима Андреевича не потухали колючие насмешливые огоньки.
— Что ж, может, и пора...— Он задумчиво потрогал усы.— А мать что?
— С мамой договорились. Полное согласие.
Максим Андреевич молча передвигал по столу очки, точно салазки с загнутыми кверху полозьями, потом спросил, куда решил он пойти.
— А вы куда посоветуете? — не без хитрецы закинул Митя.
Максим Андреевич, огорченно выпятив губы, почесал морщинистый  лысый лоб.
— Нет, голубок, я ничего не посоветую. Душа сама должна подска¬зать, куда ее тянет. Хочешь железо варить? Вари, пожалуйста! Золото надумал добывать? Вот тебе драга, а золото тут всюду. Захотел по меха¬нической части? Дела сколько угодно. Может, плотничать желаешь? Вот тебе стройка. Камень-самоцвет тебя манит? Иди на гранильную фабри¬ку. Гора зовет? Кругом рудники, иди в гору. И никуда ехать не тре¬буется, все под боком, все в твоем Горноуральске. Счастливый город. И поучиться есть у кого, мастера по любому делу есть первостатейные, уральские мастера...
— А про железную дорогу вы и не помянули,— с упреком заметил Митя.
— Разве ж все упомнишь? — благодушно усмехнулся старик.— До¬рога. Да вашему брату теперь что? На любую дорогу выходи — семафоры открыты. Всюду тебя приветят, всюду ждут...— Он помолчал, посасывая трубку, в которой шипело и булькало. — А раз дороги открыты, выбирай такую, чтоб по душе была, чтоб после не жалеть и назад не ворочаться...
Он сидел перед Митей, прямой, худощавый, положив на стол большие натруженные, перевитые выпуклыми жилами руки, несколько крупнова¬тые для всей его щуплой фигуры. Голова с мягкими редкими пепельны¬ми волосами склонилась набок, бледное лицо было задумчивым и уста¬лым.
— Я решил на паровоз, — негромко сказал Митя.
Старик поднял глаза. Насмешливых огоньков как не бывало.
— Так я и думал. Отговаривать не стану, сам понимаешь. Но дорож¬ку выбираешь нелегкую...
— А мне легкой и не надо,— порывисто отозвался Митя.
— Золотые слова. А завтра не захочешь в летчики? Нынче все вы больше в летчики да в моряки метите...
— Ну что вы, Максим Андреевич. Все-таки мне уже не десять лет!
— К слову, голубок,— Максим Андреевич расправил желтые проку¬ренные усы, — покуда восемнадцать не стукнуло, к паровозу не допус¬кают... — В уголках его глаз тонкими лучиками сбежались бесчисленные морщинки.
«Неужто ждать целый год»? — испуганно думал Митя. Ему казалось, будто старик доволен, что он не подходит: сами собой отпадали возмож¬ные просьбы, хлопоты, беспокойства...
— Но ведь в депо есть мои погодки, — упавшим голосом сказал Ми¬тя, вспомнив Самохвалова. — И люди-то нужны...
Максим Андреевич раскинул в стороны руки, давая понять, что это от него не зависит. Разумеется, старику не хуже Мити было известно, что людей в депо не хватает и что с начала войны многим юнцам дела¬ли скидку на возраст. Но когда речь зашла о годах, ему вдруг захоте¬лось посмотреть, как поведет себя парень: опечалится ли, или быст¬ренько переметнется на что-нибудь другое.
Митя пригорюнился, задумчиво завязывал в узелки и тут же развя¬зывал хвостики бахромы на скатерти. Старик был вполне доволен его видом.
— Максим Андреевич, — после долгого молчания несмело прогово¬рил Митя.— А если похлопотать? Может, хоть из уважения к Черепа¬нову примут?
— Про какого это ты Черепанова?
— Про Тимофея Ивановича, батьку моего... Максим Андреевич сдвинул пепельные брови:
— Не пойму я что-то...
— Как же! Папаня все-таки в депо не последний человек, уважают его, ценят. Так неужто сына не смогут принять?
Старик смотрел на Митю с таким выражением, будто увидел в нем что-то новое, удивительное, чего прежде не замечал.
— Вот оно что! Я думал, ты только за столом у Тимофея Иваныча иждивенец, а ты в иждивенцы и на знатность его суешься? Из уваже¬ния! — повторил он сердито и насмешливо.— Ловко, однако!
Митя пролепетал что-то, возражая, но старик, все еще хмуря брови, махнул рукой.
— Ладно, потолкуем с начальником. Ежели люди нужны, возьмут без всякого уважения. А разговор твой, Димитрий, не нравится мне...
Максим Андреевич достал из кармана часы. Они были точь-в-точь такие же, как у отца — большие, толстые, с выпуклым стеклом, — только цепочка была другая, тонкая, гибкая, свитая из маленьких белых коле¬чек. Отставив руку, сощурясь, он посмотрел на циферблат, сказал, что собирается в депо, и предложил пойти вместе.
Екатерина Антоновна велела передать всем «по привету», просила заходить и снова посетовала на свои ноги.
Митя рассеянно кивал в ответ и, пятясь к выходу, думал о том, что разговор, так хорошо начавшийся, кончился обидно плохо, и кто знает, как теперь все обернется...

НЕПРИЯТНОЕ ОТКРЫТИЕ
Максим Андреевич суетливо вышагивал, молчал и думал. Думал о том, что немало отсчитал годков, вволю потрудился, испытал вдоволь и радости, и счастья, узнал уважение и почет. В одном только получилось не так, как желал: принесла ему Екатерина Антоновна четырех доче¬рей. А дочери, известное дело, выросли и разлетелись, кто куда. Грешно жаловаться, выросли они хорошими, сердечными людьми, пишут стари¬кам ласковые письма, шлют подарки, привозят показать внучат... И все-таки—не то! А он мечтал когда-то: возьмет сынка на свою машину, как говорится, под свою руку, и обучит, выведет в машинисты. Но всю жизнь довелось обучать чужих ребят. Они становились близкими, дорогими ему. Он шутя называл их «двоюродными сыновьями». Сколько их бы¬ло — и не припомнить. Когда-то «обкатывал» он и Тимофея Черепанова. Это был рослый, нескладный парень, на редкость старательный и по тем временам большой грамотей— окончил трехклассную церковно-при¬ходскую школу... А теперь, возможно, паровозную науку будет прохо¬дить у него уже сын Тимофея Черепанова. Бегут, без оглядки бегут ку¬рьерские года!
Так пришли к Максиму Андреевичу невеселые, докучливые мысли о старости.
Митю начало тревожить молчание старика. Спроси, из-за чего рас¬сердился! Ведь недаром же в анкетах спрашивается про родителей? И тому, у кого отец, например, никудышный человек, вопрос этот не до¬ставит радости, а он, Митя, может гордиться отцом. И будет гордиться! И это вовсе не значит, что он суется в иждивенцы на его знатность...
Когда Митя пришел к выводу, что он прав, а старик сердится пона¬прасну, молчание стало тяготить его еще больше. Чтобы затеять хоть ка¬кой-нибудь разговор, он сказал, что из нового поселка до депо куда ближе, чем из Елани, и что Максиму Андреевичу, должно быть, утоми¬тельно ходить такую даль.
— А я не замечаю, привык...— охотно отозвался машинист.— Иной раз идешь, смотришь кругом, ровно на экскурсии...
Справа по отлогому берегу протянулся завод: за его каменным ста¬ринным забором тяжело ухали молоты, шипел пар. На угловой башенке ржаво поскрипывал флюгер. Вырезанные в рыжем железном флажке цифры просвечивали голубизною неба: 1725. Максим Андреевич приос¬тановился и, наклонив голову, будто прислушиваясь, сощурился лукаво:
— Что за специальность такая — светильщик, знаешь? То-то же! В музее она теперь. А я иду и припоминаю...
Ему было тринадцать лет, когда он пришел на завод. На паровоз еще не брали, а дома требовалась подмога. В литейном цехе сидел старичок и щепал лучину —щепальщиком назывался, а мальчонки собирали лу¬чину в пучок, зажигали и присвечивали формовщикам. Потому-то и называли их светилыциками. Цех был низенький, прокопченный, присвечивать приходилось не только ночью, но и днем...
— Как двенадцать часов «отсветишь», — гривенник твой...
— А на паровоз когда перешли?
— Из светильщиков года через три произвели в ученики литейщика. А вскорости сильно обварило меня. Чугун разливали. Понятно, вруч¬ную. Ну и вышла неудача. Друзья сбегали в котельный цех, там в углу перед каким-то чудотворцем неугасимая лампада висела. Взяли они из той лампады масло и меня смазали. После смеялись: «Максиму нашему раз в жизни бог помог!» А потом отец в депо забрал...
Митя держался поближе к старику, но прохожие то и дело расталки¬вали их.
— Ты говоришь — далеко. А мне иной раз дороги не хватает, чтоб все перешуровать в памяти. Вот, скажем, этот завод. Зовут его стариком, потому существует он с Петровских времен. А у старика от прежних-то времен и степ почти не осталось. Домны были кургузенькие — самовары. А нынче посмотри. Шапку только не забудь придержать, не то свалится! Так-то и вся жизнь...
Одышка заставила его убавить шаг. Надоедливые и неотступные приметы старости всегда злили Максима Андреевича, и он снова целый квартал шел молча.
— Меня часом разбирает обида, — заговорил старик, выждав, пока прогремит трамвай. — На вашего брата обида. Приходит этакой моло¬дец вроде тебя и считает, что все так и лежало готовенькое на блюдеч¬ке, дожидалось его милости. Иной еще и носом покрутит — это, дескать, не так, и это не ладно. А если у тебя нет понятия, какой ценой за все плачено, если не хочешь поразмыслить, как добились всего, что ты полу¬чил,— как же ты, спрашивается, дальше жизнь будешь строить? А стро¬ить-то ее придется тебе, никому другому. Наш регламент кончается, за тобой слово...
Возможно, Максим Андреевич в какой-то мере и прав,— думал Ми¬тя,— но нельзя же мерить всех одной меркой. Пустили бы его, Митю, строить жизнь, «дали бы слово», как выразился старик, и он показал бы, на что способен... Вообще старики во все времена почему-то ворчат на молодежь, это даже из литературы видно...
Они подошли к депо. Напротив конторы, под узорчатой и зыбкой тенью тополей, среди портретов лучших ударников висел портрет Чере¬панова. Тимофей Иванович смотрел перед собой со своей обычной за¬думчивой улыбкой. Портрет висел давно, но ни солнце, ни копоть не тронули сходства, которое удалось поймать художнику.
Митя мимоходом взглянул на портрет; он мог бы поклясться, что отец подмигнул ему ободряюще-весело.
«Примут,— с радостной уверенностью подумал Митя. — Как-никак, Черепанов! Кого же тогда принимать?»
За зданием конторы путь перегородил паровоз «ФД» — «Феликс Дзержинский», или просто «Федя», как его ласково называют паровозни¬ки. Великан только что остановился, сильно и мерно дыша. На лбу у него алела большая звезда. Черная стремительная туша котла матово поблескивала, узкие бронзовые обручи, туго перехватившие его тулови¬ще, солнечно сияли. Шатуны застыли в таком положении, будто великан стоял на старте, готовый в любую минуту ринуться вперед.
Мите почудилось, что Максим Андреевич направляется к паровозу, и он ускорил шаг. Но старик, усмехнувшись чему-то, взял его за локоть;
— Нет, Димитрий, это не наш.
Жаль. Впрочем, в депо немало таких машин. Не может быть, чтобы герой труда работал на каком-нибудь допотопном паровозе! Но почему Максим Андреевич ведет его на узкую колею?
— Вон и наш красавец,— машинист кивнул в сторону водоразбор¬ной колонки, где стоял маленький паровоз, настоящий карлик в сравне¬нии с «Федей».— Притомился. Водичку, видишь, попивает...
Митя растерянно остановился:
— Разве вы? Так это же... А я думал, вы на широкой колее...
— Был на широкой, голубок, был...— Максим Андреевич тоже оста¬новился, достал потертый кожаный кисет и начал неторопливо набивать самосадом трубку, похожую на вопросительный знак.
НА ПЕРЕПУТЬЕ
В Горноуральске было две дороги: обычная — широкая и узкоко¬лейная. Широкая подходила к городу с юга, опоясывала его, словно стальным кушаком, и устремлялась на север, чуть ли не до Ледовитого океана. А узкая начиналась в самом городе и убегала в лесную чащобу, пересекала Уральский хребет и обрывалась на дне глубокой, образован¬ной горами чаши, в старинном поселке Кедровнике.
Горноуральск находился в Азии, и потому здесь можно было услы¬шать шутливое: «Еду в Европу», то есть в Кедровник...
Завод, возникший в Кедровнике во времена Петра Первого, ковал цепи и якоря, отливал пушки для строившегося тогда русского флота. В Отечественную войну 1812 года завод послал на фронт столько пушек и ядер, что заслужил благодарность фельдмаршала Кутузова.
Но время шло, завод в глубинке постепенно терял прежнее значение. Замирало и движение на узкой колее, называвшейся когда-то «чугункой». С каждым годом от нее все больше веяло далекой горнозаводской ста¬риной. Над узкоколейкой посмеивались, о ней ходили анекдоты. Один из них рассказывал так: узкоколейный паровоз поравнялся с женщиной, шедшей по тропке рядом с колеей. Машинист высовывается из окна, кричит: «Эй, тетка, садись, подвезу!» А она отвечает: «Спасибо, милый, я уж лучше своим ходом, тороплюсь...»
Поезда Горноуральск—Кедровник и в самом деле были ужасно мед¬лительны и ходили довольно редко.
Осенью сорок первого из Ленинграда в Кедровник переехал артил¬лерийский завод. Старый уралец приютил ленинградца в своих невысо¬ких и не очень просторных корпусах с арочными сводами и толстыми крепостными стенами. А рядом со старыми цехами уже рыли котлованы и закладывали фундаменты новых корпусов. Днем и ночью у поднимав¬шихся стен горели костры — на их огне подогревали жаровни с цемент¬ным раствором, согревали задубевшие пальцы.
Еще не кончилось строительство, еще под сводами копошились ка¬завшиеся крохотными фигурки верхолазов-монтажников, невиданно яр¬кими звездами вспыхивали огни электросварки, а снизу уже поднимался неумолчный шум работающих станков, и из Кедровника в Горно¬уральск загремели частые и длинные поезда с артиллерийскими ору¬диями...
С первых же дней войны железнодорожники стали наводить порядок на узкой колее: спешно чинили полотно, ремонтировали подвижной со¬став—  паровозы и вагоны, послали с широкой колеи опытных паровоз¬ников.
Митя не имел представления обо всем этом. Но если бы он и знал о преобразованиях на узкой колее, то вряд ли стал бы испытывать к ней уважение. Он не мог без пренебрежительного умиления смотреть на крохотные узкоколейные паровозы и вагоны: что-то было в них игру¬шечное, несерьезное. То ли дело широкая колея! Там все другое — боль¬шое, внушительное, настоящее. Можно ли сравнить, например, «Фелик¬са Дзержинского» даже с самым лучшим узкоколейным паровозом! Ко¬гда идет «ФД», на тендере у которого свободно поместился бы узкоко¬лейный паровозик, земля чувствует, что по ней движется великан, и дышит взволнованно, часто.
— Нет, — с печальной уверенностью сказал Митя,— я не ушел бы с широкой колеи. Никогда не ушел бы...
— Я тоже не рассчитывал, голубок,— улыбнулся старик.— А, ви¬дишь, пришлось...
Летом сорок первого года, вскоре после юбилея Максима Андрееви¬ча, в гости к машинисту заглянул Степан Хохлов. Старик не удивился: председатель завкома был одним из его многочисленных учеников и, хотя с уходом на выборную должность оставил паровоз, время от вре¬мени навещал учителя.
После чая со свежей малиной из хозяйского сада, Хохлов прошелся по комнате и стал рассматривать поздравительные адреса, которые сам зачитывал на недавнем юбилейном вечере.
— Насчет отдыха не задумывались, Максим Андреич? — вдруг спро¬сил он, не отрываясь от бумаги.
Максим Андреевич взглянул на жену и сразу все понял.
— А я отдыхаю, Степа,— с невинным выражением отозвался он.— В Крыму был раза три, в Кисловодск ездил, на наших уральских курор¬тах гостевал...
— Не о том я, Максим Андреич...— Хохлов помолчал и, наконец, на¬брался духу: — Разве пенсии вам не хватило бы?
«Так и есть,— решил Максим Андреевич,— обработала парня!»
— Это у меня спрашивать надо,— не выдержала Екатерина Антонов¬на. — Хватит нам пенсии, Степан Федосеич. Пировать мы не пируем, огород свой, садик. Да что говорить, проживем...
— Выходит, никому не нужен машинист Егармин? — подавленно произнес Максим Андреевич. — Выставляют, значит, на пенсию, в ти¬раж.
— Максим Андреич, зачем же вы!..— воскликнул Хохлов.— Ведь так вопрос не стоит.
Разговор в тот вечер был большой и безрадостный. Максим Андрее¬вич признался:
— Она меня, Степа, уже целый год ржавой пилой пилит. А я как подумаю уйти, оторваться от дороги, веришь, ровно все во мне перево¬ротится...
— Зачем же отрываться? Можно, к примеру, на курсах преподавать, машинистов готовить. Все ж нагрузка поменьше.
— А за сердце хвататься лучше? — наступала Екатерина Антонов¬на.— Никогда не бывало такого: утром встает и за сердце держится...
У Максима Андреевича в самом деле «пошаливало сердчишко», и он сдался. В отделе кадров получил обходной лист-«бегунок» и с гнету¬щей тоской поплелся по депо, мысленно прощаясь со всем и всеми. Люди с сочувствием ставили на бумажке подписи и говорили ему какие-то добрые слова.
Потом Максим Андреевич передавал паровоз. Он так тянул, так медлил, что напарник, быстрый и шумливый дядька, взорвался бы от нетерпения, если бы не догадывался, что творится у старика на душе. Вдруг Максим Андреевич оборвал на полуслове разговор, пожал напар¬нику руку и ушел. Через полчаса он получил расчет и, боясь повстречать знакомых, быстро подался домой.
На другой день, в воскресенье, он узнал, что началась война, и в по¬недельник утром явился к начальнику депо: «Ставь на работу!»
Начальник был в кабинете не один. Возле стола стоял сильно осу¬нувшийся за день Хохлов, а спиной к окну, глубоко засунув руки в кар¬маны, покачивался на длинных ногах парторг Рыбаков.
— Кто покажет пример, говоришь? — Парторг, продолжая разговор, живо блеснул глазами и подошел к Максиму Андреевичу. — Вот кто. Коммунист Егармин. Лучше не придумаешь. И сам пойдет, и других по¬ведет...
Максиму Андреевичу объяснили, о чем шла речь. Он покряхтел, по¬дымил трубочкой, как всегда, когда был взволнован, пощипал желтова¬тые усы и дал согласие. Так перешел он на узкую колею — «на укрепле¬ние»...
— Вот какие бывают дела, дорогой товарищ,— закончил старик и усмехнулся: — А друзья с той самой поры зовут меня «однодневный пенсионер»…
Митя носком ботинка ворошил сверкающие кусочки шлака. Слушал он в полуха. Что слушать человека, который добровольно перешел на уз¬коколейку!
— Очень хотелось мне на широкую колею...
— А я и не подумал, что тебе тут будет узковато,— сдержанно ска¬зал Максим Андреевич.
Митя не ответил, хотя уловил насмешливый тон этих слов. Совсем рядом беспрестанно громыхали огромные чудесные паровозы, и он не мог оторвать от них глаз.
— Как ошибаются люди!— негромко, проникновенно проговорил Максим Андреевич.— Разве ж в том вопрос, какая она из себя — ко¬лея — чуточку пошире или чуточку поуже? Пустой вопрос. Главное, чтоб она правильная была, эта колея, самостоятельная, своя. Случается, не¬умелый, неопытный человек сразу на большую дорогу попадает и, гля¬дишь, теряется, с толку сбивается от простора...
— Я бы не сбился,— с отчаянием произнес Митя. Он хотел еще ска¬зать, что мечтал о настоящем, большом деле, но, боясь обидеть старика, промолчал. Максим Андреевич будто понял, о чем думал парень.
— Кто считает, что мы тут, на узкой колее, в холодочке посиживаем, тот сильно ошибается. На своем «Феде» я горя не знал. А сейчас маюсь. Вон Лобанов на широкой был знатный машинист, а тут чуть не плачет. Машины-то старые, а нагрузка военная. И все ж управляемся...
Митя молчал с горьким упрямством.
— Что ж, вижу, не доходят мои слова,— Максим Андреевич, крякнув, нагнулся, выколотил трубку о рельс и спрятал ее в карман.— Сил¬ком тебя не тащу. Сам пораскинь головой и решай. Матери кланяйся.
И пошел суетливой и бодрой походкой, оставив Митю на перепутье...

ПОЛТОРЫ МАНИ
Как неожиданно и быстро меняется все в жизни! Несколько минут назад он был уверен, что нашел свое место, «определился». На самом же деле ничего не изменилось. И вот он один посреди бесчисленных путей, стрелочных постов и разъездов, длинных верениц вагонов, готовых в путь, посреди этого большого мира, с детства знакомого и неведомого, неуютного и чудесного...
А навстречу, лениво двигая гигантскими локтями шатунов, негромко погромыхивая высокими колесами, неторопливо и гордо шел все тот же «ФД». Из цилиндровых кранов вырвались две сильные струи пара, и было похоже, что у паровоза выросли пышные седые усы. Он дохнул на Митю сухим и душным теплом, пахнущим железом, паром, машинным маслом, и запахи эти, знакомые с детства, показались ему сейчас недося¬гаемо прекрасными.
На тендере копошился кочегар. Перестав кидать уголь, он выпрямил¬ся. Кепка надета козырьком назад, на безусом чумазом лице резко поблескивают, словно подкрашенные синеватой эмалевой краской, белки веселых глаз. Мальчишка. Перед ним даже Миша Самохвалов — солид¬ный человек. Есть на свете счастливые люди!
Тяжко гремя на стрелках, «ФД» направился в депо. Митя поплелся следом. На патефонной пластинке поворотного круга паровоз замер, затаил дыхание. Машинист махнул рукой старику, сидевшему в будке, тот нажал кнопку, и пластинка медленно-медленно завертелась, пово¬рачивая паровоз. Сделав полоборота, она остановилась. Паровоз осто¬рожно вошел в распахнутые ворота депо.
В конце сумеречного и прохладного пролета на сильных домкратах, словно на носилках, лежал другой «ФД»; колеса из-под него выкатили, на листе фанеры, прикрепленном к мостику, наспех было написано ме¬лом: «Выпустим из ремонта, досрочно...» На котле, лихо свесив ноги в грязных резиновых спортивках, восседал щуплый паренек в фуражке ремесленника. Он работал ключом возле сухопарника и пронзительно, с чувством высвистывал «Катюшу».
Да, нужно было год назад махнуть в ремесленное, и жизнь сложи¬лась бы по-другому, не было бы нужды ни в помощи Максима Андрее¬вича, ни в этой несчастной узкой колее. Жаль только, что умные реше¬ния не всегда приходят вовремя!
Ни на секунду не забывая о своей неудаче, Митя задумчиво шел вдоль ступенчатого здания депо. Вдруг в глаза ему бросились крупные линялые буквы на деревянном щите: «Привет фронтовым бригадам!» От нечего делать он приблизился к щиту и в длинном списке паровозников неожиданно нашел фамилию Максима Андреевича. Не ошибся ли? Как попал машинист с узкоколейки в бригадиры фронтовой бригады? Но заглянув в полуоткрытые ворота депо, Митя понял, что находится во владениях узкой колеи.
«Все, как у больших»,— подумал он насмешливо.
Напротив ворот на носилках домкратов покоился маленький паровоз. И хотя в помещении он выглядел немного солиднее, чем на воле, все же вид у него был довольно жалкий. Что и говорить, даже в таком беспо¬мощном состоянии «ФД» был внушителен и покоряюще хорош.
Митя собрался уходить, но внезапно, как это бывает на Урале, быст¬рая свинцовая  тучка заслонила солнце, стало пасмурно, прошелестел ветер, и косые искры дождя замелькали в воздухе. Митя прислонился спиною к деревянным воротам, а дождевые капли падали и падали на землю, обволакивались пылью и катались тяжелыми серыми дробин¬ками.
Из калитки, прорезанной в красных воротах депо, вышел стройный, высокий широкоскулый парень с пустым бидоном из-под смазки в руке.
— Оце так да! — напевно сказал он, поглядел на небо бойкими се¬рыми глазами и встал рядом с Митей.
К депо приближался маленький невзрачный паровоз, родной брат того, который Максим Андреевич назвал красавцем. На тендере возвы¬шалась фигура девушки в темно-синем берете и черном комбинезоне. Если бы не берет, не мягкая каштановая прядка, красиво падавшая на лоб, Митя сказал бы, что это — рослый плечистый парень.
— Хай живе! — закричал ей Митин сосед и, сорвав с головы кепку, помахал ею в воздухе.
— Ваня, открывай ворота! — отозвалась девушка грудным, улыбчи¬вым голосом.— Раскиснуть боишься? Какая жуть!
— А я не наймався прислуживать! — миролюбиво огрызнулся парень.
— Открывай, говорю! — и она погрозила ему темным кулаком. - Слезу — хуже будет...
Ваня засмеялся, показав ямочки на щеках, сильно навалился на во¬рота и, посторонившись, замысловато повертел в воздухе руками, подра¬жая милиционеру-регулировщику.
Когда паровоз заходил в депо, девушка приветливо махнула Ване рукой:
— То-то же, слушаться надо!
— Бачив? — с гордостью сказал Ваня, обращаясь к Мите.— Гроза, а не дивчина.
— Кто это?
— Не знаешь? — удивился парень.— Так це ж Полторы Мани. Наш комсомольский вожак...
— Как ты сказал, ее зовут?
— Ее Маней звать. Маня Урусова. А за могутний рост прозывают Полторы Мани,— с улыбкой объяснял словоохотливый парень.— Маши¬нист ее смеется: «Прошу тебя, Маня, залезай на паровоз поосторожней, чтоб поручни не оборвать...»
— Кочегаром она?
— Пришла кочегаром, а сейчас вже полноправный помощник.— Ваня засмеялся. — Спервоначала ее не приймали. Начальник депо Горновой на букву закона встал: дивчат ще перед войной на паровоз не брали. Маня «выдала» начальнику: «Буквоед вы и бюрократ!» И в Москву на¬строчила. До самого наркома. А на нее глядючи, ще пятеро дивчат при¬шло...
— Справляется она помощником?— поинтересовался Митя.
— Сказав! — насмешливо воскликнул Ваня.— Колобова знаешь? Цей дядько и одного дня не держал бы ее. «Хотя, говорит, при ней труд¬нее мне выражаться, зато работать легче...» Хтось из машинистов переманював ее на широкую колею, а Колобов не пустил. Та вона и сама не схотела.
— На широкую колею не захотела?— изумился Митя.
— А що? Отказалась. «Яка разница», говорит.
— Испугалась, наверно.
— Маня злякалась? — рассмеялся парень.— Кто другой, только не Маня. Та вона переворошит лопатой фэдовский тендер и не ойкнет...
— Все еще спасаешься? — раздался вблизи знакомый грудной голос, и в воротах появилась Маня. — Ты на склад? Ну, пошли, не бойся, если размокнешь, как-нибудь склеим...— Она мельком взглянула на Митю, отчего ему сделалось не по себе, взяла Ваню за руку, как маленького, и они зашагали по шпалам.
Дождь не перестал, но Мите почему-то стало неудобно прятаться. Размышляя о Мане Урусовой, отказавшейся перейти на широкую колею, он сделал вывод, что на свете много еще несовершенного и несправедли¬вого: то, о чем одни мечтают днем и ночью и чего не могут добиться, другим само идет в руки, хотя они вовсе не интересуются этим...
"С этими мыслями Митя забрел на перевалочную площадку.

УЗКАЯ КОЛЕЯ
Перевалочная площадка, где производилась перевалка грузов с од¬ной колеи на другую, напоминала плот. Он будто стоял на приколе, сти¬снутый двумя потоками — с одной стороны его омывала широкая колея, с другой — узкая. Подъемный кран, задрав стрелу, застыл на рельсах посреди площадки. Крановщик дремал, уронив голову на руки.
Узкоколейный путь был свободен, а на широкой колее растянулся длинный порожний состав. В раздвинутых дверях товарных вагонов си¬дели грузчики и молча курили. Чуть охлажденный дождем воздух был неподвижен, и серовато-синие пласты табачного дыма висели над пло¬щадкой.
На краю платформы в ряд расположились девчата. Одна девушка, повязанная зеленоватым в цветах платочком так, что виднелись только голубые глаза да загорелый нос, положила на колени огромные брезен¬товые рукавицы, запрокинула голову и затянула негромко:
Мне сегодня — что такое?
Не спалося долгу ночь.
Все я думала, гадала,
Как бы Родине помочь...
Девчата подхватили песню дружно, но как-то осторожно, приглушен¬но. По всей вероятности, их смущали стоявшие на противоположной стороне площадки люди: высокий, чуть сутулый человек с темными пыш¬ными бровями и орлиным носом, немолодой майор со скрещенными пушечками на погонах и полный человек в железнодорожной форме.
Как только Митя приблизился к этим людям, он понял, что они встревожены, и по обрывкам фраз догадался: из Кедровника опаздывает поезд.
Майор повторил последние слова куплета, который пели девчата, нервно усмехнулся:
— Попробуй, помоги! — и посмотрел на ручные часы.— Двадцать ми¬нут опоздания...
Человек с орлиным носом и полный железнодорожник, будто по команде, беспокойно вскинули головы — большая стрелка электрических часов то и дело судорожно дергалась, отсчитывая минуты.
Запыхавшись, подошел дежурный по станции, маленький сухощавый человек в красной фуражке. Все обернулись к нему. Девчата умолкли настороженно.
— Ну, что? — нетерпеливо спросил майор.
— Тридцать три несчастья! — плаксивым голосом произнес дежур¬ный.— Сначала не ладилось с топкой, потом потекли трубы. Но сейчас уже прошли Рудянскую...— Он снял фуражку, вытер влажным платком шею и лоб, на котором, словно шрам, розовела длинная вмятина от околыша.
— Трубы — это уже по вашей части,— сухо, с укором сказал майор, повернувшись к человеку с орлиным носом.
Тот развел руками. Темные с проседью, будто заиндевелые, брови  нависли тучей.
— Вы отлично знаете, какой у нас парк. Поэтому ни одна машина не ремонтируется в положенный срок...
— Да-а,— протянул майор.— Причин у нас хоть отбавляй. Тридцать минут. Да еще от Рудянской...
— Шестнадцать минут от Рудянской,— быстро вставил дежурный.
— Итого сорок шесть минут. Три четверти часа опоздания.— Майор поднял плечи.— Да еще пока перегрузим... А за каждую минуту опозда¬ния там платят жизнью наши люди...— Он показал рукой на запад и, не глядя на собеседников, спросил, нельзя ли увеличить количество грузчи¬ков. Железнодорожник, беспомощно ссутулясь, сказал, что здесь вся его «наличность».
Тревога, которой были охвачены эти люди, передалась Мите. Подойдя к краю площадки, он смотрел в ту сторону, откуда должен был появить¬ся поезд. Воображение рисовало ему открытое поле, врытые в землю орудия и вокруг, в окопчиках,— наши солдаты. На них во весь рост, под барабанную дробь, как в «Чапаеве», идут фашисты. И как там, в кар¬тине, наши не стреляют. Но тогда это была военная хитрость, а сейчас не стреляют, потому что вышли снаряды, а из Кедровника опаздывает поезд... Черноволосый грузчик с молодым и смелым лицом, с темным от¬печатком пятиконечной звезды на полинявшей гимнастерке, прихрамы¬вая, подошел к военному.
— Товарищ майор,— сказал он и лихо стукнул каблуками кирзовых, зеленоватых от пыли сапог.— Так что посовещались мы тут с товарища¬ми. Погрузку сократим самое меньшее минут на тридцать. Опоздание в общем нагоним, товарищ майор...
— Спасибо! — Лицо майора просветлело, будто на него упал яркий луч. Он козырнул и протянул грузчику руку:— Спасибо, товарищ!
— Служу Советскому Союзу! — браво отчеканил парень, повернулся через левое плечо и, прихрамывая, направился к товарищам.
Девчата снова запели, теперь — увереннее, громче.
Из-за поворота, из высокой зеленой гущины вынырнул поезд.
— Идет! — закричал Митя.
Площадка весело и озабоченно загудела. Грузчики выпрыгивали из вагонов и, надевая брезентовые рукавицы, разбредались по площадке, видимо, занимая свои места.
Девчат с платформы будто сдуло. Заработал мотор подъемного крана, стальная ручища поднялась и опустилась, точно приветствуя поезд.
Напряженно, до рези в глазах, Митя всматривался вдаль. Ему каза¬лось, что поезд стоит. Но вот над паровозом взлетела и мгновенно ра¬стаяла белоснежная струйка пара, а спустя несколько секунд долетел слабый свисток. «Иду-у!» — словно возвещал он. И как ни был мал и немощен в сравнении с обычными машинами узкоколейный паровоз, но он с такой настойчивостью стремился к цели, что воздух испуганно рас¬ступался перед ним и оповещал о его приближении тревожным нара¬стающим гулом.
Мимо замелькали платформы с пушками, задравшими к небу ство¬лы. Митя остолбенел: «Вот тебе и узкая колея!»
Поезд еще не остановился, а на площадке все пришло в движение. Митю как будто волной отбросило в сторону.
Грузчики на ходу взбирались на платформы, поспешно сдергивали зеленый плотный брезент, высвобождали орудия. А когда зашипели тормоза и вагоны в последний раз стукнулись буферами, стрела подъем¬ного крана уже снижалась над одной из платформ. Помешкав, она ста¬ла подниматься и поворачиваться; пушка, чуть покачиваясь на стальном тросе, описывая в воздухе дугу, плыла к платформе, стоявшей на широ¬кой колее.
Из вагона девчата несли продолговатые деревянные ящики с вере¬вочными ручками. «Снаряды!» — решил Митя. Ему сделалось неловко: все работали горячо и споро, лишь он один был посторонним человеком и мешал, путался под ногами. Удрученный бездельем, Митя потащился с перевалочной площадки.
Как только он зашел во двор, стукнув калиткой, Марья Николаевна взяла со стола письмо.
— От папани? — с порога, возбужденно спросил Митя.
По лицу матери он понял, что письмо не порадовало ее. Отец сооб¬щал, что он жив-здоров и что эшелон привели вполне благополучно. Встретили их как полагается, даже пельмешки были, ребята живут сыт¬но. Земляков оказалось столько, что не мудрено было и растеряться: на фронте ты или у себя на Урале...
«Как раз в это время,— писал отец,— коломенцы прислали новый бронепоезд. Команда в полном сборе, а паровозной бригады нет. Меня и моего помощника, знакомого вам Петра Степановича, вызвало коман¬дование. Как же должен был поступить ваш батька, поскольку он ком¬мунист? И вот с этого времени работает он машинистом на том броне¬поезде, с чем и просит его поздравить... Думаю, ты меня не осудишь, Марьюшка. И ты, Дмитрий, тоже поймешь...»
— Факт. Отлично понимаю! — громко сказал Митя и снова углубил¬ся в письмо:
«Ходили мы уже в два маршрута. Тут называется — рейды. Фаши¬стам наш поезд шибко не понравился. Сегодня опять собираемся в гости. Считал, что я уже старый черт, а тут замечаю — ничего, пока не хуже, чем в девятнадцатом... У тебя, Дмитрий, каникулы. Набирайся силенок, чтоб учиться, как подобает. Время нынче такое: все, что делаешь хоро¬шо,— все на пользу фронту. Будьте здоровы, живите дружно да обо мне не беспокойтесь...»
Не выпуская из рук письма, Митя прошелся по комнате.
— Машинист бронепоезда! Вот подвалило папане! А ты не рада?
— Опасно ведь... — негромко проговорила Марья Николаевна.
— Все будет хорошо, увидишь. Наш папаня еще Героя получит! К Трудовому прибавится орден Ленина, Золотая Звездочка. Здорово! Герой Советского Союза Тимофей Иванович Черепанов! А мысленно произнес: «Сын Героя Советского Союза!» и вслух заключил: — Звучно!
— Совсем ты еще дите,— сказала Марья Николаевна.— А твои-то как дела?
— Плохо. Максим Андреевич, оказывается, на узкой колее...
— Так что же?
— Конечно, и узкая колея имеет значение. Но мне хотелось на ши¬рокую...
Марья Николаевна засмеялась тихо, от души.
— А мне совсем невесело,— с укором проговорил Митя.
— Я смеюсь, потому что больно ты широкий... Отец-то твой где на¬чинал?
— А где?
— Тут же и начинал. Кочегаром, потом помощником. В ту пору как раз мы и познакомились...
— На этой узкой колее?
— Познакомились-то не на колее, а в гостях. А работал он на узко¬колейке.— Мать помолчала задумчиво и тихо добавила:— Ну, а ты уж сам смотри...

ВСТРЕЧА В ТАМБУРЕ
Тамбур был совершенно роскошный: закрытый, с откидным сиденьем и застекленным окошком над штурвальным колесом. Днем здесь было душновато, зато ночью не замерзнешь, хотя ночи выдались прохладные, ветреные.
Проснувшись как-то утром, Алеша увидел перед собой чьи-то ноги и сжался от страха. Ноги были в истоптанных, давно потерявших и цвет и форму парусиновых туфлях, одна из которых свирепо оскалилась тон¬кими медными зубами-шпильками. Между туфлями и рваной кромкой серых в полоску бумажных брюк виднелось голое тело, землисто-серое, похожее на кору высохшего дерева.
— Спишь, брат, как дома. Хоть выноси тебя,— раздался грубовато-насмешливый мальчишеский голос.— К тому же поздно спишь, молодой человек. Чувствуется нежное воспитание...
На круглом откидном стуле сидел мальчишка лет шестнадцати с лох¬матой головой, худым, давно немытым лицом, с потрескавшимися губа¬ми и светло-серыми диковатыми глазами.
— В соседи принимаешь? — спросил он все в том же насмешливом тоне.
— Помещение казенное,— поднимаясь, смело сказал Алеша, которо¬му были страшны теперь только железнодорожные кондукторы.— Весе¬лей будет, я думаю...
Сосед назвал себя Николаем Смирновым, заметив при этом, что фа¬милия не совсем соответствует характеру. А спустя час Алеша уже знал почти всю биографию своего соседа. Родился он в Дарнице, под Кие¬вом. Когда ему было семь лет, умерла мать. А через год к ним домой стала часто заходить Ксения Антоновна, техник того же завода, где ра¬ботал отец, тоненькая, быстрая женщина с красивыми глазами и лисьим подбородком. Она звала Николая Николенькой и всякий раз приносила ему шоколадки, игрушки или книги. По воскресеньям они втроем уез¬жали в парк, катались на лодке, смотрели кино, и Ксения Антоновна неизменно выхлопатывала для Николеньки лишнюю порцию мороже¬ного,— отец все боялся как бы он не простудился.
А в одно воскресенье они никуда не поехали, хотя погода была от¬менная. Утром отец ушел из дома и вернулся под вечер. Сначала вошла Ксения Антоновна, раскрасневшаяся, счастливая и немного смущенная, а за ней — отец с двумя чемоданами. «Называй Ксению Антоновну «мама»,— ласково сказал он Николаю.
И он называл ее мамой.
С этих пор Ксения Антоновна не дарила ему ни книг, ни шоколадок, ни игрушек. Изредка это делал отец. Не всегда брали его с собою в парк; чаще он оставался с Катей, домашней работницей. А после того, как появился толстый и крикливый Витька, Ксения Антоновка почти перестала замечать Николая. «Твой сын»,— говорила она о Николае, отчего отец нервничал: «Сколько раз я просил тебя... Ведь он все по¬нимает...» Николай не только понимал, но и чувствовал, что новая мать не любит его.
Когда же отец ушел на фронт и Ксения Антоновна с Николаем и Витькой эвакуировались в Свердловск, Николай почувствовал себя совсем чужим и лишним. Витьку он любил, но нянчиться с ним прихо¬дилось столько, что на уроки не оставалось времени. Учился Николай плохо, Ксению Антоновну вызывали в школу, и, возвращаясь, она кри¬чала ему: «Бездарь! Нахлебником растешь!»
Теперь она редко обращалась к нему по имени, а звала — «не¬счастье мое». Ему действительно не везло: однажды взял ее часы, чтобы посмотреть время, а они выскользнули из рук и испортились; как-то, возвращаясь из лавки, увидел танки, шедшие по улице, новенькие, только что с завода. Много прохожих остановилось посмотреть, остано¬вился и Николай. И так увлекся, что съел, наверно, четвертую часть хлеба, который нес домой. Увидев ощипанную краюшку, Ксения Антоновна с криком заметалась по комнате, схватила подвернувшийся под руку зонтик, двумя ударами разбила его о спину Николая и заплакала навзрыд. Николай так и не понял, его ли она пожалела или зонтик.
В прошлом году, в день своего рождения, Николай потерял все хлебные карточки и не вернулся домой. С тех пор он и жил где попало — «на воле»...
Алеша слушал этот рассказ, и сердце его наполнялось щемящей жалостью к бездомному парнишке. Хотелось помочь ему, но как? Он решил было рассказать Николаю о том, что произошло в его семье, — не падай, мол, духом, не только у тебя все так плохо,— но понял, что Николай по-настоящему несчастен и что его невозможно утешить.
— А воля-то у тебя неважнецкая...— задумчиво, с сочувствием ска¬зал Алеша.
— Ладно, не будем об этом,— оборвал Николай.— В Дарнице у меня тетка осталась, сестра матери, хороший человек. Если уцелела, у нее под боком начну заново жить... А ты куда путь держишь?
Алеша чистосердечно рассказал Николаю о своей надежде встретить отца.
— Пройденный этап,— усмехнулся Николай, яростно запустив пя¬терню в лохматые, пыльные волосы. Внимание его привлек Алешин рюкзак.
— Слушай,— сказал он и облизнул пересохшие лиловые губы.— У тебя чего-нибудь подрубать не найдется?
Алеша с готовностью раскрыл свои необременительные запасы. Ни¬колай ел шумно, быстро, но расчетливо. Покушав, вытащил из карма¬на завернутые в газетный обрывок лезвие безопасной бритвы, махороч¬ные корешки и сосредоточенно принялся крошить их. Затем свернул из махорочных крошек цигарку, разрезал лезвием спичку на четыре части, закурил и протянул корешки соседу.
— Не курю,— смущенно признался Алеша.
— И правильно делаешь,— наставительно проговорил Николай, с наслаждением затягиваясь.— Курение — яд...
Днем, когда поезд останавливался на станциях, они покидали укры¬тие. На этом настаивал Николай. Кондукторы могли заглянуть в там¬бур. Кроме того, нужно было попить, узнать, что передавали в послед¬них сводках...
Выходили из тамбура и забирались обратно со стороны, противопо¬ложной движению, так как известно, что кондукторы во время прибы¬тия и отправления поезда стоят лицом к станции. Алеша восхищался предусмотрительностью Николая и считал, что опытный попутчик — настоящая находка!
Однако, несмотря на все предосторожности, их обнаружили. Случи¬лось это на тихой безвестной станции, перед отправлением поезда. Же¬лезнодорожник имел явное намерение задержать нарушителей поряд¬ка. Но Николай, схватив Алешин рюкзак, прыгнул с тамбура, крича: «Сигай!» Алеша приземлился рядом. Поезд тронулся, кондукторы, вы¬ставив желтые флажки, заняли посты, и мальчишки остались на зем¬ляном перроне.
Пребывание на этой станции ничем особенным не ознаменовалось, если не считать, что здесь были «под метелочку» завершены все запасы продовольствия, вплоть до «НЗ» — пачки концентрированной гречневой каши, подаренной сержантом.
На исходе следующего дня им удалось пристроиться к поезду, ко¬торый направлялся на запад. Тамбур был с такими же удобствами, как и тот, в котором Алеша отбыл из Горноуральска, только стекло в окош¬ке было выбито.
Алеша и Николай проснулись на рассвете и больше не могли со¬мкнуть глаз: сон отгонял голод.
-— Что бы ты съел сейчас?— с печальной мечтательностью спросил Алеша.
— Все, кроме кизяка...
— А я — жареную картошечку. У меня сестра... Вообще — тяжелый человек. Но поджарит картошку — пальчики оближешь, уверяю. Кар¬тошка нарезана длинными такими кусочками, соломка называется, румяная... во рту тает...
— А вареная разве плохо?— безнадежно сказал Николай, проглотив слюну—  Представь, откусываешь кусок свежего хлеба, берешь горячую картошку, сначала ее в соль, потом — по назначению.— Он причмокнул губами и крякнул сердито:— Ладно, хватит расстраиваться!..
Днем, когда Алеша откровенно захныкал, жалуясь на голод, Николай посмеялся над его «нежностью», а затем посоветовал закурить.
— Вернее средство. Покуришь и — сыт. Вроде полчаса назад отбив¬ную срубал, слово чести...
Он скрутил папиросу и, когда Алеша закурил, спрашивал:
— Ну как, дружище? Да ты затянись. Втягивай вот так, иначе без толку...
Алеша посмотрел на него расплывчатым слезящимся взглядом.
— Странно как,— проговорил он, внезапно насторожившись,— коле¬са стучат, а поезд на месте качается...
— Эх ты, слабачок,— засмеялся Николай.— Это в башке у тебя ка¬чается...

НЕТ ИНДИВИДУАЛЬНОГО ПОДХОДА
— Кажись, Черепанов? — совсем рядом загрохотал чей-то бас, и жесткие сильные руки сгребли Митю.
— Владимир Федорыч! — удивленно прошептал он. Перед ним стоял машинист Королев, который вместе с бригадой Черепанова вел на фронт уральский эшелон,— огромный дядя с темными и маленькими, как у медведя, глазками, с крупным, немного одутловатым лицом.
— Как видишь, воротился в полном здравии... Ты чего принюхи¬ваешься ко мне, барбос?— весело гремел Королев, тиская Митю.— Ну, пропустил малость по случаю прибытия. Видал, цензура!— шутливо жаловался он стоявшему рядом человеку.
Этого человека Митя тотчас узнал по широким раскидистым бровям и орлиному носу: он видел его на перевалочной площадке, ког¬да из Кедровника опаздывал поезд.
— Тимофея Ивановича?— спросил у Королева тот, с интересом рас¬сматривая Митю.
— Ага. Богатырь растет.— Машинист наклонился, заглянул Мите в лицо осоловелыми глазками.— А ты тут что делаешь?
— На работу хочу. На паровоз.
— Знатно! Батьке, стало быть, замена?
— Что еще Горновой скажет, начальник депо?
— Горновой?— живо переспросил Королев.— А что ему говорить? «Добро пожаловать!» скажет и зачислит.
— Не так-то быстро. У меня с годами неувязка. А Горновой этот, говорят, буквоед. Все у него по букве закона...
Королев громко взревел, затрясся от смеха и схватился руками за бока. У человека с орлиным носом лицо смешно вытянулось, брови взлетели под самый козырек фуражки. Он протянул машинисту руку:
— Заходи по свободе. Я, пожалуй, удалюсь. Королев корчился от смеха, стонал.
— Не понимаю, чего вы смеетесь?— пожал плечами Митя, считая, что Королев на радостях перехватил.
— А того, что напраслину возводят на человека,— вытирая глаза, сказал машинист.— С виду начальник депо ровно строгий, суровый, а на самом деле — душевнейший человек, верь мне... А твой папаня героем себя показал. Да. Имею задание передать семье самоличный привет и еще кой-что...— Последние слова Королев произнес, значительно при¬глушив рокочущий бас, даже оглянулся, словно боясь, что могут подслу¬шать, и рассказал, при каких обстоятельствах Черепанов стал машини¬стом бронепоезда.
Тимофей Иванович не совсем точно писал об этом домой. На при¬фронтовую станцию, куда они доставили эшелон, действительно прибыл новый бронепоезд и действительно требовалась паровозная бригада. Но командование не вызывало Черепанова: о нем не знали. Он сам пришел к командованию: «Ежели подхожу, рад буду послужить. Только прошу оформить, чтоб у себя в депо в дезертирах не числился...» Ему ответили: «Об этом можете не беспокоиться...»
— Марье Николаевне этого сказывать не велел,— продолжал Коро¬лев.— «Хотя она, говорит, у меня вполне сознательная, только на вся¬кий случай не нужно ей знать, что я по своей воле остался. А сыну, го¬ворит, скажи правду». Понятно тебе, Дмитрий Тимофеевич? Так-то. А теперь будь здоров, не кашляй и не робей...
Сколько раз вырывалось у отца, что он хотел бы приложить к фаши¬стам свою руку, хотел бы сквитать счеты! И вот добился... А он, Митя, сможет так? Сначала вышла неловкость с Максимом Андреевичем из-за узкой колеи (хорошо, что старик не затаил обиды и вчера обещал за¬молвить слово Горновому), а теперь как будто стало боязно идти к начальнику...
Навалившись локтями на стол, начальник депо курил, голова его была окутана сизой кисеей табачного дыма, и разглядеть можно было только руку, водившую карандашом по темно-синему, как ночное небо, чертежу.
Митя подошел к столу, перевел дыхание, собираясь заявить о себе, открыл рот, но не произнес ни звука и попятился, увидев лицо началь¬ника,— орлиный нос, серые глаза, внимательно смотревшие на него из-под тяжелых заиндевелых бровей...
«Так вот почему смеялся Королев!» — пронеслось у Мити в голове. Переборов оцепенение, он резко повернулся и быстро зашагал к двери.
— Черепанов, ты куда?— спокойно спросил Горновой. Остановившись, Митя вполоборота повернулся.
— Довольно странно,— серьезно продолжал Горновой,— является человек, не говорит ни слова и уходит...
— А нечего теперь говорить,— безнадежно прошептал Митя, глядя в сторону.
— А вдруг найдется,— Горновой поднялся со стула, раздавил в пе¬пельнице окурок и, когда Митя несмело подошел, через стол протянул руку.— Будем знакомы.
— Да вроде уже познакомились,— с печальным смущением сказал Митя, отвечая слабым пожатием.
— То знакомство не в счет,— Горновой показал на кресло.
Митя опустился и тотчас схватился за подлокотники: сиденье было такое мягкое, что ему показалось, будто он проваливается. Неожиданно теплая улыбка тронула строгое лицо Горнового.
— А мы, если хочешь знать, знакомы намного раньше, чем ты по¬лагаешь.— Он остановил на Мите долгий задумчивый взгляд.— Помню, как-то в воскресенье шли мы с Тимофеем Ивановичем по городу. Он тебя за руку вел, а  ты в дудку трубил. Надо сказать, насквозь уши всем прогудел...
Митя заерзал в кресле,— недоставало еще этих воспоминаний!
— Так это ведь давным-давно было...
— Вижу, что давно,— как будто с сожалением проговорил Горно¬вой.— Да, одни растут, другие стареют...— Он прошелся к окну и, вер¬нувшись, уселся на угол стола.— Максим Андреевич говорил о тебе.. В принципе приветствую. Но нужно подумать.
— О чем же?
— О тебе. О твоем будущем.
— Я уже подумал и решил.
— Это хорошо. Однако ты пришел сюда, значит, и я должен по¬беспокоиться о тебе. Ты вот хочешь сразу на паровоз. А я возражаю...
«Так и есть,— «душевнейший человек!» — С неприязнью взглянув на начальника, Митя подумал, что из его бровей, могли бы получиться вполне солидные усы...
— И не потому, что у тебя с годами неувязка,— продолжал Горно¬вой.— И не в букве закона дело. У нас много твоих одногодков...
— Я хочу на паровоз,— горячо перебил Митя.— В каникулы пора¬ботаю кочегаром, а со временем и дальше...
Он замолчал, не желая поверять свои планы первому встречному че¬ловеку, к которому, помимо всего, не испытывал никакого расположения.
— Похвально,— раздумчиво отозвался начальник.— Если выбрал паровозную специальность, непременно нужно стать машинистом. А быть хорошим машинистом, таким, например, как Черепанов, не простое дело...
— Я тоже Черепанов, я   смогу...— сипловатым  голосом вставил Митя.
— Это еще будет видно,— снисходительно улыбнулся Горновой.— Машинист — это механик, понимаешь? Он умеет не только управлять машиной. Он может разобрать ее по косточкам, по винтикам, починить и снова собрать. А ты умеешь держать напильник?
— Выучусь. Я еще не машинист.
— Без слесарных навыков и кочегар не кочегар, а недоучка...
«Зашлет в слесаря, пропадешь со скуки»,— мелькнуло у Мити.
Помимо Горнового, он обнаружил в кабинете еще двух своих не¬приятелей. Это были телефоны. Они звонили почти беспрерывно, то один, то другой, а иногда и вместе, перебивая разговор.
— Мне кажется, Черепанов, ты более или менее серьезный человек. А на паровозное дело смотришь как-то легковесно. Подумай: если, скажем, токарь, не имея опыта, встал за станок и испортил деталь — это неприятность. А если паровозная бригада, которая ведет состав, по не¬опытности допустила брак? Это — авария, несчастье...
Митя молчал. Горновой смотрел на него из-под нависших бровей и думал о том, что все они одинаковы, эти мальчишки. Решили, и подавай им все сразу, без промедления. А полюбилось какое дело — подсаживай немедленно на самую вершину. Если же ты советуешь взбираться посте¬пенно, шаг за шагом,— значит, ты буквоед, сухарь и не понимаешь их души. Вот и этот глядит волчонком. А на Тимофея Ивановича сильно похож: широкая кость, взгляд быстрый, смышленый...
— Без знаний на паровозе работать, все равно, что слепому грибы собирать. Вот как железнодорожники говорят. Поработай слесарем, а потом уж — просим на паровоз.
— Мне хотелось в каникулы на машине...— теряя всякую надежду, еще раз сказал Митя.
Сцепив за спиною пальцы, Горновой прошелся от стола к двери и обратно.
— Я думал, у тебя планы действительно на будущее. А планы-то, оказывается, куцые — не дальше каникул. Не справиться тебе на паро¬возе, поверь мне...
— Сергей Михайлович, знаете что? — Митя быстро поднялся с кресла.— Не справлюсь — сам приду и скажу: «Посылайте в слесаря!» А по¬ка пустите на паровоз.
Горновой молча развел руками. Опять затрещал ненавистный теле¬фон. Начальник упрекал кого-то за плохое качество ремонта; черкая карандашом по бумаге, сломал грифель.
«Испортили человеку настроение, теперь крышка!»
Не успел Горновой положить трубку, как в кабинет неслышно во¬шел секретарь, узкогрудый, сухонький старичок в потертом до блеска черном кителе.
— Сергей Михайлович, люди на совещание собрались...
— Просите,— сказал Горновой, нахмурил брови и, подойдя к Мите, снова раскинул руки.
С тем и ушел Митя от начальника депо. Не поверили ему. А он, Че¬репанов, справился бы. Нет у начальника индивидуального подхода к живому человеку, чуткости нет.

СТАНЦИЯ ЛОЗОВАЯ
Поезд начал притормаживать. За тамбурным окошком потянулось высокое здание из красного кирпича со сквозными дырами вместо окон. Вверху чернела выпуклая закопченная надпись: «Лозовая».
— У тебя есть валюта? — опросил Николай, как только поезд оста¬новился.— Ох, необразованная душа! Ну, деньги, деньги у тебя есть?
— Откуда же? — удивился Алеша.
— Ладно, я пошел на добычу,— твердо заявил Николай, беря его пу¬стой рюкзак.— А ты прогуляйся, мозги проветри, герой...
Алеша не мог привыкнуть к курению. Все время кружилась голова. На воздухе его перестало мутить, хотя перрон слегка покачивался под ногами. В этом было что-то необычное, даже приятное...
На станции шум, толчея. Куда ни глянешь — военные. А вдоль зда¬ния вокзала на тюках и чемоданах сидят женщины с ребятишками, ста¬рики. У них темные от загара и пыли, усталые, радостные и заплакан¬ные лица: люди, наверное, вернулись в родные места.
— Я ж вам кажу, мама, одна труба зосталась, а навкруг бурьян,— со слезами говорила молодая женщина в выгоревшей на солнце голу¬бой косынке. — От клуни тоже ничего. Все чисто бурьяном затянуло...
Старуха с сильным и скорбным лицом, осуждающе взглянув на дочь, поднялась, поправила на голове платок:
— Утрись, доню. Хиба слезами щось зробишь? Возьми Степку,— кивнула она на малыша лет четырех, игравшего черным диском от не¬мецкого автомата, и нагнулась за большим тюком, завернутым в вы¬цветшую украинскую плахту.
Алеша смотрел на здание вокзала. Когда-то, видимо, оно было до¬вольно красивым, высокое, сложенное из красного кирпича, с больши¬ми овальными окнами. Сейчас — пустая каменная коробка, исклеван¬ная снарядами и осколками.
Чем дальше на запад, тем все чаще встречались такие пустоглазые здания, черные обгорелые деревья, исковерканные вагоны, глубокие воронки с зеленой водой, опрокинутые в реки железные фермы мостов. Все сильнее чувствовал Алеша обжигающее дыхание войны и думал: то, что война ушла так далеко, конечно, хорошо, но зато добираться до передовой линии труднее и немало придется натерпеться на этом длин¬ном пути. Как было бы чудесно ехать на легальном положении, не пря¬таться, не бояться ни начальников эшелонов, ни кондукторов — ни¬кого!
Пока Алеша был занят этими мыслями, старший лейтенант с крас¬ной повязкой на левом рукаве, пощипывая широкий бритый подбородок, пристально разглядывал его.
Почувствовав на себе взгляд, Алеша обернулся. Старший лейтенант быстро подошел к нему, козырнул:
— Ваши документы, молодой человек.
Алеша не успел подумать, хорошо это или плохо. Документы, так документы!
— Белоногов Алексей? — негромко прочитал старший лейтенант и уставился на Алешу с таким видом, будто очень обрадовался этой встрече.
— Так точно,— по-военному ответил Алеша, не предвидя дурного: в военное время не мешает лишний раз проверить документы.
— Прошу пройти со мной,— вежливо сказал старший лейтенант, пряча в карман Алешины комсомольский и ученический билеты.— Не¬далеко, вон в ту деревянную пристройку...
Это уж нехорошо. Еще отстанешь от поезда. Может, бежать? Но лейтенант почти нежно подставил ладонь под его локоть.
На некрашеной двери в пристройку — железная табличка: «Во¬енный комендант». Странно, какие у него могут быть дела с военным комендантом?
Капитан, которому представил Алешу старший лейтенант, был ме¬нее приветлив. Озабоченно хмурясь, он несколько минут смотрел в Але¬шин комсомольский билет, словно припоминал что-то. Нижнее веко левого глаза, рассеченное розовым шрамом, часто и мелко подергива¬лось, словно кто-то тянул его за веревочку. Старший лейтенант порыл¬ся в папке и, отыскав какую-то бумагу, положил ее перед капитаном. Тот тряхнул головой и обрушился на Алешу: откуда, кто родители, как очутился здесь?..
В девятом классе, когда пришлось писать сочинение на вольную тему, у Алеши целый урок ушел на его обдумывание. Сейчас все реша¬ли минуты. И он справился. Видите ли, у него, у Алексея Белоногова, в Дарнице, под Киевом, живет родная тетушка, сестра матери, одинокая женщина, очень хороший человек. И вот он, преданный племянник, от¬вечая на многочисленные приглашения, направляется к тетушке на лет¬ние каникулы...
Рассказ прозвучал искренне. Только хмурый вид капитана и его веко, задергавшееся чаще, чем раньше, вселяли недобрые предчувствия.
— Как же так, Белоногов? — сказал капитан, сильно окая.— Надо было предупредить родителей: дескать, отправляюсь к тетушке, не волнуйтесь. А то снялся — и никому ни полслова. В Горноуральске вот беспокоятся, разыскивают тебя...
«Все пропало!»— с тоской подумал Алеша.

ЗНАМЕНИТАЯ ФАМИЛИЯ
Когда Митя, по пояс голый, торопливо мылся в кухне, Марья Нико¬лаевна, не то размышляя вслух, не то мысленно советуясь с кем-то, негромко сказала:
—- Может, мне подойти к начальнику?
После истории с Алешей она, не колеблясь, одобрила Митино же¬лание поработать в каникулы, но, услышав, что начальник отказал, внутренне обрадовалась,— пожалуй, рановато ему на паровоз. В то же время было боязно: за месяцы безделья он может, как и его дружок, придумать что-нибудь несуразное,— возраст опасный, колобродистый...
Митя фыркнул и повернулся к матери. По смуглому лицу, по длин¬ным, юношески тонким рукам бежали светлые струйки.
— Еще чего недоставало! — проговорил он недовольно, разбрыз¬гивая твердыми губами влажную пыль.— Не в детский сад определяюсь как будто...
Энергично орудуя полотенцем, Митя бросил на ходу: «Можешь не беспокоиться...» — чем еще больше встревожил Марью Николаевну.
Завтракал он вместе с Леной и Егоркой и, торопясь, обжигался го¬рячей картошкой.
— Что так рано? — спросила Лена с простодушной и ясной улыб¬кой.
— Дело есть.
Не гася улыбку, она качнула головой, соглашаясь, что о незавер¬шенных делах лучше до времени помолчать.
— Митя,— сказал Егорка с полным ртом пищи,— ты покатаешь меня на паровозе?
— Кушай, ради бога,— вмешалась Лена.
Митя понимающе взглянул на нее и повернулся к Егорке:
— Будешь послушным парнем, обязательно покатаю…
И вдруг испугался своей уверенности, и печальное раздумье мгно¬венно отразилось на его подвижном лице.
Лена заметила это. Помешивая кашу для Егорки, склонила в Митину сторону свою всегда лохматую головку:
— Помню, Ванюша выписал когда-то слова Толстого: «Все, что ни, идет, идет к лучшему». Такая присказка, что ли, была у Льва Никола¬евича. Хорошо, правда?
Глаза у Мити сузились, и прямые редкие ресницы, словно малень¬кие пики, устремились на Лену.
— Выходит, если меня не пускают на паровоз, это — к лучшему? Я извиняюсь! Далеко уедешь с такой присказкой!
— Это же Толстой так говорил, зачем же сердиться, недопивать чай?
— Вовсе я не сержусь,— проговорил он, понизив голос.— Тороп¬люсь...
Спустя несколько минут он уже двигался по горноуральским улицам с такой скоростью, что наверняка мог бы заработать похвалу братьев Знаменских. Лишь возле одноэтажного кирпичного здания, пристроен¬ного к конторе депо, сбавил шаг и в комитет комсомола вошел, успев отдышаться и вытереть сырой лоб.
Это была большая комната с несвежими стенами и большим закоп¬ченным окном. По всему было видно, что хозяевам некогда думать об уюте. Рядом с неуклюжим сейфом, заставленным призами физкультур¬ников— кубками разной формы и величины, за небольшим столом сидел технический секретарь, тоненькая девушка лет семнадцати, с корот¬кими, торчащими в разные стороны, словно рожки, косичками.
В углу, за другим столом, прикреплено к стене развернутое вишневое знамя со склоненным древком. На мягкую выпуклую складку знамени, падал солнечный луч, и плюш светился раскаленным металлом. На сто¬ле — ни бумажки, обе чернильницы закрыты медными крышечками — крохотными рыцарскими шлемами. Комсорг, наверное, еще не по¬являлся.
Когда технический секретарь повернула к Мите свою миловидную головку, он увидел, что глаза ее косят. Девушка, вероятно, стыдилась этого и, разговаривая, наклоняла голову.
— Урусова работала в ночь,— сказала она, глядя на Митю испод¬лобья.— Она скоро будет. Сдаст паровоз и обязательно придет.
Он взял со стола газету, присел к окну и, смотря в газетный лист, думал: сможет ли Маня Урусова после бессонной трудовой ночи про¬никнуться вниманием к его печалям и просьбам? А что, если спросит, почему он не комсомолец? И представил себе как она скажет: «Вне-союзная молодежь...»
Вдруг Митя услышал запомнившийся ему грудной улыбчивый голос и поднялся, загремев стулом.
Комсорг быстро вошла в комнату, высокая, ладная, с гордо поса¬женной головой и покатыми округлыми плечами. Митя отметил, что она вовсе не так уж велика и громоздка, и, должно быть, прозвище «Полторы Мани» — произведение какого-то злого языка...
С ее появлением все в комнате пришло в движение: и технический секретарь, и плакаты, зашуршавшие на стенах, и парусиновая гардина на окне, и сам воздух.
— Привет, Надюшка! Что у нас нового? Зубки, я вижу, прошли?
— К тебе товарищ,— сказала Надя, любовно поглядывая на Уру¬сову.
Комсорг поставила в угол сундучок и легким женственным движе¬нием поправила коротко остриженные мягкие каштановые волосы.
Кто бы мог сказать, что она пришла сюда с паровоза, после ноч¬ной смены? Свежестью светились бело-розовое после горячего душа чистое лицо, широко разрезанные глаза, слегка подведенные несмывае¬мой копотью. Легкие, мальчишески короткие волосы, курчавившиеся на висках, валились на одну сторону, и она то и дело откидывала их назад.
Урусова слушала Митю, не пропуская ни слова, не сводя с него больших  голубовато-серых глаз, в  которые он не решался заглянуть.
— Толково! — сказала Маня, быстро уловив суть рассказа.— По¬могаешь фронту, получаешь специальность. Отлично! — И мечтательно откинула голову: — Вот бы все так в каникулы! А?
— Как раз! — криво усмехнулся Митя и передал свой разговор с Горновым.
На лицо Урусовой словно упала тень. Но ненадолго.
— Вообще-то он, конечно, прав. Но ведь можно попробовать. И как люди не понимают, просто жуть! — Она хлопнула по столу кулаком.— Ничего, сразимся!
Бороться со всякого рода несправедливостью было одним из люби¬мых дел Мани Урусовой. Для этого у нее всегда находились и охота, и время. Комсомольцы паровозного депо считали это ее призванием. К ней шли со своими горестями и обидами не только сверстники, но и люди, давно перешагнувшие комсомольский возраст. Слушая рассказ о ка¬кой-нибудь несправедливости, она мгновенно вспыхивала, накалялась и уже не теряла «накала», пока не одерживала победу. Поражений она почти не знала...
Урусова задумалась, решительно сомкнув губы, и быстро повер¬нулась к Мите:
— Где я видела тебя?
Он, конечно, помнил, где видела его Урусова, но не признался.
— Нет, вы меня не знаете,— сказал он, и смуглые щеки его залил румянец.— А вот отца, может быть...
Он собирался упомянуть об отце лишь в том случае, если ого, Ми¬тина, судьба не найдет сочувствия у комсорга. И хотя сочувствие бы¬ло налицо, он все-таки «для надежности» пустил в ход отцовское имя. И сразу же вспомнил Максима Андреевича. Нет, старик все равно не¬прав. Почему человек, трудом заслуживший славу и почет, не может по¬мочь своему сыну?
Митя любил, называя свою фамилию, последить за собеседником. Очень интересно было видеть, как меняется выражение лица человека, услышавшего знаменитую фамилию, которая уже много лет не сходи¬ла с городской Доски почета, часто появлялась в газетах, упоминалась в списках депутатов. Лицо собеседника обычно расплывалось в улыбке, уважительной, даже радостной, а порой и растерянной. «Как же, слы¬хал!» Или: «Знаю, знаю Черепанова!..»
Назвав комсоргу свою фамилию, Митя насторожился.

«САМОТЕК»
Брови Урусовой в веселом удивлении метнулись кверху.
— Тимофея Иваныча сын? Что ты говоришь? Ужасно интересно! Она так смотрела на Митю, словно не верила, что он может быть сыном Черепанова.
Люди известные, знаменитые всегда вызывали у нее какое-то дет¬ски-слепое благоговение. И когда Мане Урусовой случалось встречать знаменитых артистов, рабочих, писателей, конструкторов, она испыты¬вала священный трепет, замирание сердца и легкое головокружение, которые испытываешь, глядя снизу на макушку высокой горы, теряю¬щуюся в поднебесье. К разряду таких людей, несомненно, относился и машинист Черепанов. Она много слышала о его жизни и делах, виде¬ла в депо приспособление для обточки пальца кривошипа, так называ¬емую «машинку Черепанова», она голосовала за него, а не больше, чем полгода назад по просьбе комсомольцев организовала встречу молоде¬жи со знатным машинистом. Эту задушевную встречу по сей день пом¬нят ребята. И вот паренек, скромно сидящий перед нею,— сын Чере¬панова...
Митя, не подозревая, задел очень отзывчивые струны души комсорга.
Урусова деловито и требовательно протянула к нему руку:
— Заявление? Он не понял ее.
— Ох, эти мне деятели! — вздохнула Маня, достала из ящика кло¬чок серой бумаги и подала Мите.— Сочиняй.
Первое в жизни заявление. Заявление о том, что он хочет стать ра¬бочим. Но Мите некогда было подумать об этом.
Когда Урусова, взяв заявление, собралась идти, в дверях появился большой, полный парень с сундучком в руке. Урусова отложила заяв¬ление. Какая-то неуловимая перемена произошла в ее лице.
«Черт возьми,— подумал Митя.— Не раньше и не позже...»
На секунду остановившись, парень приложил к козырьку руку и зашел в комнату. Пока он медленной походкой, в которой было больше лени, чем степенности, двигался к столу, Митя успел его разгля¬деть. Прямые сильные плечи, круглое, полное лицо с рыжеватыми рес¬ницами и такими же бровями, усыпанное веснушками, будто его обрыз¬гали из штукатурного насоса; водянисто-голубые глаза с робким, заис¬кивающим выражением словно прилипли к Урусовой.
Подойдя к столу, парень взял сундучок из правой руки в левую, рассчитывая, вероятно, поздороваться с комсоргом. Но она только кив¬нула, причем губы ее вздрогнули от прорывающейся улыбки.
Яркий румянец смыл веснушки с лица парня, глаза его по-прежнему не отрывались от комсорга, и Митя вдруг понял, что парень не может при посторонних сказать комсоргу то, что хочется, чем мучается, и что Урусовой это хорошо известно, но она и не собирается облегчать его мучений.
— Познакомьтесь, — повелительно сказала Урусова. — Помощник машиниста Тихон Филиппович Чижов...— Она, видимо, никогда не ве¬личала его так и теперь боялась рассмеяться.— Сын Тимофея Ивано¬вича Черепанова. Потомственный железнодорожник. Тоже хочет стать паровозником, да вот начальство палки в колеса вставляет...
Чижов без интереса взглянул на Митю и слегка пожал его руку.
— Максим Андреевич хочет взять Черепанова в свой «универси¬тет»,— сказала Урусова. — Прошу любить и жаловать...— И обернулась к Мите.— Чижов — помощник у Максима Андреевича. Так что, если сломлю Горнового, будете работать вместе.
— Нашего полку прибывает,— вяло улыбнулся Чижов. Митя понял, что помощник машиниста сказал это, чтобы сделать приятное комсоргу.
— Кто знает, прибудет ли...— задумчиво отозвался Митя.
— Что ты говоришь? — воскликнул Чижов.— Раз Маня...— он по¬перхнулся,— раз товарищ Урусова взялась,— дело решенное. Мертвая хватка.
Лицо Мани было серьезно, а глаза смеялись.
— Вот не знала  за  собой  таких страшных  способностей...— И к Мите: — Жди здесь. Я одна пойду, а то язык мне свяжешь.
С уходом Урусовой Чижов потускнел. Краска сошла с его полных щек, и снова выступили веснушки.
Митя догадывался, что он испортил Чижову встречу, что поэтому тот холоден к нему, и все-таки спросил о каком-таком «университете» упоминала Урусова.
Помощник машиниста, чтобы скоротать ожидание, стал рассказы¬вать:
— С людьми нехватка, а кадры приходят всякие: кто из ремеслен¬ного, кто самотеком. Ты вот, к примеру, «самотек». («Шибко прият¬но!» — подумал Митя.) С вашим братом мороки больше, чем с ремес¬ленником— с самых азов приходится. Потому-то машинисты и открещи¬ваются: «Не надо нам самотека! Мы уж лучше сами с помощником!» А Максим Андреич — нет. Он даже метод выработал. Берет человека на свой наряд, два-три месяца школит его и «выпускает» кочегаром. Вот и пошло в депо — «Егарминский университет». Образование, правда, не высшее, всего только начальное паровозное, а для закваски доста¬точно...
— И успевают обучиться за это время?— с затаенным беспокой¬ством спросил Митя.
— Которые способные, успевают. Попадаются, понятно, и дубы. Та¬ким и полгода — не срок.— Чижов засмеялся, вспомнив что-то.— А ста¬рику перепадает и на паровозе, и дома. Екатерина Антоновна, жинка его, ноту протеста выставила. И смех и грех. «Кто тебя, дескать, неволит такую обузу на плечи взваливать? Да еще и по карману себя бьешь!» Она, видишь, дозналась, что Максим Андреевич учеников на свой на¬ряд берет и через это заработок у него хромает. А старик заявляет ей в таком роде: «Дома ты мой генерал, не спорю. Но только на мою ра¬боту твое генеральское звание не распространяется...»
Речь у Чижова была плавная, неторопливая, с ленцой, как, впрочем, и движения его большого, не по годам полного тела. Он медленно про¬хаживался по комнате, потирая мягкие в зеленоватых веснушках руки, и часто посматривал на стенные часы.
Урусовой не было. Мите казалось, что прошло очень много времени. С чем еще она вернется? В глазах Чижова он читал упрек: «Видишь, что ты наделал, парень! Не появись тут твоя милость, я бы сейчас про¬вожал Маню. Ведь она с ночной смены, ей отдохнуть бы, а ты бессо¬вестно морочишь голову. И откуда ты только взялся, «самотек»!

Окончание следует