1958 №12

«ТЫ УЖЕ НАШЕЛСЯ?»
В воскресный солнечный полдень жители Горноуральска наблюда¬ли такую картину. По центральной улице шел солдат с темными уси¬ками на бледном лице, а рядом вразвалку шагал светловолосый коре¬настый парнишка в распахнутом пиджачке поверх синей рубашки.
Вряд ли они привлекли бы к себе внимание, идя, как и большин¬ство людей, по тротуару. Но они шествовали по мостовой. И хотя солдат был безоружен и шел не в затылок пареньку, а рядом с ним, все понима¬ли, что он патрулирует его.
Угрюмый вид парня подтверждал это предположение. Надвинув старую кепчонку на брови, он нелюдимо посматривал по сторонам зеле¬новатыми дерзкими глазами. Правая рука солдата время от времени ка¬салась его левого локтя, и трудно было понять, напоминает ли он парню о своем присутствии или заботливо поддерживает его.
В общем, их взаимоотношения остались бы для прохожих загадкой, если бы парень вдруг не бросился наутек.
Тяжело топая сапогами, солдат погнался за ним. Впереди свер¬кали полумесяцы подковок на каблуках у паренька, крыльями разве¬вались коротенькие полы пиджачка.
— Стой! -  кричал солдат что было силы. - Стой, собачья душа!
Прошмыгнув перед носом легковой автомашины, паренек метнул¬ся на другую сторону улицы, к трамвайной остановке. Беглец, вероят¬но, рассчитывал заскочить в вагон, но из трамвая выпрыгнул высокий дядька в твердой пожарной спецовке, и парень с разгона угодил в его объятия, вырывался, сопел, задыхаясь от бега и злости.
— Ну, все, - прерывисто сказал подоспевший солдат, крепко беря его за локоть. - Побаловался и хватит. Пошли...
— За что это его? - сочувственно спросила женщина из толпы.
— Заработал, наверно, -  вмешалась другая.
— Он знает, за что, - уклончиво ответил солдат, вытирая лоб.
Они прошли с полквартала, и парень остановился, сказал, глядя в землю:
— Отпустите.
— Нет, брат, нема дурных...
— Отпустите. А то совсем не пойду. Стану и буду стоять.
— Значит, неохота домой? Не соскучился?
— Вы на чувствах не играйте. Не пойду - и все.
Вокруг них опять начала собираться толпа.
Алеше ужасно не везло. Можно ли было вообразить, что все кон¬чится таким позором! Со станции Лозовая он уехал не на запад, а на восток. Собственно, он не ехал,— его везли, сопровождали, его достав¬ляли в Горноуральск. Солдату-сибиряку, вышедшему из госпиталя и списанному из армии «подчистую», поручили по дороге домой, мимо¬ездом, «забросить» на Урал беглого...
И вот он в Горноуральске. Не так, совсем не так рассчитывал он вернуться! Все было против него. Поездка не удалась, но могли же привезти его в Горноуральск в будничный день, в дождливую погоду. Так нет, он приехал в чудесное солнечное воскресенье, когда кругом полно людей! Но и этого еще мало. Солдат не мог придумать ничего лучше, чем вести его по главным улицам да еще по мостовой...
— Отпустите, я так пойду, - глухо сказал Алеша. - Слово даю: больше не побегу.
Солдат испытующе взглянул на него и разжал пальцы.
— Ну, смотри, парень!
Ниже надвинув кепку, засунув руки в карманы, Алеша вышагивал независимо и степенно. Солдат настороженно косился в его сторону.
— Ведете меня вроде жулика какого, - обиженно произнес Алеша.
— Зачем жулика? - возразил солдат. - Жуликов милиция водит.
— Как будто я в своем городе дороги не найду.
— Стало быть, боятся  - заблудишься.
— Знаете что? До того угла вместе дойдем, - а там уж я один. Ладно?
— Не имею такого права, Алексей. Ты, я считаю, уже заблудился, парень. Ишь, куда драпанул!
— Может, вы и правы, - согласился Алеша, чтобы не вступать в спор. - Но отпустите. Дома ведь перепугаются: арестованного привели.
— И не проси, - мягко, но неумолимо ответил солдат. - Приказано доставить под расписку...
Самое страшное было впереди: они вышли на улицу Красных зорь, предстояло пройти мимо дома Мити Черепанова. Мальчишки, как на¬зло, высыпали на улицу. Надо было немедленно придумать что-то. Бе¬жать? Глупо. Мысль работала мучительно быстро, напряженно. Реше¬ние найдено! Он идет и запросто беседует с солдатом, своим старым знакомым, - вот и все. И ни у кого и мысли не появится, что его ведут.
Но о чем беседовать? За дорогу они обо всем переговорили.
— Значит, вам в Сибирь? - спросил Алеша, краснея от того, что ему было известно, куда едет солдат.
— В Сибирь, - отвечал солдат, будто понимая Алешу и стараясь облегчить его положение.
— Долго воевали?
— Не выполнил я свой план...
— Все-таки вам повезло.
— Не шибко.
— Почему же?
— Имел надежду пленных фашистов по Берлину вести, а прихо¬дится, видишь, тебя сопровождать...
— Вас ранило? - быстро перевел разговор Алеша.
— Я ж тебе рассказывал, легкое мне пробило. За тобой вот пробежался и уже задохся.
— Вы извините меня...
— Ладно, извиняю, - усмехнулся солдат и подозрительно взглянул на него: что-то больно вежливый стал.
Мальчишки были уже совсем близко. Алеша придал лицу непри¬нужденный, беспечный вид. Вова Черепанов, игравший на улице, за¬метил его.
— Здорово, Алеша! - закричал он. -  Ты уже нашелся?
Алеша отвернулся, а солдат, улыбаясь, сказал тихо, словно про себя:
— Нашелся. Теперь не потеряется...
Вероятно, угадав что-то неладное, никто из мальчишек не решился подойти к нему. А когда Алеша и солдат свернули за угол, мальчишки двинулись в ту же сторону: серьезное дело, - когда человека ведут!
Возле своего дома Алеша приостановился...
— Тут я живу, - сказал он невесело.
Солдат недоверчиво посмотрел на него, потом заглянул в бумажку и вскинул голову на номер дома.
— Веди в квартиру.
И еще раз Алеша пожалел о том, что приехал в воскресенье: и мать, и сестра, наверное, дома. Верочка даже и не подозревает, какую замечательную пищу получит для издевательских острот.
— Ну давайте, я сам подпишу, - умоляюще простонал Алеша. - Ну, какая вам разница?
— Нет, парень, на подлог меня не подобьешь.
Махнув рукой, Алеша решительно пересек двор, засаженный кар¬тошкой, и быстро поднялся по лестнице...

ТРЕВОЖНЫЕ МИНУТЫ
Все здесь было белое: стены, подоконники, деревянные диваны и даже кадка, из которой под самый потолок тянулся стройный фикус.
Человек десять подростков в черных гимнастерках со скрещенными молоточками на выпуклых жестяных пуговицах ожидали приема и пе¬реговаривались вполголоса. Митя был занят своими мыслями. В голове еще была счастливая путаница, а перед глазами — свежее сияющее лицо Урусовой. Только сейчас до Митиного сознания по-настоящему дошли ее слова: «Ручалась за тебя. Пойдешь кочегаром-дублером. Испытательный срок — месяц. Смотри! Горновой сказал: «Пробойный парень! Хорошо, если и в работе себя так покажет!» Я заверила: «Покажет!»
«Будьте спокойны!» - подумал Митя.
Значит, он поездной кочегар. Правда, не просто кочегар, а, к со¬жалению, кочегар-дублер, вроде подставное лицо, но ничего не подела¬ешь. В школьном драмкружке, в футбольной команде тоже были дуб¬леры. Немного обидно, что к драмкружковцам, футболистам и к рабо¬чим применяется одно и то же определение. Казалось, на транспорте все так солидно и продуманно, а в этом вопросе явная неувязка...
— Долго что-то, - сказал Митя своему соседу, коренастому па¬реньку с круглым и добрым лицом, и нетерпеливо заерзал на диване.
— Эх, лешак его возьми!   - вздохнул парень. - Думал, работать сегодня начну. Руки горят. Честное слово, хлопцы. А тут тянучка с этой комиссией. Формалистика...
— Месяц назад в училище выслушивали, осматривали с ног до головы. Я еще не успел испортиться, -  шутливо-недовольным тоном подхватил другой парень со шрамом на подбородке.
— А кто тебя знает, - заметил сосед с облупившимся носом. - Может, и подпортился. Паровозная служба здоровых любит. В про¬шлом году один кончил наше училище, пришел в депо, а комиссия завернула его...
— Это почему же? - изумился черноглазый небольшого роста мальчишка.
— Такую чудную болезнь нашли — просто страх. Забыл, как на¬зывается. В общем, с цветами у него неразбериха.
— С какими цветами?
— Не с розами да маками, понятно. Медицина докопалась, пони¬маешь, что у него с глазами нелады. Смотрит он на зеленый цвет, а ему красный показывается.
— Ну да! - насмешливо ввернул кто-то. - А если на красный смотрит?
— А красный ему зеленым представляется.
— Бред, - авторитетно заявил  черноглазый. - Такого не бывает.
— А я говорю: есть такая болезнь, - настаивал облупившийся нос. - Название только вылетело из головы. У кого найдут такое, - ни в армию не берут, ни на транспорт.
— Понятное дело, - подхватил «ремесленник» с круглым добродуш¬ным лицом. - Человек смотрит на красный светофор, а ему видится, будто он зеленый. И — прощай, моя телега...
Митя не совсем поверил в существование столь странной болезни и все же беспокойным взглядом обшарил белую комнату, остановился на высоком раскидистом фикусе и с облегчением отметил: толстые по¬лированные листья определенно зеленого цвета...
Из кабинета вышел юноша с длинным румяным лицом. На нем были клетчатая ковбойка и старые синие брюки. «Тоже самотек», - от¬метил Митя.
Юноша хлопнул дверью и, на ходу застегивая ковбойку, пошел к выходу. Ребята остановили его.
— Ну, как? Порядок?
— Сердце, - уныло сказал парень.  
¬— Что — сердце?
— Перебои, говорят, какие-то...
— Вот так штука!
— А еще что сказали?
— И этого хватит. Не годен — и весь разговор. - Кончики губ у него дернулись книзу.
Митя ужаснулся: такой здоровый на вид парень, и вдруг - сердце. Этак могут и у него чего-нибудь отыскать.
— Вот тебе и формалистика! - упрекнул кого-то черноглазый.
— Не говори. Там старуха — просто тигра. - Парень в ковбойке приложил руку к карману, где лежал печальный документ. - Пускай посылают на другую комиссию. Я им докажу, какое у меня сердце!
Митя проводил его жалостливым взглядом...
Наконец, настал и его черед.
В кабинете остро пахло лекарствами. Возле окна за столом сидела маленькая, словно высушенная, седая женщина в белом халате. Веро¬ятно, это и была «тигра». Она внимательно посмотрела на Митю сквозь очки и велела раздеться до пояса. Очки были совсем незавидные, одна дужка сломана, и вместо нее от круглой роговой оправы к уху тянулась двойная черная нитка. Но толстые выпуклые стекла так уве¬личивали, что глаза врачихи казались неестественно большими, страш¬новатыми, на белках виднелись тончайшие, будто паутина, красноватые жилки.
Что с ним делала эта старуха! Взвешивала, смотрела форму ступ¬ни, заставила приседать двадцать раз подряд, потом принялась выслу¬шивать, плотно приставляя трубку к его телу; на нем появлялись и тот¬час исчезали белые кружочки. Митя безропотно выполнял приказания и тревожно всматривался в сморщенное пергаментное лицо.
Чтобы показаться выгоднее суровой врачихе, он набрал в легкие побольше воздуха и, чуть согнув руки в локтях, как это делают борцы, напряг мускулы.
— Не следует уподобляться крыловской лягушке, - сказала вра¬чиха. - Как известно, это может привести к печальным последствиям... - Она впервые улыбнулась и поставила на стол трубку. - На что жалуешь¬ся, Черепанов?
Щеки у него запылали, как на морозе.
— Никогда не жаловался.
— Болей нигде нет?
— Сроду ничего не болело.
— На паровоз собираешься? - задумчиво спросила она.
Митя ответил.
— Можешь одеваться.
Пока он натягивал майку, врачиха записывала что-то в листке. Вытянув шею, он безуспешно следил за ее скрипучим и быстрым пером. Кончив писать, она сняла очки, протянула ему листок. И вдруг он уви¬дел перед собой ужасно усталое доброе старушечье лицо. «Вовсе не тигра!» — удивленно подумал Митя и взял бумагу.
С этим листком он странствовал из кабинета в кабинет, от врача к врачу. Ему измеряли рост, заглядывали в горло и в уши, потом моло¬дая женщина-врач поставила его лицом к стене, сама отошла в даль¬ний угол и стала шептать разные слова, а он должен был повторять их. Это было очень похоже на игру. Затем его подвели к таблицам с бу¬квами и цифрами, закрывали то один глаз, то другой, а он называл значки и буквы, в которые врач тыкала указкой. После этого застави¬ли разгадывать цвета, —  видно, паренек все-таки сказал правду про болезнь. Наконец, пожилой врач бил его по коленкам стальным моло¬точком с черным резиновым набалдашником и тоже расспрашивал о всякой всячине.
— Получай, - утомленным голосом сказал он, вручая Мите ли¬сток, исписанный разными почерками.
— Все? - недоверчиво спросил Митя.
— Замучили? Теперь все, свободен.
— Как свободен?
— От комиссии свободен, - понимающе усмехнулся пожилой врач. - Можешь идти хоть в паровозники, хоть в летчики...

ПОД РАСПИСКУ
Открыв дверь, Алеша понял, что ему не миновать и последней не¬удачи: Вера в старенькой блузке с дырами, из которых торчали округлые розовые локти, в подоткнутой на поясе юбке мыла пол.
Она услышала, как скрипнула дверь, подняла голову, вскрикнула и, выронив тряпку, раскинув мокрые руки, кинулась к брату, оставляя на сухом полу маленькие отпечатки босых ног.
— Алешка! Лешенька! Чертенок мой полосатый... - Вера звучно чмокнула его в щеку и, заметив солдата, поспешно поправила юбку.
Солдат, остановясь в дверях и сняв пилотку, поглаживал стриже¬ную голову и растроганно улыбался.
— Ладно, нежности отложим пока, - буркнул Алеша с холодной деловитостью и слегка оттолкнул сестру. - Распишись, что получила меня...
Солдат кашлянул и зашел в комнату.
— Вы ему сестра будете?
Вера закивала, счастливо улыбаясь.
— Тогда распишитесь вот тут. Получила, мол, братца в цельности и сохранности...
Нагнувшись, Вера быстро вытерла о подол руки, нашла на пись¬менном столе карандаш.
— Ценная посылка с доставкой на дом... - Вера не могла сдержать смех, рука не повиновалась ей, и она поставила какую-то закорючку.
Солдат аккуратно сложил бумажку, спрятал ее в карман гимна¬стерки, надел пилотку и, поднеся руку к виску, стукнул каблуками.
— Спасибо вам. Уже уходите? - огорченно и растерянно прогово¬рила Вера. - Садитесь, чаю попьем...
Солдат смотрел на нее с нескрываемой нежностью.
— На поезд надо поспеть. В Кемерово меня девушка ждет. Такая же, как вы...
— С почетом вернулся, - сказала Вера, когда солдат ушел. - Ой, какой же ты худой! Кожа и кости. К тому же, кожа очень грязная. А клеш-то, клеш, боже ты мой! Бахрома, как у скатерти...
Алеша ходил по комнате, не слушая сестру. Казалось, он не был здесь целую вечность. Ему было приятно и горько.
Избегая встречаться глазами с Верой, он спросил об отце, о мате¬ри. Вера довольно спокойно сообщила, что от отца по-прежнему нет писем, что мама ушла в госпиталь и обещала вернуться часа через два.
— Что же ты, как гость? Раздевайся... - Она сдернула с него кеп¬ку, заставила скинуть пиджачок. - Сейчас воду поставлю, помоешься. Грязнуля!
Когда военный комендант обнадежил ее, что Алешу непременно найдут и доставят по месту жительства, Вера дала себе слово не раз¬говаривать с братом. Зайдет Алешка в дом, а она и «здравствуй» не скажет, даже не обернется. Об этом своем решении Вера вспомнила только сейчас и рассердилась на себя: тоже воспитатель! Надо было проучить его хорошенько, а она сразу растаяла, кинулась обниматься. Впрочем, еще не поздно. Надо его не замечать, пусть помучается, пусть осознает. И она, действительно, не замечала его минут десять. Но, поняв, что это вполне устраивает Алешу, не смогла больше молчать.
— Как воевалось? - небрежно спросила Вера.
Он рассказал, что доехал до фронта и что все было прекрасно. Но убили майора, чудесного доброго человека, который обещал взять его в свою часть. А когда он обратился к пехотному капитану, тот попро¬сту предал его: приставил к нему солдата и велел отправляться домой. «Войну мы и так выиграем, надо беречь патриотическую моло¬дежь!»
— Вот какие невеселые дела, - закончил он, полагая, что рассказ получился складный.
— А я каждый день, как дура, газеты смотрела... - с досадой про¬говорила Вера.
Не будь Алеша так взволнован, он угадал бы ядовитый смысл, скрывающийся за этими словами. Но он спросил доверчиво:
— Зачем?
— В списках награжденных тебя искала, - обрадованно выпалила Вера и побежала на кухню.
— Змея! - бросил ей вслед Алеша.
— А я уже работаю, - сообщила она, вернувшись.
Он приложил немало усилий, чтобы изобразить безразличие.
— Не на свои ли собственные средства будешь сейчас меня уго¬щать?
— Очень нужно! Мою зарплату откладываем на книжку. Так ре¬шили с мамой.
— Приданое копишь?
— Пустомеля!
Вера снова подоткнула юбку, обнажив прямые красивые в золо¬тистых волосках ноги, принялась домывать пол, совершая тряпкой про¬ворные круговые движения  и сообщая брату новости: Митин отец остался на фронте машинистом бронепоезда, а Митя как будто посту¬пает на паровоз.
— Ясно? - спросила весело, но с упреком.
— Очень большое счастье — на паровоз!
— Что и говорить! Морская пехота — это счастье. По тебе видно.
— Не   нужно   кипятиться, - многозначительно сказал  Алеша. - Я ведь против Мити ничего не говорю...
— А что ты можешь сказать против него?
— Ничего. - Он поднял руки  и добавил вкрадчивым голосом: - Кроме того, что отношения ваши, наверно, здорово наладились...
Верино лицо вдруг порозовело, должно быть, оттого, что она вы¬кручивала тугую тряпку.
— Оставим эту неблагодарную тему, - улыбнулся Алеша и поло¬жил руку на живот. - Мне совсем не до таких разговоров. Дай лучше укусить чего-нибудь, я уже дохожу...

ЭТОГО ОН НЕ ОЖИДАЛ
Комната нарядчика паровозных бригад перегорожена темным дере¬вянным барьером, до блеска отполированным локтями. По ту сторону барьера за одним из столов сидел человек с круглой лысиной и лицом, вытянутым и узким, словно его пропустили между прокатными валка¬ми. Копаясь в ворохе бумаг, он хмурился, и Митя не рискнул трево¬жить его. И вдруг он остолбенел: за вторым столом сидела Вера, низко наклонив золотистую голову. Слегка разжав губы, она старательно за¬писывала что-то в конторскую книгу.
Приятно в чужой, казенной обстановке неожиданно встретить зна¬комого человека! Да еще какого человека!
— Вера! - громко воскликнул Митя и ринулся к барьеру.
Она вскинула голову. Зеленоватые глаза внезапно засветились, изумлением и радостью, но в тот же миг потухли, губы сомкнулись, и лицо выразило полное безразличие.
Сведя брови, Вера повела глазами на лысого, как будто давая что-то понять. Но Митя понял одно: Алешкина сестра относится к нему по-прежнему с насмешливым равнодушием.
С радостью вверил бы он ей свои драгоценные документы! Именно ей, в этом было бы даже нечто знаменательное. Вера оформляет его на работу! Но все это вздор. Он отвернулся и подал бумаги нарядчику. Тот с недовольным и рассеянным видом человека, которого разбудили, взглянул на документы и бросил их на Верин стол:
— Оформляйте.
Только совершенно чужой человек, бесчувственный писарь мог с таким ледяным безучастием читать его бумаги. И как это можно,— ведь она сама недавно поступила на работу и должна понимать, что делается в его душе!
Когда они перешли в четвертый класс, Вера заявила, что хочет си¬деть на одной парте с Митей Черепановым. Алеша и Митя запротесто¬вали: друзья со второго класса сидели вместе. Но Вера была непре¬клонна. Ее не остановили даже угрозы брата, хотя она знала, что в отношении угроз Алеша весьма исполнителен.
— Чего ей нужно? - удивлялся Митя.
— Очень просто, ты ей нравишься. Она даже маме сказала: «Са¬мый лучший мальчик в нашем классе - Митя Черепанов».
Дело дошло до Валентины Ивановны, классной руководительницы. «Очень хорошо ты придумала, Вера, - сказала она. - Мальчики не смогут разговаривать на уроках...» И Вера осталась с Митей на одной парте.
Каждый день на большой перемене она приставала к нему с уго¬щениями.
— Съешь бутерброд с корейкой. Думаешь, не хватит? Посмотри. Не любишь корейку? Не понимаю, как можно не любить корейку. Ну, тогда возьми вот булку с яблочным джемом. Дико вкусно. Какой ты, право, стеснительный. Как девочка...
И Митя, и Алеша бойкотировали ее, а она, не обращая на это вни¬мания, старалась все время быть с ними. Митя откровенно презирал ее, жестоко дергал за косы, подкладывал кнопки и делал другие пакости. Но она сердилась недолго...
Расстались они после пятого класса: Вера перешла в шестой, а Ми¬тя и Алеша задержались в пятом на второй год. Неприятность эта имела единственную положительную сторону: наконец-то они избави¬лись от Веры. Потом ее с другими девочками перевели в женскую школу. С тех пор Митя редко встречал Веру. При встречах они обычно не замечали друг друга и не всегда удостаивали приветствием.
Так было до одного памятного вечера. Полгода назад, 31 декаб¬ря, в женской школе был новогодний вечер, на который пригласили мальчишек. Мите не хотелось идти: было боязно очутиться вдруг среди сотен девчонок, как будто он никогда не учился с ними. Но Алеша поч¬ти силой потащил его: «Это ты отвык от них. А они не кусаются, руча¬юсь. Пошли. Верка говорит, не заснем...»
Драмкружок показал две картины из пьесы «Таня». Сначала Митя разгадывал бывших соучениц в незнакомых людях, действовавших на сцене. Но постепенно жизнь этих людей так его захватила, что когда Алешка шепнул что-то на ухо, он вздрогнул и посмотрел на него с таким выражением, словно удивился, как тот попал сюда.
Затем кто-то играл на рояле, кто-то пел. И вдруг назвали Веру Белоногову. Митя вопросительно взглянул на своего друга.
— Сейчас услышишь, - не без гордости шепнул Алешка. - Все уши мне продырявила этой декламацией...
Дробно простучав каблучками, Вера подошла к краю сцены. Голо¬ва чуть откинута назад, будто ее оттягивала тяжелая золотистая коса. Глаза смотрели в темный затихающий зал. Отыскали кого-то и блеснули короткой взволнованной улыбкой. Но вот взгляд стал отсутству¬ющим, невидящим, а лицо — торжественно-строгим, немного тревож¬ным и прекрасным. Это преображение произошло на Митиных глазах, и он в восторженном изумлении затаил дыхание.
Тишина, ах, какая стоит тишина!
Даже шорохи ветра не часты и глухи.
Тихо так, будто в мире осталась одна
Эта девочка в ватных штанах и треухе...
Временами ему чудилось, будто на сцене — никакая не Вера Бслоногова из шестой Горноуральской школы, а сама Зоя, волшебно явив¬шаяся сюда, простая, великая, вечно живая.
И, казалось, та же самая ужасающая тишина наполняла школьный зал. Митя прислушивался к тишине, к незнакомому, сильно звучавшему голосу, и колючий холодок пробегал по его спине. Он всем существом своим слушал этот торжественный, хватающий за сердце голос, порой затихающий до шепота, порой звенящий на весь зал, словно в полусне, смотрел и смотрел на Веру, будто с тех пор, как она перешла в шестой класс, видел ее впервые. И поражался, что не замечал раньше, какая она красивая, какой у нее замечательный голос...
Когда кончился концерт, Митя, забыв про Алешку, помчался в ко¬ридор. Но Веры нигде не было.
Они столкнулись лицом к лицу в раздевалке.
— Вера, - сказал он, не помня себя от внезапной смелости и счастья.
Она повернулась к нему. У ног ее стояли аккуратные черные ва¬ленки, а в руке была коричневая туфля, которую Вера успела скинуть.
— Вера, - сказал Митя, часто дыша. - Ты знаешь... Ты так чита¬ла. Я никогда не слыхал, чтоб так читали... И вообще я тебя не узнал...
Залпом выпалив все это, он был готов бежать, но Вера взяла его за руку. Возможно, в знак благодарности за добрые слова, а может, ей просто нужна была точка опоры: она стояла на одной ноге.
— Спасибо, Митя, - проговорила она с нескрываемым удивлени¬ем. - Но ты явно перехвалил меня. Очень сильные стихи... А перемены во мне... Пока все знакомые узнают меня...
— Нет, нет, ты неправа, это не так...
Он вырвался и выбежал из школы.
Смутное, никогда еще не испытываемое беспокойство томило его остаток вечера, не прошло и на другой день, и через месяц. Где бы он ни был, что бы ни делал, он все время думал о Вере, мысленно разго¬варивал с ней. Но даже и в этих беседах не отваживался признаться, что с ним творится.
Чтобы увидеть Веру, он утром пораньше торопился к ее школе. А Марья Николаевна с удовлетворением говорила Леночке:
— В эту четверть ровно кто подменил Димушку, сам встает чуть свет...
Иногда приходилось подолгу ждать, прячась за боковую стену. И как только тяжелая дверь закрывалась за Верой, он летел без роз¬дыха три квартала, нередко едва поспевая к звонку. Из школы до дому было рукой подать, но он давал крюк,— в надежде встретить девочку. Он стал захаживать к Алешке чаще прежнего, и его мучила совесть: словно изменял другу.
А Вера умудрялась не замечать его, даже когда он находился в двух шагах от нее, в их не очень просторной комнате. А если и замечала, то лишь для того, чтобы сказать какую-нибудь колкость. Сколько «шпи¬лек» получил он от нее! Но принимал их покорно, безропотно. И не только потому, что в присутствии Веры почти терял дар речи. Пускай, думал он, Вера смеется над ним, пускай, раз ей так нравится, зато он видел ее, разговаривал с нею...
Митя и сейчас с наслаждением простоял бы около барьера до конца рабочего дня, если бы Вера встретила его иначе. А она излишне долго и придирчиво присматривалась к его бумагам. Не считает ли их под¬ложными? Он ядовито сказал:
— Чего там столько копаться? Вроде все ясно написано...
И испугался своей грубости. Но тут же успокоил себя: незачем прощать жестокость!
Вера опустила голову, едва сдерживая смех.
— А вы не можете знать, сколько нужно «копаться». Есть опреде¬ленная форма... -  ответила она сугубо официальным тоном.
Если бы врач не проверял его слух, Митя не поверил бы своим ушам. Чтобы показать свое безразличие к нему, Вера даже стала ве¬личать его на «вы»!
Между тем нарядчица достала из стола картонный прямоугольничек величиной со спичечную коробку и написала на нем «Черепанов Д. Т.» Она вывела это так подкупающе старательно и красиво, что на сердце у Мити сделалось теплее. Сейчас она повесит картонку с его фамилией на доску нарядов паровозных бригад, и оформление закончено...
Доска была увешана металлическими пластинками, выкрашенными в разные цвета. На синих пластинках белилами были написаны фами¬лии машинистов, на зеленых — помощников и на желтых — кочегаров.
«Ничего, - думал Митя. - Сейчас - картонка, а со временем тут по¬весят железный жетон с фамилией Черепанова: сначала желтый, зеле¬ный и потом синий. Обязательно так будет...»
Сделав найденным в ящике гвоздиком аккуратную дырочку в кар¬тонке, Вера поднялась и повесила ее на доску.
— Вот и все, - миролюбиво и деловито сказала она, не глядя на Митю. - Выезжать завтра в двадцать десять. Поезд номер сто восемь. Постарайтесь не забыть.


«ВЕРЕВКУ НЕ ЗАБУДЬ!»
Выйдя из нарядческой, Митя встретился в  коридоре с Максимом Андреевичем, и машинист затащил его в соседнюю комнату.
Она была немного больше той, где сидела Вера. Вдоль стен вытяну¬лись коричневые массивные диваны, какие можно увидеть на каждом вокзале. Посредине — длинный стол, покрытый листами захватанного картона с загнутыми и ветхими краями.
Четверо парней за столом гоняли «козла» и, как это обычно бывает, отчаянно стучали костяшками.  Несколько человек сгрудились перед стенной газетой в темной деревянной раме.
Колыхались сизые волны табачного дыма. Когда кто-нибудь откры¬вал дверь, они вздрагивали и тянулись к распахнутым окнам.
— Это, чтоб знал, и есть дежурка, - говорил Мите Максим Андре¬евич, закуривая трубочку и посмеиваясь. - А по-нашему — «брехаловка». Почему, спросишь? Люди на досуге любят тут языки поточить. Все, брат, узнаешь в «брехаловке», что нового на дороге, кто какой рекорд поставил, сколько картошки сняла со своего огорода Глафира Иванов¬на, какую новую пакость высказал про нас в палате какой-нибудь лорд. Верно я говорю? - обратился он к подошедшему Чижову.
— Сущая правда. Просвещаешься, Черепанов?..
—Так вы, стало быть, уже познакомились? Вот и хорошо...
Поговорив с помощником о делах, Максим Андреевич присел на ди¬ван, показал Мите на место рядом.
— Ну вот, Димитрий, завтра твой первый маршрут. - Старик поло¬жил сухую теплую ладонь на Митино колено. - Первый маршрут! Это, я скажу, все равно, что первый шаг. Ползало, ползало дите на всех на четырех, потом, глядишь, поднялось с полу и шагнуло, пошло... Ты уж не серчай за такое сравнение. Одна только разница есть: никто не пом¬нит, как он сделал свой первый шаг, а первый маршрут никогда не за¬будешь. Я уже до старости дожил, а первую поездку помню, ровно вче¬ра было...
В самом деле, Митя даже не подумал об этом. Ведь завтра он пер¬вый раз в жизни поднимется на паровоз не для игры, не как мальчиш¬ка, которого отец берет с собой в поездку. Он поднимется на паровоз, как рабочий...
Тронув Митю за локоть, Чижов наклонился, сказал негромко и за¬гадочно:
— Веревку не забудь прихватить, Черепанов...
Прищурив один глаз, старик посмотрел на своего помощника и от¬чаянно задымил трубкой.
— Это еще зачем? - удивился Митя. Он никогда не слышал, чтобы железнодорожники тащили с собой на паровоз веревки.
— Скорости не учитываешь, дорогой товарищ. Знаешь, на каких скоростях мы сейчас ездим? Не привяжешь себя, вылетишь с тендера, как уголек...
Конечно, Чижов пугает его. Слыханное ли дело, чтобы человека вет¬ром с паровоза сдуло!
— В нашем роду все были паровозники и никто еще не слетал,  -  сказал Митя, глядя прямо в водянисто-голубые лукавые глаза, прикры¬тые рыжей сеточкой ресниц.
— Вот это отбрил! - Максим Андреевич восторженно хлопнул Митю по колену. - Съел, товарищ Чижов? Знай наших! - и обернул¬ся: - Верно, Димитрий. На батю будешь похожий, никогда не слетишь...
Чижов размашисто протянул руку кочегару:
— Хвалю! Новый член бригады у нас что надо!
На этот раз помощник не понравился Мите. Впрочем, он скоро за¬был о нем. Мысли о Вере не оставляли его.
Если бы, выходя из нарядческой, он оглянулся и увидел, каким взглядом провожала его девушка, если бы Максим Андреевич не зата¬щил его в дежурку, Мите, возможно, было бы сейчас не так тяжело. Как только он вышел, Вера не спеша, чтобы не выдать перед старшим на¬рядчиком волнения, направилась к двери. Но, очутившись в коридоре, побежала на носках к выходу, настороженными, ищущими глазами по¬смотрела по сторонам и понуро вернулась к себе...
Из депо на улицу Красных зорь можно было выйти двумя дорога¬ми: сразу напротив конторы пересечь пути и подняться в гору или — по путям, вкруговую, через станцию. Это была наиболее интересная, но запретная дорога: как известно, хождение по путям не разрешается. Прежде Митя чувствовал себя здесь не очень уверенно. В любой момент тебя мог остановить солдат железнодорожной охраны и попросить уда¬литься отсюда. Но сейчас он шел по путям независимо и степенно. Между тем никто и не собирался останавливать его: железнодорожники — удиви¬тельно приметливый народ, они видят, где обыкновенный прохожий, а где свой работник.
На станции было, как всегда, суматошно и шумно. Приходили и уходили длинные тяжеловесные поезда. Те, что двигались на восток, были нагружены ржаво-красными глыбами руды, углем, янтарно-желтыми бревнами, автомашинами; на запад двигались эшелоны с людьми, с танками, с орудиями.
Провожая неутомимые гулкие поезда, Митя почему-то вспомнил рассказ отца о том, как на паровоз к Тимофею Ивановичу прислали од¬нажды нового кочегара и как после первой же поездки машинист потре¬бовал сменить его... Но почему лезут такие мысли?
Вдруг Мите показалось, что прохожие с интересом смотрят на него. Точно увидели уже ту доску в нарядческой, на которой среди имен паро¬возников красовалось и его имя...
Навстречу Вова Черепанов гнал звонкое колесо.
— А у тебя Алешка гостит! - крикнул он. - Его нашли и привезли обратно...
Митя вбежал в дом.
— Алешка!
Они пожали друг другу руки да так и остались стоять посреди ком¬наты. Трудно сказать: радость или смущение были в лице Алеши, в каж¬дом его движении.
— Вот и встретились, - приветливо улыбнулась сквозь очки Марья Николаевна. - А то Митя совсем стосковался без дружка...
Митя боялся, как бы мать не сказала чего-нибудь лишнего, что мог¬ло бы еще больше смутить Алешу, и повел его в свою комнату.
— Я тогда нахамил тебе, - глядя в пол, проговорил Алеша. - Очень глупо все вышло...
— Да я забыл давно, - весело отозвался Митя. - Садись. Расска¬зывай...
— Вернулся, как видишь, - горько усмехнулся Алеша. - Доставили вроде преступника, Верке под расписку сдали...
— Под расписку? - рассмеялся Митя. - Теперь сестренка заест тебя...
Вспомнив о Вере, он нахмурился, помолчал.
— Выследили? - с сочувственным интересом спросил наконец.
— Верка и мама заявили коменданту, ну и накрыли... А ты на ра¬боту поступаешь?
— Завтра в наряд. Да я-то что, ты о себе...
Алеша говорил о себе неохотно и вяло, без обычного огонька, был угрюм, подолгу пришибленно молчал. Как все это было непохоже на Алешку!
Митя не выдержал и возбужденно заговорил о своих делах.
— Может, пойдешь тоже? - спрашивал он, тряся Алешу за плечи. - Давай. Вместе будем. Решай быстрее, каникулы-то идут...
— Что-то не тянет, - пожал плечами Алеша. - Посмотрю сначала, как у тебя получится...


СБОРЫ В ДОРОГУ
Старая отцовская тужурка так приятно пахла машинным маслом, огнем и железом. Это была настоящая рабочая спецовка, но имела она один огорчительный недостаток: была велика. Подкатав рукава и ог¬лядев себя, Митя снял с вешалки такую же старую фуражку с потрес¬кавшимся лакированным козырьком, с маху надел ее, причем фуражка повисла на ушах, и отправился на кухню.
Марья Николаевна, увидев сына, заулыбалась, вокруг больших голубых глаз ее залучились тонкие сухие морщинки. Но в следующее же мгновение лицо матери сделалось задумчивым и строгим.
— Повесь все на место, - тихо приказала она. - Был бы отец дома — другое дело. А раз человек на войне - нельзя трогать его вещи...
С детства Митя привык к порядку, раз и навсегда заведенному в доме: отцовское место за столом никто не занимает, если отец в поезд¬ке, его место пустует. Митя никогда не нарушал этого порядка. Но почему сейчас нельзя было взять и надеть старую отцовскую спецовку — этого он понять не мог. В чем же прикажете ехать? Неужели в том же, в чем ходил в школу? И сколько у них, у пожилых людей, всяких примет, поверий!
Марья Николаевна прошла в столовую и уже оттуда позвала:
— Пойди сюда!
Повесив в прихожей тужурку и фуражку, он с чувством досады по¬шел в столовую.
— А ну, посмотри, что я приготовила,  - Марья Николаевна держа¬ла в руках синюю тужурку, по виду совсем новую. - Примерь-ка.
Куртка была замечательная: с отложным воротом, маленькими остроугольными лацканами, а самое главное — с четырьмя карманами и жестяными пуговицами. Белые металлические пуговицы с малых лет трогали Митино сердце. Правда, повзрослев, он стыдился признаться в этой своей слабости, усматривая в ней что-то мальчишеское, детское. А вот мать — угадала...
— Какая ты у меня!.. - Митя порывисто обнял ее.
А Марья Николаевна еще и починила, оказывается, старенькие брючки, о которых он совсем забыл. Она выпустила манжеты, и брючки как бы догнали Митю в его росте. На них появилось столько заплаток и штопок, что они могли вызвать только уважение — это были настоя¬щие рабочие брюки.
Облачившись в спецовку и оглядев себя в зеркало, Митя остался доволен: о лучшем костюме трудно было и мечтать. Правда, куртка мог¬ла бы быть чуть поношеннее, тогда она не так бросалась бы в глаза, не так выдавала новичка...
Пока сын вертелся перед зеркалом, Марья Николаевна отвернула край скатерти и положила на клеенку, всю в блеклых чернильных пят¬нах, ломоть хлеба, небольшой кусок сала, три картофелины, сваренные в мундире, соль в бумажке и вафельное полотенце.
— Во что же мы все это уложим? - спросила она себя.
Задумавшись на секунду, Митя таинственно подмигнул матери, по¬бежал в свою комнату и через минуту вышел, пряча за спиной руки, не¬торопливо приблизился к столу и движением фокусника опустил на ска¬терть вещевой мешок из грубой зеленой материи.
Марью Николаевну словно ветром качнуло. Она подалась к столу, схватила мешок и, не отрывая от него глаз, тонкими быстрыми пальцами ощупала жесткую материю.
— Где ты его взял? - спросила она безголосо, прижав мешок к гру¬ди, перевела дыхание и опустилась на стул.
— Ну да, это он... На чердаке валялся? Я сразу признала. Отец с гражданской с ним пришел, с бронепоезда. Помню, скинул мешок с плеч и говорит: «Спрячь его, Маня, куда-нибудь подальше. Теперь не скоро сгодится». Вот и сгодился.
Охваченная воспоминаниями, она долго сидела молча, не выпуская мешок. И вдруг спохватилась:
— Что это я, тебя же собирать нужно... - поднялась и стала укла¬дывать в мешок все, что приготовила сыну в дорогу. А Митя, высчитав, что у него в запасе почти полтора часа, раскрыл «Наставления кочега¬ру» — книжку, найденную в библиотечке отца.
— Не опоздаешь, Димушка? - напомнила Марья Николаевна... Он застегнул куртку на все пуговицы, надел кепку, вскинул на плечо вещевой мешок и посмотрел на мать.
«Хорош!» - улыбнувшись, подумала Марья Николаевна. А когда он совсем собрался уходить, предупредила:
— Смотри, правой ногой порог переступи. И не смейся. Твой отец всегда мои приметы уважает. Сделай для матери такое уважение.
«Ну что ты поделаешь с этими суевериями? Ну хорошо, ну пускай ей будет спокойнее», - и Митя переступил порог правой ногой.
Придерживая лямку мешка, зашагал к калитке, но, прежде чем выйти на улицу, оглянулся. Он знал: мать непременно выйдет на крыль¬цо, так она провожала в каждую поездку отца.
Марья Николаевна действительно стояла на крыльце, заслонившись ладонью от заходящего солнца, смотрела вслед сыну.
— Ну, в час добрый! -  шепнула она. И, хотя Митя не расслышал ее слов, он понял и помахал рукой.
В дежурке гремело радио. Из репродуктора, вокруг которого стол¬пились паровозники, неслись звуки марша.
— Что взяли? - спросил Митя у прислонившегося к косяку парня.
— Минск освободили.
— Знатно!
Возле карты сгрудилось несколько человек. Чижов рисовал красным карандашом изменившуюся линию фронта. Вероятно, он ошибся, и на него напустился глуховатый бас:
— Куда же ты заехал. Чиж? Карту портишь.
— Не беда, - успокоил Максим Андреевич, издали приглядываясь к красной волнистой линии. - Забежал малость вперед, ничего. В сле¬дующую сводку сравняется... -Увидел Митю, подошел к нему. - В хо¬роший день на работу заступаешь, Димитрий!
Радостное известие с фронта, слова старика вмиг рассеяли тревогу, с которой Митя приближался в депо. Да, в хороший день начинается его маршрут!
Максим Андреевич набил самосадом трубку, задымил  и достал часы:
— Бригада в сборе, можно ехать...
В коридоре Митя увидел Веру. Он не успел подумать, что рабочий день у нее кончился. Где ему было догадаться, что встреча эта не случай¬на. От неожиданности он остановился. Машинист и помощник уже вы¬шли во двор. А Вера встала у двери, загородив дорогу. Длинные изогну¬тые ресницы ее вздрагивали. Коса свешивалась на грудь, и Вера то рас¬пускала, то завязывала узкую голубую ленточку.
— Можешь дуться, дело твое,  - быстро заговорила она. - Но я хочу тебе объяснить. Старший нарядчик, лысый этот, - страшный форма¬лист. Окаменелость, а не человек. Силаева передавала мне дела, мы с ней, конечно, на «ты», а он полчаса потом нотацию читал: «На работе не должно быть панибратства...» А ты... ты помнишь, как прибежал? Прямо, как в школе...
Митя молчал. Но взгляд его сказал Вере больше, чем он смог бы сейчас выразить словами.
— Вот и все, - проговорила она негромко. - Успеха тебе...
— Спасибо… Это что, тоже по форме полагается?
— Нет, по содержанию, - Вера откинула назад косу и побежала к себе.
Он постоял некоторое время посреди коридора, просветленно глядя на дверь в нарядческую, и кинулся догонять бригаду.

ЛЕКЦИЯ МИШИ САМОХВАЛОВА
Они шли но шпалам, словно по ступенькам бесконечной лестницы. Тоненькие сверкающие ручейки рельсов обгоняли их, убегая далеко-да¬леко. Где-то там, впереди, они сливались в одну нить и сверкали еще ярче.
И снова, как когда-то, дорогу паровозникам загородил «ФД»; бле¬стя своими начищенными частями, негромко дыша, он медленно прохо¬дил мимо. Максим Андреевич сбоку посмотрел на Митю и перехватил его неотрывный мечтательный взгляд.
Казалось, прячась за стеною депо, притаился маленький паровоз, не¬слышный, незаметный. К нему и направился Максим Андреевич. А Митя, глядя на широкую с прямыми плечами спину помощника, подумал: «И как он только вмещается на таком паровозике?»
— Михаил, - позвал Максим Андреевич, подойдя к паровозу. - Да¬вай-ка сюда!
— Есть, Максим Андреич! - бойко ответил из будки хрипловатый захлебывающийся голосок.
В будке что-то звякнуло, и в следующее мгновение с паровоза спорх¬нул паренек с быстрыми и черными, как у цыгана, глазами, маленьким, весело вздернутым носом, с угольно-черной каемкой грязи на пухлых розовых губах.
— Миша! - вскрикнул Митя. - Самохвалов!
Миша заморгал цыганскими глазами.
— А, железнодорожник! Здрасте. Наше вам. Так это ты дублером поступаешь?
— И тут знакомые? - развел руками Чижов.
— Еще как! - живо ответил Миша. - Чуть было не задрались однажды.
— Долго ли вам! - Максим Андреевич выколотил трубку, взялся за поручни. - Введи его, Михаил, в курс, да толком...
— Слушаюсь, Максим Андреевич.
Машинист и помощник поднялись на паровоз. Кочегары остались внизу. То, что Миша Самохвалов, этот ловкий, боевой паренек оказался на узкой колее, развеселило Митю.
— Так вот ты где? - сказал он насмешливо. - Здорово!
— Именно, товарищ железнодорожник. А что? - невозмутимо отоз¬вался Миша.
— Где же твоя широкая колея?
— А я ничего не говорил тебе про широкую.
— Как же не говорил?
— Не говорил...
— А про Златоуст кто рассказывал? Может, это был не ты?
— Ну и что — про Златоуст?
— На узкой колее доедешь до Златоуста? - торжествовал Митя.
— Дался мне твой Златоуст,  - небрежно проговорил Миша. - Нуж¬но будет, доеду...
— Толсто врешь, парень...
— А вот я говорил: попадешь ко мне на машину! Скажешь, не го¬ворил?
—Я считал, что Максим Андреич - хозяин машины...
Самохвалов задумчиво потрогал маленький вздернутый нос и спро¬сил серьезно:
— Веревку с собой прихватил?
— Спрашиваешь, - спокойно  сказал Митя. - Прихватил. Чтоб язык тебе перевязать...
— Ух ты! - весело удивился Самохвалов и дружески стукнул Митю по плечу. - Молодцом! Будешь железнодорожником. Недаром с перво¬го разу мне понравился. Повезло ж тебе, Черепанов! В бригаду попал — во! - он торчком выставил большой палец правой руки.
— Потому, что ты в ней?
— Скажите, какой ерш! С тобой по-серьезному говорят. Такого ма¬шиниста, как Егармин, поискать. Старый большевик, первый человек в депо, верное мое слово. А Чижов? Мастер — высший класс. Так что смотри, старайся сделаться человеком...
— Спасибо за совет, - поклонился Митя. - Обязательно постара¬юсь. Тебе как будто велено вводить меня в курс...
Самохвалов одернул широкую, с чужого плеча спецовку, поправил фуражку, достал из кармана ветошь и, неторопливо вытирая руки, пока¬зал на паровоз:
— Прошу познакомиться: перед тобой машина серии «К». А по-нашему — «Коля», «Колюша». Номер и сам прочтешь, грамотный, наверно, — 14-52. Это как бы его фамилия. Формула данного паровоза: ноль-четыре-ноль. Это значит: впереди бегунков нету - ноль, имеются четыре ведущие оси, а под топкой колес тоже нету. Ясно? Если неясно, спраши¬вай...
Разумеется, Максим Андреевич, имел в виду, что Самохвалов введет Митю в курс кочегарского дела. Но Самохвалов, желая блеснуть уче¬ностью, легко перемахнул за рамки кочегарских владений. Митя не пе¬ребивал: вдруг расскажет что-нибудь нужное, интересное...
— Прошу нас уважать, - продолжал Самохвалов, положив руку на тускло блестевшую обшивку парового цилиндра. - По паспорту мы 1907 года рождения. Нам тридцать семь лет.
— По паспорту?
— Ха! Он думает, только у него есть паспорт. Представь, паровозы тоже имеют.
— Тридцать семь лет. Не такой уж и старый.
— Как сказать, - отозвался Миша. - Для человека - да. А у ма¬шины иначе. За тридцать семь годков техника-то ушла вперед, а наш «Коля» ничуточки не переменился. Значит, устарел. Душою, конструк¬цией устарел, понятно?
Роль учителя, вероятно, нравилась Самохвалову. Порой он, кажет¬ся, забывал, что перед ним единственный слушатель: говорил вдохно¬венно, с азартом, хрипловатым захлебывающимся голосом. Угольно-чер¬ные глаза его сверкали.
Митя знал историю паровоза, представлял себе принцип его работы, безошибочно отгадывал разные серии машин, но все это было далеко от тех насущных знаний, которые необходимы ему сейчас! Он понимал, что Самохвалов говорит будто с чужого голоса, чужими словами, и не придал значения поучающему, горделивому тону новоиспеченного учителя. Пускай заносится парень, зато сколько нового он открыл Мите! Что ни минута — целое открытие. Например, в тендерных буксах, которые должен смазывать кочегар, имеются фитили (почти, как в лампе). Если кочегар не заметил, что фитиль выпал, смазка вытечет на шпалы, а бук¬сы могут загореться. Или другое. Экипажи, как известно, теперь можно встретить только в кинокартинах и книжках о прошедших временах. А кто бы мог предположить, что одна из самых важных частей паровоза, поддерживающая котел, называется экипажем? Оказалось, что парово¬зы, не имеющие тендера, называются танковыми, или танк-паровозами. К сожалению, Миша не смог объяснить происхождения этого сугубо военного названия  мирной машины....
Затем они поднялись на паровоз, и Самохвалов передал дублеру свое хозяйство. Оно было немаленьким: масленки, множество различных ключей, зубильев, шеберов, напильников...
— А тут твое полное царство, - сказал он, выйдя на тендер.
Под ногами Мити с тихим шорохом, напоминающим тревожные зву¬ки горного обвала, осыпался уголь. На краю тендера в двух круглых отверстиях — люках поблескивала неподвижная вода; она казалась тем¬но-зеленой и густой — хоть ножом режь.
На тендере хранились инструменты с весьма забавными названия¬ми: резак, заглушка, пика. Увидев, что все они привязаны к тендеру цепью, Митя засмеялся: кто станет покушаться на эти железяки! Но Миша заметил, что ничего смешного в этом нет: выпадет на ходу какой-нибудь инструмент, и без него, может случиться, горько заплачешь в по¬ездке...
Введя дублера «в курс» и одновременно исчерпав запасы знаний, Самохвалов стал рассказывать о преимуществах паровозной службы пе¬ред всякой другой, но в это время Максим Андреевич позвал из будки:
— Михаил! Вас там углем не засыпало?
— Только-только закончили, - крикнул Самохвалов.
Уходя с тендера, Митя положил руку на плечо своего учителя, ис¬кренне поблагодарил его.
— Что ты, ничего не стоит, - сказал Самохвалов с видом человека, привыкшего делать людям добро и порядком уставшего от благодарно¬стей.
Когда кочегары спустились в будку, Максим Андреевич, сидевший у правого окошка, подозвал Митю.
— Не хотелось мне, Димитрий, при нем говорить, - он кивнул на Самохвалова, - и так уж носом небо подпирает. Смотри, какой порядок у него. Все блестит. Паровоз любит смазку да ласку...- Далеко отставив руку, старик взглянул на часы, поднялся с круглого сиденья. - Пойдем, осмотрим машину...
Митя понял, что машинист давно успел осмотреть машину, это был повод, чтобы показать ее кочегару. Похоже, будто Максим Андреевич рассуждал с собой, размышлял вслух, задавал вопрос и тут же отвечал на него. Не спрашивая, понял ли Митя, не стараясь втолковать, он по¬сматривал на кочегара и продолжал свои рассуждения.
Мите не терпелось скорее отправиться в путь. А машинист все ходит не спеша вокруг паровоза, где ключом постучит, где рукою потрогает. Уже начали подступать сумерки. Чижов присвечивает дымным факелом из ветоши, намотанной на железный прут и смоченной в мазуте. Этак можно всю ночь проходить и с места не двинуться!
— Скоро поедем? - томясь, спрашивал Митя.
— Как отправление дадут, так и поедем, - улыбался Чижов.
Наконец, помощник растоптал сапогами живучее и шипящее пламя факела, после чего стало еще темнее, и все взобрались на паровоз. Само¬хвалов начал складывать инструмент, а Митя вышел на тендер, попле¬вал на ладони, как это делают дроворубы и землекопы, и взял лопату.
Спокойным бархатистым голосом запел рожок стрелочника. Звук этот, певучий и призывный, словно вывел паровоз из спячки. Он свист¬нул на весь свет, вздрогнул и пошел. Уголь внезапно посыпался с сухим шорохом, почва катастрофически уходила из-под Митиных ног. Он сел и засмеялся. Выходит, прав был Чижов, спрашивая про веревку...
Депо осталось позади. Корпуса его громоздились черными каменны¬ми уступами гор. Над ними беспрерывно вспыхивало и потухало ослепи¬тельно-голубое, трепещущее сияние сварки, и чудилось, будто там лю¬тует гроза.
Навстречу паровозу светлячками полетели веселые огоньки стрелок. Внизу глухо загрохотал разъезд. Митя понял: паровоз идет на перева¬лочную станцию. Там они возьмут состав, укатят из Горноуральска, а утром будут уже далеко-далеко...
Когда Митя выпрямлялся, ветер упруго наваливался на него, толкал в грудь, желая свалить. Но единственно, что ему удавалось, - это вы¬жать слезы из Митиных глаз. А вдали уже вырисовывалась высокая башня водокачки с узкими, как бойницы, окошками. Приближалась пе¬ревалочная станция.
Через несколько минут паровоз подкатил к составу. Это был не ка¬кой-нибудь пригородный поезд. Крытые вагоны с пломбами на дверях, гондолы — причудливые лодки на колесах, нагруженные углем плат¬формы. Чего только не было на них: кирпич, гигантские мотки проволоки, станок, похожий на слона, даже с хоботом, рельсы, уложенные словно спички в коробке. Одним словом, вести такой поезд — настоящая боль¬шая и важная работа!
Первый маршрут! За ним следит Горновой, следят диспетчеры, на¬чальники станций и, вполне возможно, сам начальник дороги, потому что маршрут этот имеет немалое военное значение. А в жизни дублера Че¬репанова он, быть может, имеет еще большее значение? Наверно, прав Максим Андреевич: много будет у него всевозможных рейсов, много бу¬дет пройдено дорог, но этот первый маршрут не забудется никогда. И стоит ли сейчас гадать, как он пройдет, как покажет себя дублер, справится ли, не споткнется ли, делая этот первый шаг?..

«МАЛО КАШИ СЪЕЛ...»
Чижов ловко откинул дверцу топки, и солнечный жар ослепил Митю. Толстый, на первый взгляд неповоротливый, помощник стоял посреди будки, твердо упершись ногами в железный пол. В руках у него, каза¬лось, был не черенок лопаты, а заветный рычаг, которым можно повер¬нуть земной шар.
Согнувшись, он захватил из лотка полную лопату угля и, не просы¬пав ни крупинки, отточено метким и легким движением послал ее в уз¬кое горло топки. Уголь рассыпался веером и упал черным дождем, не¬слышным за шумным ревом пламени. И тотчас же Чижов выхватил лопату, словно боясь, что огонь поглотит ее, и повернул так, что тыль¬ная блестящая, как зеркало, сторона отразила пламя, позволив увидеть, что там творится, в жарком аду топки. Он не дольше секунды смотрел на огонь. Потом забросил следующую лопату, потом еще и еще.
Веснушки исчезли со лба и щек помощника. Лицо, освещенное заре¬вом топки и внутренним светом, было неузнаваемо красивым: Митя не мог оторвать от него завороженных глаз.
Вот Чижов шумно захлопнул звонкую дверцу и выпрямился, как бо¬гатырь после нелегкого, но победного поединка. Одной рукой оперся на лопату, другой вытер со лба пот, одновременно разгладив набежавшие складки. Даже теперь, при сумрачно-желтом свете слабой электрической лампочки, его лицо весело и тепло светилось.
Мите неодолимо захотелось действовать. Выйдя на тендер, он взял из рук Самохвалова лопату и начал подгребать уголь к лотку.
— Давай, давай, Черепанов, учись, - покровительственно сказал Самохвалов. - Видал, как Чижов кидает?
— Здорово, - завистливо вздохнул Митя.
— Топит, черт, как в сказке. А для паровозника - это главное...
Митя побаивался, что Самохвалов ревниво захочет все делать сам, чтобы перед дублером показать свое мастерство, а перед бригадой — свою незаменимость. Но Самохвалов оказался благороднее, и Мите было неловко теперь за свои опасения. Наполнив лоток, он вооружился ве¬тошью и принялся начищать инструменты и бронзовую арматуру: вен¬тили, краны, трубки, чтобы все, что только способно блестеть, заблесте¬ло на паровозе еще ярче, заискрилось, заиграло.
Он не заметил, как помощник кивнул Максиму Андреевичу: видали, мол, работягу? Старик прищурился в ответ, погладил короткие обкурен¬ные усы и буркнул в ухо Чижову:
— Черепановская косточка!
Тому, кто никогда не бывал на паровозе, наверное, покажется здесь душно, тесно и страшновато. Пламя в топке гудит, завывает, от всего пышет бешеным жаром, ни до чего не дотронься. Но для Мити здесь не было ничего страшного. Надо признаться, правда, что вытирая армату¬ру, он обжег палец и от боли прикусил губу. Но такое может случиться и с опытным паровозником. А люди, считающие, что кочегар — это чу¬мазый паренек, который только и делает, что копается на тендере, очень заблуждаются.
Выждав, когда Самохвалов поднялся на тендер, Митя подошел к Чижову.
— Мне бы потопить маленько.
Помощник поднял выгоревшие брови.
— Рано еще. Мало каши съел. Да и не проходили у вас этой науки...
— Все равно придется.
— Ну, постигай! - Помощник уступил Мите лопату. - Открывай топку и читай, там все огнем написано. Где пламя пробивается свечой, туда и кидай...
Копируя движения Чижова, Митя откинул дверцу и зажмурился от бесновавшегося огня. Как все было обманчиво легко и просто, когда это делал помощник машиниста! Митя набрал уголь, примерился, с разво¬рота хотел забросить в топку и — промахнулся. Лопата загремела о дверцу, уголь просыпался. Митя снова захватил из лотка полную лопа¬ту, снова примерился, размахнулся и... железо опять громыхнуло о же¬лезо, а в будке послышался дождевой шелест сыплющегося на пол угля. Эх, если бы за ним не следили водянисто-голубые глазки помощника, он бы ни разу не промахнулся!
Чижов захлопнул дверцу. Митя, не глядя на него, вернул лопату, отошел в сторону.
— Не горюй, Черепанов, - усмехнулся тот. - Самое главное — не горюй! Вот встанем на ремонт и попросим, чтоб для тебя топочное отвер¬стие пошире сделали...
— Ну, Тихон, ты над молодым не куражься, - вступился Максим Андреевич. - Ты лучше расскажи ему, как сам в первую поездку чуть не разбил лопатой паровоз.
— Был грех! - Чижов обнял Митю за плечи и снова протянул ему лопату: - Ну-ка, давай повторим еще разок, пойдет...
Среди ночи Митя изнуренно присел на железный ящик, подумал, что за всю поездку даже не вздремнул. И как только подумал об этом, у него невыносимо загудели ноги, руки отваливались, глаза словно за¬порошило песком.
— А ты высунься в окно, обдует, - посоветовал Чижов.
За окном был плотный грохочущий мрак. Паровоз взрывал его, и мрак расползался в разные стороны, проникал в будку, крался к лам¬почке, вздрагивавшей под черным сводчатым потолком, забивался во все уголки. Мрак подступил к Мите, принял его в мягкие, вкрадчиво-ласковые, убаюкивающие объятия. Митя пробовал сопротивляться: под¬нимал голову, с трудом открывал глаза, но веки тут же слипались, и сон все крепче сжимал их.
— Эй, железнодорожник! Дублер! Пузыри пускаешь? - Это Само¬хвалов кричал в самое ухо, чтоб никто, кроме Мити, не услышал.
Митя испуганно-широко раскрыл глаза:
— Я не сплю...
— Факт, не спишь, - охотно согласился Самохвалов и кивком по¬казал: давай на тендер.
На тендере он снял с Мити кепку и приказал:
— Голову нагни!
И прежде чем Митя успел сообразить, зачем нужно нагнуть голову, обжигающе-холодная струя воды ударила ему в затылок.
— Без привычки ночью всегда укачивает, - говорил Самохвалов, постукивая ладонью по большому медному чайнику. - Самое верное средство! Освежает, как в сказке!
Митя отжал волосы и поймал Самохвалова за руку:
— Они видели?
— Вроде за тобой только и следят, делать больше нечего.
— А ты не взболтнешь? Ну, не надо, будь другом!
— Как приедем, по радио передам...
Митя не думал, не гадал, что в эту поездку ему еще раз представит¬ся случай «отличиться»...

РАБОЧИЙ ЧЕЛОВЕК
Внезапно раздался частый перестук колес на стрелках, и со всех сторон брызнули огни. Они казались нестерпимо яркими после непро¬глядного мрака.
Глаза, наконец, немного привыкли, и Митя разглядел надпись на невысоком белом здании станции — «Благодать». Вот это сильно! Все¬го полночи прошло, а уже — Благодать. К утру они будут ой-ой где!
Как только поезд остановился, подошел сцепщик, низкорослый дядь¬ка в сапогах и старом армейском картузе. Не выпуская изо рта свисток, поставил фонарь на землю и, пригнувшись, нырнул между тендером и первым вагоном. Скрипнуло железо, громыхнул крюк и словно просви¬ристел сверчок.
Паровоз отцепили. Он вздохнул с облегчением и неторопливо пока¬тил в сторону от станции.
— Заправляться, - сказал Самохвалов.
Угольный склад представлял собой площадку, заставленную черны¬ми усеченными пирамидами. Угля было кругом так много, что ночь ка¬залась темнее. Черное царство угля.
Кран на соседнем пути заворчал, зашевелился, подняв голову, загля¬нул в тендер и, помедлив, разжал железные челюсти. В тендер с сухим отрывистым шумом посыпался уголь.
Голова поворачивалась, припадала к угольной горе, опять поднима¬лась и со скрежетом двигала челюстями...
— Питанием запаслись, - с видом довольного хозяина проговорил Самохвалов. - Теперь можно дальше...
Когда паровоз подошел к составу, Максим Андреевич вместе с по¬мощником опять принялись осматривать машину, и Митя остался в буд¬ке один. Это продолжалось не больше пяти минут, но много ли нужно, чтобы вообразить себя главным лицом на паровозе! Он бросил озабоченный взгляд на манометры, по-хозяйски посмотрел в топку. «Не мешает подбросить», - и послал в топку подряд три лопаты угля, причем, всего лишь один раз промахнулся. Потом взглянул на водомерное стекло, по¬хожее на градусник: в высокой стеклянной трубке неподвижно стоял дымчато-зеленоватый столбик воды. «А не добавить ли водички в котел?» И он постучал снизу вверх по горячему рычагу инжектора, как это делал Чижов. Инжектор сработал, за окном заклубился пар, было слышно, как вода из тендера с глухим гулом ринулась в котел. И тут же послышал¬ся крик помощника машиниста.
— Эй, голова! Чуть-чуть не ошпарил. Ты, друг любезный, в окошко посматривай...
Митя не успел ответить: снизу раздался голос Максима Андреевича:
— Димитрий, масленку!
Сколько раз он взбирался на паровозы, стоявшие на пустыре, сколь¬ко раз спускался по их крутым и узким ступенькам. Это было так же про¬сто, как ходить по земле или дышать воздухом. Но одно дело спуститься с паровоза налегке, а другое - держась одной рукой за поручень, а другой неся масленку. Придумал же кто-то такие неудобные ступеньки!
На предпоследней ступеньке он все-таки сорвался и повис на руке. К счастью, этого никто не заметил.
Принимая масленку, Максим Андреевич с сочувственной усмешкой покачал головой:
— Уже готово? Вот беда!
При свете факела Митя увидел: по его новой куртке, словно толстая черная гусеница, медленно ползла струя машинного масла.
— Ничего, голубок, - сказал Максим Андреевич, протягивая ему комок чистой ветоши. - Ни у кого на свете не бывает столько радостей и печалей, сколько у вашего брата-новичка...
Митя и не собирался печалиться: масляное пятно, выдавшее его не¬ловкость, зато сразу «состарило» чересчур новую и аккуратную куртку.
Пока Митя наводил порядок на тендере, поезд тронулся в путь. Под¬ставив лицо навалистому прохладному ветру, влажно и пряно пахнуще¬му ромашкой, чабрецом и еще какими-то травами, прикрыв глаза, коче¬гар с восторгом вслушивался в ночь, полную гулкого движения и беспокойного шума. Он стоял посреди тендера, широко расставив ноги, погрузившиеся в уголь, опершись на лопату, и вдруг заметил: Максим Андреевич, Чижов и Самохвалов смотрят на него из будки и улыбаются. Только теперь он поймал себя на том, что горланит какую-то песню.
Машинист поманил его пальцем.
— Почему замолчал? В наших краях соловей редко поет...
Чижов взял его за руку.
— Отдохнул бы чуток.
— Некогда отдыхать, - Митя показал на пустой лоток и снова подался на тендер.
— Скажи, какой герой! - пожал плечами помощник. - Я и не знал...
Митя долго бросал уголь в лоток. Звезды растаяли, небо стало высоким, ясным. Поднималось солнце, и на медный свисток невозможно было смотреть, как на дугу электросварки.
Машинист вышел на тендер и стал подсчитывать, сколько сожгли  угля.
— Видишь, сберегли маленько...
Вдали показалась каменная башня водокачки с узкими окошками-бойницами, точь-в-точь такая же, как в Горноуральске.
— Собирайся, Димитрий, приехали, - сказал машинист.
— Куда приехали?
— Известно, до дому, до хаты...
— Как же это? Ехали-ехали и до дому приехали?
— Здорово живешь! — взревел появившийся рядом Чижов, содро¬гаясь от смеха.  - Признайся, думал, в Америку заехал? Ой, нельзя же так смешить натощак...
— Не шибко остроумно, - пробормотал Митя.
—Выходит, прозевал ты, голубок, момент, - с улыбкой проговорил Максим Андреевич. - Мы ведь кольцевой маршрут вели, понял? При¬тащили поезд на Благодать, а там взяли новый состав и - домой...
«Конфуз, - подавленно насупился Митя. - Полный конфуз».
Паровоз сдали сменной бригаде. Митя взял с железного ящика свой мешок. Но Максим Андреевич остановил его.
— У нас такой порядок, Димитрий: паровозную копоть из депо не уносим...
Митя прыгал, извивался, блаженствовал под хлесткими, колючими, жгучими хлыстиками душа, по-стариковски покряхтывая от удовольст¬вия. И все-таки, когда, выйдя из душевой, заглянул в зеркало, то увидел вокруг воспаленных своих глаз черную каемку копоти.
Домой шел не спеша: ноги как будто налились чугуном и словно дребезжала под ступнями гремучая паровозная будка.
У калитки его встречала мать.
— А я заждалась, - Марья Николаевна тонкими трепетными паль¬цами прикоснулась к его плечам, взяла вещевой мешок.
В прихожей Митя скинул куртку, повесил рядом со старой тужур¬кой отца так, чтобы не бросилось в глаза свежее пятно, вошел в комнату и с наслаждением опустился на кушетку.
Мать села напротив и молча, одними глазами спросила, как спра¬шивала отца: ну, как прошла поездка? Он понял и сказал:
— Все нормально! А вообще-то малость оскандалился... - И расска¬зал, как задремал в середине рейса и что произошло с ним в конце по¬ездки.
Марья Николаевна слушала, улыбаясь, а потом присела рядом, прижала к груди его влажную голову и чмокнула в макушку, совсем как маленького.
— Сильно притомился небось?
Митя покачал головой:
— Нисколько...
—Сейчас позавтракать тебе соберу. - Она засуетилась, как бывало при возвращении из поездки отца.
А когда Марья Николаевна вернулась из кухни, чтобы позвать его, Митя спал.
Она подошла к кушетке, хотела разбудить, и — остановилась. Митя лежал точно так же, как любил лежать отец: руки под голову, локти кверху. И все-то в нем было совершенно отцовское: и широкий лоб, и сильный росчерк бровей, и упрямый подбородок с ямкой. Даже похрапы¬вал он в точности, как Тимофей Иванович...
— Рабочий ты мой человек... - прошептала мать, не сводя с Мити сияющих глаз.


КАРПЫ
Бывает, что люди, которые тебя в глаза не видели и о которых ты не имеешь никакого представления, вторгаются в твою жизнь, отягощая ее неожиданными огорчениями.
— Сегодня Волкова, наш врач, спросила: «Чем увлекается ваш сын?» И я не знала, что сказать... - говорила Анна Герасимовна, устало глядя на сына. - В самом деле, к чему тянется твое сердце? Разве я знаю?
Алеша смотрел в книгу и думал: «Какое ей дело, этой Волковой? Беспокоилась бы о своих детях, если они есть. Обязательно надо совать нос в чужую душу!»
— Я с тобой говорю, - негромко сказала Анна Герасимовна. Она медленно расстегивала гимнастерку, и Вера заметила, что пальцы мате¬ри, длинные, с коротко подстриженными продолговатыми ногтями, дрожат.
Алеша отложил книгу, но сидел, как и прежде, потупившись. «Сами оторвали, а теперь — к чему сердце тянется! И это правильное воспи¬тание!»
Возвращаясь домой, он рассчитывал получить грандиозную взбуч¬ку, приготовился выслушать скучную мораль, встретить холод и през¬рение, а вышло наоборот. С ним нянчились, как когда-то в раннем дет¬стве, когда он часто болел. Мама сказала, что он «жутко извелся», что ему необходимо усилить питание, и, отрывая от себя, кормила его не хуже, чем в мирное время. А он и не пытался протестовать: аппетит был волчий. Вера, которая могла «без отрыва», в один присест опустошить банку сгущенного молока, теперь почти не прикасалась к нему: «Алешке сейчас нужнее...»
В первый день Вера заговорила было о его «фронтовых успехах», но мать так посмотрела на нее, что она сразу примолкла. И больше сестричка не обмолвилась и словом на эту благодатную тему, хотя не¬выносимо чесался у нее язык.
Мама сказала, что ему нужно отдохнуть, войти в норму. И он доб¬росовестно отдыхал и «входил в норму». Днем подолгу размышлял, лежа, на диване. Поразмышлять было над чем. У Мити неплохо получилось: отец — на бронепоезде, а он вроде заменяет его. Но что особенного — ез¬дить по уральским дорогам? В прифронтовой бы полосе —другое дело! Фашистские самолеты охотятся за поездами, а паровозные бригады про¬рываются под бомбами, обманывают летчиков: то пустят дымовую заве¬су, то на полном ходу остановят поезд. Машинист Еремеев (о нем писа¬ли в газете) провел под носом врага больше ста эшелонов. Это слава! А кто узнает о Мите Черепанове? В лучшем случае на собрании назовут. Обыденщина, скука! Залезть в горячую мартеновскую печь и отремон¬тировать ее — это уже нечто! За такие дела и ордена дают. Но, кажется, уже было. И пускай, есть же люди, повторившие подвиг Александра Матросова! Вопрос в другом: кто подпустит его, Белоногова, к мартенов¬ской печи?
Путевым обходчиком пойти — тоже интересно. Обходишь участок и вдруг - лопнувший рельс. А в это время из-за поворота - поезд. Бе¬жишь навстречу и вспоминаешь: флажки-то остались в будке. Что де¬лать? Как остановить поезд, предотвратить несчастье? И тогда разреза¬ешь руку, срываешь с себя сорочку, прикладываешь к ране. Сорочка ста¬новится красной, ты размахиваешь ею и бежишь. Машинист замечает тре¬вожный сигнал, останавливает поезд, а ты без памяти грохаешься на полотно... Но и это уже было, даже рассказ написан. Что ж, тогда можно флажки не забывать, руку не резать, - все равно напишут: Алексей Белоногов спас поезд!
Устав от раздумий, Алеша проигрывал на патефоне несколько пла¬стинок, читал и валялся на диване, сраженный дневным сном, весьма полезным для организма, по утверждениям медиков.
Боялся он вечеров. Вечера стали самым мучительным временем су¬ток. Мама рассказывала о своих раненых, Вера, не уставая, сообщала о деповских делах и людях, а ему не о чем было говорить. Он брал кни¬гу и как будто углублялся в чтение, но читать не мог...
Сегодняшний вечер также не обещал ничего хорошего. Алеша чув¬ствовал на себе взгляд матери и ниже наклонял над книгой голову.
Отложив истории болезней, которые она взяла, чтобы заполнить дома, Анна Герасимовна смотрела на сына. У него было девически кра¬сивое лицо с мягкими, неуверенными чертами. Он был очень красив. Когда-то это радовало ее. Где бы Анна Герасимовна с ним ни появля¬лась: в детской консультации, в сквере, на утреннике, - на него неиз¬менно обращали внимание: «Какой чудесный ребенок!» И ей было при¬ятно. Теперь же внешность Алеши все меньше нравилась Анне Герасимовне, даже пугала ее.
К красивым юношам и мужчинам она всегда относилась несколько настороженно и иронически. По ее наблюдениям, красивые мужчины за¬частую бывали весьма ограниченными. Она называла таких: «тихий красавчик». Причем «тихий» относилось к умственным данным. Но об Але¬ше не скажешь, что он глуп, учителя утверждают: развит не по годам. И все же есть что-то бездумное и безвольное в его расслабленной, мяг¬кой и чересчур правильной красоте...
— А знаешь, мой друг, - с улыбкой проговорила Анна Герасимовна, - ты заметно поправился, посвежел на положении нашего дорогого гостя. Но мама моя говаривала: «Кто сидел на печи, тот уже не гость, а свой...» А ты уже две недельки на печи. Пора включаться в жизнь...
— Что ты понимаешь под включением?
— Ученье, больше ничего. Никакими обязанностями по дому тебя не нагружаем.
— Везет же некоторым! - усмехнулась Вера, штопавшая чулок, натянутый на электрическую лампочку.
— Надо, Лешенька, извлечь из-под спуда учебники и усаживаться. Время пролетит - не оглянешься....
Мать снова занялась своим делом, а он выждал «для характера» ми¬нут десять, медленно поднялся, стал неторопливо перекладывать книги на этажерке и, отыскав учебник по алгебре, взяв чистую тетрадь, сел за стол. Наудачу раскрыл книгу, старательно переписал пример, на который упал взгляд, и глубоко задумался, подперев голову руками.
Мать выключила радио. И совершенно напрасно: во-первых, симфо¬ническая музыка совсем не мешает сосредоточиться, а во-вторых, теперь придется привыкать к тишине. Но не успел он привыкнуть и настроиться на рабочий лад, как захотелось пить. Он решил перебороть жажду, од¬нако все время думал о воде, как путник, шагающий по выжженной пустыне. Пришлось сдаться. Потом заметил, что стул под ним скрипит. Казалось бы, сидишь, не шевелясь, а он все равно скрипит, отвратитель¬но и громко. Сосредоточиться просто невозможно. Нахлынули разные мысли, очень далекие от алгебры. Напала вдруг сонливость, будто не спал, по меньшей мере, трое суток подряд, даже заныли скулы...
Анна Герасимовна заглянула в его тетрадь. Рядом с нерешенным примером красовался во всех подробностях автомат с круглым диском...
— И это за полтора часа? - сказал она со вздохом.
Он потянулся, откинувшись на спинку стула, встал и, потирая виски, прошелся по комнате вялой, заплетающейся походкой. Анна Герасимовна горестно улыбнулась:
— Как ужасно ты напоминаешь карпов тети Глаши!
— Что еще за карпы?
— А я никогда не говорила тебе? Изволь, расскажу...
В одно предвоенное утро всю поликлинику, где работала Анна Ге¬расимовна, облетела весть: сына главврача, семнадцатилетнего парниш¬ку, осудили за соучастие в краже. Весь день только и разговоров было, что об этом событии. Когда сели завтракать, пожилая няня Глафира Ильинична  - тетя Глаша - вдруг спросила:
— Вам, Анна Герасимовна, доводилось видать карпов из нашего пруда?
— А что?
— Видали, какие они?
— Обыкновенные, по-моему.
— Не совсем обнаковенные. С набережной смотришь, - выводок табунком ходит, молодь, а вроде купцы опосля сытного обеда, разгуливают, плавниками едва-едва шевелят. И ровно неохота им вовсе шеве¬литься, ровно сию минуту заснут. Я такую гладкую да ленивую рыбу отродясь не видывала. А чего им не быть ленущими? Никакого беспо¬койства в жизни. Корм добывать не нужно, знай поспевай глотать. По часам кормят. И досыта. Как говорится, от пуза... Вот я и хочу сказать, Анна Герасимовна, многие родители ребяток своих великовозрастных та¬ким же способом опекают, готовенькое в рот кладут. Рыба, она, конечно, жирнеет от этого, а люди, я считаю, портятся...
— Умница какая, эта тетя Глаша! - воскликнула Вера.
— Спасибо за сравнение! - сказал Алеша. Вере показалось, что его прямые растрепанные волосы ощетинились. - Хорошо, пойду работать, добывать себе корм!
Анна Герасимовна с трудом улыбнулась, чтобы скрыть свой испуг таким неожиданным оборотом.
— Тебя никто не гонит. Но в твоем возрасте уже можно иметь ка¬кие-то планы, стремления...

СЛЕЖКА
— Даже не знаю, куда подался, - сказала Марья Николаевна, гля¬дя на Алешу поверх очков. - Вольный день у него. Как раз сегодня по¬минал, что не видел тебя целую неделю...
«Занятой человек! Вольный день, а друга повидать некогда...» — Он вышел, решив больше не заходить к Мите, и в раздумье остановился на улице.
Неподвижный воздух был раскален. Казалось, будто морщится кожа лица. Сухим жаром веяло от домов, от каменной мостовой, от деревьев. Мягкий, пахнущий смолой асфальт обжигал даже сквозь лосевые по¬дошвы тапок. Солнце стояло над головой, тени не было.
Алеша подумал, что самое благоразумное — отправиться на пруд, но пошел в депо: не желая в том признаться, он надеялся встретить Митю.
Возле депо было еще жарче: кругом камень и железо. От паровозов несло душным нестерпимым зноем. Рельсы были горячими, словно толь¬ко что вышли из-под валков прокатного стана.
«А каково в паровозной будке?» - с ужасом подумал Алеша, выти¬рая мокрую шею.
Из раскрытых ворот депо тянуло прохладой. Он постоял здесь не¬сколько минут, не решаясь зайти в корпус, боялся встретиться с Верой: еще решит, что специально пришел посмотреть, где она работает. Черес¬чур много чести!
Обойдя вокруг серого ступенчатого здания, наполненного грохотом и шумом, Алеша понял всю легкомысленность своей затеи: депо велико, где тут встретить нужного человека! Он уж собрался было возвращать¬ся, когда увидел Митю, вышедшего из дальних ворот.
Алеша прибавил шагу, но окликнуть его раздумал: Митя направлял¬ся не домой, а в глубь деповской территории, к паровозному кладбищу. Это показалось Алеше загадочным и интересным. Какие дела могут быть у него среди мертвых паровозов? Разве что торопится на футбольное поле, но ведь он хорошо знает, что в такую пору на игру не найти ни од¬ного дурака.
А Митя, завидно высокий, стройный, с прямыми сильными плечами, одетый в рабочий костюм, бодро размахивая руками в такт шагам, шел пружинистой, слегка порхающей походкой. Деповские постройки оста¬лись позади, не было сомнений: он шел на пустырь.
Между зданием электрической подстанции и воротами, ведущими на паровозное кладбище, было большое пустынное пространство. Митя, ог¬лянувшись, мог заметить своего преследователя. Поэтому Алеша, прислонясь боком к кирпичной стене подстанции, продолжал наблюдать за   ним из-за угла.
Ворота, как всегда, были приоткрыты. Подойдя к ним, Митя быстро оглянулся по сторонам. Алеша отпрянул, а когда выглянул снова, Мити уже не было. Поспешность, с которой шел Митя, этот взгляд, свидетель¬ствовавший об осторожности, еще больше разожгли Алешу.
«Постой, друг, постой, - с волнением думал он, перебегая из своего укрытия к пустырю. - Ты меня выследил когда-то на кладбище, а сейчас я тебя накрою...»
На футбольном поле было пусто, да Митя и не взглянул в ту сторону. Куда же он? На бронепоезд «Грозный Урал»? Вот будет номер! Алеша выглядывал из-за ворот, и сердце у него замирало от любопыт¬ства и нетерпения.
Не сбавляя шага, Митя прошел мимо бронепоезда, пересек пустырь и направился к паровозам, стоявшим особняком, на отдельном пути.
Глубокой осенью сорок первого года здесь появились машины, загуб¬ленные гитлеровцами: гордый «Сормовец», прошитый смертельной пуле¬метной строчкой, когда-то сильная «Щука» с большой раной в котле и осанистый «Эхо» с перекошенной будкой, весь в черных железных лох¬мотьях обшивки. Паровозы эти уходили от фашистов с Украины на восток, но в пути были подбиты стервятниками с крестами на крыльях. Искалеченных насмерть, их все же не оставили врагу, и теперь уцелев¬шие части этих машин жили в других паровозах...
Подойдя к «Сормовцу», Митя еще раз оглянулся и торопливо взо¬брался в будку.
В седой, сомлевшей от  жары траве пронзительно и неустанно стучали кузнечики. Низко пронесся шмель, гудя, как самолет. Потрескивала обшивка на паровозах. Вдали, на Лысой горе, стояло мутноватое трепе¬щущее марево, и, казалось, на каменистой вершине колышется бесцвет¬ное пламя.
Алеша боялся, что в этой каленой, застывшей тишине Митя может услышать, как оглушительно шуршит под его ногами трава. Он думал теперь лишь об одном: только бы Митя не заметил его. Ему показалось, что он дышит чересчур шумно, и, сделав несколько глубоких вдохов, Але¬ша на носках двинулся дальше, держась поближе к паровозам, чтобы в любой момент можно было укрыться. Сделав два-три шага, останав¬ливался, настороженно прислушиваясь.
Наконец, Алеша поравнялся с тендером «Сормовца» и замер. То¬ненько насвистывая, Митя ходил по будке, железный пол гудел под ним. Алеше почудилось, будто из паровозного окна выпорхнуло что-то, но в следующее мгновение догадался: Митя бросил на узенький подоконник спецовку.
Свист прекратился, громыхнула дверца топки. Через равные проме¬жутки времени скрежетало железо, словно точили огромный нож, и было слышно, как Митя кряхтел и чертыхался.
Алеша стоял, боясь пошевелиться и мучаясь в догадках. Любопыт¬ство подталкивало его. Он очутился возле ступенек и, привстав на цы¬почки, вытянув шею, заглянул в будку.
То, что он увидел, повергло его в крайнее недоумение. Митя, в го¬лубой майке, широко расставив ноги и согнувшись, запускал лопату в пустой лоток, всем корпусом быстро делал пол-оборота и посылал лопа¬ту в открытую топку. Раз, другой, третий... Лицо у него было сосредото¬ченное, злое, во всей фигуре, в каждом движении чувствовались напря¬жение и сила.
Несколько раз он не попал в топочное отверстие, лопата ударялась о дверцу, и Митя раздосадованно крякал и с остервенением размахивал лопатой, повторяя одни и те же движения.
«Интересное занятие! - насмешливо думал Алеша, глядя, с какой неистовой деловитостью «работал» его друг. - Дошел человек до ручки...» Он представлял себе, как смутится Митя, увидев его, и ликовал, предвкушая веселую минуту. Смех подкатывался к его горлу, душил, и нужны были отчаянные усилия, чтобы не расхохотаться во весь голос, только желание проследить, чем все это кончится, удержало Алешу.
Прошло не меньше получаса, а Митя продолжал без устали орудовать лопатой. Теперь, кроме скрежета железа и грохота, отчетливее было слышно его дыхание.
У Алеши от усталости заныли ноги, заболела шея. Он посмотрел  вокруг, ища место, где бы присесть. В это время вверху звучно стукнула  дверца топки, и Митя, дробно стуча каблуками о железные ступеньки, спустился с паровоза. На спине потемнела майка, смуглая шея медно блестела от пота. Раскинув руки, он глубоко вздохнул, повернулся и  увидел Алешу.
По вытянувшемуся от удивления лицу Мити струйками катился пот, крупные росинки блестели на темных, взлетевших кверху бровях.
— Привет гвардейцу тыла!  - сказал Алеша.
— Ты?  - растерянно спросил, наконец, Митя и вдруг закашлялся.
— Разве не узнаешь?
— Давно тут?
— С самого начала...
— Ах ты, сыщик! - сказал Митя и, виновато улыбаясь, вытер лицо и шею платком.
— Удивительно, почему ты здесь, а не на бронепоезде? - не без ехидства спросил Алеша.
— Хитрость! - подмигнул Митя. - Там вояки могут свистнуть лопа¬ту - главное кочегарское орудие...
— И часто ты так?
— Что?
— Ну, упражняешься, - сказал Алеша и, не скрывая усмешки, вос¬произвел движения, которые Митя делал на паровозе.
— Между поездками часок-другой стараюсь... - простодушно со¬знался тот.
—Да ты явно прогрессируешь, - с откровенной насмешкой прогово¬рил Алеша, щуря зеленоватые глаза.
Митя, по-своему поняв его слова, оживился:
— А ты думал! Тренировка -  великая штука. Лучше, я считаю, тут попотеть, чем терпеть срам в бригаде, выслушивать шуточки Чижова. И, знаешь, с каждым разом все меньше промахиваюсь... Ну, чего ты? Смотришь так, вроде не узнаешь меня?
— Выходит, я помешал тебе, - упавшим голосом серьезно сказал Алеша после молчания.
— Вот еще, - засмеялся Митя. - Хватит на сегодня. Здорово жар¬ко. - И, подойдя к Алеше, положил ему на плечи горячие руки. - Я ж тебя, злодея, сколько не видел! Пошли ко мне. По дороге расскажешь, как выследил меня...

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ»
— Пойдем в боковушку, - сказал Митя и толкнул широкую низкую дверь.
Это была крохотная, почти квадратная комнатка с оконцем, глядев¬шим на огород. Помещались здесь небольшой верстак со слесарными тисками, узкий шкафчик, в котором, как на магазинной полке были разложены инструменты, и старый, но крепкий табурет. С потолка на фарфоровом блоке спускалась лампочка под эмалированным абажуром, похожим на тарелку.
До войны Тимофей Иванович проводил в боковушке свободные часы, чинил по просьбе Марьи Николаевны хозяйственные вещи, сооружал действующую модель приспособления, которое в депо теперь называют «машинкой Черепанова».
Одной из самых лучших его работ Митя считал коляску, сделанную для маленького Вовы Черепанова. Тимофей Иванович возился над ней месяца два. Бывало, как только отец отоспится после дежурства, Митя спрашивал:
— Папаня, а коляску будем ладить?
— Само собой...
И они отправлялись в боковушку. Митя зажигал свет, открывал шкафчик с инструментами, отец раскладывал на верстаке части коляски, и начиналась работа: «Митя  - ключ! Митя - ножовку!». Митя отыски¬вал и подавал инструмент.
Не было ничего интереснее, чем смотреть, как рыжий грубый кусок железа превращается в красивую, тонкую и блестящую вещь. Митя мог часами следить за большими неторопливыми руками отца. Все у него выходило так споро и ладно, что даже на душе делалось весело и, каза¬лось, что у тебя все получится так же легко да красиво.
Однажды мать спросила с затаенной усмешкой:
— Тимоша, а не проще купить племяннику готовую коляску?
—Что ты! - засмеялся Тимофей Иванович. - Коляска будет осо¬бенная, такой нигде не купишь...
И в самом деле коляска получилась особенная: легкая, пальцем толкнешь — катится на шариковых подшипниках; зимою к колесам при¬крепляются тонкие стальные полозья, и она превращается в сани...
— Вот где благодать! - сказал Алеша, оглядывая боковушку и вытирая лоб.
Митя пододвинул ему табурет, а сам примостился на узком по¬доконнике.
— Садись. Что нового?
— По-моему, у тебя нового побольше...
Конечно, у Мити было больше нового, но говорить о работе не хо¬телось: через две минуты Алеша начнет зевать, а то, что хотелось рассказать и что заинтересовало бы Алешу, нельзя было рассказывать. Мог ли Митя рассказать о том, что его чувство к Вере не проходит, не унимает¬ся, что в свободное время он не только работает в боковушке за верста¬ком, но еще и околачивается возле нарядческой. И все-таки до сих пор он не может понять Веру. Иногда кажется, будто она рада встрече, а бывает, не замечает его по-прежнему... Что и говорить, хорошо бы посо¬ветоваться с другом, но ведь надо знать Алешку: он обязательно подни¬мет на смех и разболтает обо всем Вере...
Алеша в свою очередь думал о новостях, вспомнил стычки с ма¬терью и Верой (не рассказывать же о них!) и, чтобы отвлечь Митю, подо¬шел к верстаку, спросил:
— Кто это тут мастерит?
—Я, - немного смутился Митя. - Так, сообразил одну штуку, - он поднял над верстаком посудину из плотной белой жести, похожую на чайник, но не круглый, а продолговатый, с длинным тонким носиком. - Что такое, знаешь?
— Лейка,  - нетвердо сказал Алеша.
— Ну, ты вгоняешь меня в краску. Паровозная масленка!
— Та же лейка, только для масла. И что же?
И хотя Алешины глаза красноречиво говорили: «Какое значение все это имеет в жизни и стоит ли заниматься такими пустяками!», Митя рас¬сказал о первой поездке, о злополучной масленке и о том, что он при¬думал.
— Пустяковина, а сильно захотелось сделать. И можно бы лучше, да слесарь я липовый. Только и видел, как батька работал...
— И вдруг  - «масленка Черепанова»? - вспыхнул Алеша. - Как тормоз Матросова, например. Колоссально! Эх, сообразить бы нам вдвоем что-нибудь такое... - он щелкнул пальцами: - И, представляешь, наши имена рядышком. Вот было бы гениально! - Алеша повел в воздухе рукой, словно выписывая свою и Митину фамилии, и даже причмок¬нул языком.
Сидя на подоконнике, Митя снисходительно улыбался: все больше знакомых черточек прежнего Алеши обнаруживал он в друге. Но Алеша уже погас, задумался, сказал печально:
—Ты вот выдумываешь, изобретаешь, а я не могу. |
— Просто ты не задумывался.
— Да я и не сумею, наверно...
— Чепуху городишь. Если ничего не делать, понятно, ничего и не  получится... Так и будешь болтаться все каникулы?
Упершись локтями в колени, Алеша сумрачно смотрел в некрашеный, с черными щелями пол.
— Не тянет меня никуда, - признался он негромко. - Понимаешь, никуда.
— Так не бывает.
—Бывает, как видишь, - с грустной усмешкой сказал Алеша. - И вообще, настроение дурацкое. От отца — ничего...
— Мой тоже одну открытку написал и молчит. Что поделаешь? По¬слушай, - у Мити вдруг живо заблестели глаза. - Раз никуда не тянет, значит, тебе все равно. Иди к нам в депо. Другого такого дела не най¬дешь. Что ни возьми, все с транспортом связано  - главный нерв. Понра¬вится, точно говорю. Только решай быстрее, сколько можно тянуть!
«К нам в депо, - завистливо подумал Алеша. - Хорошо тебе...»
Он долго не отвечал. Сидел, подперев щеки ладонями и молчал. Митя не торопил: когда человек принимает такое решение, не нужно мешать.
— Ты говоришь, на паровоз, - негромко начал Алеша, выпрямляясь и обеими руками поправляя мягкие податливые волосы. - А я вот ду¬маю... Думаю и не пойму: стоило девять лет учиться, чтоб в угле ко¬паться?
Митя сполз с подоконника и широко раскрытыми глазами уставился на Алешу.
— А что еще кочегару делать? - продолжал Алеша, запрокинув красивую голову. -  Для этого и пятиклассного образования, по-моему, многовато...
На смуглых щеках у Мити пробился румянец, забегали твердые бу¬горки желваков. Он зашагал по боковушке: два шага от окна к двери, два — от двери к окну. Подошел к верстаку, зачем-то взял молоток, лег¬ко подбросил его в руке.
Алеша, следя за его порывистыми, нервными движениями, улыб¬нулся:
— Не с помощью ли этого орудия собираешься спорить?
Митя рассерженно бросил молоток на верстак.
— Образование, образование! - сказал он злым, севшим вдруг го¬лосом. - Вроде оно у тебя такое, что и носить при себе тяжело. Ака¬демик!
— Скажешь, без девяти классов ты не справился бы? - ввернул Алеша.
— Если бы только уголь кидать. А кочегару, было бы тебе известно, и головой приходится работать. Понятно, можно, как медведь в цирке, заучить движения, а можно с сознанием все делать. И тут образование твое пригодится...
— Самообман, - бросил Алеша.
— Самообман - это шляться без дела, ныть и настроения всякие выдумывать. Железнодорожный генерал Матросов, которого ты помя¬нул, изобретатель тормоза, начинал, между прочим, кочегаром. Могу дать книжку про него.
— Так в какое время он начинал? - насмешливо воскликнул Алеша и хлопнул себя по коленке. - Он, может, малограмотным пришел на па¬ровоз. Так прикажешь повторять этот путь? Обязательно от печки, что ли?
— А на фронте ты бы сразу генералом?
—Не будем об этом, - отмахнулся Алеша. - Я считаю, государству даже невыгодно: люди с девятиклассным образованием кочегарами ко¬паются.
— Государственный деятель! - раздраженно фыркнул Митя, подо¬шел к окошку, повернулся к Алеше спиной. Там, за окном, было зелено, солнечно, и боковушка впервые в жизни показалась ему неимоверно тес¬ной и сумрачной...

В НЕПОГОЖУЮ НОЧЬ
Сыпал мелкий и по-осеннему пронизывающий дождь; мать называла его бусенец. Он дробно и тоскливо стучал по вещевому мешку, по намок¬шей тяжелой кепке, от него ныло под лопатками.
Митя переходил с одного пути на другой, пробирался между ляз¬гающими мокрыми составами, приглядывался к паровозам. Но паровоз номер 14-52 как будто в воду канул.
Желтые станционные огни, тускло расплывшиеся в черном небе, напоминали яичные желтки, выплеснутые на чугунную сковородку. Как будто потускнели даже сильные прожекторы на невидимых сейчас высо¬ких мачтах. Все было густо заштриховано свинцовой сеткой дождя.
Митя прислушивался к свисткам паровозов: вдруг по голосу узнает свою машину. Но в нестройном хоре свистков ничего нельзя было разо¬брать. Паровозы, должно быть, охрипли от назойливой сырости, и зна¬комый голос теперь стал неузнаваем...
С тех пор, как Митя явился в дежурку и, не застав там бригаду, от¬правился на поиски, прошло, наверное, много времени. Он успел промок¬нуть, озяб, был близок к отчаянию. В самом деле, Митя бродит по путям, а Самохвалов работает и ворчит. Чижов, конечно, посмеивается: «Не иначе - проспал дублер. В дождик аппетитно спится...» И как ни трудно было представить лицо Максима Андреевича хмурым и серди¬тым, но именно таким виделось оно сейчас Мите. Да, старик опечален: попался не дублер, а чистая находка!
А что, если время уже ушло, и они уехали? Станут дожидаться ка¬кого-то дублера, задерживать из-за него поезд хотя бы на полминуты.
Бывают же счастливые смены: все ладится, все получается легко и гладко. Понадобится какой-нибудь инструмент, глядишь, он уже сам к тебе в руки бежит: вот я, бери! Машинист только подумает приказать, а ты уж выполнил приказание. Но, видно, бывают и совсем несчастливые смены: не можешь найти даже свой паровоз!
Навстречу шел человек. У Мити мелькнула надежда.
— Не видели паровоз 14-52? - спросил он и брезгливо поморщился, таким чужим и противно жалобным показался свой отсыревший голос.
— Где ж его увидишь? - не останавливаясь и не повернув головы, отозвался прохожий.
Постояв немного, Митя побрел к перевалочной площадке, откуда начинал поиски. Но путь, как и прежде, был свободен. Нет, не найти ему сегодня свой паровоз! Наверняка ни с кем не случалось такого и никто ему не поверит...
Сзади послышались шаги. Митя быстро оглянулся. Человек в длин¬ном плаще с капюшоном, засунув руки в карманы, шел неторопливой, увесистой походкой.
— Товарищ, вам не попадался паровоз 14-52? - И опять, как он ни старался, голос прозвучал унизительно жалобно.
Человек остановился, вытащил из кармана руку, и острый луч электрического фонарика ударил Мите в глаза.
— А кто машинист на паровозе?
Мите показалось, что он слышал где-то этот голос.
— Егармин Максим Андреевич, - заслонясь ладонью, сказал он. - Не встречали?
— Так, так, - словно припоминая что-то, улыбчиво сказал человек в плаще. - Встречал Егармина, как же.
— Правда? Где?
— На прошлой неделе. Возле депо.
— Ну-у, - разочарованно вздохнул Митя. - А я думал...
— А зачем понадобился тебе машинист Егармин?
— Дело есть.
Человек в плаще усмехнулся:
— А коли есть дело, так надо уметь находить. Пойдем. И он повел Митю в другую сторону, к будке стрелочника, тепло светившейся небольшим оконцем.
—Часто приходится вот так искать машиниста Егармина? – мягко спросил провожатый.
— Не бывало еще такой напасти, - сказал Митя, немного воспрянув духом.
— «Напасти»,   говоришь? - повторил человек  и, кажется, вновь усмехнулся в свой капюшон.
Когда  он открыл дверь будки, старик-стрелочник с серебряными усами поднялся со скамейки.
— Сидите, сидите, - сказал человек в плаще. - Нам позвонить. - Он шагнул к небольшой белой, жарко потрескивающей печке и потер над чугунной доской руки. - Вот где душу можно согреть!
После дождя и мрака, будка показалась настоящим раем. В раю было тесновато, маленькая запыленная лампочка светила неярко, но зато было очень тепло и вкусно пахло «печенкой» — печеной картошкой. Ходики, тикавшие на стене, успокоили Митю: до отправления поезда оставалось еще тридцать пять минут...
Провожатый откинул капюшон, и Митя попятился к двери.
— Сергей Михайлович? Товарищ начальник?
—Ничего, ничего, Черепанов, - сказал Горновой, словно не заме¬чая его растерянности. Он подошел к телефону, висевшему на стене, снял трубку. - Дежурного по станции. Дежурный? Горновой беспокоит. Паро¬воз 14-52 где сейчас? В северном? Благодарю. - Он обернулся к Мите. - Слыхал? А как отыскать северный парк?
— Найду...  - голос Мити прозвучал неуверенно.
Стрелочник ухмылялся в серебряные отвислые усы. Горновой козыр¬нул ему, натянул на фуражку тяжелый неподатливый капюшон и вышел, пропустив дублера вперед.
— Показывай, где северный парк.
Митя вспомнил, что Лысая гора, темневшая сейчас слева, находится на западе.
— Вот север, - с облегчением проговорил он и ткнул пальцем прямо перед собой. - Теперь порядок. Спасибо...
— Веди, - почти тоном приказа сказал начальник депо.
Вот это дело! Отпусти его Горновой, он без труда придумал бы причину опоздания, и никто не узнал бы правду. Но начальнику, видно, мало, что человек так оскандалился перед ним, - он хочет привести его на паровоз за ручку, как приводят в детский садик отбившегося от груп¬пы малыша...
Они пересекли несколько путей, обошли серую лужу, в которой слабо тлел огонек стрелки, и направились вдоль вереницы вагонов. Там, где была голова состава, на земле желтела дорожка света от паровозно¬го окна.
— Пока осмотри буксы, - тихо сказал начальник, когда они прибли¬зились к паровозу. - Я позову...
Горновой неторопливо поднялся по ступенькам и, подобрав полы плаща, боком пролез в узкую дверь.
— Вечер добрый!
— Милости просим, - Максим Андреевич приподнял фуражку. - Чем обязаны, Сергей Михайлыч?
— А что, разве запросто нельзя в гости? - добродушно сказал Гор¬новой, откинул капюшон и за руку поздоровался с Максимом Андрееви¬чем и Чижовым. Увидев начальника, Самохвалов поспешил с тендера в будку и тоже протянул ему свою наспех вытертую паклей руку.
— Сегодня вторую докладную тебе настрочил, Сергей Михайлыч, - сказал машинист. - На горячую промывку пора ставить машину. Иначе угробим старуху...
— Знаю, читал, - нахмурился Горновой и пожалел, что не отпустил мальчишку одного. - Если подходить строго, весь парк надо сегодня же на ремонт. Вот «пятидесятка» выйдет, твою поставим. Лады?
— По рукам, - улыбнулся Максим Андреевич.
Горновой засмеялся, покрутил головой: «Ну, и старик», - огля¬нулся:
— А дублер-то ваш где?
Максим Андреевич тревожно посмотрел на Чижова.
—Запаздывает что-то. Даже не похоже это на него. Парень стара¬тельный, исправный...
— А догадается он, как вас найти?
— Найдет, - убежденно сказал Чижов.
— Вы, конечно, растолковали ему, где у нас какой парк, каким об¬разом узнать, где находится паровоз?
Машинист и помощник переглянулись.
— Он такой бедовый хлопец, Сергей Михайлович, - сказал Чижов, - можно не беспокоиться.
— Нет, надо беспокоиться, - строго ответил Горновой. - Сами по¬желали взять человека, а не учите. Вам кажется, если сами с закрытыми глазами все тут найдете, так и любой сможет. А человек первые шаги делает. Нет, не годится так учить, товарищи...
Максим Андреевич смущенно кашлянул, разгладил жесткие усы.
— Отчитал ты нас правильно, Сергей Михайлыч. Сплоховали. Но я тебе скажу: когда приходит на ученье середнячок, ему втолковываешь всякую малость. А этот с лету хватает, вот и надеешься на него.
— Хорошо успевает?
— Прирожденный паровозник. Верное слово, Сергей Михайлыч.
— Способный, значит?
— Вылитый Черепанов...
— Огонь-парень, - вставил Чижов. - Ему бы только слесарную хватку...
Максим Андреевич подошел к двери и с минуту смотрел в сырую, шелестящую дождем темноту. Потом смахнул с лица дождевые капли, сказал раздумчиво, с тревогой:
— Кто знает, может, и вправду не нашел... Сходи-ка, Михаил, по¬ищи. Вот незадача...
Горновой присвистнул.
—Поздновато забеспокоились, товарищи. Если будет продолжать¬ся такое ученье, при всем уважении к вам, переведу Черепанова в дру¬гую бригаду. А сейчас получайте своего дублера. Нашел на путях... - и, выглянув из дверей, он позвал Митю.
Но кочегар не шел. Всполошенно вглядываясь в темноту, Горновой позвал громче. Тогда издали послышался унылый голос:
— Иду...
Пока начальник депо поднимался на паровоз, Митя переживал мучительные минуты. Было ясно, что речь пойдет о нем и, если остановить¬ся поблизости,   можно все услышать. Но он пересилил это желание и прошел далеко от паровоза: услышишь ты или не услышишь, все равно, лучше о тебе говорить не станут!
Медленно взобравшись на паровоз, Митя остановился, подавленный, угрюмый. Он почувствовал: щеки так запылали, что, наверное, дождевые капли на них мигом испарились.
— Как же это, Дмитрий? - дружелюбно,   участливо сказал ста¬рик. - Ждем тебя, как из печи пирога, а ты...
Митя молча повел плечом.
Самохвалов усмешливо блеснул цыганскими глазами, снял с Митиного плеча мокрый вещевой мешок, торопливо шепнул:
— Да ты не кисни. Подумаешь! И не такое бывает.
А Максим Андреевич, показывая на Митю, обратился к началь¬нику:
— Забыл тебе сказать, Сергей Михайлыч. Рационализатор!
— В чем это проявилось?
— А ну, Димитрий, продемонстрируй.
— Что вы, Максим  Андреевич... - с испугом и просьбой в голосе отозвался Митя.
—Приказываю! - машинист    деланно-строго   свел пепельные брови.
— Что ж, демонстрируй, Черепанов, - сказал Горновой.
Митя еще раз с надеждой взглянул на машиниста, но, встретив непреклонный взгляд, покопался в железном ящике и вышел на середину будки. В руке у него была белая с длинным тонким носиком масленка. Он помешкал немного, держа перед собой масленку, и вдруг опрокинул ее носиком вниз. Горновой дернулся всем телом, предостерегающе про¬тянул к Мите руки.
— Не изволь тревожиться,  Сергей  Михайлыч, - довольно усмех¬нулся Максим Андреевич. - В этом-то как раз и вся соль...
Едва сдерживая улыбку, Митя подождал, пока Самохвалов подста¬вил бидон, и нажал круглый клапан, торчавший возле ручки. Из длин¬ного носика побежала густая янтарная струя.
— Ловко! - Горновой взял у Мити масленку и стал рассматривать ее, не скрывая удивления. - Разумная вещь! Сам придумал?
Митя кивнул.
Горновой снял крышечку и с любопытством заглянул во внутрь масленки.
— Честное слово, остроумно!
—Смекалка! - приложив палец ко лбу, заметил Максим Андре¬евич. - Между прочим, Сергей Михайлыч, как ты мыслишь, могут ее принять на вооружение?
Горновой задумался, все еще рассматривая масленку.
— Думаю, нет, - сказал он как будто с сожалением. - Вещь ко¬нечно, стоящая, молодец, Черепанов. Но масленка, понимаешь, должна стоить гроши, а такая дороговато обойдется. Дороже смазки, которую можно разлить. А разливать ты и сам скоро перестанешь...
Митя вспомнил о пятне на куртке и опустил глаза.
— Ну, ничего, - ободряюще сказал Максим Андреевич. - Мы еще придумаем рационализацию. Да такую, что всюду примут. Верно, го¬лубок?
Митя не ответил. Приняв из рук начальника масленку, он выбежал на тендер.

ТРЕТЬЕ ЛИЦО
Поезд отправлялся в тринадцать сорок пять, но Митя сказал матери, что у него есть дело в комитете комсомола и, взяв вещевой мешок, ушел за два часа до отъезда.
В действительности же у него не было никаких дел, если не считать, что ему хотелось повидать Веру. Он не встречал ее уже четыре дня. А сегодня у Мити был не совсем обычный день: сегодня заканчивался испытательный срок, он чувствовал, что испытания выдержал, и у него было отличное настроение.
Он шел, а в уме слово за словом составлялось письмо к отцу. Боль¬шое, подробное и очень складное письмо. Обидно только, что, когда ся¬дешь за бумагу, все выйдет намного хуже... «Я написал тебе на другой день, как меня зачислили, а от тебя так ничего и нет. Но я все равно знаю, что ты не против. Я помню, что ты говорил мне когда-то: «Не бу¬дешь учиться - успеешь не больше, чем я. А ты должен побольше успеть, иначе будет полный застой...» И вот я хочу сказать, чтоб ты не трево¬жился. Не будет застоя, даже не думай об этом...»
Вдруг он услышал голос Веры:
— Зачем пожаловали, товарищ дублер?
Она стояла у входа в нарядческую в легком синем платье, по кото¬рому были рассыпаны белые горошины, с книжкой в руке; губы ее улы¬бались, зеленоватые глаза жмурились от солнца.
— Я пришел... мне нужно... я забыл, - когда мне выезжать... - по¬здоровавшись, сказал Митя.
— Вот новость! - воскликнула Вера. - Сегодня в тринадцать сорок пять... - и взглянула на него испуганно: - Только что просматривала наряды и запомнила...
Собственная растерянность помешала Мите заметить, как смути¬лась девушка.
Душевное напряжение, которое он переживал этот месяц испыта¬тельного срока, теперь, когда оставалось сделать всего одну поездку, перешло в чувство большой безудержной радости. А к кому как не к Вере могло потянуть его с этим чувством? Но Митя боялся, что она уйдет сейчас, а ему так хотелось побыть возле нее!
Напротив конторы тихо шелестел фонтан. Посередине круглого се¬рого бассейна высился букет неестественно больших жестяных тюльпа¬нов, выкрашенных в голубой цвет; из каждого цветка вырывалась тонкая струйка и, дробясь, радужно играя, падала в зеленоватую воду бассей¬на. Вера засмотрелась на сверкающие брызги и как будто не собиралась уходить.
— А у меня сегодня кончается испытательный срок, - негромко сказал Митя.
— Уже пролетел месяц? - оторвав взгляд от фонтана, не то удив¬ленно, не то радостно сказала Вера. - Как думаешь, выдержал?
— По-моему, выдержал.
—Значит, зачислят, - Вера нагнулась, сорвала длинный тонкий стебелек и переложила им страницу книги. - Машинистом бы, а? - хит¬ровато покосилась на Митю и медленно пошла по двору.
— Доберемся постепенно, - сказал Митя, двинувшись рядом. И, от¬вечая на иронические нотки, прозвучавшие в вопросе Веры, добавил: - Не все сразу. Есть, конечно, люди, - они считают, что быть кочегаром  - пустяшное дело. И пускай. А кочегар как-никак - третье лицо!
— А их на паровозе всего три! - заметила Вера и как будто спохва¬тилась. - Не страшно тебе на паровозе?
— Нисколько. Вообще привычка нужна, понятно.
Депо осталось позади. Впереди маячила Лысая гора. Тропинка, пробитая в высокой траве, была узенькая, на ней помещалась только Вера. А Митя шагал рядом, и твердые стебли бурьяна били его по коленям.
Заметив, что ему тяжело идти, Вера перешла на колею, вдоль которой тянулась тропинка. Это был старый запасный путь. Рельсы заржавели, между черных шпал пробивалась трава.
Бросив на Веру удивленный взгляд, Митя шагнул на тропинку.
— Предположим, тебя зачислят. А дальше что, как школа? - спросила она, повернув к нему голову.
— Сам еще не знаю, - выдохнул Митя.
— Вот и зашли в тупик, - сказала Вера и засмеялась, потому что они в самом деле стояли перед тупиком. Ржавые рельсы запасного пути были загнуты кверху, словно полозья огромных саней; их соединял толстый квадратный брус, почерневший от времени, весь в глубоких трещинах.
Вера подула на брус и, легко подпрыгнув, уселась на нем.
— Скажи, тебе хочется сделать что-нибудь большое, хорошее? - неожиданно спросила она.
— Кому же не хочется? - застенчиво и недоуменно улыбнулся» Митя.
— Пожалуй, - согласилась Вера. - Но можно ли все время думать об этом?.. Я считаю, когда настоящий человек делает что-то героическое, он, может быть, совсем не думает, что он - герой...
— Наверно, - согласился Митя.  - Но к чему это ты?
— Я о своем братце, - огорченно проговорила Вера. - Одно только у него на уме: совершить подвиг. И, главное, как мечтает! Вчера говорит: «Эх, если бы загорелось ваше депо, а я спас людей, вывел паро¬возы! За это могли бы даже орден дать...» - «Дурак ты, говорю, если  нужно депо спалить, чтоб выявить твой героизм». Обиделся...
Митя рассмеялся. Она быстро повернулась, брови ее сошлись, и между ними пролегла складка.
— Смеяться, конечно, просто...
— А что сложно?
— Помочь другу.
Митя собирался тоже сесть на брус, уже уперся в него ладонями, напружинился, готовясь подпрыгнуть. Да так и остался стоять.
— Как, например?
Вера, не взглянув на него, дернула худеньким плечом.
— Друзья находят способы... Если собственная персона не засло¬няет весь мир...
«И понесло меня сюда! - подумал Митя. - Разве что хорошее услы¬шишь от нее?»
Обиженно хмурясь, он рассказал о своем разговоре с Алешей и при¬знался, что недоволен собой: вспылил, назвал его государственным дея¬телем, а убедить не сумел.
— Сильно разозлил он меня: «С таким образованием в угле ко¬паться!»
— Узнаю. Воображения больше, чем соображения, - запальчиво сказала Вера.
— Так что насчет персоны ты поспешила, - все еще с обидой ска¬зал Митя. - Как мог, уговаривал его. Дело бойкое, интересное. Рабо¬тали бы вместе, на одной машине. Сначала тут, потом бы на широкую. Это же работа — понимать надо! Вроде и ездишь по одному маршру¬ту, а поездка на поездку не похожа. Каждый раз что-то новое, не заскучаешь. А про важность и говорить нечего...
Вера сидела, обхватив колени и слегка покачиваясь.
— Послушала тебя, и сама пошла бы на паровоз. Но как Алешку разжечь? - проговорила она в раздумье. - А вообще я завидую тебе: очень люблю ездить. Так хочется поехать куда-нибудь далеко-далеко. Иной раз услышу свисток паровоза, и на сердце делается хорошо и тревожно...
Не отрывая глаз от задумчивого спокойного лица Веры, которое казалось ему сейчас особенно прекрасным, Митя заговорил о том, что на узкой колее дальше Кедровника не поедешь, что настоящие поездки нач¬нутся, когда  он будет на широкой  колее, тогда уж попутешествует!
— Знаешь, о каком путешествии я думаю? Представь себе, завод выпускает паровоз. Новый, быстроходный, мощный паровоз на каком-нибудь новом топливе. И вот бригада «обкатывает» машину, ведет ее через разные страны, через всю землю, от края до края, пока суша не кончится. Как, скажем, Чкалов или Водопьянов испытывали новые самолеты...
Глаза у Веры открылись широко, лучисто. Совсем, как маленькая, она захлопала ладошкой по книге:
— Вот это интересно!
— Интересно, да пока что нельзя сделать. То есть, выпустить новый паровоз, конечно,   можно. А   вот проехать через всю землю...
— Почему? - огорченно спросила она, отложив книжку.
— Колея всюду разная. Где шире, где поуже, понимаешь?
— Зачем же так глупо устроено?
— Кто его знает? Каждая страна по-своему живет, по-своему все делает. А когда весь мир будет заодно, - он сделал руками широкое округлое движение, - тогда и колея всюду будет одинаковая. Садись на паровоз и греми по всей земле!
Вера молчала, восторженно глядя на Митю. Потом вдруг сощури¬лась лукаво:
— Ну-ка, признайся, кого ты видишь машинистом на этом паро¬возе?
Митя потрогал пальцами черный, иссеченный трещинами брус, улыбнулся.
— Почему обязательно машинистом? А может, инженером. Тем самым, который придумал новый паровоз?
— Ох, и выдумщик же ты! - она приложила руки к щекам и пока¬чала головой.
— А что? - полушутя, полусерьезно сказал Митя. - Одни Черепано¬вы изобрели первый в России паровоз, а почему другой Черепанов не может усовершенствовать теперешние машины?
Веселые искорки заплясали в зеленоватых Вериных глазах, зате¬ненных длинными ресницами.
— Железная логика! Если крепостные люди смогли сотворить та¬кое дело, то их вольный потомок должен сделать что-то еще большее... Правда, если, кроме свободы, у него есть еще кое-что... - и она приложи¬ла палец к своему гладкому, слегка загорелому лбу.
Что поделаешь, без «шпилек» она не может!
— Ты вот мечтаешь, фантазируешь, - примирительно проговорила Вера после молчания, - но ты и делаешь что-то. Призвание у тебя есть. А друг твой — пустой мечтатель. Самый настоящий Манилов. Да еще с переэкзаменовкой по алгебре...
— Я его растормошу, - горячо сказал Митя. - Увидишь, будет Алешка действовать. Будет!
— Если бы это удалось, - негромко сказала Вера. - А я пока мечтаю, чтоб скорее мы победили. Кончится война, мама не будет так работать, тогда и я займусь любимым делом, уеду отсюда... - и она рас¬кинула руки, словно собиралась взлететь.
Радостное возбуждение, с которым Митя шел в депо, переросло в ощущение настоящего счастья: испытательный срок кончался, все шло благополучно, Вера была рядом, и впервые они так мирно, так хорошо говорили, и она даже сказала ему одобрительные и неожидан¬но теплые слова и была с ним откровенна, как с близким человеком. Никогда еще он так не был уверен в себе, в своем призвании (очень здорово сказала она про призвание!), никогда не был так убежден, что добьется всего, что задумал. И только мысль, что Вера может уехать, что ее не будет здесь, затуманивала счастье.
Митя имел весьма смутное представление о геологии, но проникся уважением к этой науке. Он стал бы уважать и медицину, и даже химию, которую не любил, если бы ими увлекалась Вера. Одним лишь не устраивала его геология: из-за нее Вера должна была уехать из Горноуральска.
— Такой город, столько всяких институтов, а горного нет... - с  искренней досадой проговорил Митя, лишь теперь понимая, что не все правильно устроено в родном городе.
— Да, бывают несправедливости, - скрывая улыбку, сказала Вера, спрыгнула с бруса и поправила синее в белую горошину платье. - Пойдем, скоро кончится перерыв...
Они медленно побрели по шпалам обратно в депо. На полдороге Вера вдруг остановилась и, изогнув бровь, спросила:
— А если бы тебе пришлось не дублером, а за кочегара, - не ис¬пугался бы?
— Кочегаром Самохвалов ездит.
— Миша заболел. Приходила его мать, говорит, сильный жар у него. Простудился, наверно.
От неожиданности Митя не мог пошевелить языком. Темно-корич¬невые глаза его вдохновенно заблестели. Последнюю поездку испыта¬тельного срока он проведет не учеником, а третьим, самостоятельным, лицом. Испугается ли он? Да он сегодня смог бы не только кочегаром, но и помощником, а если потребовалось бы, то и за машиниста срабо¬тал, потому что сегодня для него не существовало ничего трудного и невозможного!
— Заболел товарищ, а сочувствия на твоем лице что-то не вид¬но... - вкрадчиво заметила Вера.
— Максим Андреевич возьмет кого-нибудь вместо Самохвалова, - упавшим голосом проговорил Митя.
— И не собирается, - возразила Вера. - Сказал: «Пускай приучается парень». Ты, значит...
— Честно?
— Меня с детства приучили говорить только правду.
Он молча схватил ее прохладную руку и, словно обжегшись, тот¬час выпустил.
Щеки у Веры внезапно вспыхнули.
— Смотри, не забывай, когда в наряд выходить, - торопливо ска¬зала она и, не глядя на него, юркнула в нарядческую.

ФИНИКИ
Вера поставила на стол посапывавший паром электрический чай¬ник, три чашки и пошла к буфету за финиками, которые вчера вече¬ром принесла мать. В магазине был и сахар, но Анна Герасимовна решила побаловать детей и на сахарные карточки купила полкило¬грамма фиников.
Вазочка, куда Вера своими руками выложила из кулька финики, была пуста. Как выяснилось, ничего загадочного в исчезновении фини¬ков, не было: вчера же ночью их съел Алеша...
— Я читал, - говорил он раздраженно, сидя у стола и водя по клеенке чайной ложкой, - никак не мог заснуть, ну и вспомнил про них и даже не заметил, как они кончились... Целое следствие, по¬думаешь!
— Полакомились, нечего сказать! - Вера косо посмотрела на брата. - Ночью читал. Вдруг такая тяга к культуре!
— Представь себе.
— Его даже совесть не мучает, - возмутилась Вера. - Эгоист. Жадина.
Он бросил ложку на стол, недовольно загудел.
— Процесс о финиках! Заработаю — куплю в десять раз больше. Такими скупыми стали, скоро воздух будете делить...
Анна Герасимовна отодвинула пустую чашку и, приложив к ви¬скам кончики пальцев, чуть пожелтевшие от йода, удивленно и пе¬чально смотрела на сына.
— Как тебе не стыдно, Леша, - сказала она таким голосом, будто ей не хватало воздуха. - Мы скупые? Мы делим? Как можно? И раз¬ве ты не понимаешь, что мы не о финиках?..
— У эгоистов, наверно, лозунг: «Свой желудок ближе к телу!» - вставила Вера. Ей хотелось еще сказать, что они с матерью постоянно отрывают от себя для него, но Анна Герасимовна строго взглянула, и Вера промолчала.
Алеша сидел, навалившись грудью на стол, сдвинув белесые брови. Насчет скупости он, конечно, загнул, о воздухе сказанул неожиданно для самого себя, ради красного словца. Всему виной было состояние, в котором он пребывал последнее время. Бесконечно длинные дни, пу¬стоту которых нечем заполнить, встречи с преуспевающим Митей и, наконец, постоянные напоминания о несчастной переэкзаменовке - все-все угнетало Алешу. Он был зол, легко воспламенялся, грубил и не только не пытался сдержаться, но даже потворствовал себе: ему как будто становилось легче. Не пожалел он и о том, что сейчас был несправедлив, чувствовал себя оскорбленным, и ему не хотелось рас¬ставаться с этим чувством.
— Почему же ты не подумал о нас? - развела руками Анна Гераси¬мовна. - Люди рассказывали мне, как делились последним сухарем, по¬следним глотком. А ты?
Алеша насмешливо скривил губы:
— Сравнила...
— Он уплетет ночью все сухари, и не нужно будет делиться, - ска¬зала со вздохом Вера.
Алеша метнул на сестру негодующий взгляд, рванулся с места.
— Что, р-решили сжить со света? Д-да? - крикнул он. - Сживайте, ладно! - Голос у него сорвался, зазвенел пискливо. - Напишу отцу. Все напишу. Пусть знает, все пусть знает...
Анна Герасимовна горестно опустила затуманенные глаза. «Ничего не понял. Он напишет отцу. Глупый, глупый мальчишка! И тут ничего не понимаешь. Брошенный сын! Кстати, кто знает, что там с отцом?..»
— Садись и пиши, - спокойно и решительно сказала Вера. - Толь¬ко правду. А то мы уже заврались. Про переэкзаменовку не забудь. И вообще про все свои дела... Если бы ты знала, мама, какие в депо есть ребята. И как работают! Многие с неменьшим образованием, а кочегарят, слесарят, занимаются делом. Один только наш Алешенька «не у дел». Оттого и бессонница пристала...
— Ах, вот оно что? - прохрипел Алеша, ошеломленно посмотрев на Веру.
— Да, да, - сказала она, выдержав его взгляд.
— Бессонница, конечно, результат безделья, - с тревогой негромко проговорила Анна Герасимовна. - А каникулы на исходе...
«Вот напустились. Психическая атака! - думал Алеша, нервно расхаживая по комнате. - Митька тоже хорош! Что ж, теперь будем знать, как разговаривать с тобой. А Верка вовсе зазналась. Учитель жизни в юбке!»
Вера посмотрела на встревоженное и утомленное лицо Анны Герасимовны, на худенькие плечи, которые она подняла, и ей до слез стало К жаль матери.
— Мамулька, ну, давай так попьем, а то чай совсем остынет...
Анна Герасимовна махнула рукой, раздумчиво сказала:
— Ты обвиняешь нас в скупости. Но неужели ты сможешь сказать, что мы чем-нибудь обременяем тебя, мешаем учиться! Что же ты думаешь, Леша?
Он молчал.
— Ты, может, все-таки ответишь матери?
— Тебя это не касается! - быстро повернувшись к сестре, рявкнул Алеша. - Во всяком случае, у тебя помощи не попрошу!
— Как ты груб! - ужаснулась Анна Герасимовна. - Что с тобой? Будто подменили...
— Да ему просто нечего сказать, - рассудительно заметила Ве¬ра. - надеется на чудо. А кончится все позором...
— Может случиться, - удрученно согласилась Анна Герасимовна.
Алеша подошел к раскрытому окну, навалился локтями на подоконник и вдруг увидел себя в темном стекле. Стекло было чуть волнистое, и лицо в нем выглядело до безобразия вытянутым, уши были уродливо длинными. Он с отвращением отвернулся.
А мать в это время негромко и печально рассказывала о Горбуновой, санитарке из госпиталя. Муж на фронте, женщина осталась с тремя ребятами. Живется ей трудно, едва сводит концы с концами. Но есть у нее опора и помощь — старший сын Вова. Он нянчит сестер, колет дрова, носит воду, иной раз и обед приготовит, если мать не успела. И каждую  свободную минуту - с книгой.  Перешел  в седьмой  класс,  круглый отличник...
— Ну, как не позавидуешь такому счастью? - глубоко вздохнула  Анна Герасимовна.
Алеша круто повернулся. Глаза его колюче сузились. Светлые прямые волосы рассыпались и торчали в разные стороны, бледные ноздри вздрагивали.
— Об этом гениальном Вовочке я уже слыхал, - взвизгнул он. - Можешь завидовать. Все, все лучше меня. Хуже меня нет на свете. И не надо...
Он задохнулся, выбежал в другую комнату и, скинув на ходу тапки, бросился на кровать.

НОВЫЙ АДРЕС ОТЦА
Утром его разбудила Вера.
— Вставай, побереги свои бока...
Опустив на пол ноги, Алеша сонно покачивался и лениво почесывал спину. Вдруг почему-то вспомнились карпы, тоже сонные, медлительные, и он сплюнул.
Вера подсела к брату и, обняв его, захныкала притворно:
— Ах, до чего же тяжела наша жизнь!
— Страшно легкая! Хоть топись, - проворчал Алеша, высвобождаясь из ее объятий.
Вера обиженно поднялась.
— Потому что живешь одним днем. Если будущего не видно, всегда тяжело...
— Философ! - зевнул Алеша и похлопал по рту ладонью.
— Лешка, Лешка, - с чувством заговорила Вера, - неужели мы враги тебе? Пойми же, наконец. Когда отец предал нас, я решила: надо так вести себя - во всем-всем, - чтоб маме было легче жить. Я подумала: мы с тобой должны такими людьми стать, чтоб он потом пальцы себе кусал, что бросил нас. А ты? Докатился до переэкзаменовки, бежал из дому. Отец решит: пока я жил с ними, были дети как дети, а без меня свихнулись. А разве мы не можем доказать, что мы и без него... Только нужно чувствовать ответственность... А ты... -  глаза у Веры замерцали, и Алеше показалось, что она расплачется сейчас. Он был поражен и словами сестры - ему никогда почему-то не приходили эти мысли, - и тем, как задушевно и взволнованно она произнесла их.
В этот день он ни разу не завел патефон. Даже не подходил к ди¬вану. Из головы не шли Верины слова; чем больше он о них думал, тем решительнее не соглашался с Верой. Как враждебно говорила она об отце, будто отец ждет не дождется, когда они свихнутся, станут никчем¬ными людьми. Она, чего доброго, считает, что отец пришел бы в во¬сторг, узнав про переэкзаменовку. Она представляет, будто отец им враг лютый, будто он хочет им зла, - надо же очерстветь до такой степени. Видно, не солгала она, сказав, что вычеркнула его из своего сердца. Что бы ни произошло между родителями, но отцу наверняка не безразличны судьбы его детей, и не такой он человек, чтоб забыть о них.
Алеша перечитал старые письма, хранившиеся под каменным пресс-папье, и еще больше убедился, что сестра неправа. Письма были такие, что прочитай их посторонний человек, ему было бы невдомек, что про¬изошло в семье. Письма еще больше разожгли Алешины чувства. Да, только с отцом он мог бы поговорить по-настоящему, от всей души, и только отец понял бы его. Мамины советы начинаются и кончаются пе¬реэкзаменовкой и рассказами о сказочно-чудесных детях ее сослуживцев. Митя, лучший друг, раскис перед девчонкой и немедленно доложил ей об их разговоре, в сущности предал его. Лишь отец не подвел бы, не читал моралей, лишь он один смог бы дать стоящий, дельный совет...
Алеша е тоской вспомнил, что не ответил ни на одно отцовское пись¬мо, и теперь оправдывался перед собой: плохое писать рука не подни¬малась, а хорошего не было. А Вера писала. Правда, под маминым нажимом, но все же писала. И, вполне возможно, в каком-нибудь письме дала волю своему язычку, выпустила жало, а отец обиделся и замолчал. А что, если его уже нет в живых? И Вера, и мама, видно, забыли думать о нем, им, наверно, все равно, что с ним. Только он, Алеша, ждал его писем, по нескольку раз бегал к железному почтовому ящику на входной двери и возвращался с пустыми руками. Что бы он от¬дал сейчас за коротенькое, в несколько слов, письмо! Но почему же все-таки нет писем? Обида на Веру? Тогда, может быть, он пишет дяде Бо¬рису, своему брату?
Уже выйдя на улицу, Алеша подумал, что вряд ли застанет его дома, но не вернулся.
Дверь ему открыл дядя Борис, длинный, сухой, с пепельным лицом пожилой человек.
— Алексей! - обрадованно проговорил он и задохнулся от сухого кашля. - Все-таки вспомнил про дядьку. А я уж было заготовил для тебя несколько прозвищ...
— Каких, интересно?
— Сначала обзывал тебя обыкновенным свинтусом. Потом выяс¬нилось, что ты вроде ископаемого...
— Это почему же?
— Хвостат.
— Не понимаю.
— Говорят, заимел алгебраический хвостик...
— А-а, - мрачновато процедил Алеша.
— В наш век быть хвостатым — несовременно. Впрочем, не сомне¬ваюсь, пересдашь, парень ты способный... Признайся, Верочка сагити¬ровала дядьку навестить?
— При чем тут Вера?
Заслоняя рот ладонью и кашляя, Борис Семенович внимательно посмотрел на Алешу.
— Тем более ценно. Астма, понимаешь, разыгралась. Совсем извела, окаянная...
— Я не знал, что вы болеете, - признался Алеша.
— А Вера не сказала? Ах она такая... - Борис Семенович откаш¬лялся и, все еще часто и трудно дыша, уселся на кровати, застегивая на груди пижаму. - Вчера  забегала. Вижу,  взволнована девочка, хочет сказать что-то и не решается, мнется, а я не могу догадаться. Потом, наконец, спрашивает, нет ли писем от отца...
— Вера? - вскрикнул Алеша.
— Вера, я о ней говорю... - Борис Семенович раскинул длинные жилистые руки. -  Два месяца — ни строчки. Сам ума не приложу. Я, разумеется, постарался успокоить ее. Ну, а мы с тобой мужчины. На войне, как на войне, говорят. Но будем надеяться на лучшее, Алексей...
Сидя на стуле с высокой спинкой, рассеянно глядя на поблескивав¬шие на большом письменном столе друзы хрусталя, напоминавшие ле¬дяные торосы, Алеша долго не мог вымолвить ни слова.
— Дядя Боря... - с усилием сказал он. - Вы знаете новый папин адрес?
— Какой новый? У него не менялся адрес, та же самая полевая почта.
— Нет, я о другом... Ну... куда он от нас переехал...
Борис Семенович опять закашлялся. Было похоже, что под зеле¬ной пижамой у него вразброд пиликают маленькие скрипки.
— Этого адреса я не знал и знать не желаю, - сказал он преры¬вающимся голосом. -  А тебе-то зачем?
Алеша не ответил. Борис Семенович скрутил «целебную» папиро¬су, закурил и на секунду исчез в облаке удушающего дыма.
— В отделении дороги, разумеется, можно узнать адрес инжене¬ра Белоногова, -  сказал он задыхаясь. - Но неужели ты думаешь?.. Нет, этого не может быть...
Алеша пожал плечами, посидел еще несколько минут и, пожелав дяде поскорее поправиться, ушел.
Через полчаса он стоял перед немолодой полной женщиной с круп¬ным мужеподобным лицом и серой щетинкой над верхней губой и на подбородке. Дорогой он «подготовился», и вопрос, кто он такой, не за¬стал Алешу врасплох. Видите ли, его отец приехал с фронта в отпуск, хотел передать личный привет жене инженера Белоногова, но утерял листок с адресом...
Женщина довольно легко при ее полноте поднялась, отперла шкаф и стала перебирать папки, тесно стоявшие на полках. Алеша не мог ра¬зобрать, ворчит она или напевает что-то грубоватым голосом.
Наконец, она вытащила одну папку и прочитала: «Комсомольская 23, квартира 10». Это был адрес, по которому жил Алеша с мамой и Верой.
— И-извините, - сказал Алеша, заикаясь и чувствуя, как все в нем дрожит. - Я уже был на Комсомольской... Это не то.
Женщина удивленно уставилась на него, темные глаза ее вне¬запно заиграли, небольшой нос сморщился, словно она собиралась чихнуть.
— Ах, я совсем забыла! Да ведь у Белоногова произошли кой-ка¬кие перемены. Сейчас найдем анкету посвежее...
Не столько от собственного вранья, сколько от этой многозначи¬тельной улыбочки, у Алеши затрепыхалось сердце.
— Так и есть, - сказала женщина, стоя лицом к шкафу. - Нагорная три, квартира пять...
«Нагорная три, квартира пять», - лихорадочно повторил про себя Алеша.
— Вы запишете? - женщина обернулась, держа в руках папку. Но посетителя уже не было в комнате.

ВЕЛИКИЙ ПОТОП
Поезд бежал в узком лесном коридоре, мимо вечно молодой зеле¬ни елей и сосен, мимо белых колоннад березовых рощ, уже вызолочен¬ных дыханием осени, мимо ярко полыхающих рябин и зарумяненных, словно подкаленных на огне осинников, и в паровозной будке было так сумрачно, что Чижов зажег лампочки возле манометра и водомерного стекла.
Но лес быстро стал редеть, промелькнуло дремучее малахитовое болотце, стук колес будто сделался слабее и глуше — кончился лесной коридор, поезд вышел на равнину и сразу стало светлее. Справа медлен¬но уплывала назад дымчато-синяя зазубренная кромка леса, под кото¬рой блекло розовел, словно подплавленный закатом край неба. А впере¬ди показались дымы Горноуральска: пепельно-серые, курчавые над домнами, ядовито-желтые над высокими трубами мартенов, туманно-белые и ленивые над башнями градирен. В небе над городом затрепетало еще не яркое багровое зарево, похожее то ли на отблеск далекого по¬жара, то ли на северное сияние.
Как только Митя увидел это небо, знакомые массивные очертания завода, угольно-черный шихан Лысой горы, различил темное уступча¬тое здание депо, он внезапно почувствовал невыносимую, чугунную тяжесть в теле. Сейчас поезд подойдет к перевалочной площадке, па¬ровоз отцепят, и Максим Андреевич поведет его в депо; Митя передаст кочегару из другой бригады свой пост и — домой. Даже в душевую не пойдет сегодня, как-нибудь пополощется дома и — спать, спать.
Чижов осмотрел инструменты, бросил взгляд на лобовую часть котла, где сияли вычищенные инжекторы, манометры, бесчисленные ручки и вентильки, и одобрительно улыбнулся. Эта улыбка напомнила Мите, что он был в поездке не дублером, а полноправным третьим ли¬цом, что он отлично справился, и его тотчас захлестнуло отрадное чув¬ство исполненного долга, способное не только отогнать прочь всякую усталость, но и зарядить свежими силами.
Когда паровоз отцепили, Максим Андреевич нагнулся над тен¬дерным люком и крякнул:
— Э-э, друзья мои, так сдавать машину не гоже, будут попрекать нас... - и повел паровоз «под воду», к водоразборной колонке.
Выйдя на палубу тендера, Митя ухватился за цепь, потянул ее к себе, и хобот колонки неторопливо, но податливо повернулся. Чижов спрыгнул на землю, положил руки на штурвальное колесо, ожидающе поднял голову.
— Готово! - крикнул Митя, и помощник быстрыми, сильными движениями крутанул колесо. Дымчато-белая струя воды, толстая, как ствол дерева, ударила из хобота в круглый и темный люк. В тендере забурлил, загудел водоворот. Вода переливчато звенела, журчала, пела. Белая прохладная водяная пыль закружилась в воздухе. Митя под¬ставил ей лицо, чтобы не задремать под это однообразное пение...
Максим Андреевич отправился к дежурному по депо сдавать мар¬шрутный лист; Чижов постоял возле колонки, посмотрел на часы и вскинул на Митю узенькие глаза.
— Давай! - поняв его, крикнул Митя, перекрывая шум воды.
— А управишься?
— Что за вопрос!
— Я в комитет на минутку...
Митя закивал в ответ, не сдержав хитроватой улыбки: знаем, дескать, какие у вас в комитете спешные дела! Он обрадовался уходу помощника: если бы Чижов не доверял, ни за что не ушел бы.
Митя очень любил оставаться на паровозе один. Чудесные, незабываемые минуты! Жаль, случались они редко, и неизменно кто-нибудь из бригады находился поблизости, не то, что сейчас...
Сонливую усталость как рукой сняло. С горделиво занятым видом он прошелся вокруг паровоза и поднялся в будку. Машина работала отлично. Стрелка манометра, часто вздрагивая, подбиралась к красной черточке: давления хоть отбавляй; зеленоватый столбик занимал почти две  трети  высокой  стеклянной   трубки   водомерного   стекла: воды в котле достаточно; в топке также полный порядок: хоть сейчас в но¬вый маршрут!
Митя высунулся из окошка и, глядя по сторонам, подосадовал, что его не могут увидеть ни Вера, ни Алешка. По соседнему ширококолей¬ному пути в это время загремели платформы, нагруженные железным ломом. Одна, другая, третья — целый поезд. Вполне возможно, Митя не обратил бы на них никакого внимания, но пожилой сцепщик, проходив¬ший мимо, кивнул головой на платформы, громко сказал:
— Хотел, вишь, до Урала дойти,  вот  и дошел. Только  в битом виде...
Лишь теперь Митя все понял. Изувеченные туши орудий, разбитые обгорелые танки в пауках свастики, свернутые толстыми клубками, мертвые змеи танковых гусениц, обломки самолетов, груды зеленого железа, обляпанного черно-белыми крестами, тяжело громоздились на платформах. Митя до половины вылез из окошка, с волнением провожая глазами примечательный поезд. Какая же нужна была сила, чтобы все это перемолоть, наворотить столько лома! Кто знает, может, здесь и работа бронепоезда, где машинистом Черепанов? Может, и те пушки, что он, Митя, перевозил из Кедровника, тоже сделали свое дело? А платформы катились и катились мимо, тяжко гремя на стыках. Ми¬тя с восторгом и гордостью смотрел вслед, не подозревая о беде, под¬стерегавшей его.
Все произошло гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать. Митя почувствовал, что под ногами у него холодно и сыро. Тут же услышал шум воды. Из тендера бежал черный поток. Вода хлестала из лотка, увлекая с собой уголь, заливая будку.
С ужасом оглядевшись, Митя потоптался на месте; брызги попадали на дверцу топки, и железо сердито шипело. Он кинулся из будки к штурвалу колонки. Вода лилась через борта тендера, со ступенек паро¬воза скатывался черный шумный водопад. Вода вырывалась из-под хобота, била ключом, кипела, бешено пенилась и со свирепым ревом шлепалась на землю...
Митя быстро вертел штурвал. Поток не унимался. Кажется, он буше¬вал еще яростнее. Студеные частые брызги кололи воспаленные щеки, слепили глаза. Отфыркиваясь, Митя с отчаянием начал крутить штурвал в другую сторону. Поток ревел по-прежнему. Огромная лужа растекалась вокруг паровоза, подбираясь к Митиным ногам. Он исступленно вер¬тел колесо, ничего не видя за сизым холодным туманом из водяной пыли, не слыша ничего, кроме шквального шума разбушевавшейся во¬ды. Наконец, в отчаянии, захватив руками голову, он съежился, навалил¬ся животом на штурвал. Внезапно сквозь грозный шум воды прорвался чей-то крик; Митя с ужасом узнал голос Мани Урусовой:
— Да ты что, балда осиновая! А ну, в сторону!
От сильного толчка он едва удержался на ногах. Поток стал зами¬рать. Туман почти рассеялся. Протерев глаза, Митя увидел Чижова, стоящего на расстоянии, чтобы не попасть под «душ». Маня согнулась над штурвальным колесом. Было похоже, что она управляет летящей с огромной скоростью машиной. Поток затих, только со ступенек еще  сбегала вода и стучали о железо мелкие кусочки угля.
На высоких мачтах   вокруг депо зажглись   прожекторы, вблизи водоразборной колонки, на столбе, вспыхнула яркая лампа, и громадная лужа, в которой потонуло несколько путей, предательски засияла, сразу вобрав все огни...
Урусова выпрямилась, вытерла рукавом лицо, облизнула мокрые губы и, стряхнув с комбинезона брызги, взяла свой сундучок. На темно-синем ее берете, в тонких каштановых колечках на висках самоцве¬тами переливались капли воды.
— Эх, друг! - с упреком и сочувствием сказала Маня, показывая ру¬кой на штурвал. -  Это же самый обыкновенный винт. А ты, выходит, не кумекаешь, как он отвертывается, как завертывается. Азбука! - и повер¬нулась к Чижову. - Тоже хорош! Оставляешь человека одного! Жуть!
— Так я же... - начал было оправдываться Чижов, но она оборва¬ла его, лукаво блеснув глазами:
— Заявился бы в комитет позднее, никто б не дал выговора... - и Урусова медленно зашагала в депо.
Митя подумал, что Чижов и не посмотрит в его сторону, но помощ¬ник подошел, потрогал его куртку и покачал головой:
— Бог ты мой! На тебе ж сухой нитки нету. Надо что-то делать...
В Митиных глазах затеплилась печальная и благодарная улыбка.
Но он был бы еще больше благодарен Чижову, если бы тот увел отсюда паровоз! Впрочем, если бы он и сообразил это сделать, то не успел бы: вернулся Максим Андреевич, остановился возле воды и, склонив набок голову, приложил руку к щеке, будто у него заболели зубы.
— Великий потоп...
Митя подошел к машинисту.
— Это я, Максим Андреевич...
— Догадываюсь, - хмуро сказал старик, пощипывая зеленоватые усы. - Иди, подсушись возле топки...
Митя не двинулся с места.
— Иди, а то простынешь еще... - машинист обернулся к Чижо¬ву. - Тихон, проберись-ка на паровоз да выведи его на сушу, чтоб мне не утонуть. Спасибо — не зима, а то пришлось бы лед колоть... А отписы¬ваться все равно доведется. Нехорошо вышло, нехорошо...
Чижов нашел поблизости несколько битых кирпичей, расчетливо бросил их в воду и, раскинув руки, двинулся к паровозу. Через минуту плавно задвигались шатуны, неторопливо завертелись колеса, и поршни насмешливо зашипели: «Нехорошо, нехорошо, нехорошо!..»

БОРОДА
Неудача всегда тяжела, но когда сознаешь, что виноват в ней толь¬ко ты один, - на сердце еще безутешнее. Стоя подле швейной машины, Митя поворачивал гладкое белое колесо, словно штурвал водоразбор¬ной колонки, то в одну сторону, то в другую; лицо его было сосредото¬ченно, губы слегка шевелились.
Марья Николаевна не знала, как утешить сына, волновалась еще больше. Чтобы скрыть беспокойство, придвинула шитье, стала прилажи¬вать к гимнастерке рукав и испугалась: неужели напутала при кройке? Оказалось, собиралась пришивать, не тот рукав. Митя все понял, ска¬зал удрученно:
— Вот и не выучился и пользы от меня никакой...
— Выучишься, Димушка, - убежденно отозвалась мать. - Папаня сколько уже годков как прильнул к паровозному делу, а все учится, все учится, - нелегкое, знать, это дело. А ты в один присест захотел. Нель¬зя же так...
Стукнула калитка. За дверью  послышался  глуховатый стариковский голос, кто-то беседовал с Жуком:
— Признал, признал меня. С понятием цуц...
Дверь открылась. Митя обомлел, увидев на пороге Максима Андреевича.
— Гостей незваных принимают?
Марья Николаевна пошла навстречу.
— Таких гостей — со всем сердцем! - Но то, что старик явился после смены, всполошило. Она испуганно подумала: «Все ли рассказал Митя?»
Максим Андреевич поставил в прихожей сундучок, повесил кар¬туз и зашел в столовую, приглаживая редкие волосы. Глаза его по обыкновению улыбались немного насмешливо, а лицо, младенчески румяное после душа, уже не хмурилось, как час назад, будто смыло все горячей водой...
— Какие новости, Николаевна?
Марья Николаевна повела плечами, словно от холода.
— Да те же, что и вы знаете, Максим Андреич. Невеселые...
— Рассказывал? |
—У него от родных тайностей нету, - не без гордости ответила  Марья Николаевна.
—Так и должно быть, -  похвалил Максим Андреевич. - Я через него, Николаевна, сегодня старика Ноя себе представил, верное слово. Трудненько, видать, приходилось старичку: кругом вода...
«Не нужно...» - попросила   она глазами и печально   улыбнулась.
— А больше ни новостей, ни вестей. Целый месяц уже, Максим  Андреич...
Старик поджал губы и принялся набивать трубочку, похожую на  вопросительный знак.
— Почта — она сильно пошаливает нынче...
— Когда пишут, доходит. А чтоб у Тимофея все в порядке и он не писал, - быть не может...
— Не скажи, Николаевна, всякая обстановка бывает, - стараясь придать голосу непринужденность, сказал старик. - И в тылу, пред¬ставь, иной раз не соберешься дочери письмо отписать... - Закурив, он стал рукою разгонять дым. - Смотри, накоптил-то как, табакур...
— Да что вы, Максим Андреич, я даже соскучилась, - сказала Марья Николаевна, вдыхая знакомый крепкий аромат махорочного дымка.
Впервые за все время взглянув на Митю, Максим Андреевич пока¬чал головой:
— Со смены давно, а все, видать, жаль с паровозной копотью рас¬статься? Еще надоест она тебе...
— Я и забыла, - спохватилась Марья Николаевна. - Как услыха¬ла его новости, про все забыла. Пойди, там водичка давно стоит...
Поспешно моясь, чтобы скорее вернуться в столовую, Митя думал над словами машиниста и находил в них отрадный смысл. «Еще на¬доест...» Значит, Максим Андреевич не вычеркивает его.
Тем временем старик тихо беседовал с Марьей Николаевной.
— Переживает?
— Смотреть больно, Максим Андреич.
— Здоровей будет. «Беда мучит, уму-разуму учит».
— Приохотился он к паровозному делу.  Сказано: отец рыбак, и дети в воду глядят...
— Это-то хорошо, - задумчиво проговорил старик.
— А что плохо? - с тревогой спросила Марья Николаевна, чув¬ствуя, что он недоговаривает.
— Ну, как это растолковать? Силешки-то у парня еще слабенькие, а гонорка хоть отбавляй. Да нехорошего гонорка. Сбить это надо, по¬ка не поздно...
— А я за ним такого не примечала.
— Вблизи меньше видать, Николаевна. А умишко бойкий, планы добрые. Иных ребят калачом не заманишь на черную работу. Спят и готовыми инженерами да генералами себя видят. А он с солдата хочет. Такому специалисту цены не будет.
— Дай бог. Только ума не приложу, что и посоветовать ему.
— А зачем приучать к подсказке? Сам пускай решает.
—Как же можно, Максим Андреич, - испуганно прошептала Марья Николаевна. - Он такое удумает, такое нарешает, что и на голо¬ву не налезает. За ним еще какой догляд нужен.
— Присматривать, понятно, требуется, а за ручку не води.
Как только   Митя вошел в комнату,  Максим   Андреевич и мать умолкли: ясно, говорили о нем. Старик будто повеселел, все поглядывал на него, а Митя избегал встречаться с ним глазами.
— Люблю комсомолию, - сказал Максим Андреевич, ни к кому не обращаясь. -  Боевой народ! Видал я смиреных парней, но таких ге¬роев, что про них и в книжках писать не грех; видал и других: успеха на грош, а они носом чуть-чуть семафора не сбивают. Но таких, чтоб духом пали и носом за шпалы цеплялись, верное слово, сроду не встречал...
С невеселым удивлением Митя посмотрел на машиниста.
— Про тебя  говорю,  Димитрий, - Максим  Андреевич  показал на него изогнутым чубуком трубки. - Посмотреть на твой вид, ровно в крушении побывал человек.
На лице у Мити   появилось такое   выражение, точно он услышал: слово, которое искал и не мог найти.
— Правильно    вы    сказали, - подтвердил    он    горестно. -  Крушение...
Сощурясь насмешливо, Максим Андреевич покрутил головой.
— Так тебе и дали сойти с рельс! В прежние   времена, конечно, могли подсунуть бревно под колеса, а нынче... Я тебе не сказывал про свою бороду? О, брат, целая история...
Он раскурил потухшую трубку, откашлялся, усмехаясь в зелено¬ватые усы.
— Пять годков, как один день, отмахал я кочегаром, а в помощники не переводят. И не на последнем счету был, старался, уважал паровозную службу, - все равно не дают ходу. А я уже в года вошел, постарше тебя был. Пожаловался я дружку своему, слесарю Еремею Иванычу Гремякину, - дескать, что ж делать, доколе в кочегарах мыкаться, года-то идут? «Вид у тебя, Максим, больно моложавый, несамостоятельный, - говорит он мне. - А молодым дороги нету... Видят: молодой — и   кончен вопрос.   Подрасти, мол». - «Как же быть?» - спрашиваю. «Отпусти, говорит, бороду, Максим, а то до самой старо¬сти проходишь в молодых. Народ хотя и говорит, что ум  бороды не ждет, да поговорку эту в счет не берут: есть борода, значит, и умиш¬ка накопил, и опыта...» Так мне Еремей Иваныч доказывает. И я послушался.  Риска,   думаю,   никакого,   попробую.   Стал   отпускать боро¬ду. А борода, известно, в момент не появляется.   Когда ее не ждешь, она куда быстрей растет, поспевай только сбривать. А как надумал оставить ее, она   произрастает до того   постепенно,   что  терпения не хватает. Зато пока прорастет, войдет в силу, и люди к ней успевают приглядеться, и сам тоже привыкаешь... Борода у меня получилась, -  не сказать, чтоб картины с нее рисовать, но вполне пристойная — этакой аккуратненькой   лопаткой,   курчавая   да   черная,   воронье крыло, с   отливом да   густая — без боли   не   расчешешь. И, представьте, года не проходил с бородой — началось продвижение. Перевели в по¬мощники. Не скажу, чтоб я лучше стал за это время: борода сработала.
Максим Андреевич на минуту умолк, пососал трубку, она снова погасла, и взглянул на своих слушателей. Марья Николаевна сидела напротив и, подперев щеку ладонью, устало улыбалась. Митя стоял у стола и слушал увлеченно, позабыв о своих невзгодах.
— Да... А помощь-то от бороды была не даровая. Борода   ухода требует, да еще какого! Утром ее расчеши, покушал — опять же гребешочком  пройдись,  а подстригать пришло время — к мастеру иди. Стрижка — дело ответственное, сам лучше и не берись: неровно подстрижешь, и борода будет показывать, вроде все лицо у тебя параличом перекосило. Одним словом, маята. Но я терпел стойко. Два года ее проносил. Разговоры пошли, будто меня в машинисты собираются переводить. Тут и случилась крупная   беда. Как-то раз копался я с факелом возле машины. А был ветер, помню. Наклонился я к дышлам клин подтягиваю; ветерок, знать, подул в мою сторону, я и моргнуть не успел, слышу — трещит что-то и горелым воняет. Хвать рукой за бороду, а бороды-то и нет. Остатки одни, и те трухлявые такие, ровно их моль побила... Чуть не зашелся я слезами: кончилось твое движение, Максим, сидеть тебе в помощниках до новой бороды! Пришел со смены домой, кой-как ножницами навел порядок, какой уж там порядок, — не спрашивайте, и — к Еремею Иванычу. Он как   глянул на   меня, |схватился за живот и гогочет. «Что ж тут, говорю, смешного? Человек потерпел крах, а он смеется, друг называется!» А Еремей Иваныч утешает меня: «Теперь не страшно, Максим, можешь ее даже вовсе сбрить. Теперь, говорит, признали тебя, из молодых уже вышел, проживешь и  без бороды...» Послушался я, сбрил остатки и вздохнул вольно — осточертела. С тех пор усы ношу, а бороду - ни-ни! Случится, заболеешь, она сама по себе отрастет, и сразу нехорошие времена на память лезут... А  ты говоришь — крушение. Нынче требуется, чтоб у   вашего  брата  другая  борода  была — «рабочая  борода» — стаж,  опыт.  Знай  свое дело, и не беспокойся, - заметят, оценят, выдвинут, хоть у тебя, может, не то что борода, а даже усы еще не проросли, - Максим Андреевич раскурил трубку, затянулся с жадностью и медленно поднялся. - Заговорил я тебя, Николаевна. План ведь небось тоже?
— Я справляюсь, - тихо ответила Марья Николаевна. - Когда на сердце спокойно, перевыполняю...
— Ну-ну, будет спокойно...  - сказал Максим Андреевич и по-отцовски обнял тонкие плечи Марьи Николаевны. - Тимофею Иванычу привет от меня пиши...
Взяв сундучок, старик   многозначительно посмотрел на Митю  и кивнул головой на дверь. Митя двинулся за ним, с теплым чувством, глядя на сухонькую с выпиравшими лопатками спину машиниста. Ведь только ради него, ради осрамившегося ученика, приходил он прямо с работы!
За калиткой Максим Андреевич остановился.
— Не хочется мать расстраивать,  - сказал он негромко и строго посмотрел на Митю.
— Вот куда завела она, твоя линия...
— Нету у меня никакой линии, - угрюмо возразил Митя.
— Нет, есть! - старик   сердито  повысил   голос. - И никудышная линия. Из уважения к Черепанову должны принять! Раз. Вот увидите, мол, я управлюсь, я — Черепанов. Два. Ну, приняли, дали возмож¬ность, а на поверку что? Пустые слова. Только и козыряешь чужим именем, на поблажки надеешься. А поблажек не будет: с кого, может, и меньше спрос, а с тебя в полную меру, — ты сын знатного человека. Нет, Димитрий, это не дело. Чужая слава, я скажу, как сапоги с чужой ноги, — далеко в них не уйдешь. А тебе далеко идти, подальше нашего...
Старик бросил слова, которые месяц назад Митя сказал начальнику. Завтра об «успехах» сынка Черепанова будет знать все депо. И Вера. Прибавил знатности батьке!
— Видишь ли, Димитрий, - тише и мягче сказал Максим Андре¬евич, - посоветовались мы с Чижовым и решили: от себя, брат, никуда не упрячешься. Ну, скроем твое неумение, а дальше что? Не враги мы тебе... Одним словом, пораскинь умом хорошенько, а главное, — себя не жалей...
Максим Андреевич протянул ему руку. Никогда машинист не прощался с ним за руку. Но теперь, кто знает, на какое время они рас¬ставались, быть может, навсегда.

РАЗДУМЬЯ
Анна Герасимовна проснулась чуть свет, откинула одеяло и вспо¬мнила, что сегодня воскресенье.
Солнце еще не поднялось, на улице и в квартире было сумеречно-серо. Как и в будние дни, издалека, с испытательного стенда, плыл нескончаемый, на одной тягучей ноте, низкий и сильный рев моторов, нудный, словно комариное жужжание. А на полигоне тяжело и гулко бухали орудия и, казалось, от этих ударов вздрагивала на открытом   окне прозрачная гардина.
Так всегда, — целую неделю ждешь этого дня, а когда он прихо¬дит, сна как назло нет. Но отчего же так хорошо на сердце? Ах да, ведь письмо от Андрея! И вчера выписалось семнадцать человек! И Авдейкин чувствует себя отлично! И у Кибца нашлась семья!
Она закрыла глаза и тотчас увидела людей, ставших ей безгра¬нично дорогими.
— Ну что, Авдейкин, скоро домой?
Парень улыбается по-детски, доверчиво, радостно; большие карие глаза будто резче подчеркивают бледность худощавого лица.
— Я вижу, товарищ военврач,   вам охота поскорей избавиться...
— Угадал.
— И не жаль расставаться с нами?
— Нисколько, — с серьезным видом говорит Анна Герасимовна. — Как самочувствие?
— Чувствую,   с двойкой фашистов   управился бы врукопашную.
— Ладно, ладно — все-таки побольше лежи. Посидел минут десять и ложись...
— Анна Герасимовна,— обращается к ней парень с хитрющими серыми глазами.— Товарищ военврач, а его, Авдейкина-то, и в самом деле надо поскорей выписывать.
— Это почему же?
— Да боимся мы за него...
— Не понимаю.
Солдат мнется, гладит шершавый гипс на ноге, застенчиво и лукаво усмехаясь. Палата примолкает.
— Боимся, как бы медсестра Поля сердце ему не поранила. Тогда и вы не поможете...
Раздается взрыв дружного смеха. На желтом лице Авдейкина про¬ступают розовые пятна.
— Не слушайте его, Анна Герасимовна...
Еще полтора месяца назад она беспокоилась, удастся ли сохранить жизнь этому парню; а сейчас Поля угрожает его сердцу. Но ничего, у Авдейкина теперь хорошее сердце...
Не успевает она зайти в соседнюю палату, как навстречу, скрипя костылями, бросается пожилой старшина с высоким лбом и усами, как у Тараса Шевченко. Широкое, всегда задумчивое лицо его возбуждено, глаза тепло и влажно светятся. Он из Полтавы, фамилия его Кибец,  а в палате его зовут «князь Кочубей».
— Поздравляйте,   Анна Герасимовна, — шепчет он,   держа лист бумаги.
— Всегда рада.
— Семью знайшов, Анна Герасимовна. Покинув их у Полтаве, а знайшов у Фергане. Все живые та здоровые, в цельности и сохранности!
Она не успевает произнести и слова,— старшина целует ее в щеки, в лоб, щекоча мягкими усами.
— Вы уж извиняйте, Анна Герасимовна, товарищ военный доктор! Я ж, як батько...
Кибец дышит часто и шумно, покачивается на костылях, будто  пьяный. Она точно сквозь мутное стекло видит его немолодое, каждой  складочкой сияющее лицо и сжимает его горячую и твердую, дубленую  руку. Сложная, ужасно сложная штука — жизнь: одни счастливы, найдя семью, другие находят  счастье в том,  что разрушают ее... И все-таки семья там,  где дети, и как бы Андрей  ни устроил свою  новую  жизнь, как бы ни старался быть счастливым,— обокрал он себя, безжалостно обокрал. Не потому, что оставил ее, нет. Дети! Брошенные - дети,— разве они простят когда-нибудь такую измену? Вот Леша. Еще! так недавно он говорил об отце с печальным благоговением, а вчера, когда пришло письмо, первое письмо после двухмесячного молчания,  даже не захотел взять его в руки и не только не обрадовался, но как  будто обозлился, лицо позеленело, губы задрожали:
— Не нужны мне его письма! Вера начала читать вслух, и Алеша вышел в другую комнату. Вера потом сказала:
— Послушай, это странно: когда от отца ничего не было, ты грозился написать ему, как мы издеваемся над тобой, а теперь тебе не нужны его письма...
Он бросил на сестру уничтожающий взгляд, пробубнил:
— Странно, странно! Что ты понимаешь? Тебе надо — пиши.
— И напишу. А как насчет привета от сыночка?
Алеша позеленел еще больше и, заикаясь, крикнул:
— Н-некому мне слать приветы. Понятно? И не расписывайся за грамотных!..
Анна Герасимовна старалась притушить неприязнь к отцу,— зачем опалять ненавистью детскую душу. Но вряд ли в этих душах возникнет другое чувство. Конечно, если бы не фронт, не опасность, и она, и Ве¬рочка быстрее перестали бы думать о нем.
Она встала, прошлась по комнате. На письменном столе лежал тетрадный листок, исписанный Вериной рукой.
«Здравствуй, папа! Наконец-то получили весточку от тебя. Мы жи¬вем хорошо, дружно. Алешка сказал как-то, что ты снился ему в гене¬ральской форме, он даже не узнал тебя, и ты его окликнул. Я думаю» это оттого, что накануне он впервые увидел «живого» генерала. Алеша утверждал, что тебя, должно быть, повысили в звании. Но, видимо, пра¬ва я: ты не пишешь о повышении.
Теперь обо мне. Во-первых, меня никто на работу не гнал, тем более «нужда». Это ты напрасно. Уехать в институт, бросить маму и Алешку в такое время я не имею права. Сидеть сложа ручки было бы преступ¬лением. Может быть, пойти диспетчером или чертежницей было бы инте¬реснее, но я не знала, нужны ли диспетчеры и чертежницы, а здесь я заменила девушку, ушедшую на фронт. Я нужна, ко мне хорошо отно¬сятся, нагружают общественной работой, которую я всегда любила. А сколько здесь просто чудесных людей! И я не узнала бы их, если бы не пошла сюда.
Ты пишешь, что нарядчица с десятиклассным образованием — не¬нужная роскошь для депо. Ты неправ. Нарядчик, конечно, не мастер; не техник, но и от него зависит немало, ты это и сам знаешь. Среднее образование помогло мне быстрее освоиться. И еще учти: я не на всю жизнь поступила нарядчицей.
Все эти вопросы мы обсуждали с мамочкой. В общем, думаю, что я на правильном пути, и опасения твои не имеют оснований.
Ты спрашиваешь, почему молчит Алешка, просишь написать о нем...»
На этом письмо обрывалось. Держа в руке тетрадный листок, усеянный ученически-четкой вязью, Анна Герасимовна задумалась. Дав¬но ли Верочка была школьницей? А сейчас работник депо, самостоя¬тельный, нужный человек. А там, глядишь,— студентка горного инсти¬тута, геолог Белоногова... Так было когда-то и с нею самой. После го¬сударственного экзамена в коридоре подошел профессор Щеглов: «Поздравляю вас, доктор Светлова!» Казалось, это относится не к ней, а к кому-то другому: доктор Светлова. Так же будет и у Верочки. Вы¬росли дети. Что ни говорите, Андрей Семенович, я счастливее и богаче вас! Вот бы только Леша... Если бы он хоть немного был похож на Веру! Да, при отце он был другим. Но ведь он был младше на целый год. А в таком возрасте год — срок немалый. Очень тревожно. Вероч¬ка утверждает, что его испортили родители; он не знал отказа ни в чем и возомнил, что все для него, что он — пуп земли. В раннем детстве ча¬сто болел, и любое желание его выполнялось. «Конструктор»? Пожа¬луйста. Велосипед? Получи, родной? Но ведь и Верочке не отказывали. Почему же ее не испортили? Кто виноват? О море он забыл, к счастью. Но ничего не появилось взамен. Легкомыслие, разбросанность. Похоже, что он и сам осознает это и нервничает. Последние дни взвинчен. Мо¬жет быть, завидует Мите и Вере, — те работают, а он пропустил время... Чересчур много в нем совсем детского, беззаботного и бездум¬ного. И эгоизм как и у большинства детей. Но ведь это должно пройти. Главное, чтобы взяло верх то хорошее, что есть в нем. А оно есть, не надо сгущать краски. И вообще со всеми мальчишками, наверно, трудно...

ГОНОРОК
Огромное лохматое чудовище было похоже на мамонта, только во много раз больше и страшнее. Из его хобота, толстого, как паровозная труба, не переставая шумно била в землю дымчато-белая струя воды.
Вода затопляла большую прямоугольную поляну, со всех сторон обнесенную глухим высоченным забором из больших каменных плит. Всюду торчали из воды ветки каких-то кустов, острые серые камни. Вода прибывала с каждой минутой.
До крови обдирая колени, Митя вскарабкался на крутобокий камень, ив то же мгновение услышал нечастые тяжелые всплески. Вода стала сильнее биться о камень, Митя оглянулся и обмер. Медлен¬но переставляя гигантские ноги, чудовище надвигалось на него. Вот оно с неистовым ревом задрало хобот, и густой крупный дождь забараба¬нил по Митиной голове, по плечам.
Заслонясь ладонями, он еще раз посмотрел назад. Чудовище не¬торопливо опускало серый гофрированный хобот, нацеливая его прямо на Митю. И Митя не успел даже закричать: жесткая ледяная струя ударила, обожгла, сорвала его с камня и с размаху швырнула в воду...
Он открыл глаза и, часто дыша, приподнял голову. «Сон! Как хо¬рошо, что сон! — подумал Митя.— Жаль только, что не так уж далеко от правды!»
Сны он видел редко и чаще всего не мог их вспомнить. А этот не вы¬ходил из памяти. Даже за завтраком ему еще явственно слышались студеные всплески, и он зябко подергивал плечами.
Несколько раз ловил на себе беспокойные взгляды матери и вино¬вато отводил глаза: от отца никаких вестей, а тут сынок постарался, порадовал. Оттого, что она не говорила о случившемся, ему делалось тяжелее, — даже мать не находит, чем утешить его...
Утром Митя обычно первым долгом отправлялся к почтовому ящи¬ку, прибитому к калитке, прочитывал вслух сводку Совинформбюро и потом шел умываться. Сегодня он вспомнил о газете, когда мать сама принесла ее. Марья Николаевна молча посмотрела сводку и так же молча стала убирать со стола.
Митя взял газету, попытался читать. Но газетные строчки засло¬нило смешливое цыганское лицо Миши Самохвалова с маленьким зади¬ристым носиком:
— Здорово ты отличился, железнодорожник!
Мишу сменил Чижов: серые щелочки его глаз колюче поблескивали:
— Я веревку советовал прихватить, а надо бы спасательный круг!
— Вот где материал для стенгазеты. Просто жуть!— это Маня Уру¬сова говорит, поглядывая на Митю с высоты своего богатырского роста.
И, пожалуйте,— газета уже висит в дежурке. Паровозники тол¬каются, пробираясь к витрине, но протиснуться трудно: столько наро¬ду сгрудилось возле нового интересного выпуска. Все хохочут. И вместе со всеми смеется Вера, кончиком платка вытирает слезы. Да и как не смеяться: на рисунке — паровоз 14-52 стоит по самые дышла в голубой воде. Редколлегия не поскупилась на место — получилось целое море. И по этому морю друг за дружкой плывут к паровозу седой машинист, толстый помощник и кочегар с черным щетинистым ежиком...
«Не дадут проходу», — подумал Митя.— «Какой это Черепанов? Да сынок знатного машиниста, тот, что потоп устроил...» А Вера еще гово¬рила про какое-то призвание. Чепуха!»
Он в сердцах отбросил газету, громко сказал:
— И наплевать! Не пойду!
Марья Николаевна перестала шить, обернулась:
— А, по-моему, неладно так будет... Митя удивленно уставился на мать.
— Неладно, говорю, Димушка, — повторила она. — Люди-то приве¬тили тебя, смотрели с надеждой, а ты, выходит, обманул их. Оконфузил¬ся, скажут, черепановский сынок и с перепугу — наутек.
— Пускай судачат...
— Как же с такой-то славой уходить?
— А что делать?
— Раз неправ, повинись, постарайся. А кончатся каникулы, с честью •на занятия.
— Просмеют, — доверительно - тихо сказал Митя.
— Ну, посмеются, пошутят. Шутка да прибаутка, сказывают, толь¬ко на похоронах лишняя, — усмехнулась Марья Николаевна. — А ты потерпи, коль заработал. Ничего не убудет у тебя, а ума прибавится...
— Легко сказать!
— Понимаю, нелегко,— медленно проговорила Марья Николаевна, с сочувствием глядя на сына. — Ты, Димушка, видать, считал, что все легко да просто. Сел на паровоз и покатил. А паровозная служба — не катанье. Люди годами учатся. Гонорка, знать, у тебя лишка...
— Какого гонорка? — вскинул голову Митя.
— О себе, наверно, чересчур много полагаешь, — ласково и тихо сказала Марья Николаевна.
— Кто это говорит? Максим Андреевич, да?
— Он хорошо отзывается. А грешок все ж подметил...
Митя быстро поднялся, шумно придвинул стул. Значит, успел-таки Максим Андреевич! К чему же было хитрить: «Чтоб мать не расстра¬ивать...?
— Ну, раз так, пускай ищет себе, которые без грехов, — выпалил Митя дрожащим голосом.
— Вот он и есть, твой гонорок,— тревожно улыбнулась мать.— Мак¬сим Андреевич-то обойдется без тебя, так я понимаю...
— И пускай, — бросил Митя, выходя из дому.
Марья Николаевна, облокотясь на край узкого столика, на кото¬ром стояла машина, прикрыла глаза, словно прислушивалась к чему-то.

СПАСИБО ЗА ПОМОЩЬ!
Он спускался с крыльца, когда во двор вошел Алеша, помахал рукой:
— Привет паровознику!
Митя настороженно, изучающе посмотрел на друга: насмешка? Но в следующую минуту понял, что это не так. Алеша поздоровался и, за¬держав его руку в своей влажной руке, серьезно сказал:
— Як тебе за помощью. Пойдем в сад, что ли?
Откинув крючок, Митя толкнул низенькую дверь и пропустил Але¬шу в сад.
«Вера не может не знать, ведь это чэпэ, — размышлял Митя, идя за Алешей по узенькой дорожке между низкорослых раскидистых яб¬лонь. — Почему же не рассказала брату, пропустила такой случай посмеяться? Неужели посочувствовала?..»
Ему не терпелось выяснить это, и он спросил:
— Ты с Верой разговариваешь?
Алеша оглянулся, вытаращил зеленоватые, как и у сестры, глаза.
— Ну, вы не в ссоре? — пояснил Митя.
Прищурив один глаз, Алеша понимающе мотнул головой:
— Передать что-нибудь требуется?
Митя молчал, чувствуя, как щеки   заливает предательский жар.
— Записочку? Или устный привет?— Алеша перешел на шепот, желая показать, что он умеет хранить чужие тайны.
— Балда, — со смущением и досадой сказал Митя. — Я всего толь¬ко спросил, мир у вас или идут военные действия...
— Цапаемся беспрерывно. Вообще с тех пор, как она стала рабо¬тать, с ней трудно. На сегодняшний день дипломатические отношения натянуты...
Теперь все ясно: не сочувствие удержало Веру. Будь она с Алешкой в мире, наверняка рассказала бы обо всем, и они вместе посмеялись бы над его несчастьем.
— Что за помощь тебе нужна? — спросил Митя, не зная, как сказать о своей неудаче.
Алеша присел на узкую скамейку в глубине сада, но тотчас же вскочил и, потирая загорелый лоб, прошелся.
— Ты даже не представляешь, что у меня в жизни, — сказал он сдавленно.— Я сам еще не разберусь. Просто в башке не укладывается...
— Ну, что?
— Да с отцом...
— Известие? — испуганно спросил Митя.
— Хуже.— Алеша взял его за руку, усадил на скамейку и присел рядом. — Два месяца, понимаешь, от него ни строчки. И я как-то силь¬но заскучал. Очень сильно. Просто со мной никогда такого не было. А тут еще Верка соли на рану: мол, он чужой, прямо-таки враг нам. Я подумал: а вдруг она оскорбила его, он и перестал писать и мучается там, а мы — тут. И зверски захотелось побеседовать с ним, хотя бы пись¬менно. Я к дяде Борису,— там тоже ничего. Но это не показатель: дядя Борис скандалил с ним, когда он нас бросил. И я двинул прямо к ней, к его новой жене...
— Ух ты! — вырвалось у Мити не то удивленно, не то восторженно.
— Постой. Легко сказка сказывается. Отыскал квартиру, звоню, Открывает дамочка в шелковом халате. Коротко объяснились — она самая. Красивая. Но я бы не сказал, что красивее мамы. И не очень-то моложе. И красота у нее такая, как бы тебе объяснить,— так и бьет в глаза. В общем, неприятная. Щеки пухлые, розовые, прямо с плаката: «Пейте томатный сок!» И халат на ней в том же духе: большие красные розы по черному шелку. «Кто вы будете?» — спрашивает. Я сказал. «Вот кого не ожидала!» «Любезно!» — думаю. А уходить не собираюсь. Она поняла это: «Что ж, заходите». Осматривает меня с ног до головы, а взгляд поганый какой-то. Веришь, так неловко мне сдела¬лось, вроде я голый перед ней стою. Впустила в комнату. «Чем обязана вашему посещению?» И хоть меня колотило всего, а комнату я тоже раз¬глядел. Чисто. Но какая-то противная, дотошная чистота, не могу даже растолковать. Кругом подушечки, салфеточки, слоники, бумажные маки в вазе на шкафу. Зашел и сразу запнулся: вся комната в дорож¬ках. Наконец, собрался с духом, спрашиваю, есть ли от отца письма. «А вы разве не получаете?» — «Два месяца, говорю, ничего нет».— «А я не могу пожаловаться!» — и нахально улыбается. «Не может быть!» — говорю. Засмеялась, зашелестела шелковым халатом, доста¬ла с тумбочки большую красную коробку из-под духов и вытащила оттуда пачку писем: «Пожалуйста. И откуда, молодой человек, в ваши годы такое недоверие к людям?» Я стою, как деревянный, молчу, а она совсем нагло цедит: «Некогда, видно, всем писать. Кроме всего, и вое¬вать приходится...»
— Ух ты! — воскликнул Митя и сжал кулаки.
— Представляешь? Как я ей не вмазал, — сам удивляюсь. Выско¬чил, закатил дорожку, жаль, ничего не раскокал... Вот какое известие от милого папаши! А я-то, дурная голова! — И Алешка с мрачным него¬дованием сильно ударил себя по лбу, вскочил, сделал несколько шагов и снова опустился на скамейку.
Митя долго молчал, огорченный рассказом и еще больше тем, что ничем не может помочь Алеше.
— А если она тебя обманула? — наконец, сказал он.— Письма-то, может, старые, ты же не смотрел?
— А мне все равно теперь. Все равно! — с ожесточением произнес Алеша.— Раз он мог, раз он променял нас на такую паскуду... И вообще это подлость, подлость! Конечно, нет у меня отца. Точка. Дома тоже черт знает что. Пропади все пропадом! — Он отломил яблоневую ветку, бро¬сил ее на землю. Митя подался к нему всем телом, но ничего не сказал.
— Пойду работать. Переведусь в вечернюю школу, — твердо ска¬зал Алеша.
— А переэкзаменовка?
— Разве об этом речь?— Алеша дернулся, будто его толкнули.— Ты мне скажи: правильный шаг я делаю или нет?
— Как же я могу? — растерянно произнес Митя. — Ты не торопись пока, может, это под настроение...
— Не знаю. Ничего не знаю. У меня такое зло на него... Я хотел бы или прославиться, чтоб он, понимаешь, заискивал: это мой сын! — а я не признал бы его. Или хоть в воры пойти, честное слово, чтоб ему стыдно было, чтоб его по милициям затаскали...
— Что ты говоришь такое! — испуганно прошептал Митя.
— Не знаю, что из меня дальше выйдет, а пока надумал бросить якорь на паровоз,— горячо сказал Алеша.— Поможешь устроиться — буду благодарен.
— На паровоз?
— Ты сам доказывал — интересный, важный участок.
— С таким образованием в угле копаться? — с затаенной улыбкой проговорил Митя.— Иди на другую работу!
— Знаешь что? — просяще сказал Алеша. — Не демонстрируй свою злопамятность.
Он надеялся, что Митя встретит его решение с радостью, сам вызо¬вется помочь. На деле же, кроме колкостей,— пока ничего.
— Я, конечно, и сам бы мог пойти попросить, но лучше, если ты словечко замолвишь. Так, мол, и так, знаю его, парень стоящий, спра¬вится и так далее. Одним словом, рекомендация...
Митя отвернулся, и если бы Алеша увидел сейчас его лицо, то ре¬шил бы, что друг испытывает приступ страшной боли. Алеша помолчал, ожидая, и резко поднялся.
— Я думал, тебе это ничего не стоит, — с нескрываемой обидой произнес он. — Ты ведь свой человек в депо.
— Свой человек, — неопределенным тоном повторил Митя.
— Мне помнится, ты сам агитировал: «к нам в депо», «наше депо», «наша бригада», «наш паровоз». А к делу пришлось,— в кусты?
— Лучше сам сходи попроси, — тихо сказал Митя. — Мое слово там — пустой звук.
— Боишься поручиться? Митя болезненно улыбнулся:
— Какой из меня поручитель! Если б ты знал...
— Да, я не знал,— бледнея, перебил его Алеша.— Не ожидал, что ты... ты... дерьмовый ты человек!
— Брось, я тебе все объясню, — печально сказал Митя. Во дворе залаял Жук, свирепо захлебываясь в ярости.
— Подожди, я сейчас, — сказал Митя и побежал во двор, радуясь возможности хотя бы еще на несколько минут оттянуть рассказ о своем провале.
Алеша презрительно посмотрел вслед, сорвал дымчато-зеленое тугое яблоко и со злостью впился в него зубами.
Митя с трудом загнал Жука в будку, и тогда во двор неуверенно вошел незнакомый человек с бледным сухощавым лицом, в короткой расстегнутой шинели и в пилотке без звезды.
— Черепановы тут живут? — спросил он, внимательно рассматри¬вая Митю.
Почему-то растерявшись, Митя молча кивнул.
Алеше показалось, что Мити нет чересчур долго. Он бросил яблоко и направился из сада.
— Леша, постой,— сказал Митя и поймал Алешу за рукав. Но тот вырвал руку.
— Спасибо за помощь! — ядовито сказал он, глядя выше Митиной головы.— Вера об отце ничего не знает, так что попрошу тебя воздер¬жаться и не докладывать ей...— Он быстро ушел со двора, хлопнув калиткой.
— Ты Тимофея Ивановича сын? — спросил человек в шинели. Митя снова кивнул.
— А мамаша дома?
— Входите,— Митя поднялся на крыльцо и открыл перед незнаком¬цем дверь.

ГОСТЬ
С тех пор, как уехал Тимофей Иванович, Марья Николаевна, рабо¬тая, часто беседовала с ним, рассказывала ему о себе, о Мите, о Леноч¬ке и Егорке, делилась радостями и печалями, советовалась...
Вот и сейчас под стрекот машины она разговаривала с Тимофеем Ивановичем:
— Димушка-то вчера еще ровно был дите, а нынче... Ты бы послу¬шал его. Я, говорит, выбрал себе дорогу. А выбрал он твою тропку, Тимоша, льнет к паровозному делу. Тебе это по душе, знаю. И я тоже возра¬довалась. Да вот незаладилось у него, и парень перепугался, отступил. Хватит ли у него характеру — не ведаю. Максим Андреич, спасибо, на¬правляет. А я думаю, был бы ты, Тимоша, на месте, взял бы парня под свою руку, и все враз пошло бы на лад. Верно говорится: «Малые дети тяжелы на руках, а большие — на сердце». Сейчас посоветовала ему пойти в депо,— пускай переломит гордыню, честь пускай бережет. И сама в толк не возьму, верный дала совет или нет. И еще боюсь, как бы па¬рень не укатил на паровозе подале от занятий, от школы... Сказала ему про Максима Андреича, про гонорок, а может, не нужно было говорить? Видишь, Тимоша, каково мне. Шибко уж маятно одной. А ты забыл про нас. Егорка уже почти все буквы знает, деду, говорит, письмо буду пи¬сать. А ты вовсе нам не пишешь. Знал бы, как тяжело мне без тебя. Сам ведь избаловал, теперь не сердись. Нынче осенью (ты не забыл?) три¬дцать годков будет, как мы с тобой рядышком идем. Подумать только, тридцать годочков! А ровно с горки скатились. Да... Говорю вот, гово¬рю с тобой, а ты и не отвечаешь...
Марья Николаевна вздохнула и тихо запела несильным, серебри¬сто-светлым голосом:
Вы, цветы-то мои, цветики,
Вы, цветы мои, лазоревые.
Вас-то много было сеяно,
Вас немножко уродилося —
Уродился один алый цвет...
Отчаянно залаял Жук. Она смолкла, перестала шить и, сняв очки, приподняла на окне занавеску.
За невысокой калиткой стоял человек в военном и глядел во двор. Надо было бы сейчас же выйти, спросить, зачем он пришел, но неожи¬данный и непонятный холодок сковал сердце, неодолимой тяжестью раз¬лился по телу. Марья Николаевна не могла двинуться с места.
Лишь когда Митя открыл перед незнакомцем дверь, когда заскри¬пели половицы под тяжелыми незнакомыми шагами, она, с трудом пере¬двигая невероятно отяжелевшие ноги, вышла в прихожую.
Лицо солдата было окрашено той особенной бледностью, по которой нетрудно угадать человека, недавно покинувшего госпиталь. Левый пу¬стой рукав воткнут в косой карман поношенной солдатской шинели. На правом плече висел вещевой мешок.
Солдат поклонился, пошевелил обескровленными губами, хотел что-то сказать, но у него вдруг пропал голос, и он виновато посмотрел на Митю, потом на Марью Николаевну большими карими ввалившимися глазами.
— Заходите, заходите,— поспешно пригласила Марья Николаевна. Осторожно ступая, словно боясь кого-то разбудить, вошел солдат в столовую. И только теперь Митя и Марья Николаевна одновременно заметили то, что он держал в единственной руке. Это был сундучок. Старенький железный сундучок, побитый во многих местах, с облупив¬шейся зеленой краской, с аккуратными душничками и маленьким, будто игрушечным медным замочком, черепановский сундучок, который и Митя и Марья Николаевна узнали бы среди тысячи других.
Стараясь не греметь большими кирзовыми сапогами, солдат сделал несколько шагов, хотел поставить сундучок на пол, но раздумал и осто¬рожно опустил его на кушетку. Потом снял пилотку, вытер внутренней ее стороной белое вспотевшее лицо и, достав из кармана гимнастерки маленький ключик на кожаном шнурке, осторожно положил на крышку сундучка.
Закрыв глаза, Марья Николаевна шагнула к кушетке, опустилась на колени, обхватила руками сундучок, прижалась к нему щекой.
Митя непонимающими глазами смотрел на дрожащие, страшно жал¬кие плечи матери и вдруг бросился к ней, обнял эти худенькие трясу¬щиеся плечи и зарыдал. А солдат понуро стоял посреди комнаты и мял, мял в единственной руке выгоревшую пилотку.
Прямо с поезда отправился он в депо, и у нарядчицы, красивой де¬вушки с золотисто-соломенными косами, уложенными вокруг головы, спросил, как разыскать семью машиниста Тимофея Ивановича Черепа¬нова.
— Вы с фронта? — встав из-за стола, живо спросила она.— При¬вет, наверно, привезли?
Тогда он сказал, какое тягостное задание выпало на его долю. Де¬вушка слушала его, широко открыв зеленоватые умные глаза. Потом шумно втянула в себя воздух, закрыла лицо руками и выбежала из нарядческой. А дорогу, растолковал ему какой-то паровозник. Если бы довелось пешком шагать из госпиталя на Урал, он, пожалуй, не устал бы так, как за эту дорогу от паровозного депо до черепановского дома...
Марья Николаевна оторвалась, наконец, от сундучка. Поддерживае¬мая сыном, неверными шагами подошла к солдату и похолодевшими пальцами стиснула его руку.
— Как же это? Где же это, товарищ дорогой? Ой, горе наше вели¬кое! — причитала она.
Митя силой подвел мать к стулу, затем подал стул гостю.
С каким отчаянием ловили они каждое его слово! А рассказ был короткий, и конец его был уже известен. Бронепоезд уральцев громил фашистов нещадно. Немцы стали охотиться за ним. Пытались накрыть артиллерийским огнем, пробовали подорвать, не выходило. И вот, когда наши вели бой за небольшой белорусский город, фашисты выпустили на бронепоезд семерку пикирующих бомбардировщиков...
Бронепоезд маневрировал, его зенитчики подожгли два самолета, а остальные набросились на него с еще большей яростью.
Наши освободили город, а разбитый бронепоезд остался чадить на дороге. Убитых схоронили тут же, под насыпью. Черепанова , тяжело раненного, перевезли в лазарет. Там он и умер через два дня.
— B одной палате мы лежали,— тихо рассказывал солдат, царапая пальцами грубое сукно шинели.— Он как узнал, что я с Урала, из Кед¬ровника, слово с меня взял, что повидаю вас. «Заодно, говорит, передашь мое хозяйство...»
В открытую дверь постучали. Вошел Максим Андреевич, снял фу¬ражку. Увидев его, Марья Николаевна закрыла лицо руками и снова зарыдала.
— Осиротели мы, Максим Андреич, голубчик. Сгинул Тимоша... Старик кашлянул в кулак, вздохнул, сцепил за спиною пальцы и прошел по комнате.
— Горе нынче кругом, Николаевна,— сказал он.— А ты — мать, ты крепче горя будь, тебе сына на дорогу выводить...
И вдруг Максим Андреевич увидел на кушетке сундучок, черепановскую «шарманку» с душничками и с медным замочком, подошел к кушет¬ке, постоял, провел ладонью по крышке сундучка, и скупые, горькие ста¬риковские слезы потекли по его щекам, заблестели на желтых прокурен¬ных усах.
Когда Марья Николаевна отняла от лица руки, на пороге стоял Кузьмич, вызывалыцик, высокий сутулый старик, с серыми понурыми усами и редкой бородкой. В одной руке он держал ушанку, другой опи¬рался на толстую суковатую палку, скорбно наклонив лысую голову.
Марья Николаевна безутешно посмотрела на него.
— Кузьмич... — задыхаясь от слез, вымолвила она.— Теперь забу¬дете к нам дорогу... Некого  теперь звать, отробился Тимофей Ива¬ныч...
Старик заморгал единственным глазом, сказал глухим сипловатым голосом:
— Не говори так, Марья Николаевна. Жизня-то идет, может, мне и сына твоего вызывать доведется...
Солдат, упершись локтем в колено и глядя в пол, вдруг вскинул го¬лову, точно прислушиваясь к чему-то. Потом быстрым движением потер лоб, сказал с укоризной:
— И как же это я... Чуть не забыл...— Он достал из нагрудного кармана белые старинные большие часы, с толстым выпуклым стеклом и белой серебряной цепочкой; Митя вмиг узнал их.
Марья Николаевна вздрогнула, потянулась вперед и обеими руками взяла часы Тимофея Ивановича.
В комнате стало так тихо, что все услышали, как на узких сморщенных ладонях Марьи Николаевны тикают часы, отмеряя неудержимое время.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР
Пили остывший чай и вполголоса, как говорят при покойнике, вспоминали Тимофея Ивановича, его жизнь, слова, сказанные им когда-то, его  привычки. Марья Николаевна, откинувшись на спинку стула, неестественно прямая, молча сидела возле стола, кутаясь в шерстяной платок. Время от времени она тихо сокрушалась, что плохо расспросила солдата,  которого с печальной иронией называла «гостем», даже не догадалась узнать, где он живет.
Мите было невмоготу. Голова горела, твердый горячий ком за¬стрял в горле, душил и жег. Митя встал из-за стола и, незамеченный никем, вышел.
По темному небу неслись рваные лохматые тучи. Над городом они внезапно вспыхивали багровым пламенем, но ветер гасил его, и тучи становились похожими на дым гигантского пожара. Ржавая луна то исчезала, то появлялась вновь, и тогда горы, со всех сторон окружав¬шие город, казались более высокими и зловеще черными.
Откуда-то донеслись всплески громкого говора, смех. Митю передер¬нуло: как можно смеяться! В доме напротив распахнулось окно и послы¬шались звуки радио: тоненький голосок беззаботно распевал про ма¬ленькую Валеньку, которая была чуть побольше валенка. Митя сце¬пил зубы, чтобы не завыть, ухватился рукой за шершавую доску калит¬ки, боясь, что не сдержится и швырнет камень в ненавистное горланя¬щее окно.
От дерева на той стороне улицы отделилась девушка в светлом платье. Митя увидел ее, когда она пересекала улицу, направляясь к нему.
Впервые он не обрадовался встрече с Верой. Все это ему теперь ни к чему.
Вера молча протянула руку. Никогда еще они не здоровались за руку. Ее рука оказалась маленькой и прохладной. Неожиданное появ¬ление Веры, это рукопожатие так поразили Митю, что он не увидел, с каким вниманием рассматривала его девушка, не мог сказать ни слова.
— Голова чего-то растрещалась,— быстро говорила Вера,— я вышла погулять, смотрю, лунатик какой-то стоит, на небо поглядывает. Присмо¬трелась, — что-то знакомое...
Глаза Веры, опушенные длинными ресницами и казавшиеся совсем темными, не улыбались. Мите даже почудилось в них беспокойство. Улыбка на мгновение слегка тронула лишь ее подвижные губы. Потом они горестно сомкнулись. Вообще что-то изменилось в Верином лице, но что именно, Митя не понимал. Вымученно улыбнулся в ответ, решив не признаваться, почему он вышел из дому, не говорить об отце,— ведь у Веры отец на фронте...
И опять надолго затянулось молчание, пока Вера не сказала, вздох¬нув:
— Так, знаешь, можно разучиться говорить... Митя беспомощно посмотрел на нее: о чем говорить?
— Пройдемся, что ли, измерим улицу,— предложила Вера.
Они медленно пошли вверх по темной безлюдной улице Красных зорь. Вера рассказывала, что читала сегодня хорошую книгу, но очень расстроилась.
— Представь себе, живет семнадцатилетний юноша, готовится к выпускным экзаменам, и в это самое время арестовывают и сажают в крепость его брата. Любимого брата. Решается судьба родного человека, а нужно сидеть и грызть гранит науки, иначе пропали десять лет учебы. И в день экзамена — известие: брата казнили. Можешь себе предста¬вить? А он все-таки пошел на экзамен и сдал. Блестяще сдал...
Митя шел неверными, заплетающимися шагами, словно не видя перед собой дороги.
— Это же Володя Ульянов...— сказал он тихо.
Его обожгла мысль, что Вера знает обо всем, и только это мешает ей посмеяться над потопом, над «успехами» вольного потомка крепост¬ных Черепановых. Еще начнет успокаивать его? Нет, спасибо, не нужно никаких разговоров, сочувственных слов и вздохов, ничего не нужно!
— Почему же ты расстроилась? — спросил он, с трудом сдер¬жавшись.
— Какая воля!— восхищенно сказала Вера.— А я? Я никогда не смогла бы...
Они проходили мимо школы. Газон перед зданием, будто снегом, был запорошен белыми цветами. В больших темных окнах вспыхивали зловещие отсветы полыхающих облаков, и от этого на душе становилось еще беспокойнее.
«Скоро опять сюда. А с чем приду? Что успел?» — подумал Митя и отвернулся.
— Наверно, всем так кажется,— немного жестко проговорил он.— «Не смогу, не выдержу!» А как навалится на человека,— все выдержи¬вает...
— Ты, я вижу, хорошего мнения обо мне,— грустно усмехнулась Вера.
— Слабовольной тебя не считал... К тому же ничего на тебя не на¬валилось...
— Как сказать,— она сбоку посмотрела на Митю и понизила голос до шепота: — Конечно, что можно увидеть со стороны?
— Случилось что? — вскинулся Митя. Вера молча махнула рукой.
Они миновали школу и вошли под высокие своды старых сосен и берез. Это был клочок леса, который здесь рос когда-то, но жители поселка называли его парком. Центром парка была клумба, похожая на огромную пеструю тюбетейку; к ней радиусами сбегались дорожки-просеки, освещенные редкими слабыми лампочками.
Только сейчас Митя понял, что за перемена произошла в лице Веры: соломенные косы с бантиками не свисали ученически за спиной, а были уложены венком вокруг головы; тонкие, чуть курчавые на висках волосы будто светились. Но главная перемена, пожалуй, заключалась в выра¬жении Вериного лица: Митя никогда не видел его таким сумрачным и растерянным.
— Мне нельзя знать? — спросил он, садясь на скамейку рядом с (Верой и с беспокойным вниманием глядя на нее.
— Почему же, тебе можно,— Вера печально качнула головой.— Плохо, Митя. Все у меня так плохо...
Она умолкла. Он затаил дыхание, ожидая.
— Сошлось все одно к одному: и с отцом, и с Алешкой, и у меня самой...
— Да, это плохо, когда все сходится,— будто вслух подумал Митя и спохватился.— Ну, что же у тебя?
Еще год назад все было так ясно в ее жизни: она кончит школу и сразу — в Свердловск, в горный институт, на геологоразведывательный факультет. Но время настало, а уехать не пришлось. Все рухнуло: семья, планы, надежды... Даже если бы отец был на фронте, но не бро¬сил их, она смогла бы уехать. Уехать же сейчас нельзя: матери будет одиноко и тяжело.
— А время бежит, так бежит...— с отчаянием произнесла Вера.— Сима Чернышева, моя подруга, поступила в университет. А я что успела?
«Неужто она ничего не знает?» — подумал Митя и, забыв о собствен¬ных неудачах, искал слова, которые могли бы хоть немного помочь Вере.
— С планами это бывает,— сказал он негромко.— Но только ты не считай, что они рухнули. Просто отодвинулись малость — и все...
— В общем, как ни считай, а называется это — не везет!..— горько усмехнулась Вера.
И хотя совсем недавно Митя думал о себе самом в тех же выра¬жениях, он, с трудом выдавив улыбку, передразнил Веру:
— Везет — не везет. Чепуха это, по-моему.
— А ты думал когда-нибудь, что такое счастье? — спросила она мечтательно и доверчиво.
В другой раз, возможно, попытался бы схитрить, перевести разговор на шутку, но сегодня язык не поворачивался говорить неправду.
— Серьезно как-то не приходилось... Вера неожиданно хлопнула в ладоши:
— Подтверждаешь мою мысль: когда человек счастлив, он о счастье не думает.
Митя скривил губы: «Факт, она ничего, совсем ничего не знает...» А Вера, наклонив голову, лукаво взглянула на него исподлобья:
— Я думаю, счастье — это... это когда все, что ты задумал, все сбывается. Может, не сразу, но сбывается...
— Сбывается,— после молчания повторил Митя с насмешкой.— Само по себе, что ли, вроде чуда? А по-моему, не так. Вот ты наметила себе цель и идешь. Дорога трудная, то одно, то другое мешает тебе, назад тянет. А ты идешь, пробиваешься. Иногда раскисаешь даже, как сейчас: не дойду, мол, времени не хватит. И все равно идешь. И, нако¬нец, добиваешься своего, приходишь! И, чувствуешь, не даром шла, ты нужна, тебя ждали. Вот это счастье!
Вера с нескрываемым восторгом уставилась на него.
— Как хорошо ты сказал! — вздохнула она.
«Жаль, ко мне не подходит,— подумал Митя, отводя глаза.— Ни к чему не пришел и нужен только своей мамане...»
Ему показалось, что Вера положила руку на его плечо, и он замер. Но это она чуть задела его, убирая руку со спинки скамьи.
— Ты прав,— сказала Вера.— Наверно, если бы все получалось легко, сбывалось само собой, было бы неинтересно жить...
Мимо, громко разговаривая, прошла группа юношей и девушек. Потом показалась рослая неторопливая парочка.
— Узнаешь? — шепнула Вера.
Это были Чижов и Маня Урусова. От их крупных фигур на дорожку падала одна большая тень. Склонясь к девушке, Чижов негромко ворко¬вал, и до Мити долетел ее ответный тихий смешок. Он долго смотрел им вслед: «Хорошо человеку. И на работе, и на душе — кругом хорошо...»
Когда шаги Чижова и Мани затихли, стало слышно, как сорвался с дерева сухой лист и полетел вниз, цепляясь за такие же сухие и звон¬кие листья. Вертясь, он упал на Верины колени.
— Осень,— сказала Вера, разглаживая пальцами шершавый лис¬ток.— Четвертая осень — и все война...
— Война кончится, приедет твой отец,— убежденно заговорил Ми¬тя.— Вернется в старую семью. Одумается и вернется, ведь так бы¬вает...
Вера усмехнулась и на миг стала прежней Верой, насмешливой и колючей. Но голос ее прозвучал грустно:
— Не так все просто, Митя. Разве можно простить такое?— И, по¬молчав, добавила задушевно-тихо: — Если бы отец погиб на фронте, мне было бы очень тяжело, и все-таки легче. Я знала бы, за что он отдал жизнь, гордилась бы им, знала бы: его отняла у меня война. А кто от¬нял моего отца?
Долгим напряженным взглядом Митя смотрел в темные глаза Веры и вдруг улыбнулся.
— Знаешь, о чем я думал? Ты только не смейся... Захотелось мне изобрести такую штуку, вроде прожектора. Прожектор со смертельным лучом. Прошелся этим лучом — смерть. И поставить бы такие прожек¬торы на передовой — только сунься! Быстрее бы кончилась война. Здо¬рово было бы, а?
Вера смеялась, запрокинув голову, и Митя обрадовался, что достиг цели: немного отвлек, развеселил ее.
Внезапный порыв ветра прошелся по верхушкам деревьев. Встрепе¬нулись чуткие поникшие ветви берез, беспокойно зашумели сосны. Стай¬кой пронеслись сухие листья. Вблизи сорвалось несколько шишек и гул¬ко ударилось о землю. Голубоватая вспышка, похожая на вспышку элек¬тросварки, осветила полнеба. Деревья неожиданно вырисовались черны¬ми великанами. Где-то далеко загрохотало.
— Гроза,— сказала Вера и поежилась.
Снова налетел ветер. Сосны закачались, зашумели тревожнее, глу¬ше. Небо опять вздрогнуло, озаренное мертвенно-холодным светом.
— Страшно как,— прошептала Вера, поднимаясь.
Ее неподдельный страх показался Мите таким смешным и милым, что он не смог сдержать улыбки и подумал, что гроза, которую пережи¬ла Вера в семье, куда страшнее этой, а здесь она теряется и вздрагивает от далеких раскатов.
Когда вышли из рощи, Митя посмотрел на небо и сказал, что гроза идет стороной.
— Все равно боюсь,— призналась Вера, прижимая к груди руки.— Как я рада, что встретила тебя! Ты даже не представляешь. Как-то лег¬че стало... Совсем легко...— и словно в подтверждение слов распрямила плечи и порывисто раскинула руки.
Вдали, за рощей, по насыпи шел поезд. Были ясно слышны стук ко¬лес, шипение пара, натужное дыхание паровоза на подъеме. Потом ветер донес свисток: поезд будто прощался с городом. Спустя минуту глухие волнистые перекаты грома заглушили шум поезда, но Мите все еще слы¬шался надрывный, тревожащий душу прощальный свисток.
— Вера,— сказал он нетвердым голосом.— Разве ты не знаешь... Ведь у меня на работе...
Она слегка вздрогнула, пристально посмотрела на него и чуть слыш¬но, точно у нее пропал голос, проговорила:
— Я все-все уже знаю. Но я верю в тебя.— И, словно не желая дать ему опомниться, схватила за руку: — Что же ты остановился? Бе¬жим!
И они, совсем как дети, побежали по темной улице, освещаемые час¬тыми грозовыми всполохами.

НОЧЬЮ
В доме было тихо. Пахло валерьянкой.
Гроза давно прошла. Бронзовая луна, словно начищенная лохматы¬ми тучами до блеска, сияла перед домом. Тень от оконного переплета распласталась на светлом полу большим черным крестом.
Митя поймал себя на том, что думает об отце в прошедшем време¬ни: он любил, он говорил, он был... Был. А память никак не мирилась с правдой.
Однажды, придя с работы, Тимофей Иванович не смог попасть в дом. Привычно нажал захватанную до блеска железную ручку, калитка не открылась, толкнул коленом — калитка не поддалась. Что за чертов¬щина, почему днем заперлись? Тимофей Иванович нервно забарабанил по калитке костяшками пальцев. Никто не отозвался. Он постучал еще раз, уже раздраженнее. И вдруг заметил на почерневшем от времени брусе черную пуговку электрического звонка. Чудеса!
Он поднял руку и не очень решительно надавил на кнопку. Из при¬хожей донеслась частая, переливчатая трель. И почти в ту же секунду что-то заскрипело, звякнуло и калитка сама медленно отворилась.
Тимофей Иванович вошел во двор, оглянулся. Истинные чудеса: во дворе никого не было. А калитка тут же неторопливо притворилась, над щеколдой задвигались железные рычажки, и большой ржавый крючок сам упал в скобу. Две веревочки тянулись от рычажков вдоль забора и исчезали в отверстии, высверленном в раме окна; на земле янтарно жел¬тели свежие деревянные опилки.
С любопытством, даже с уважением, Тимофей Иванович, потрогал веревочки, причмокнул языком, пробормотал: «Хитро». И, заглянув в от¬крытое окно, увидел спрятавшийся за цветочным горшком русый Митин ежик.
Митя давно уже сидел у окна, нетерпеливо посматривая на улицу. Матери пришлось признаться, что электрический звонок куплен на деньги, которые она давала на завтраки. Мать пристыдила, сказав, что никогда не пожалела бы денег, но ведь так всегда говорится. Во всяком случае с матерью обошлось мирно. А вот как отец? Особенно тревогу вызывала дыра в раме. Она получилась большая, рваная, и могла навлечь знако¬мый упрек: «Опять нашкодничал? Только бы ломал да вредил, а что-ни¬будь ладное сделать — на то ума не хватает...»
Наблюдения, произведенные из-за цветочного горшка, не дали ре¬зультатов. Митя не смог определить настроение отца и, схватив книжку, сел за стол.
Скрипнули ступеньки крыльца, открылась входная дверь. Сейчас отец поставит в прихожей сундучок, скинет спецовку и, умывшись на кухне, появится в столовой. Если даже он осердился, то за это время жар немного спадет. Но отец, не раздеваясь, шел прямо в столовую. Митя ниже склонился над книжкой.
— Так, так,— значительно сказал Тимофей Иванович.
«Сейчас будет»,— подумал Митя и тут же почувствовал, что правое ухо его очутилось в тисках, жестких, но вполне милосердных.
— А ну, подними голову, товарищ Митяй!
Голос был строгий, не обещавший ничего доброго, но это «Митяй» говорило, что отец расположен миролюбиво. Большие, глубоко сидящие темные глаза его светились улыбкой. Тиски разжались.
— Где видел такое устройство? — спросил отец.
— Нигде.
— А как же?
— Я сам...
— Добро,— с гордостью, как показалось Мите, сказал отец и креп¬ко взял его за плечи.— Механик!
Вечером Тимофей Иванович вдруг стал рассказывать, как двена¬дцатилетним пареньком работал в сварочном цехе. «Будилка» — так на¬зывалась его должность. Он должен был перед сменой обойти всех рабо¬чих цеха и напоминал, что им пора на завод, подбегал к окну и громко причитал, как было положено будилке:
— Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас! Из дома отвечали:
— Аминь!
Тогда будилка кричал:
— Дядя, робить айда! — и мчался дальше.
«Господи Исусе Христе»,— повторял Митя и смеялся, не задумы¬ваясь, почему вдруг пришло на память отцу то далекое время. Теперь понимал: отец сравнивал свое детство с Митиным, сравнивал и, должно быть, надеялся, что сын пойдет дальше, успеет больше, чем он...
Вспомнился Мите единственный в его жизни случай, когда он испы¬тал на себе отцовскую руку: «Не ты Черепанов, я Черепанов», хвастли¬вую болтовню в школе, первую встречу с Самохваловым: «Такую фами¬лию — Черепанов — знаешь?» — слова, сказанные Максиму Андреевичу и начальнику депо, разговор с Урусовой. Доброе отцовское имя! Он иг¬рал и бахвалился им, как игрушкой. Прилаживался к нему, стараясь по¬пасть под его свет и показаться лучше, чем был на самом деле.
Но в этом добром свете, исходившем от отцовского имени, еще рез¬че проступали темные Митины стороны, яснее было видно всем, как он мал и смешон. «Иждивенец!»,— верно сказал тогда старик.
Не будь Тимофей Иванович знатным человеком, не так был бы за¬метен и сам Митя и его провал. Отцовская слава держала его на свету, и все видели малейшую его неловкость, не совсем верный шаг или промах. Нет, отцовское имя не только не помогало,— преследуя Митю, оно дела¬ло его почти безликим, оно, казалось, мстило ему за все: за то, что он не дорожил им, трепал повсюду, не берег...
Митя с ожесточением радовался, что случился потоп, что он прова¬лил испытания, что его не допустят на паровоз. Пускай! Очень даже хо¬рошо! Зато кончится весь обман, зато вылезет он из «чужих сапог», о которых говорил Максим Андреевич, зато скинет с сердца холодную, сковывающую тяжесть, которая давила его все это время...
В столовой раздались осторожные, шаркающие шаги. Возле двери затихли. Митя приподнялся на локте. Ему показалось, будто он услыхал дыхание матери. Как, наверно, одиноко и страшно ей сейчас! Надо бы выйти к ней, но разве найдутся слова, которые утешили бы ее! Разве есть на свете такие слова!
Днем он с нетерпением ждал Леночку, надеялся, что она со своим неунывающим характером успокоит мать. А получилось не так. Леночка пришла с работы, взглянула на мать и стала допытываться, что случи¬лось.
Марья Николаевна с удивительным спокойствием отвечала, что ни¬чего не случилось.
— Мама, я вас прошу... Вы скрываете что-то... Почему у вас запла¬канные глаза?
— Вон ты о чем! — попыталась улыбнуться мать.— Да я лук чис¬тила... Ну, давай мойся, я сейчас на стол соберу...
Марья Николаевна торопливо ушла в кухню, а Леночка посмотрела на каменное лицо Мити, на стол, на швейную машину и направилась к буфету. Митя следил за ней с замиранием сердца. Словно какая-то сила притягивала ее к тому месту, где мать спрятала бумагу, привезенную солдатом.
Леночка постояла в раздумье возле буфета, потом медленно отвер¬нула вышитую салфетку и осторожно, будто с опаской, взяла бумагу. Она держала ее обеими руками, точно листок был очень тяжелым. И все таки не удержала. Покачнулась, выронила бумагу и, схватившись за спинку стула, вместе с ним грохнулась на пол.
Смертельно-бледную, с синими, дергающимися губами, ее уложили на кушетку...
Шаги послышались снова. Это мать пошла к Лене. Какое надо иметь сердце, чтобы в нем всем нашлось место, чтобы вынести такое не¬счастье! Когда отец бывал в поездках, она постоянно беспокоилась и тихо радовалась, когда возвращался. Не переставая, думала о Ване: «Хотя бы у них там, на Дальнем Востоке, было спокойно!» Оберегала Леночку, ходила за внуком, надышаться не могла на своего меньшого, на Димушку. А теперь бродит по ночному дому, одна со своим горем, ломает тон¬кие, задубевшие от работы пальцы.
Но нет, она не одинока. Митя не оставит ее, никогда не оставит. И никогда ничего не сделает ей наперекор. Когда-то, очень давно, тетя Клава спросила у него, кого он больше любит, отца или мать. «И маму, и папаню»,— ответил Митя. Тетя Клава засмеялась: «Хитрый, чертенок!» А он не хитрил, он и сейчас сказал бы то же самое. У него были секре¬ты с матерью — скрывали от отца двойку, пока не удавалось исправить отметку. Иногда секретничал с батей: когда тот хотел взять его с собой на паровоз, и боялись, что мать станет возражать. А теперь она одна у него. И он сделает все, чтобы она жила хорошо, не хуже, чем прежде, и чтобы ей никогда не было стыдно за сына...

ПУСТАЯ КЛЕТОЧКА
Переступив порог, Вера тотчас заметила, что на доске нарядов нет Мити: клеточка, где висела картонная табличка с его фамилией была пуста. И хотя в этом не было ничего удивительного, Вера помрач¬нела.
Кирилл Игнатьевич, старший нарядчик, сидел за столом, углубив¬шись в бумаги. Вид у него был обычный, то есть хмурый, насупленный, недовольный. В нарядческой еще не было накурено, и Вере ударил в нос острый запах лука. Это тоже было обычно: от Кирилла Игнатьевича всегда одуряюще пахло луком. В первые дни Вера даже угорала. «Для деятельности организма, — говорил старший нарядчик, — необходимо употреблять как можно больше витаминов!»
Вера понимала, что старший нарядчик неповинен в том, что произо¬шло с Митей, и, убирая с доски табличку, только выполнял приказание свыше. Но она знала, что он сделал это с черствым безразличием, даже табличку забросил куда-то, не дав себе труда подумать, что за этой кар¬тонкой — судьба человека.
«Окаменелость!» — с неприязнью думала Вера, издали оглядывая его стол. Но таблички там не было. Не оказалось ее и на Верином сто¬ле. Тогда Вера придвинула к себе железную плетеную корзину, стояв¬шую между столами, и наклонилась над ней, заслонясь открытой двер¬цей стола.
— Какова цель ваших раскопок, Вера Андреевна? — невозмутимо спросил Кирилл Игнатьевич, не поднимая лысой головы.
Вера не ответила, продолжала рыться в брошенных бумагах.
— Утеряли что-нибудь?
— Человека.
— Вот как?
В это время Вера увидела табличку; месяц назад она своей рукой написала на этом картонном прямоугольничке — «Черепанов Д. Т.». Чер¬нила были густые, и буквы все еще отливали изумрудной зеленью.
— Представьте себе,— человека,— сдержанно повторила Вера, пря¬ча картонку в стол.
Когда она задвигала ящик, в нарядческую друг за другом вошли Маня Урусова и Чижов. Сорвав с головы берет, Маня помахала им Ве¬ре, коротким энергичным движением откинула упавшую на лоб мягкую каштановую прядку и, покосившись на Кирилла Игнатьевича, состроила такую гримасу, что Вера едва не расхохоталась. Потом подошла к доске, вмиг нашла пустую клеточку и насупилась, недовольно оттопырила пол¬ные губы.
— Сколько несчастий навалилось на парня! Жуть,— сказала она грудным, приятным голосом, совсем не вязавшимся с мальчишеской внешностью, и плечи ее опустились, словно ощутив тяжесть обрушив¬шихся на Митю несчастий.— А есть люди... Их ничем не проймешь. Су¬хари. Разве что в кипятке их размочить можно...
— Маня! — умоляюще проговорил Чижов, подходя к барьеру.
— Двадцать лет уже Маня.
Вероятно, по дороге в депо они повздорили, и сейчас, несмотря на заискивающие взгляды Тихона, Маня продолжала дуться.
— А что я такого сказал? — оправдывался Чижов.
— Повтори,— не глядя на него, тоном приказа сказала Маня.
— Рассуди, Вера,— заговорил Чижов, часто хлопая короткими бе¬лесыми ресницами.— Я сказал — большое испытание выпало парню. Вы¬держит — человеком будет. Так что ж тут такого?
— Но как сказал! — распалялась Маня.— Меня аж знобить стало. Не подумал, как помочь парню. Держи, мол, испытание, товарищ, в оди¬ночку, а мы посмотрим, что из этого выйдет.
Большой, добродушный и в общем-то энергичный парень, Тихон в присутствии Урусовой так менялся, что его трудно было узнать, стано¬вился угодливо-робким, настороженным, даже пугливым. Это смешило Веру и не нравилось ей.
— Мы советовались с Максимом Андреевичем,— сказал Тихон.— У старика верная мысль: тут подсказка ни к чему, как и в школе. Сам пускай решает.
— Сам-то сам,— не унималась Урусова,— но зайти к человеку ты мог? Все ж ему было бы легче: не забыли. На это соображения не хва¬тило, а небось про веревку спрашивал?
Чижов вздохнул и чаще захлопал ресницами.
— «Веревку захватил, парень, чтоб привязаться на тендере?» — по¬дражая Тихону, грубоватым голосом пробубнила Маня.— Было?
— Как водится,— виновато улыбнулся Чижов.— Не я первый. Маня шлепнула беретом по барьеру и повернулась к Вере:
— Понимаешь, обязательно нужно разыграть новичка! Сто лет на¬зад так было и теперь то же самое. Что-нибудь новое, хорошее приду¬мать,— на это мастеров немного, а за дурацкую старину обеими руками держатся...
— Сообразительность проверяется, товарищ Урусова,— заметил старший нарядчик, сложив бумаги в потрепанную папку и собираясь уходить.
Маня быстро обернулась в его сторону, тонкая и темная, словно на¬рисованная бровь ее насмешливо изогнулась.
— Позволю себе возразить вам, Кирилл Игнатьич,— подчеркнуто уважительно сказала она.— Таким способом сообразительного человека легко сделать дураком...— Маня бросила иронический взгляд на Тихо¬на.— Есть товарищи, стараются в этой области...
Старший нарядчик засмеялся дробным сухим смешком и, зажав папку под мышкой, неслышно удалился.
Вероятно, оттого, что Маня отчитывала Чижова на людях, он не вы¬терпел. Густой румянец залил его лицо так, что веснушки остались вид¬ны только на носу, губы побледнели.
— Знаешь,— сказал он сдавленно-тихим голосом,— критиковать и давать установки легче всего. Комсоргу и самому не грех бы людьми за¬ниматься...
— Что ты? — Урусова искоса бросила на него удивленно-насмешли¬вый взгляд.
— Именно! Двое комсомольцев с подъемки напились и буянили в клубе,— комсорг комиссию организовал. А почему бы самой не погово¬рить с ребятами? К Черепанову меня посылает. За мной-то остановки не будет. А сама что? Понятно, «галочки» в плане ставить проще, чем в человеке разобраться...
— Вот и скажешь это на отчетно-выборном собрании,— перебила Маня.
— Долго ждать. Я сейчас говорю, что думаю.
— А я не занималась тем же Черепановым? — зло сощурила глаза  Маня.
Чижов усмехнулся.
— Пособила ошибку сделать. А уговорить парня пойти в слесаря...
— Что ж, я плохой комсорг, не отрицаю,— с обидой сказала Урусова и отвернулась.
Чижов посмотрел на доску нарядов и взял с подоконника свой сундучок. У двери он обернулся, хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и вышел. Вера вспомнила вчерашнюю по-голубиному нежную парочку в роще  и подумала, как все переменчиво в жизни. В душе она была почти согласна с Чижовым, но ей стало жаль Маню: покусывая губы, та смот¬рела прямо перед собой, вид у нее был непривычно растерянный и при¬шибленный.
— А тебя разыгрывали?— просила Вера, чтобы отвлечь ее.
— О чем ты? — рассеянно взглянула на нее Урусова. Вера повторила вопрос.
— Было, Верочка, было,— сказала Маня и тряхнула по-мальчише¬ски коротко остриженной головой, с трудом отрешаясь от задумчивости.— В первую поездку помощник машиниста Свиридов с тем же вопросом — ко мне. А я, когда рассматривала инструмент, заметила в ящике кусок веревки. «Как же, отвечаю ему, захватила, вот она». Достала веревку, быстренько петлю сделала. «Пойдем, говорю, покажи». Вижу, он маши¬нисту моргает: «Купил, мол!» Вышли на тендер. Свиридова ты же знаешь,— он махонький такой, хлипкий. Я — раз! — и опоясала его, ко¬нец веревки в петлю продернула и рассуждаю сама с собой: «Веревочка надежная, к чему бы привязать помощника машиниста?» И тащу его. А он упирается, как козел, руками машет, глазищи вот такие, совсем обалдел. А я, знай, держу его на привязи. Потом расчухался немного, заорал: «Отпусти, дьявол! Слышишь, приказываю тебе!» А у самого зуб с зубом не стыкается. Жуть. Смотрю, машинист за живот держится, тря¬сется...— Маня улыбнулась озорной, совсем мальчишеской улыбкой, ма¬хнула рукой.— Тут я отпустила его. Для безопасности движения. Куда годится, думаю: помощник на привязи, машинист забыл следить за сиг¬налами, до крушения недалеко. Так с веревкой и кинулся в будку. По¬помнит, как новичков разыгрывать...
Вера смеялась до слез. Потом подошла к Майе, серьезно ска¬зала:
— А я нехорошая. Если б ты знала, какая я...
Урусова хотела было сказать что-то ироническое, маленький твер¬дый рот приоткрылся, глаза насмешливо сузились. Но, взглянув на Ве¬ру, промолчала.
— Когда он устроил потоп, я решила... Даже стыдно сказать. Я по¬думала: это материал для газеты...
Маня хмуро свела брови.
— Шибко остроумно: «Потоп». Сами подвели парня...— Она отвернулась к окну.— Это он верно сказал,— секретарь комсомольский тоже хорош...
— А знаешь, какие у него планы! — зашептала Вера и осеклась, за¬молчала, испуганно посмотрела на Маню. Щеки у нее зарумянились.
Урусова, казалось, не слушала, смотрела в окно, задумчиво морща невысокий загорелый лоб. Потом быстро повернулась, тряхнула головой.
— Так и сделаем,— решительно сказала она, надевая берет...— Ну-ка, Верочка, запиши мне адресок Черепанова...

УТРО
Чьи-то мягкие, бережные руки гладили и перебирали его волосы. Он подумал, что это снится ему, и сладко потянулся. Откуда-то издалека послышался голос матери:
— Вставай, Димушка, десятый час. Вредно, столько спать...
Просыпался Митя трудно, как ребенок: долго не мог продрать скле¬енные сном веки, причмокивал губами, улыбался и, наконец, приоткрыл глаза.
— Маманя...— он откинул одеяло и, садясь, посмотрел на будильник.
— Вот это да...— удивился Митя, взглянул на мать, и сонные глаза его округлились в испуге.
— Ой, мама! — Он приложил руки к вискам.— У тебя тут совсем, совсем бело!..
Марья Николаевна неторопливо прикоснулась к вискам и тотчас от¬няла пальцы, словно их обожгло ледяной изморозью.
— Переночевали с горем, Димушка. И вот живы,— сказала она незнакомым глухим голосом.— Значит, надо жить. Вставай, сынок...— И вышла из комнаты, как-то неестественно выпрямившись.
В столовой на Митю повеяло обычной чистотой и свежестью. Пол был вымыт, кое-где в углублениях крашеных досок еще поблескивала вода. В кухне на столе стоял завтрак, покрытый белоснежной салфет¬кой, накрахмаленной и твердой, как бумага.
Митя, как обычно побежал к почтовому ящику, но мысль, что здесь никогда уже не окажется дорогих и желанных писем, опалила его. Взяв газету и придав лицу беззаботный вид, он направился в дом, сел на свое место — слева от пустого отцовского стула — и перед тем, как при¬ступить к завтраку, вслух прочитал сводку.
Марья Николаевна слушала, как всегда, подперев ладонью щеку.
— Хорошо наши пошли, бойко,— сказала она задумчиво, убрала и сложила по сгибам салфетку.
— А ты ела, мама? — спросил Митя и застенчиво отвел взгляд: впер¬вые за всю свою жизнь он задал этот вопрос.
Внезапно повлажневшие глаза матери блеснули благодарно-печаль¬ной улыбкой.
— Я сыта, Димушка,— сказала она.— Разве чайку выпью за ком¬панию...
Мите не хотелось есть. Он ел через силу, чтобы не тревожить мать и все посматривал на неожиданный холодный иней, проступивший на гладко зачесанных ее висках. Она отхлебывала из блюдца чай и тихо, озабоченно говорила:
— Леночка-то едва оклемалась, бедняжка. Диспетчер — это же страсть какая сложная работа, вся на нервах...
После завтрака Митя бесцельно походил по дому. Ему то и дело попадались на глаза отцовские вещи: белая металлическая пуговица от кителя, перочинный нож с изображением бегущего оленя на железной ручке, темно-коричневый деревянный мундштук, прокуренный и крепко пахнущий табаком...
Чтобы мать не наталкивалась на них, Митя положил в старый пенал пуговицу и мундштук, а ножик почему-то задержал в руках. Олень, гордо откинув рогатую голову, легко оторвался от земли и летел, стремительно выбрасывая тонкие быстрые ноги. Неожиданно какая-то дымка  заволокла его, и на оленью спину упала большая прозрачная капля. Митя  поспешно положил ножик в пенал, рукавом утер глаза и спрятал пенал  в ящик стола.
Когда вышел в столовую, мать принималась за шитье. Очень хорошо, забудется хоть немножко. Но как оставить ее сейчас одну?
— Мама,— сказал он тоном просьбы,— мне нужно уходить... Положив руку на зеркально блестящее колесо, мать, не оборачиваясь, спросила, куда он собрался.
— В депо.
Марья Николаевна медленно повернула к нему лицо, освещенное : слабой улыбкой.
— Хорошо, Димушка. Иди...
— Теперь я из депо — никуда.
Марья Николаевна сняла очки, словно они мешали видеть.
— Останусь насовсем.
Руки ее опустились на колени, улыбка стала тревожной.
— Что ты, Димушка! Ты не беспокойся, милый, я и сама на жизнь  заработаю...
— Я должен специальность получить.
— Школа — вот пока твоя специальность,— с испугом проговорила Марья Николаевна.— Ученье бросать ни под каким видом не дозволю.
— Вечерние школы есть,— негромко, но уверенно сказал Митя,  складывая газету.
Марья Николаевна поднялась, сокрушенно развела руками.
— Чуяло мое сердце,— не надо было пускать...
— Могла не пускать,— ласково взглянув на мать, усмехнулся Ми¬тя.— А сейчас поздно...
— Ну да, поздно. Отца нет, а мать,— что она понимает? Отсталая баба. На ее слова-—тьфу, можно и наплевать.
Митя вскочил, обнял ее худенькие плечи, чмокнул в висок.
— А что я без тебя решал? Ничего. И сейчас советуюсь. Если — толь¬ко школа, значит, через год начинай все сначала. Ведь я все равно пойду на паровоз. А так в одно время и школу закончу, и в помощники выйду. Понимаешь, какая экономия!
Марья Николаевна опустилась на стул, с сосредоточенно-скорбным лицом.
— Учился, учился, значит, и в рабочие вышел? А мы-то чаяли...
— О чем же? — со смешинкой в голосе спросил Митя.
— Папаня спал и видел тебя инженером, либо техником...
— А я, может, не то что инженером — в профессора выйду! — весе¬ло сказал Митя.
Марья Николаевна недоверчиво и грустно покачала головой и, поду¬мав, что теперь, без Тимофея Ивановича ей не направить сына, что гибель мужа — только начало всех бед, которые неизбежно обрушатся на нее, тихо заплакала.
— Ну, зачем же расстраиваться? — Митя запальчиво и быстро стал объяснять, что на железнодорожного инженера можно выучиться, непременно поработав кочегаром, помощником и машинистом, что не по¬лучив права управления паровозом, не получишь и диплома...
«Нет, не управиться с ним,— думала Марья Николаевна, слушая сына.— За ручку не поведешь, прошло то время, а как урезонить?..»
— Ты вот плачешь — сын простой рабочий,— пожимая плечами сказал Митя.— А я не понимаю. Все Черепановы кто были? Папаня го¬ворил всегда: «Мы — рабочий класс». Ты сама рассказывала,— в семна¬дцать лет вагонетки на руднике толкала. А теперь плачешь...
Марья Николаевна вытерла глаза.
— Что ж тут понимать? Пятеро ртов было, а кормилец — один. Вот и толкала. И папане твоему в гимназию бы ум свой просветить, а при¬шлось пойти в будилки. Выбора у нас не было. А тебя кто неволит? У тебя дорог поболе, чем у нас было...
— Вот я и выбрал. В общем, ты не беспокойся,— тепло улыбнулся он, подошел к матери, заглянул в голубые тревожные глаза. — И еще од¬но скажу. Как-то не хочется, чтоб в депо не было нашей фамилии. А па¬паня писал: «Остаешься за меня». Помнишь? Это, я считаю, его наказ...
Она выпрямилась, пораженная и растроганная этой неожиданной мыслью. Митя сжал ее локти, сказал: «Ну, я пойду...» и стал торопливо одеваться.
Он мог бы отправиться в депо в любой одежде, даже в празднич¬ной, — не на работу. Но он надел все, в чем ходил на паровоз. Снимая с вешалки рабочую тужурку, увидел старую спецовку отца. И, забыв, что может измазаться, приник к ней лицом, услышал знакомый до слез за¬пах пота, горьковатый дух мазута и железа. Повесив отцовскую спецовку под свое пальто, вышел из дома.
Не успела Марья Николаевна прийти в себя после разговора с сы¬ном, как явилась незнакомая девушка. Жук почему-то не залаял, и она влетела, будто ветер, бойкая, большая, удивительно ладно скроенная, подстриженная под мальчишку.
Узнав, что Мити нет дома, нахмурилась, плаксиво сложила пухлые вишневые губы. Но, узнав, куда и зачем он ушел, по-детски хлопнула в ладоши, и круглое мальчишечье лицо ее засияло.
— Красота! — сказала она, сверкнув белыми плотными зубами. Марья Николаевна поняла, что не найдет единомышленницы в лице де¬вушки, однако позвала ее в дом. Девушка охотно приняла приглашение, так же охотно вступила в разговор, и мать под свежим впечатлением по¬делилась с нею своими печалями.
А через час Марья Николаевна провожала гостью до калитки.
— Большое спасибо, что зашли,— говорила она, чувствуя себя ма¬ленькой рядом с девушкой. —Дорожку к нашему дому не забывайте...
— Что вы! Не за что меня благодарить, — весело отвечала девуш¬ка. — Вот увидите, Марья Николаевна, все будет в порядке...

«А Я ТЕБЯ ЖДАЛ, ЧЕРЕПАНОВ...»
Когда впереди показалось темно-серое ступенчатое здание депо, стальной разлив бесчисленных путей и взлетающие в воздух белые дым¬ки паровозов, Митя испытал такое чувство, будто давно, очень давно не был здесь. Ощущение смутной радости и вместе с тем робости охватило его. Он подумал, что хорошо бы ни с кем не встретиться, и в этот же миг увидел паровоз, на котором работал отец.
Забыв обо всем, Митя смотрел на почти бесшумно приближавшийся паровоз, и ему почудилось, что из окошка, обрамленного синими матер¬чатыми бомбошками, выглянет сейчас отец. Он даже шагнул вперед и поднял руку, готовый крикнуть, как бывало: «Э-гей, папаня!»
Его обдало сухим каленым теплом. В окошке он увидел загорелое мясистое лицо 'Королева с медвежьими глазками. Разом все вспомнив, прикусил губу и медленно опустил руку.
Королев бросил на него сверху рассеянный, мимолетный взгляд и, надвинув на глаза фуражку, нырнул в будку.
«Узнал, да сказать нечего...» — с горечью подумал Митя и ускорил шаг.
Он подходил к конторе, когда кто-то шлепнул его по плечу и тут услышал хрипловатый захлебывающийся голосок Миши Самохвалова:
— Здорово, железнодорожник! Наше вам!
Цыганские глаза его сверкали в улыбке. Он похудел, смуглое лицо побледнело, и аккуратненький острый носик еще больше заострился.
— Выздоровел?— растерянно спросил Митя, едва пожав протянутую руку.
— Как видишь. Прямо из поликлиники. Докторица говорит: «Я бы тебя, Самохвалов, подержала на больничном еще с недельку, да на рабо¬те без тебя затор. Дублер-то твой того...» — Миша выразительным жес¬том показал, что произошло с дублером, потом обнял Митю за плечи, со¬чувственно-серьезно добавил: — Ну и учудил же ты, милый! Чэпэ на все  депо. Полдня, говорят, к колонке ни подойти, ни подъехать...
В голосе Самохвалова так переплетались нотки сочувствия и веселой беспечности, что Митя не знал, как с ним держать себя.
— А все почему? — рассуждал Миша.— Меня плохо слушал. Я тебе говорил: кочегарское дело   науки требует. А   ты считал — раз-два,— и в кочегарах, как в сказке. Я извиняюсь...
— Что еще скажешь? — с вызовом спросил Митя.
— Ничего,— уловив Митин тон, успокаивающе сказал Самохвалов.— Рассосется, товарищ железнодорожник, не падай духом...
Он подмигнул и хлопнул по нагрудному карману спецовки.
— Побежал больничный сдавать. Знаешь, как соскучился! Сплю, а вроде на паровозе еду. И уже не кочегаром, а помощником. Ну, держи  пять... — Чуть откинув голову, он задержал Митину руку, приглядываясь к нему.— А ты, я смотрю, здорово скуксился. С лица даже спал. До «потопа» лучше был. Чудной человек! Это ж у тебя было вроде забавы.  Я б на твоем месте начихал на все. Ну, подмочил малость батькин авторитет. Ничего, выдержит он. За таким батькой, как за каменной  стеной...
Глаза у Мити наполнились слезами, он вырвал руку из Мишиной руки и побежал прочь. Глядя вслед, Самохвалов пожал плечами:
— Вот еще нюня!
Подбежав к конторе, Митя постоял, пока не перестали противно дрожать губы, и одним духом влетел на второй этаж.
Секретарь начальника депо, маленький сухонький старичок в узком потертом кителе, в очках с железной оправой, услышав шаги, оторвал от  бумаг седую голову.
А Митя был уже в кабинете, притворил за собой мягкую, обитую черной клеенкой дверь и остановился, задохнувшись.
Горновой только что положил на рычаг телефонную трубку и обер¬нулся. Темные крыльчатые брови его улыбчиво шевельнулись.
— Я пришел, Сергей Михайлович... Я хочу...— выдохнул Митя.
Начальник депо медленно встал из-за стола и пошел навстречу.
— А я тебя ждал, Черепанов.   Ну, здравствуй.  Заходи, присажи¬вайся...
Минут через двадцать Митя бежал из конторы по гулкой каменной лестнице, у выхода чуть не сшиб с ног Мишу Самохвалова, задержался на секунду и уже был готов двинуться дальше, но Миша схватил его за руку.
— Мить, — жалобно заныл он. — Я ж ничего не знал... Откуда ж я мог?.. Мить...
Вид у него был растерянный, на маленьком остром носу сбежались морщинки, казалось, Миша сейчас заплачет.
— Ну, не серчай, Мить, — говорил он с непритворной мольбой в го¬лосе. — Ну, намолол я, а ты плюнь и забудь...
— Зачем же плевать? Что думал, то и молол...
— Да брось ты! Вроде меня не знаешь,— жалостливо ныл Самохва¬лов, дергая Митю за рукав. — Ну, скажи что-нибудь такое... Или дай по уху, по дурной башке. Ну, дай, будь человеком!
Слова Самохвалова ранили Митю слишком больно, чтобы можно было их быстро простить.
— И дал бы, — сказал Митя, не глядя на него. — Если бы знал, что поумнеешь... Ну, побежал я, некогда мне, в другой раз поговорим...

ДРУГ
День был теплый, но хмурый, с самого утра низкие грязно-серые об¬лака неподвижно висели над городом. Но Мите почудилось, будто вы¬глянуло солнце: это поблекшие тополя, тесно выстроившиеся по обеим сторонам улицы, сияли чистым солнечно-желтым, теплым светом, и, ка¬залось, если запустить камнем в бронзовую листву, она зазвенит прозрач¬ным, певучим и по-осеннему грустным звоном.
На углу Комсомольской Митя решительно свернул к деревянному двухэтажному дому.
Дверь ему открыла пожилая женщина с бородавкой на подбородке, из которой торчал кустик серых жестких волос.
— Дома Алеша? — спросил Митя, заходя в тесную полутемную при¬хожую.
— А кто его знает? — буркнула женщина, шаркающей походкой направляясь в кухню.— За ним и мать родная не уследит...
Алеша лежал на диване, босой, в брюках и майке и читал книгу.
— Войдите, — крикнул он и недовольно вздохнул. «Обязательно пе¬ребьют на самом интересном месте».
Приподняв взлохмаченную голову, закрыл на секунду глаза и снова открыл их. Сомнений быть не могло: у двери стоял Митя.
Алеша раскрыл рот, но голос пропал. Не сводя с Мити удивленных глаз, он медленно, будто загипнотизированный, отложил книгу и опустил на пол босые ноги.
Митя прошелся вокруг стола, сказал негромко, словно про себя:
— Мне к Белоноговым надо было. Кажется, не туда попал... — и шагнул к двери.
— Митька! — закричал Алеша, вскакивая с дивана; он внезапно об¬рел дар речи и, словно обрадовавшись этому, взволнованно затарато¬рил: — Какой ты молодец! Это же гениально! А я думал, не простишь. Я ведь понятия не имел, что у тебя такое на работе. Потом Верка расска¬зала. Я решил, тебе не до меня...
Легонько отстранив его, Митя улыбнулся и снова зашагал по ком¬нате.
— Что за люди! Сначала наговорят черт знает чего, потом извиня¬ются. Целый день — извинения. Надоело.
— Нет, ты пойми, — виновато бубнил Алеша, идя за ним. — Я про¬шу поручиться — отказ. Конечно, я решил — не хочешь, чтоб я тоже был в депо...
Митя круто повернулся к нему. «И ты мог подумать такое?» — хотел он сказать. Но, увидев близко Алешины глаза, вдруг вспомнил глаза Ве¬ры. Они были очень похожи, такие же зеленоватые и большие, со свет¬лыми лучиками вокруг темных зрачков. Только выражение у них разное: у Алеши — холодновато-дерзкое, озорное, а Верины глаза тепло свети¬лись то задумчивым, то насмешливо-веселым светом.
— На моем месте ты подумал бы то же самое,— сказал Алеша, по¬няв его немой укор.
— Кончили с этим,— оборвал Митя.— Теперь могу поручиться за тебя, могу попросить Горнового... если ты не раздумал.
— Ну? Так ты... Так у тебя все в порядке?
— Полный порядок.
Задумавшись на минуту, Алеша приблизился к Мите, сказал ше¬потом:
— Я думаю, тебя сейчас и на широкую колею приняли бы. Из ува¬жения к памяти Тимофея Ивановича. Ручаюсь, приняли бы...
— Что? Из уважения? — вдруг закричал Митя, свирепо блеснув глазами.— Не нужно мне этого уважения. Понятно? Мелешь черт-те что...
Алеша удивленно приподнял плечи и молча отошел от него.
— Почему же не   опрашиваешь, на  какую   работу   выхожу? — остыв, спросил Митя.
— Обратно, на паровоз?
— Не угадал.
Кончики Алешиных губ разочарованно поползли книзу.
— Наладили, значит, с паровоза?
— Наладили.
— Дьявольщина! — с сердцем сказал Алеша и махнул рукой. — Надо было мне раньше, до твоей засыпки пойти. А теперь, конечно, не возьмут...
Митя отвернулся: только о себе думает человек! То, что он, Митя, потерпел неудачу, оказывается, неважно, самое обидное, что этой неудачей он закрыл дорогу Алеше.
— Я, можно сказать, спас тебя от такой же засыпки, а ты еще вор¬чишь, — спокойно, с улыбкой сказал Митя. — Все-таки надо сначала четыре действия знать, а потом уж браться за алгебру...
Упоминание об алгебре омрачило Алешу, он нахохлился, замолчал. А Митя, забыв о только что сказанных словах, сел на диван, закинул руки за голову и вздохнул:
— Гора с плеч. Решил. И, считаю, правильно. Кончу школу, а у меня уже специальность в руках. Папаня говорил: «Ремесло — не коро¬мысло, плеч не оттянет...»
Алеша с холодноватым недоумением исподлобья взглянул на него:
— Только и всего?
— А там у нас имеется дальний прицел, — мечтательно сощурился Митя.
— Институт?
— Что-то больно я расхвастался,—спохватился Митя.— Как бы еще и отсюда не наладили...— Он потянулся так, что хрустнули суставы и, взяв с дивана книжку, посмотрел на обложку, потом перевел взгляд на Алешу.
— Самое время читать про то, как зверей дрессируют!
— С тоски, — несмело сказал Алеша.
— А переэкзаменовка?— безжалостно спросил Митя, поднимаясь. Алеша отвернулся к окну.
— Уже не  успеть.   Упустил время,— пробубнил он упавшим го¬лосом.
Бросив книжку на диван, Митя направился к Алешиному письмен¬ному столу. На столе — стеклянная граненая чернильница, в которой высохли чернила, самшитовый бокал с ручками и карандашами, пре¬имущественно со сломанными грифелями, старый компас с треснувшим стеклом — и ни единой книжки.
Возле стола, на спинке стула, висела Верина зеленая вязаная коф¬точка, из маленького кармана выглядывал кончик воздушно-кружевного платочка. Митя потянулся к кофточке, но на полпути отдернул руку. Алеша в той же задумчиво-угрюмой позе стоял у окна.
— Раньше хоть раскладывал учебники, а сейчас и этого не дела¬ешь. Выучился! — сердито проговорил Митя. — «Не успеть!» Глупее других, что ли? Ты же способный парень. Только байбак. И воли вот ни столечко, — он показал на кончик ногтя. — Можешь злиться, я правду говорю, извиняться после не буду...
Алеша не собирался злиться.
«Друг. Настоящий друг!» — подумал он с благодарным чувством.
— Доставай алгебру, — приказал Митя. — Ничего не выйдет, придется сдавать. Шесть дней, еще успеешь. Меньше поспишь. Душа вон,    а сдашь...
Со  смешанным чувством   неловкости,  досады   и благодарности
Алеша побрел к письменному столу.
— Шевелись живее, и так уж   засиделся... — неумолимо   бросил вдогонку Митя.
Домой он вернулся в пятом часу. Поняв по лицу матери, что она беспокоилась, с порога сказал:
— Все хорошо. Сейчас дам полный отчет. А голодный я, как волк... В столовой Митю ждала неожиданность: на столе, в пепельнице — большой чугунной ракушке — лежал деревянный прокуренный отцов¬ский мундштук, который он спрятал утром. Не веря глазам, Митя взял его и вздрогнул, услышав голос матери:
— Не нужно, Димушка, папины вещи трогать, — сказала она не¬громким, натянутым, как струна, голосом.— Пускай лежат, где он их оставил. Ровно с нами он, только отлучился...
Пока мать собирала на стол, Митя рассказал о походе к Горновому и, удивляясь, что она не возобновляет утреннего разговора, при¬нялся за щи.
Щи были горячие, он нетерпеливо дул в ложку и все-таки обжигал губы. Марья Николаевна сидела напротив, не сводя с него вниматель¬ного взгляда.
— А почему, Димушка, ты не в комсомоле?— тихо спросила она вдруг.
Митя опустил ложку, перестал жевать.
— Как-то я не думала над тем,— так же тихо продолжала мать.— А люди интересуются, почему, мол? И в самом-то деле: отец — партий¬ный человек...— она помолчала и с видимым усилием поправилась:— Партийный человек был... А сын в стороне...
— Какие это люди? — хрипло спросил Митя.
— Ты ешь, ешь... Какая разница,— добрые люди... Об тебе думают...
Митя опустил руки на колени и смотрел в дымящуюся тарелку, с новой силой испытывая утихшую было старую боль.
— Не пойму я: сам не хочешь или считают, что ты недостойный?
— А по-твоему, достойный? — с ожесточенной улыбкой запальчи¬во спросил он.
— Мы завсегда так полагали об нашем сыне,— растерянно отоз¬валась Марья Николаевна.
Отодвинув тарелку, Митя поднялся.
— Будет за что, примут.

Конец первой части.