1958 №3

9. ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ
Сосна, повергнутая наземь жестоким ветром, недавно пронесшимся над бескрайними, заболоченными лесами на границе Латвии и Белоруссии, взметнула гибкие узловатые корни вверх. Казалось, что в густом застоявшемся мраке извиваются алчные щупальцы гигантского спрута. Крепко держалось дерево в земле, крепко билось оно за жизнь. Но налетела буря, застонала под ударами ветра косматая островерхая крона и... Потом глубокую яму, оставленную в земле корнями, размоют дожди, затянет бурый суглинок. Сгниют и рассыплются в прах ветви, ствол и корни. Пройдут годы, и на этом месте вырастет молодая, стройная, полная жизненной энергии сосна.
Но это — потом. А сейчас в яме корневища укрылся на ночь беглец.
На мягкой подстилке из пахучих лап удобно и — спросите у человека, побывавшего в неволе и чудом вырвавшегося из нее,— уютно, как дома на перине из пуха. Полянский лежал с открытыми глазами и смотрел на единственную звезду, проглядывающую сквозь переплетение корней в медвежье логово.
Одиночество — верный союзник различных раздумий. Они прямо-таки обуревали старшего сержанта. «Николай, Николай, смотришь ты на звезду, а, может быть, в это самое время на нее же смотрят из далекого Забайкалья родные, дорогие сердцу глаза... Конечно, смотрят, тоскуют, ждут и думают о том же, что и ты. Возможно, и майор Соколов где-то так же смотрит на нее, смотрит и ждет, когда ты, Николай, выполнишь его задание — разыщешь партизан и наладишь связь. Майор наверняка чувствует, что ты уже ушел из того заклятого лагеря. Он знает, что долг для тебя, Николай,— прежде всего... А вот Борис Великанов и Демьян Федотов никогда больше не увидят блеска этой далекой звезды. Никогда».
Полянский, как ни старался, не мог уснуть в эту ночь.
А когда совсем рассвело, и Николай собрался было вылезти из своего убежища, чуткое ухо внезапно уловило фальшивый крик дрозда. Уж кто-кто, а Полянский знал язык птиц в совершенстве. Разведчик насторожился. И опять фальшиво просвистел дрозд. «Странно»,— подумал Николай, схватился за винтовку и осторожно стал наблюдать. Поверх низкорослого можжевельника и елочек-малолеток прямо на него двигалась немецкая пилотка. Пилотка часто останавливалась на месте, как бы прислушиваясь. «Немец!.. Облава так не ходит. Она двигается частой цепью. А этот один, и как он боязливо пробирается...»
Николай перебрался в густой куст и, выждав, когда немец выйдет из зарослей, поднялся во весь рост, вскинул к плечу винтовку:
— Стой! Хенде хох! — Полянский рявкнул так громко и внушительно, что с дерева, под которым он стоял, сорвалась целая стая пичужек и, отчаянно работая крыльями, устремилась через волнистое море болотной осоки.
— Ты что, забайкальский медведь, своих не узнал?!— на чистейшем русском языке воскликнул незнакомец.— Топай сюда!—Он развел руки для объятий.— Протри глаза, беги обниматься! Э-эх!.. Пенза!
Николай и без того уже всматривался в лицо человека, так странно разговаривающего с ним. Живое, подвижное, с глубокими морщинами, очерчивающими рот, упрямый подбородок, седой, да седой, завиток над крутой бровью и золотые озорные глаза... «Кто?! 'Кто это?! Неужели?!.» А немец остановился поодаль, улыбнулся и... У Полянского брызнули слезы, слезы, которых никто и никогда не прячет,— слезы радости. Немец, нет — какой к черту немец!— дорогой сердцу человек вдруг запел:

Коптилка, коптилка, чего ты мигаешь?
И так...

— Демьян?! Демка?! Ты — Демка? Демка, ты?! — Николай подскочил к «немцу», стиснул в могучих объятиях и, как маленького ребенка, поднял на руки.— А я-то думаю...— счастливо улыбнулся он, все еще не опуская Федотова на землю.— Демьян!.. Живой, настоящий...
Федотов тоже расчувствовался. Собрался отшутиться — не получалось. Безграничная радость заставила учащенней биться его сердце, стеснила грудь. В горле — горячий ком. И не проглотишь его, нет! Демьян хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Он только и мог, что крепко-крепко, несколько раз подряд, поцеловал бледное небритое лицо товарища с запавшими, но не поблекшими, цвета байкальской волны глазами.
— Колька!.. Медведь!.. Николай!.. Да отпусти ты меня... отпусти!
Восклицаниям, объятиям и ласковым тычкам, казалось, не будет конца. Но вот где-то в стороне опять подал голос фальшивый дрозд. Демьян повернулся к кустарникам и тоже просвистел дроздом.
— Узнаешь? — спросил он у Николая.
— Наш позывной? Как не узнать... В разведке?.. Из мелколесья показался второй «немец».
— Гришанов,— отрекомендовал Демьян.— Мой помощник во всем его героическом облике. Прошу любить и жаловать!
— Крепкий парень,— оглядев подошедшего, определил Николай.— Только пусть научится по-настоящему сигналы подавать. Если дрозд, то без фальши.
— Научится,— заступился за Гришанова Демьян.— Лучше расскажи, как сюда попал.
— Долгая история...
— Ну, а где Киреев? Что он делает?
— Киреев?.. Нет больше Киреева. Зарезал его Сальский... Помнишь, франт такой в штадиве работал? Зарезал и сбежал к немцам.
— Как так?
— Шпионами оказались оба...
— Киреева я вовек не забуду.— Лицо у Демьяна сразу переменилось. Глаза сузились и зажглись недобрым огнем, брови сбежались к переносью, чётче обозначились морщины по углам рта. Одним движением руки он сорвал с головы пилотку. — Смотри!
Ни единого темного волоса не было в его когда-то черной шевелюре. 'Седой, как лунь, Федотов стоял перед Николаем.
— Дема!..
— Убить меня хотел Киреев. Да не знал он, что у ленинградского токаря косточка крепкая.
Часа два рассказывали друзья друг другу о своих мытарствах. Много пришлось испытать каждому из них за время разлуки.
...Долго лежал в бурьяне тяжело раненный сержант Федотов. Под утро выпавшая роса, как заботливая сестра, сбрызнула воспаленное лицо холодной влагой, привела разведчика в чувство. Придерживая рукой разбитую голову, опираясь на автомат, Демьян пробрался к развалинам заводика. Товарищей не было. Да, признаться, разведчик и не надеялся их встретить. Прочитав на обломке стены оставленную Киреевым надпись, он горько усмехнулся и сплюнул на бетонные обломки солоноватую розовую слюну.
— Чисто работает,— прохрипел Демьян.— Ну, собака, доберусь и я до тебя...
На дороге послышались голоса. Федотов, пересиливая головокружение, с трудом спустился в канализационный колодец и кое-как перемотал бинтом кровоточащую рану.
Сутки не вылезал разведчик из колодца. А на следующую ночь из полусонного забытья вывели его легкие шаги над головой. Кто-то шел там, наверху, по цеху. Демьян приготовил автомат, ожидая непрошенного гостя. «Неужели и здесь накроют?» Люк стал приподниматься. Человек, который действовал с величайшей осторожностью, боясь вызвать шум или стук, по мнению Демьяна, не мог быть врагом. Он сам чего-то боялся. Чтобы голосом не спугнуть незнакомца, разведчик тихо застонал.
— Ой! — приглушенно прозвучал возглас.
«Девушка»,— облегченно отметил про себя Демьян и застонал громче.
— Кто там? — тревожно спросила незнакомка.
— Советский разведчик,— слабо прошептал Федотов,— ранен я...
Так встретила связная партизанского отряда, девушка Галя, в развалинах ремонтного завода, куда она шла за очередным донесением, спрятанным в надежном месте — канализационном колодце, раненого сержанта.
Седая голова молодого бойца была неумело забинтована набрякшей кровью марлей.
Сколько трудов стоило девушке довести солдата до лесной сторожки, а оттуда на подводе, под копной соломы, переправить в свой отряд! Семь дней ухаживала Галя за разведчиком, не спуская с него глаз. А на восьмой солдат поднялся.
В первый же день жизни Демьяна у партизан командир отряда Лузин послал в центр шифрованную радиограмму, в которой сообщалось о лейтенанте Кирееве, о его связях с гитлеровцами, о заброске в советский тыл под видом «языка» немецкого шпиона — агента номер четыре.
Но было уже поздно.
— Видишь, как получилось? Сюда-то мы рейдом заглянули,— закончил свой рассказ Демьян и добавил: — А еще, Коля, скажу тебе, что этот Киреев должен был твоим собственным кинжалом произвести месть. Гулял бы ты, допустим, по деревеньке и захотелось лесным воздухом подышать. Ты, конечно, в рощицу. Ходишь, нюхаешь...
— Да не томи...
— Терпение, Коля! Терпение... Так вот, идешь ты по лесочку, природой наслаждаешься, а в это время тихохонько, будто какая-нибудь заморская пантера, подбирается к тебе Киреев и по самую рукоятку всаживает в спину, в твою спину, твой же собственный кинжал. Ясно?
— Придумали ладно.
— За обер-лейтенанта Руттера отомстить хотели.
— Хотели так, а вышло иначе. Ведь моим кинжалом Сальский прирезал Киреева.
— Что ты говоришь?
— Если рассказать тебе все мои переживания, Демьян, то ты прохода не дашь.
— Почему? — вскинул брови Федотов.
— Истории сочинять будешь.— Николай рассмеялся.— Про то, к примеру, как ко мне «адъютанта» приставили. Он меня, как бога, оберегал. Но про это потом, в другое время.
— Давай, говори!
— Нет, Демьян! Сытый-то голодного не разумеет. Два дня не ел. Федотов огорченно всплеснул руками:
— Забыл! Двигаемся! — И, озорно блеснув глазами, обратился к Гришанову, который с теплой улыбкой слушал душевные излияния друзей: — Возьмем его с собой или здесь оставим?
— Захватить надо,— откликнулся тот.— Приведем в отряд, накормим до отвала и отпустим на все четыре. А пока пускай затянет ремешок.
Поднялись и двинулись прямиком через лес, на ходу перекидываясь словами.
— Так, значит, из-под расстрела бежал,— говорил Демьян, меся сапогами болотную жижу.— В общем, положеньице у тебя было хуже наполеоновского... А на деревеньку ту, действительно, мы налет организовали. Взяли кой-кого.
Болотистая низинка кончилась. Угором прошли сосняк, и опять началось болото. Еле приметной тропой, среди камышей с коричневыми бархатными бомбошками, пробирались они друг за другом.
К вечеру, вспотевшие и перепачканные болотной грязью, добрались до живописной опушки. Зеленая травка щетинистым ковром отгораживала болото от леса, который был величественно-прекрасным. Стволы, бронзовые от закатного солнца, стояли плотно, как солдаты в строю. Могучие темно-зеленые кроны, казалось, касались белых облаков.
— Шишкина бы сюда,— заметил Полянский.
— Партизанить? — поинтересовался Гришанов.— Кто такой этот Шишкин?
— Это, дорогой товарищ Гришанов, художник знаменитый был,— не без иронии дал справку Демьян, выжимая портянки.— Лес он рисовал во всех видах: и стоя, и лежа, и полулежа.
— И еще, между прочим...— начал Николай.
— Пропал я! — перебивая Полянского, с притворной горечью в голосе воскликнул Гришанов.— Два остряка на одного добряка.
Нивесть откуда вырос дремучий дед с бородой во всю грудь. Увидел Полянского, удивился:
— А, знакомец! Как попал?.. Где товарищ?
— Погиб он... Почему ж ты, дедушка, не сказал нам тогда, что знаешь расположение партизан? — покачал головой Николай, признав в старике одинокого дровосека.— Плохо.
— При деле был,— только и ответил старик.— Пошли!
Уму непостижимо, как можно построить целый городок в лесной глуши, сохранив ее облик. Ни тропинок, которые по закону земного притяжения, как выразился Демьян, должны оставаться на траве от множества ног, ни угольных пятен, что — как ни бейся! — оставляют после себя костры, ни повозок, ни лошадей и, наконец, ни блиндажей, где размещались партизаны, не было видно на поляне. Только сушняк, островками набросанный среди травы, давал возможность знающему человеку догадаться о том, что поляна обитаема: сучья кое-где до блеска были отполированы подошвами.
— Менять маскировочку надо,— по-хозяйски заметил Николай.— Кое-что заметно.
— От тебя разве спрячешься,— усмехнулся Демьян.
— Шагай левее: на пень налетишь!
— Вот, видишь, и согрешил: не пень, а двери, блиндаж.
Командир партизанского отряда Лузин, крупный, рослый человек в безукоризненно пригнанной военной гимнастерке, поглаживая бритую голову, с вниманием выслушал Николая.
— Добре! — сказал командир после того, как Полянский закончил рассказ.-— Будем действовать без промедлений!
Вечером в партизанский центр полетела шифровка о том, что Соловей с птенцом обнаружены. Соловей поет и просит, чтобы как можно скорее организовали с ним связь. Сообщалось также, что самолет Токарева разбился в районе Н. Экипаж машины погиб.
Через сутки был получен шифрованный ответ: «Лесным братьям двигаться ближе к Соловью. Через птенца разыскать его, организовать надежную связь и дать возможность петь в полный голос».
Лузин прочитал шифровку и сказал:
— Как действовать, решим завтра. Обсудим все детали.
Демьян с Николаем вышли из землянки и, не сговариваясь, двинулись к небольшой поляне, которую оба приметили еще днем. Ночная темнота накрыла лес непроглядным пологом, и поэтому шли на ощупь, часто останавливаясь и вглядываясь во тьму.
— Зажги фонарик,— попросил Полянский.
— Нет, Коля,— грустным, задумчивым голосом проговорил Демьян.— В темноте лучше вспоминается, душевней... Давай ляжем здесь.
Легли на шуршащую прошлогоднюю хвою. Помолчали. Ночь была теплая, безветренная. Где-то далеко-далеко кричала одинокая ночная птица. Тихо-тихо Демьян запел:
Там, где зверь лесной не проберется,
Где снаряд — и тот не пролетит,
В непролазных чащах и болотах вьются
Наши трудные, опасные пути.
Проверь автомат,
Кинжал пристегни,
Запал у гранаты вверни.
Разведчик — мой брат,
Бесшумно иди,
Ведь мы невидимкам сродни.
Пулемет в короткой захлебнулся,
Полог ночи свет ракет прорвал.
Эй! смотри, чтоб друг твой не споткнулся
И, сраженный пулей, не упал...

— Где-то сейчас наши ребята — Рыбаков, Семухин, Луценко, капитан Мигунов? — проговорил Демьян, резко оборвав песню.— И интересно, где тот бородач-пехотинец, что махрой нас угощал?
— Коробов?
— Он! Он самый! Ох, и шутник!
— Пал героем,— глухо ответил Николай.— Под Ключами нас вместе контузило. Но гнался за гадом ходко, не отставал. В лазарете, на пересыльном пункте, умертвили его немцы.
— Русская у человека душа была.
— Стойкая. Знал бы ты, Демьян, как в трудное для меня время Коробов своей байкой про Емелю-мужичка душу в меня вдохнул и натолкнул на размышления.
Оба задумались.
— Ну, а остальные ребята? — спросил Федотов.
— Сам думаю об этом,— признался Николай и, как бы успокаивая себя, добавил: — Их пуля не возьмет. Помнишь: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет». Когда я на задание уходил, старшина Луценко взвод принимал под свою команду. Рыбаков, Семухин и остальные чуть в пляс не пошли: радовались.
— Луценко — хороший разведчик, знающий.
— Мигунов так и сказал.
И опять замолчали друзья, отдаваясь каждый своим думам.
— Скучал без меня? — спросил Демьян и по тяжелому сопению товарища понял, что задал глупый вопрос, неуместный вопрос.— Не сердись, Коля... Да я... я ведь тоже все время о тебе думал, тосковал без тебя, мой дорогой, забайкальский увалень.
...В лесную, непролазную глухомань утро приходит медленно, крадучись. Смотришь, чуть прорезались, даже не прорезались, а лишь определились неясными контурами в кромешной тьме гиганты-деревья. Их не видишь! Их скорее всего ощущаешь.
Хорошо подстерегать лесной рассвет, лежа на спине под густым ветвяным пологом, сквозь который и днем едва различимо небо. Лежишь, лежишь, лежишь... И вот невидимые ранее ветви над головой начинают приобретать фантастические очертания. Темные полосы лап, смотришь, покрылись иглами: значит, на равнине светло. И — вот оно! — солнце. Утро. Утро пришло!
Лучи солнца осветили поляну. Сонные птицы встретили утро веселым щебетанием.
— Солнце-то нас подкараулило!— встрепенулся Демьян.— Пора, Коля, к Лузину идти. Поговорим с ним, обмозгуем. Он — человек большой выдержки и большого ума. Как решил Соловья разыскивать?
— С ним уже договоренность полная.
— Ну, ну... На операцию меня возьмешь?
— Отпустят?
— Уломаем! Я за тобой, Колька, хоть к черту в пекло!
— Туда далековато.
— Ничего, доберемся! — Демьян легко вскочил на ноги, подобрал с земли сухую ветку и шутя протянул ею друга вдоль спины.— Вставай, лежебока! Командир у нас строгий. У него утро с четырех до шести, а остальное — день!
...В полдень командир отряда провожал в путь-дорогу Николая Полянского, Демьяна Федотова, Галину Сазонову, спасшую Демьяна под 'Ключами и, по всей вероятности, потерявшую там сердце.
— Место основной стоянки запомнили?.. Отлично?.. Запасных? Тоже. Документы и прочее в порядке. Только прошу обязательно связаться с латышскими партизанами. Это необходимо в интересах дела. Явка вам дана. Будьте осторожны.
— Есть! — откликнулся Полянский.
Лузин проводил их до опушки и долго смотрел, как уменьшаются вдали три фигуры.
Группа спешила к Соловью.

10. О ЧЕМ УМОЛЧАЛ ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ
Штимм откупорил бутылку лучшего коньяку, припасенного специально для особо торжественных приемов, и наполнил янтарной жидкостью хрустальные рюмки.
— Прошу вас,— обратился он к гостю, придвигая вазу с фруктами и фарфоровую с золотым ободком тарелочку, на которой лежали прозрачные лимонные ломтики, пересыпанные сахарной пудрой.
Гость майора полковник фон Штауберг, дородный немец с отечным лицом человека, изрядно потрепанного жизнью, удобно развалился, почти утонул в мягком кресле. Приглашение Штимма вывело его из глубокой задумчивости. Он посмотрел на начальника школы, чуть скривил бескровные толстые губы, что у него означало улыбку, и проговорил:
— Садитесь, Герт! Садитесь...— И, опять забыв о хозяине, забарабанил по подлокотнику кресла короткими волосатыми пальцами, на которых переливались перстни. Взгляд полковника был направлен в окно, на заполненный лучами закатного солнца сад.
— Кто бы мог предположить,— задумчиво продолжил прерванный разговор фон Штауберг,— что все так печально кончится. Фюрер хотел поправить дела летним наступлением,— отплатить большевикам за Сталинград. А в результате?.. В результате — пшик! Операция «Цитадель» должна была послужить поворотным пунктом в ходе войны. А на днях русские овладели Орлом и Белгородом. Вместо того, чтобы окружить и уничтожить советские войска, расположенные в курском выступе, выйти в глубокие тылы Красной Армии, захватить Москву и выиграть кампанию,— катастрофа! Ка-та-стро-фа!..— Полковник залпом осушил рюмку.— Налейте, Герт!.. Спасибо. Вам понятно слово «катастрофа»? «Поворотный пункт!» — Он саркастически рассмеялся.— Поворотный пункт, очевидно, надо понимать так: наши войска повернули на запад и отступают, оставляя территорию, с трудом завоеванную у Советов.
— Успехи русских — явление временное, — почтительно вставил Штимм.— Мы еще покажем себя. Фюрер...
— Молчите! — резко перебил фон Штауберг.— Вы не привыкли думать, Герт! Разгромленные нашей пропагандой русские наносят удар за ударом. Поражение под Москвой!.. Сталинград!.. Ленинград!.. Кавказ!.. А теперь — эта Курско-Орловская дуга... До наступления на Курск мы трубили, что предстоящая битва решит исход войны в нашу пользу. Русские дали нам по зубам! — Побагровев, полковник со злостью стукнул кулаком по столу. Рюмки зазвенели.
— Но, герр Штауберг,— робко возразил Штимм.— Если наши войска отступят до Днепра, то там русские непременно сломают шею. На Днепре, насколько известно, создана мощная оборонительная полоса — неприступные инженерные сооружения, противотанковые препятствия... Да и водный рубеж непреодолим. Кроме того... кроме того, у нас имеется резерв — новое сверхмощное секретное оружие. И вот, когда его пустим в дело...
— Наступая на Курск, Герт, мы тоже говорили о новом оружии. Но русские не только устояли, а и отбросили нас, стали стремительно продвигаться вперед. Наши же тяжелые танки новых типов — «Тигры», «Пантеры» и самоходные орудия «Фердинанд» как свечки горели по всему фронту!
— И все же...
— Это, право, наивно, Герт! Помню, и на школьной скамье вы отличались наивностью суждений. Жизнь ничему вас не научила. Упрямство и заносчивость!,Уже не рассчитываете ли, Герт, что немецкой армии помогут выиграть войну люди, которых мы готовим для борьбы с коммунистами?
— Они, безусловно, принесут пользу...
— Наивно, Герт! В вашей школе тридцать русских. Будет хорошо, если из тридцати найдется хоть один по-настоящему преданный Германии. Но, увы, это не укладывается в моем сознании... Как узнать, что у них сейчас на уме? Познать человека, разобраться в его наклонностях, точно определить цель его жизни, постичь глубину его психологии, признайтесь, Герт, мы не в силах. Славяне, особенно русские,— фанатики!
Штимм, потрясенный столь откровенными признаниями шефа, побледнел, встал и задернул окно. Комната погрузилась в полумрак. Ветерок, проникая через открытую форточку, слегка отдувал тяжелую бархатную штору. В просвет проглядывали солнечные лучи, освещая довольно приличную репродукцию с картины Айвазовского «Девятый вал». Штауберг пристально следил за подчиненным, который, как ни старался, не мог скрыть замешательства.
— Скажите, Герт, чем вызван ваш испуг? — спросил он, повелительным жестом предлагая майору занять кресло напротив.— Не утруждайтесь лицемерными оправданиями, мой друг. Я с охотой разъясню это. Вами владеет страх. Вы, Герт, боитесь старших в чине, боитесь доноса младших, боитесь Красной Армии, русских партизан, русских морозных зим, русской земли и вообще всего, что именуется в сказках «русским духом»... Страх! Страх!
Штауберг поднялся, подошел к окну и потянул витой шелковый шнур. Бархатные шторы раздвинулись, помещение наполнилось солнцем.
— Эти лучи, Герт, дают жизнь,— проговорил он с усмешкой,— и отгораживаться от них не следует. Так вот — страх. Хорошо законспирировавшийся разведчик, не последняя фигура в дивизии генерала Бурова, ни с того ни с сего вдруг убивает прекрасного агента-немца — Киреева-Борнемана. Что это? Трусость! Именно боязнь разоблачения и страх перед возмездием заставили вас — резидента, руководящего шпионской сетью на одном из важнейших участков Центрального фронта и прилегающих к нему тылов русских, бежать, не выполнив задания. Правда, провал вы преподнесли как героизм, а убийство Киреева-Борнемана — как подвиг. Но какое тут геройство, Герт! «Королевский гамбит» разыгран неправильно, пожертвована не та пешка. Эх вы, неудачливый шахматист! Говоря шахматным языком, страх завел вас в цугцванг . И в этом положении был сделан самый невыгодный ход — убийство Борнемана, что ухудшило позиции и привело к проигрышу партии.
Майор Штимм хотел возразить, но полковник жестом остановил его.
— Да, Герт! Будь вы чуть-чуть поумнее, я, пожалуй, побоялся бы так откровенничать, даже несмотря на то, что после провала, за который любой другой поплатился бы жизнью, я подыскал вам теплое местечко здесь, под Ригой. Представьте, как я выглядел перед генерал-лейтенантом Лахузеном. Человек, отстаивающий дрянного разведчика.
Майор вскочил, вытянулся и щелкнул каблуками. Теперь он видел перед собой не друга детства, одноклассника Штауберга, а шефа диверсионных школ второго отдела германской военной разведки и контрразведки полковника Альберта фон Штауберга.
— Садитесь, Герт,— тоном человека, пресытившегося властью, проговорил фон Штауберг.— Сегодня вы — хозяин, а я всего лишь гость... Задумались, помрачнели? Ладно. Пусть Киреев будет на моей совести — он не первый из немцев. Убить человека очень просто, Герт. До безобразия просто! Например, русских. Вы думали, почему мы их истребляем?
— Нет, но...
— Тоже из боязни.— Холодный взгляд полковника остановился на Штимме.— Не удивляйтесь. У меня сегодня философское настроение, и я попытаюсь растолковать политику фюрера... Если не можешь побороть человека, превратить его в послушное животное—убей его! Вот наш девиз!— Штауберг тяжело заворочался в кресле. Глаза зажглись мрачным огнем. Ноздри мясистого носа вздувались.— Мы обязаны истреблять славянское население! Это призыв фюрера. Помните, он говорил: «Если я посылаю цвет германской нации в пекло войны без малейшей жалости проливать драгоценную немецкую кровь, то, без сомнения, я имею право уничтожать миллионы людей низшей расы, которая размножается, как черви».
— Я был в России трижды...
— Следуя указаниям фюрера, мы безжалостны к противнику. Вопрос стоит так: если не мы их, то они нас! Отбросьте страх, Герт, и действуйте!.. А, впрочем, говоря откровенно, жизнь у вас не так уж дурна... Вы, я вижу, окружили себя комфортом. Чудесное вино, фрукты и, наверное Штауберг не закончил фразы. Взглянул на часы, закурил сигару и сказал: — Герт, пригласите майора Сарычева. Я, собственно, и приехал, чтобы побеседовать с ним.
Штимм вышел.
Через некоторое время в дверь приемной постучали, постучали уверенно.
— Войдите,— разрешил Штауберг.
Показался Сарычев-Соколов. Печатая шаги, приблизился к полковнику и вытянулся.
— Я пригласил вас, господин Сарычев,— начал Штауберг, кивком головы указывая на стул,— чтобы поговорить по душам. Германское командование доверяет вам. Скажу больше, доверяет одному из всех, кто согласился пойти сюда, надеясь сохранить жизнь. Понимаете, Сарычев, откровенность требует ответной откровенности. Надеюсь, что так и будет.
— Слушаю, господин полковник.
— Сначала я хотел бы выслушать вас. Как идет обучение? Какое настроение у курсантов? Можно ли на них положиться?
— Никаких претензий к руководителям школы у меня нет. Думаю, и у остальных — то же. Ждем заданий, чтобы на деле доказать преданность Германии.— На этом Соколов сделал особое ударение.— Вот уже несколько дней часть курсантов, закончивших обучение, болтается без дела. Человек, обреченный на безделье, склонен к размышлениям. А ведь это, на мой взгляд, нежелательно для таких людей, как мы.
— Всему свой срок.
— Конечно. Но срок должен быть близким. Уверенность и бодрость у курсантов могут смениться разочарованием и апатией.
— Ждать придется недолго... Ну, а теперь слушайте и постарайтесь отвечать как можно точнее. Нарисуйте со всеми деталями картину вашего пленения.
— Взят в плен под станцией Ключи в мае этого года,— спокойно начал Соколов, стараясь понять, зачем потребовалось Штаубергу вспоминать прошлое. «Подозревают? Узнали что-нибудь?..» — Я находился на НП дивизиона, когда немецкие части предприняли наступление. Вскоре овраг, где размещалось несколько отделений пехоты, и мой наблюдательный пункт окружили автоматчики. Началась перестрелка. Мы понесли большие потери. Я был ранен и в бессознательном состоянии попал к вам.
— Из солдат и офицеров; бывших в овраге, кто-нибудь еще уцелел?
— Трудно дать исчерпывающий ответ. Вместе со мной в лазарете пересыльного пункта был солдат Коробов. Больше я никого не встречал.
— Та-а-ак,— фон Штауберг пристально посмотрел На Соколова и после паузы проговорил: — Солдат Коробов умер... Мы через агентуру узнали, что майора Сарычева считают пропавшим без вести. Это надо помнить и в будущем использовать при переходе линии фронта... Да, скажите! Если бы не контузия и не принудительное пленение, вы пытались бы перейти на нашу сторону?
— Пожалуй, нет! — без колебаний отрезал Соколов.— Я бы ждал победы.
— Воюя с нами?
— Извините, господин полковник! Иногда человек подчиняется обстоятельствам, которые руководят его действиями... Часто даже чистокровные немцы воюют против Германии. Они вынуждены!
Штаубергу понравились ответы и трезвые рассуждения Сарычева. Если до этого он еще питал к нему некоторое недоверие, то теперь твердо поверил в искренность майора и пошел на откровенность, на полную откровенность.
— Мы, господин Сарычев, думаем, что роль диверсанта,— второстепенная и незавидная роль. Вы способны на более серьезную работу. Но прежде придется побывать кое-где и поучиться кое-чему. Готовьтесь!
Соколов был доволен разговором. Теперь-то он знал наверняка, что рыба заглотила приманку. «Вот он — карась! Нет, не карась, а зубастая акула, с которой предстоит схватиться!» Лицо майора просветлело. Это не укрылось от взора Штауберга, который, однако, приписал душевный подъем собеседника результату только что состоявшегося разговора.
— Идите,— сказал полковник.— Мы еще с вами встретимся... Штимм, проводите меня,—обратился он к только что вошедшему начальнику школы.— Проводите.
Вернувшись, Штимм рухнул в кресло и, стиснув ладонями виски, замотал головой. Кощунственные суждения шефа перевертывали в его сознании все предыдущие представления о несокрушимости германской армии, выбивали из-под ног почву, по которой так уверенно шагалось. Если раньше смутная тревога, вызываемая неудачами гитлеровской армии на фронте, быстро рассеивалась речами фюрера, Геббельса, терялась в потоке сенсационных сообщений о героизме и стойкости немецких солдат, то теперь, после откровенного разговора с фон Штаубергом, человеком, посвященным во многие секреты не только абвера, но и Ставки, он ощутил ее с необыкновенной силой и так реально, что внутренне содрогнулся. Спокойные, чуть суровые лица воспитанников, внезапно представшие перед его мысленным взором, показались зловещими. И, главное,— Сарычев. Сарычев!.. Почему при встречах с ним какая-то непонятная тревога охватывает майора? Почему?.. Стараясь заглушить душевное смятение, Штимм поднялся, выпил подряд несколько рюмок коньяку и снова рухнул в кресло. Да, он никогда не старался вникнуть в то, что происходит вокруг. Повинуясь распоряжениям свыше и по своему твердому убеждению представителя «великой нации», он шпионил, пытал, расстреливал, вешал. Он не задумывался, почему люди, попавшие к нему в руки, молчали под пытками, а перед смертью с презрением плевали в лицо, как тот русский — Ивушкин, которого он лично расстрелял в первые же дни прибытия на новую должность...
Майор Штимм нервно передернул плечами и вновь потянулся к бутылке. Красивое лицо его померкло. Глаза остановились на пенном гребне девятого вала, неумолимо вздыбившегося над хрупким плотиком, символизирующим, как считал Штимм, человеческую жизнь. «Как доказать фон Штаубергу,— лихорадочно соображал он,— что я сижу здесь не без пользы? Делаю большое и важное. Что люди, которых я отобрал, выполнят все?»
Открыв сейф, Штимм вытащил из него стопку папок. Первой лежала папка Сарычева. «Любимец шефа,— с неприязнью подумал начальник школы.— И чего нашел в нем полковник?» Он перелистывал бумаги, размышляя над тем, как продемонстрировать перед Штаубергом мастерство и преданность воспитанников. Внезапно в голове родился план проверки диверсантов. Настроение поднялось. Майор прошелся по ковру, скрадывающему звуки шагов, и взялся за телефонную трубку. Станция долго не отвечала на вызов, а когда наконец удалось соединиться со штабом, ему ответили, что полковника Эдварда Фрейгаста сейчас нет.
Штимм положил трубку и широко распахнул окно в сад, дикий, заросший сорной травой. Осень уже коснулась деревьев своей кистью. Листья, то красные, как сгустки крови, то золотые, как монеты старой чеканки, осыпались на едва приметные в траве тропинки. Порой, подхватываемые ветром, они летели, плавно кружась, к высокому деревянному забору с колючей проволокой наверху и, наткнувшись на препятствие, падали вниз.
Было тихо. Казалось, тишина распространяется на сотни, тысячи, десятки тысяч километров — на всю планету. Но вдалеке, постепенно нарастая, послышался гул моторов. Высоко в поднебесье скошенным строем прошли на восток эскадрильи «Юнкерсов».
Майор снова взялся за трубку. На этот раз полковник Фрейгаст был на месте.. Разложив на столе карту, начальник школы изложил план проверки диверсантов и попросил выделить для предстоящей операции транспортный самолет. Заручившись согласием, сел за составление шифровки в центр.
«Нет,— злорадствовал он,— я умнее тебя, фон Штауберг, полковник-выскочка! Только благодаря адмиралу Канарису ты взобрался так высоко. Тебя заметили наверху во время операции «Гиммлер», в Польше, когда вместе с молодчиками СД в польских мундирах ты провоцировал войну Речи Посполитой с Германией, поджигал жилища, лил рекой кровь поляков. Все, кто участвовал в этой операции, были убраны (фюрер не любит свидетелей), а ты, фон Штауберг, почему-то уцелел и получил железный крест. Судьба? Нет! Канарис бережет тебя, даже сделал видным работником второго отдела германской военной разведки, отдал под опеку своему другу и помощнику генерал-лейтенанту Лахузену. Ты — баловень судьбы. А вот мне не сопутствует удача. Но, посмотрим...»
Долго еще сетовал на свое незавидное положение майор Штимм. В комнате сгустилась темнота, и только единственный блик освещал гребень девятого вала.
— Горбачев! — крикнул майор.— Горбачев! На пороге появился встревоженный ординарец.
— Убрать отсюда эту картину!
— А взамен?
— Портрет фюрера! Возьмите в канцелярии.
Отдав распоряжение, Штимм решил поинтересоваться, как проходят занятия. Полный величия и достоинства вышел он из флигеля.
За садом, на учебном плацу, будущие диверсанты осваивали технику подрывных работ: сноровисто подвязывали пакеты со «взрывчаткой» к пролетам специально выстроенного для этих целей моста. Делали они это, «обманывая» часовых, которым строго-настрого было приказано ловить и стрелять «врагов».
Изолированно от первой группы работала вторая. Штимм строго соблюдал инструкцию начальника отдела, в которой говорилось, что курсанты ни в коем случае не должны общаться друг с другом: в случае провала наказание нес лишь один диверсант. Вторая группа устанавливала мины на стометровом отрезке железнодорожного полотна, скрытно подбираясь по заросшему бурьяном и лебедой пустырю к сиротливо стоявшему паровозу, «выводила его из строя».
Начальник школы сел на скамейку, прикорнувшую к толстому стволу ветвистого клена, и стал наблюдать за работой своих подопечных. «Незавидная судьба у этих людей,— думал он.— А что, если... если бы я попал к русским в плен?.. Как бы поступил я?» Штимма бросило в жар. Он даже мысленно не хотел отвечать на заданный вопрос, заранее зная, что, цепляясь за жизнь, предал бы и продал все на свете.
За воротами школы раздался сигнал. Майор встал и, поигрывая стеком, направился к сторожевой будке.
— Что там такое? — спросил он у дежурного.
— Господин майор! Из Риги прибыл мотоциклист с приказом! — четко отрапортовал тот.— Документы проверены. Пропуск есть. Прикажете впустить?
— Да, да. Пусть пройдет ко мне в кабинет.
Фельдъегерь, молоденький лейтенант с продолговатым лицом, оттопыренными ушами и длинным носом, прошел от порога до стола начальника школы с таким грохотом, что Штимм, любивший тишину, поморщился.
— Пакет для господина майора! — Фельдъегерь заученным жестом выхватил из сумки пакет с сургучными печатями по углам и в центре, положил его перед Штаммом и, отступив на шаг, стал по стойке смирно.
«Юнец,— думал майор, разглядывая лейтенанта,—в его возрасте я еще только мечтал о поступлении в военную школу. Пожалуй, философия фон Штауберга о наших затруднениях не лишена оснований». Он посмотрел на бледное, чем-то сильно взволнованное лицо фельдъегеря и не спеша вскрыл пакет. Лейтенант облегченно вздохнул, словно с плеч его сняли тяжелую поклажу. А «поклажа» действительно была...
Два часа назад фельдъегеря вызвали к полковнику фон Штаубергу, который вручил секретный пакет и приказал доставить в Вецаки начальнику диверсионной школы майору Штамму.
— Поедете без охраны! — отрывисто бросил он.— Ответа не ждать! О прибытии доложить! Отправляйтесь!
Лейтенант повиновался. Штауберг остался один. «И как я сам не додумался до такой простой вещи! — негодовал он.— Отто Мюллер! Этот ловкач Мюллер вновь преподнес мне горькую пилюлю. «Стрельбище № 47/21»! За это и адмирал Канарис и генерал-лейтенант Лахузен будут носить его на руках. Может статься, что скоро я буду величать его генералом!» За окном затарахтел мотоциклетный мотор. Полковник увидел, как медленно открылись массивные ворота. Фельдъегерь дал газ, и машина, рванувшись с места, исчезла за каменным забором.
Лейтенант был хорошим мотоциклистом. Новенький «Цюндап» в его руках словно соперничал с ветром. Стрелка спидометра, достигнув предельной черты, неподвижно застыла. На пустынной дороге ни души. Поворот, еще поворот... Вон за теми песчаными дюнами скрыт поселок Вецаки... Неожиданно на дороге выросли две фигуры. Рослый в мундире капитана СС и невысокий обер-лейтенант. Фельдъегерь резко затормозил и выкрикнул, не поднимаясь с сиденья:
— Was geht los, meine Herren?
Капитан молча навел на мотоциклиста пистолет и, обезоружив его, жестом приказал следовать за собой, к виднеющейся неподалеку группе деревьев.
Перепуганный лейтенант безропотно подчинился и, ведя машину перед собой, двинулся к указанному месту. В ложбинке, окруженной мелким кустарником, он увидел девушку, которая поспешно поднялась навстречу прибывшим.
— Was soil das heissen?  — озираясь, спросил лейтенант.
— Ihre Dokumenten!  — на плохом немецком языке потребовала незнакомка.
Фашист дрожащими руками протянул удостоверение личности и с опаской покосился на стоявших с обеих сторон офицеров.
— Фельдъегерь,— сказала по-русски девушка и, обращаясь к немцу, поинтересовалась: — По-русски понимаете?
— Ошень плохо.
— Ничего, договоримся!— вставил стоявший справа смуглолицый обер-лейтенант с седым завитком над бровью.— Куда путь держишь?
— Was sagen Sie?.. Ich verstehe Sie nicht...  He понимаю.
— Куда едешь, спрашиваю?
И гитлеровец, мешая русские слова с немецкими, рассказал, что везет в диверсионную школу, расположенную в Вецаки, приказ. С готовностью подал он капитану пакет и умолк.
Стараясь не порвать конверта и не повредить сургучные печати, офицеры вскрыли пакет. Лейтенант с ужасом следил за каждым их движением. Он прекрасно знал, что ждет его, если полковник фон Штауберг будет осведомлен о происшедшем. Знали это и офицеры. Передав приказ девушке для ознакомления, они отошли в сторону и о чем-то вполголоса совещались.
— Прочитала? — спросил у девушки высокий.— Потом расскажешь. Давай сюда.— Он аккуратно вложил приказ в конверт, заклеил его и, восстановив шнуровку, достал из небольшого саквояжа сургуч и печать.
— Как две капли,— показал он печать обер-лейтенанту.— Сделаем так, что комар носа не подточит!
Фельдъегерь был ошеломлен: капитан возвратил ему пакет. — Вручите по адресу. О встрече говорить не рекомендую. Думаю, что это больше грозит вам, чем нам. За разглашение военных секретов и секретов германской разведки и контрразведки вас не помилуют!
Часто озираясь, гитлеровец вывел мотоцикл на дорогу, проворно вскочил в седло и дал полный газ...

11. В КАФЕ «РИМ»
Связь — вот что тревожило Соколова. Прошло уже больше месяца, а о Полянском ни слуху, ни духу. 'Напрасно майор с надеждой и постоянным волнением смотрел на зеркальные двери кафе. Входили люди, много людей, но все не те, не те... Иной раз Соколову казалось, что видит он в сизом табачном дыму открытое, смелое лицо, глубокую поперечную морщину на крупном лбу, темные, озабоченно сдвинутые брови и голубые глаза,— Полянский! Он, и только он, был сейчас для майора самым дорогим и желанным.
Соколов жевал мундштук папиросы и делал вид, что слушает пьяную болтовню Левченко.
— Сарычев, друг! — говорил тот, наваливаясь грудью на залитый соусом столик,— давай, как тот раз, учиним закат по всем кабаре и ресторанам? Давай! Мне осточертело глядеть здесь на пьяные хари. Они ведь все пьяные, Сарычев? Пьяные? Вот... А мы с тобой трезвые... «В саду ягодка малинка...» А хочешь я сейчас это зеркало разобью? Хочешь? Ох, и весело будет!.. Сарычев, где дамы? Где прекрасные незнакомки?! Ха! Незнакомки!.. «И каждый вечер, в час назначенный (иль это только снится мне?), девичий стан, шелками схваченный...» В одном кабачке я, друг, такой стан заприметил — и без шелков слюна брызжет... Пойду-ка я туда. Пьем отходную?..
Майор был рад избавиться от расходившегося гуляки и с готовностью наполнил бокалы. — Отходную!
— Это по-нашему... Люблю! — Левченко опрокинул в рот водку, потянул носом и выловил пальцами из тарелки с остывшим борщом кусок мяса.— Ты, Сарычев, жди здесь. Не скучай!.. Ба-а-а!.. Кого я вижу? Мария?!. Ну, значит, скучать не придется... Адью! Растворяюсь!..
Матильда Фогель издали улыбалась Соколову. Глаза их встретились. Изящным наклоном белокурой головки молодая женщина приветствовала знакомого.
— Наконец-то мы останемся одни! — вырвалось у Матильды с непосредственностью и сокровенной чистотой, что удавалось ей очень редко. Майор, глубоко тронутый возгласом, почувствовал, как радостно забилось сердце.
— Я не люблю вашего приятеля,— призналась она,— он испорченный человек. Он... Впрочем, довольно об этом, страшно хочу кушать: сегодня с утра маковой росинки во рту не было!
Бегло просмотрев меню, Матильда выбрала несколько блюд и стала поджидать официанта.
— Куда же они запропастились? Умру с голода.
— Заказать?
— Пожалуйста,— ответила она и долгим взглядом проводила «соотечественника», направившегося к стойке, за которой виднелась медно-красная, лоснящаяся физиономия хозяина кафе.
Сарычев начинал всерьез нравиться ей. И в самом деле, майор был в эту минуту привлекателен. Темно-синий костюм безукоризненно сидел на статной фигуре. Белая рубашка с черным галстуком оттеняли бронзовое лицо с уже поблекшими, почти бесцветными шрамами. Воля, несокрушимая воля, способная подчинить себе чувства и желания, угадывалась в каждом движении этого человека. «Если такой, как Сарычев, решит что-нибудь, — подумала Матильда,— то никто и ничто не собьет его с намеченного пути. Он будет безбоязненно и твердо идти к цели. Можно поздравить полковника фон Штауберга: он не ошибся в выборе, у него дьявольский нюх». Уж кто-кто, а Фогель умела подобрать ключ к любому мужчине, которые, по ее твердому убеждению, были все на одно лицо и не могли бороться с женскими прихотями. Даже в молчании мужчин она угадывала мысли. Матильде казалось, что за это время (они встречались довольно часто) она узнала Сарычева. Можно было сообщить Штаубергу и Штимму, что их опасения не имеют под собой никаких оснований. Но немке не хотелось прерывать знакомства. Что-то проснулось вдруг в сердце черствой и безжалостной женщины. Она не могла назвать это чувство потому, что никогда раньше не испытывала подобного.
Вернулся Соколов. Сразу же за ним, с удивительной ловкостью лавируя меж тесно расставленными столиками, появился тщедушный официант в замасленном фраке. Редкие светлые волосы были гладко причесаны и смазаны невероятно пахучим кремом. Растянув в улыбке сухие губы, официант поставил на край стола поднос и полотенцем смахнул со скатерти крошки.
— Извольте,— поклонился он Матильде.— Вам налить?
— Смените скатерть,— проговорил Соколов, указывая на бурое пятно, расползшееся по накрахмаленному полотну.
— Одну минуточку! — Официант собрал пустые тарелки и заспешил на кухню.
— Зачем такие строгости? — лукаво улыбнулась Матильда.
Фогель подумала, не кроется ли что за этой резкой фразой, и настороженно посмотрела в глаза собеседнику. Они, как всегда, были непроницаемы.
— Сколько еще на земле грязи,— чтобы разрядить неловкое молчание, заметила Матильда.
— Особенно весной и осенью...
— Вы все шутите? — Она притворно надула сочные губки.— С вами ни о чем нельзя говорить серьезно.
— Почему же? Можно...— Соколов отодвинул скрипучий стул, чтобы официант мог сменить залитую соусом скатерть, и, когда тот собрался налить Матильде бульона, сказал: — Спасибо. Я сам поухаживаю за дамой.
Фогель ела с завидным аппетитом. Майор пил вино и смотрел на золотистые локоны «соотечественницы». Матильда ощущала на себе пристальный взгляд. Она вскинула на Соколова лучистые глаза.
— Вам скучно?
— Немножко.
— Давайте поговорим?.. Поговорим, ну хотя бы... хотя бы о Чернигове.
— О Чернигове? Избавьте меня, Мария! — Соколов шутливо вскинул руки.— Сдаюсь! Я теперь с закрытыми глазами по вашему городу гулять могу. Раз, два... Вот он — Спасо-Преображенский собор, памятник архитектуры двенадцатого века! Ильинская церковь, Успенский собор...
— Хватит, хватит! — звонко рассмеялась Матильда.— Вам штраф... Лучше расскажите о своем родном городе.
— Моя Пелуга древностями не блещет,— начал майор.— Но, говорят, в седую старину и там были страсти. «Затонул град Китеж во глубине вод Соловецкого озера...» Мы этот самый град Китеж в детстве искали. Приедем на Соловецкое озеро... А оно круглое, как чаша... Вот мы, мелюзга, с вожжами, веревками, шестами и старались проникнуть в тайну...
— Не нашли?
— Да и не было такого града. Вырос, многое узнал, но в сердце теплилась надежда отыскать этот град и удивить мир. Как-то роясь в старых комплектах «Нивы», нашел статью с оценкой оперы Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Прочитал ее — и лопнули мыльные пузыри юношеских иллюзий...
— Здесь душно,— проговорила Матильда, отодвигая тарелку. Распустив шелковую косынку, прикрывающую шею, она откинулась на спинку стула и взглянула на Соколова.
— Прогуляемся? — просто предложил он.
— С удовольствием.
— Столик оставьте за нами,— предупредил майор появившегося официанта.— Мы вернемся.— Он положил под вазу с искусственными цветами двести марок и, отвечая изумленному щедростью лакею, повторил: — Столик оставьте за нами... Сдачи не надо.
Над Ригой опускался вечер. Солнце уже скрылось, но яркие всполохи лучей подожгли закраины редких облаков-барашков. Реже проносились по улицам автомобили; стихал людской говор на площадях и бульварах.
В мирное время в эту пору обычно все оживало. Кончив трудовой день, на бульвары выходила молодежь. Песни, смех, шутки. Старички, вспоминая дни своей юности, сидели здесь на удобных скамейках... А теперь безлюдье и тишина постепенно завоевывали город.
Матильда и Соколов шли по узкому тротуару. Редкие прохожие с удивлением смотрели на влюбленную, по всей вероятности, пару. Сияющие лица их не могли лгать. Сгорбленная старушка прошла мимо. Прошла, остановилась, посмотрела вслед, открыла в улыбке беззубый рот и, поколебавшись немного, благословила широким христианским крестом.
— Убереги вас господь от напастей.
«У разведчика везде глаза» — этого никогда, «е забывал Соколов. Бросая украдкой взгляды вокруг, он заметил следующих за ними двух человек в коричневых шляпах и серых плащах. Соколов со своей спутницей замедлили шаги. Замедлили и те двое. Майор и его спутница завернули за угол. Неизвестные, как тени, двигались сзади. «Пришился хвост»,— подумал Соколов и насторожился. Матильда вдруг остановилась и, потупившись, сказала:
— Идите и не оглядывайтесь. У меня... у меня...— она притянула к себе голову майора и шепнула: — резинка расстегнулась.— И приставила палец к губам.
Вскоре Матильда догнала Соколова и подхватила его под руку.
— Заждались?
Майор не ответил. Он смотрел на золотистые локоны Матильды, и в мыслях у него было только одно: «Связь, связь, связь...» Ему надо было найти человека, единомышленника, который без колебаний встал бы вместе с ним на единый путь, путь борьбы с жестоким и ненавистым врагом. «Мария! Тот ли ты человек? Мария! Можно ли доверить тебе то, что составляет весь смысл моей жизни, борьбы? Согласишься ли ты соединить свою судьбу с моей?» Майор еще раз взглянул на спутницу и сказал:
— Мария! — Он обернулся. Две тени в серых плащах скрылись. Улица была безлюдной.— Мария! — повторил майор.— Мне нужен верный помощник. Лучше вас мне не найти человека. Вы согласны?
Матильда остановилась. Соколов не шутил, он был серьезен. Теплые, даже горячие руки женщины обвили его шею.
— С тобой, куда угодно! — Это первое «ты» резануло слух майора, но было приятно.— Одно волнует меня: буду ли я тебе достойной подругой?
Соколов чувствовал, что не должен говорить ей о тревожащих его обстоятельствах, о затруднениях. «Нет. Спешить с разговором нельзя. Подожду еще... Малейшая оплошность может привести к провалу. Через пару дней, если... если не дождусь Полянского, продолжу начатый разговор»,— решил Соколов.
Из-за поворота на бешеной скорости выскочила машина с паучьей фашистской свастикой на развевающемся над радиатором флажке. Без сигнала мчалась она по узкой мощеной улочке.
— Стойте! Стойте!
Соколов побежал наперерез кривоногому карапузу в соломенной шапочке с длинным козырьком. Но было уже поздно. Мальчуган, переваливаясь утицей, догонял подпрыгивающий по мостовой красно-синий мяч. Расстояние между машиной и малышом сокращалось с катастрофической быстротой. Одновременно послышались короткий крик ребенка и глухой удар. Автомобиль, вильнув из стороны в сторону, скрылся, а на гладких булыжниках остался окровавленный труп ребенка да подпрыгивающий мяч.
К месту трагедии подбегали люди. Подошла и Матильда. Соколова удивило ее лицо. Ни жалости, ни негодования к убийцам не было написано на бледном, будто мраморном лице. Даже глаза, прекрасные глаза, смотрели холодно и жестоко. Ноздри точеного носа ходили ходуном, словно впитывали запах крови. Майор невольно отступил на шаг. Из подъезда опрометью выскочила пожилая женщина с распущенными волосами. Припав к безжизненному, еще не остывшему телу ребенка, огласила улицу криками:
— Юрис! Юрис... кровинка моя! Почему ты молчишь? — Она прижимала к груди мертвого сына.— Юрис! Юрис!
— Доктора скорей! Доктора!
— Доктор уже не поможет,— проговорил вислоусый морщинистый латыш, сжимая тяжелые жилистые кулаки.— Тут надо...— Он стиснул запачканную мазутом кепку и коротко взмахнул ею сверху вниз.
— Голыми-то руками? — заметил кто-то из толпы.
— Пойдем, Коля,— Матильда, назвав Соколова по имени, изобразила на лице смущение.— Пойдем. Мне больно смотреть на несчастную женщину. Больно...
Майор взял спутницу под руку, вывел на тротуар. Улица наполнилась мотоциклетным треском: к месту происшествия прибыла полиция. Бесцеремонно расталкивая толпу, рослые молодчики подобрались к убитой горем матери.
— Что происходит?.. А ну, разойдись! Раздались протестующие голоса:
— Ребенка убили...
— Надо разыскать виновников!
Полицейские, не слушая возмущенных возгласов, начали разгонять собравшихся. Один грубо подтолкнул прикладом автомата несчастную мать и крикнул:
— Отправляйся домой!
— Не трогайте женщину,— потребовал морщинистый латыш.— У нее горе. Она мать ребенка.
— Еще народит! — цинично осклабился полицейский.
— Мерзавец!..
— Заткнись! — крикнул фашистский прислужник и со всего размаха ударил говорившего резиновой дубинкой по лицу. Человек покачнулся и прикрыл руками багровый рубец.
— Это вам не пройдет!..— выкрикнул кто-то из толпы.
— А, недовольны! — над головами собравшихся замелькали резиновые дубинки.— Рас-с-сходись!
Матильда поспешила увести Соколова подальше. Ей не терпелось продолжить прерванный разговор. «Помощница. Неужели подозрения Штимма оправдываются?!» Лукавыми вопросами и фразами, полными скрытого смысла, Фогель не могла рассеять подавленного состояния спутника. Майор внутренне кипел от возмущения. «Детоубийцы, зверье!» Усилием воли он взял себя в руки и, постепенно остывая, шагал, низко опустив голову.
— Посмотри наконец мне в глаза,— с нотками раздражения потребовала Матильда.— То «будь помощницей», то ведешь себя бука букой. Скажи хоть что-нибудь.
— Ах, да!— подняв голову и как бы отгоняя только что виденный кошмарный сон, ответил Соколов и погладил ее руку.— Страшно люблю детей и не могу переносить спокойно чужое горе...
— Такая у ребенка судьба... рок...
— Нет, Мария, не судьба! У этого рока есть имя — бесчеловечность и жестокость.
— Случайность!
— Тоже нет... А помощницей вы будете хорошей.— Матильда вся обратилась в слух. —Только заговорил я об этом рано. И помогать вы мне будете не здесь, а в Чернигове...Мы вместе поедем в Чернигов.
— Почему в Чернигове?
— Это я сказал к примеру. Думаю, что нам придется, Мария, ездить по всей России... Люблю вокзальную суету, встречи, прощания...
Матильда прильнула к майору. «Да, она не ошиблась в сделанных ею выводах и обязательно завтра же поздравит полковника за удачный выбор. Сарычев — надежный человек!»
Занимая весь тротуар, навстречу Матильде и Соколову шли трое. Двое мужчин в клеенчатых матросских куртках с откидными капюшонами вели Под руки девушку с ярко накрашенными губами. Майор посторонился. Но высокий матрос, которого пошатывало, вдруг запнулся и толкнул Соколова. Тот возмущенно посмотрел в лицо гуляки и... Резкие слова, готовые сорваться, застряли: перед майором был Полянский.
— Прошу извинить,— проговорил он и нахально подмигнул Матильде.
Соколов был взволнован, потрясен столь неожиданной встречей. Ничем не выдал он своих чувств. Буркнув под нос что-то о правилах вежливости и о воздержанности к спиртному, он подхватил Матильду под руку и повернул к кафе «Рим». Моряки с девушкой последовали за ними.
За своим столиком Соколов заметил одинокую фигуру Левченко. Тот сидел, подперев ладонью голову. Перед ним на тарелке лежал надкушенный бутерброд с сыром, стояла наполовину налитая водкой стопка. Костлявые, худые плечи топорщились под серым пиджачком.
— Сарычев! Друг! — возликовал он, заметив майора.— Ушла моя незнакомка, с другим ушла!..— Он выпил водку, и., отщипнул кусочек сыра.— Так-то бывает,— изрек философски.
Матильда небрежно кивнула Левченко и села.
— Поедим? — спросил Соколов.— Я, признаться, проголодался.
— Я не хочу, но за компанию...
— И за компанию не буду,— констатировал Левченко, наливая водку. — Суп — это жидкость. Из всех жидкостей я предпочитаю одну — не горячую, но зато зажигающую. Ваше... Впрочем, лучше за свое!
Соколов сделал заказ и, пропуская мимо ушей болтовню Левченко, разговаривал с Матильдой. Неожиданно от соседнего столика, за которым устроились матросы,- к майору подбежала «подвыпившая» женщина и, нимало не смущаясь, уселась к нему на колени.
— Поцелуй меня, котик! — певуче протянула она, положив руки на илечи удивленного «кавалера».— Поцелуй!
Левченко икнул, осоловело посмотрел на Соколова, перевел взгляд па женщину, сидящую на коленях «друга», и, еще раз икнув, сказал:
— И везет же тебе, Сарычев. Бабы так и льнут... А моя незнакомка ушла, с другим ушла...
К столику приблизился здоровенный моряк, тот самый, что налетел на майора и его спутницу. Вперив гневные глаза в «соперника», он толкнул стул, на котором сидел Левченко, и раздельно, чуть заплетающимся языком, как у слегка подвыпивших людей, проговорил:
— С нашими девушками гулять?! Одной мало?.. Галина, вставай!.. А ты заруби себе на носу, что Сережка Батов, по прозвищу «Сом», в любое время, согласно вашим запросам, может удовлетворить любые ваши потребности... Только торопитесь с претензиями. Я принимаю до субботы. Полдень, пятница, портовая набережная, без секундантов... Пошли, Галька!
— Пусть он меня поцелует! Пусть!..
— Идем, говорю! — Матрос легко поднял женщину на руки, шагнув, опустил на стул.— Нашла с кем целоваться,— грубо сказал он.— Мы не хуже этого дикобраза.
— Хам,— пролепетал Левченко.— Но бабочка у него хоть куда. Губа не дура у этого моряка... А моя незнакомка ушла, с другим ушла...
— Надо позвать полицию,— предложила Матильда.
Соколов отрицательно покачал головой. Он понял, о чем хотел сказать Полянский.
— Выпили моряки,— проговорил он, удерживая готовую подняться Фогель.— С Левченко это часто бывает... Пусть веселятся! Как видно из разговора, через несколько дней они в плавание уйдут...
— А эта потаскушка! — разыгрывала неподдельное негодование Матильда.— Как она смела?!
— Не волнуйся, Мария! Не волнуйся! — уговаривал Соколов, а сам думал: «Связь. Есть связь! Есть! Теперь можно развернуться по-настоящему, можно жить, бороться! Связь. Наконец-то ты пришла, долгожданная!»

12. СТРЕЛЬБИЩЕ 47/21
Металлическая сетка с похожими на гробы продолговатыми ящиками, мерно раскачиваясь на стреле корабельной лебедки, повисла над гранитной набережной.
— Майна!.. Майна!..— выкрикивал грузчик-латыш, махая кому-то брезентовой рукавицей.
Соколов, с трудом избавившийся от Левченко, в одиночестве стоял у заваленного бухтами пеньковых канатов сарайчика и с тревогой наблюдал, как, грозя каждую минуту сорваться, стальная петля грузовой сетки постепенно приближалась к изогнутому наконечнику основного крюка. Грузчик бегал под сеткой и не видел этого. Петля переместилась еще. Угроза стала очевидной. Соколов метнулся к латышу и сильным ударом отбросил его метра на четыре в сторону.
— Сорвется!
Груз, будто подчиняясь этой команде, резко переместился вниз сетки, петля соскользнула, и ящики посыпались один за другим на набережную, лопаясь при ударе о булыжники, как яичная скорлупа. Перед людьми, собравшимися к месту аварии, матово поблескивая заводской смазкой, лежали груды винтовок и автоматов. Некоторые из них были изогнуты при ударе о камни, у других отскочили приклады.
— В утиль теперь эту продукцию,— прогудел над самым ухом Соколова раскатистый бас.
Майор понял, кто стоит за его спиной, но не повернулся. Полянский продолжал шепотом:
— Товарищ майор. Девушка, что садилась позавчера к вам на колени,— наша связная. Идите вдоль набережной. За вторым причалом сверните направо. Ждите меня там. Я приду.— И, заложив руки за спину, с видом праздношатающегося двинулся возле парапета, изредка бросая взгляды на зеленоватую морскую волну, покрытую пятнами мазута. Она яростно налетала на каменную грудь набережной, словно хотела сдвинуть ее с места, и, взбешенная бессилием, оставляла на граните клочья пены.
Вслед за Полянским Соколов вышел на глухой пустырь, обнесенный со всех сторон забором. На середине площадки росло несколько густых акаций, стояла ветхая скамейка. Устроившись в укромном уголке, разведчики выработали план совместных действий, установили местом явки кафе «Рим», разобрали способы связи.
Полянский подробно рассказал майору о секретном приказе полковника Мюллера, о сроке открытия стрельбища 47/21.
— Надо провалить эту затею,— сказал Соколов.— Надо отбить у фашистов охоту заниматься подобными вещами. Вы говорите, через неделю?
— Да!
— И Мюллер будет на открытии? Прошу вас, Полянский, находиться где-нибудь поблизости. Может быть, удастся встретиться.
Разведчики распрощались.
Левченко ждал Соколова у входа в кафе. Прислонившись плечом к рекламному щиту, он смотрел на размалеванную яркими красками головку кинозвезды и жадно курил.
Вопреки привычкам, он без шутовства взял майора под руку, отвел в сторону и сказал:
— Сарычев, надо трогаться.
— Почему?
— Встретил я одного из наших. Он говорит, что Штимм приказал всем мигом собраться. Опять затевается что-то...
— Раз надо,— значит, надо. Машину возьмем?
— Что ты?!— Левченко замотал головой.— Три шкуры спустят! Если только на частнике подкатим!.. Хотя у тебя положение особое... Дай пятьдесят марок.
— Зачем?
— Забегу перед дорогой,— он кивнул на зеркальные двери кафе.
— И чего ты пьешь, Левченко?
Тот взглянул Соколову в лицо и, почему-то потупившись, сказал с надрывом в голосе:
— Совесть глушу! Эх, да что там... Пошли!
...Секретное предписание доставило майору Штимму много хлопот: уж слишком короткие сроки давал полковник Мюллер на выполнение. Кроме того, работы должны вестись в строжайшей тайне. Штимм прежде всего решил не выпускать воспитанников с территории школы. Для специальной инженерной части он отыскал подходящее, надежно укрытое от людей помещение неподалеку от поселка.
Ускоренными темпами началось строительство стрельбища под загадочным номером 47/21. Штимм, которого подгоняли сроки и скорый приезд высокого начальства, нервничал и срывал злобу на подчиненных.
Однажды вечером к Соколову явился Левченко. Майор лежал в кровати и, заложив руки за голову, раздумывал, удастся ли выполнить Полянскому дерзкий и, на первый взгляд, простой план срыва замысла немецкой разведки.
— Поболтаем, Сарычев?— предложил Левченко.
— Спать собираюсь. Ну, если просишь...
Они уселись на ступеньках крыльца. Над головами перешептывались листья клена. Солнце уже скрылось, но небо на западе еще играло оттенками закатного багрянца. Огненно-красная яркая полоса постепенно светлела, становилась розовой, бледно-розовой, золотистой и, наконец, белой с голубоватым отливом. По ветвям клена пушистыми мячиками сновали пичужки, готовясь к ночлегу.
— Хороша здесь природа,— проговорил Соколов.— Особенно восходы и закаты хороши. Победим!— голос у майора прозвучал так сурово и твердо, что Левченко вздрогнул.— Обязательно сюда, на Рижское взморье, отдохнуть приеду. Обязательно!
— Подожди со взморьем,— заметил нетерпеливо Левченко.— Они приехали.
— Кто?
— Полковник Мюллер и еще какие-то. Штимм перед ними так и стелется, так и стелется. Долго разговаривали между собой, а потом по машинам и — будьте здоровы!— уехали.
— О здоровье нашем они, положим, не заботятся,— проговорил Соколов.
— Я об этом и говорю. Мюллер из Берлина прилетел.
— И чего ты меня с постели поднял? — недовольно бросил Соколов.— Ну, Мюллер? Что Мюллер? Стоило из-за этого тревожить. Я уж было решил, что ты увольнительные в Ригу раздобыл у Штимма.
— Нет, Сарычев! Чувствую я, какое-то дело назревает... Мюллер — важная персона. Горбачев шепнул, что под резиденцию этому полковнику особняк на берегу озера отвели...
— Да-а-а,— Соколов притворно зевнул.— Ты философствуй, а я спать пойду.
Но поспать майору не пришлось. В самую полночь подняли с постели. Быстро одевшись, он вышел во двор. Густой, непроглядный мрак окутывал строения, скрывал деревья. У ворот, в бледной полосе света, стояла крытая машина. Возле топтался сонный Левченко. Он встретил Соколова свистящим шепотом:
— Что я говорил?
— Куда поедем, не знаешь?— в свою очередь спросил майор.
— Старался, да не смог: у немцев будто языки поприлипали. Не знают ничего. Горбачев тоже.
— Полезем в машину,— предложил Соколов,— прохладно.
— Команды не было... — Левченко тронул майора за рукав: — Идут. Штимм и Мюллер идут.
От флигеля, где размещалась канцелярия, к машине шли двое. Соколов сразу узнал высокую фигуру начальника школы. Вторая была низкая, плотная и гудела баритоном. Это и был полковник Мюллер. Соколов прислушался к разговору. Немецкий язык он знал в совершенстве, и поэтому понять, о чем беседуют гитлеровцы, для майора не составляло труда.
— Как щиты?— спрашивал баритон.
— Действуют безотказно!— Голос принадлежал Штимму.
— Все подготовлено к стрельбам?
— Проверил лично, господин полковник. Привезли и установили.
— Сколько?
— Трое!
— Ас нами едет сколько?
— Двое, господин полковник. Думаю, начинать именно с них.
— А третий щит?
— Мой. Хочу показать пример.
— Похвально, майор. Похвально!
— Разрешите дать команду?
— Да, да.
— Левченко! Сарычев! В машину!— крикнул по-русски Штимм. Ворота медленно раскрылись. «Черная Берта» выехала на дорогу и
тронулась в сторону моря.
— Отплываем в неизвестность,— заметил Левченко, закуривая. Руки у него тряслись. Спички гасли, а огонька сигареты Соколов не видел.
— Давай, зажгу?
— Справлюсь.
— Ну, не справишься, помогу.— Майор мог уверенно сказать, что в эту минуту лицо у Левченко бледное, жалкое.
— Сарычев!— наконец прикурив, заговорил Левченко.— Только не подумай, что я пропагандой занялся,— предупредил он.— Ходят слухи, будто Красная Армия Донбасс отвоевала и к Днепру подошла. Как?
— Может быть,— безучастно промолвил Соколов.
— Точно это! Я, Сарычев, из верных источников знаю. Наш школьный радист слушал Москву и вот...
Сноп яркого света от идущей сзади машины ударил в зарешеченное оконце двери и осветил кузов. Левченко сидел, держась руками за деревянную доску, служившую скамейкой. Глаза у него, как у побитой собаки, виноватые. Майор брезгливо поморщился: «Заметалась, крыса? Чувствуешь, что твой корабль идет ко дну!» Протяжно запел автомобильный сигнал. Левченко встрепенулся, прислушался и определил:
— Штиммовский «Хорьх» обгоняет.
Машина резко свернула в сторону: шофер уступал дорогу начальству. Может быть, поворот был сделан неумело, а может быть, помешала темнота, но, когда штиммовский «Хорьх» промчался мимо, «Черная Берта» завиляла и с разгона въехала в кювет. Резкая остановка оторвала Левченко от скамьи. Он сильно ударился о кабину. Соколов, почувствовав крен, сделал движение против хода машины и поэтому удержался на месте.
— Втюрились,— сказал Левченко, потирая ушибленный бок.— Могли бы и перевернуться.
Мотор заглох.
Шофер постучал в кузов, приглашая пассажиров выйти. Соколов соскочил первым. Ночная темень редела. С обеих сторон дороги в линяющей черноте ночи вырисовывались деревья. «Взморье осталось слева,— отметил про себя майор.— Мы свернули на восток».
Машина стояла сильно накренившись. Правое крыло уткнулось в крутую стенку кювета. Напуганный происшедшим, немец-шофер суетился вокруг автомобиля и, размахивая руками, издавал не то вопли, не то восклицания, показывая Соколову и Левченко, что требуется от них, чтобы вытащить машину на дорогу. Соколов совсем не налегал плечом на радиатор. Зачем торопиться? Может быть, Полянский и Федотов еще не осуществили плана, который наметил майор. Время, время, время... Надсадно завывал мотор, отчаянно вертелись колеса, выбрасывая целые струи мелких камней и песка, но «Черная Берта»— ни с места.
Неожиданно прямо из темноты вынырнули двое, подошли к машине. Один из них — рослый, широкоплечий — при виде Соколова, который стоял в луче фар, остановился на мгновение, но затем решительно шагнул к нему.
— Помочь?
Левченко сначала было насторожился, но, видя мирные намерения русских, одетых в матросскую форму, взбодрился и с готовностью принял помощь.
— Подмога требуется! Заскочила, проклятая, в кювет. Третий час бьемся,— соврал .он для пущей убедительности.
— Тогда будем действовать так,— распорядился великан.— Ты,— он показал на Левченко,— и ты,— он ткнул пальцем в грудь товарищу,— возьмитесь здесь. Только по-настоящему.— И многозначительно посмотрел на своего спутника.— А мы с ним,— последовал кивок в сторону майора,— кузов толкать будем. Ясно? Мотор сделает остальное.
Шофер влез в кабину. Левченко с партнером заняли место у радиатора, приноравливаясь, как бы получше толкнуть автомобиль. Соколов с Полянским, а это был он, отошли назад и, делая вид, что усиленно работают, начали разговор. Николай доложил, что распоряжения майора о передаче сведений в центр выполнены.
— И совет ваш, товарищ майор, осуществили в лучшем виде. Действуйте без боязни. Такой подарочек фашисты получат, что полопаются от злости. Нажимай!— прокричал он, не ожидая сигнала шофера.— Наваливайся!
— В Ригу прибыл полковник Мюллер,— между тем говорил Соколов.— Прибыл из Берлина и, очевидно, с очень ответственным поручением. Его резиденция помещается где-то в особняке на берегу озера. Оно, должно быть, поблизости. Дальнейшие указания получите позднее.
— Ясно, товарищ майор! Эй, что вы там? Толкайте!..
— Дорога на стрельбище?— спросил Соколов.
— Она! Прямиком — ближе, а так минут сорок езды!
— Посмотреть бы вам на Мюллера...
— Наши увидят!
Виновато покашливая, к Полянскому подошел товарищ, за ним Левченко.
— Не трогается?— спросил Соколов.
— Как вкопанная,— отозвался Левченко.— Застряли прочно.
— Ну, не скажи,— возразил великан.— Пойду-ка я в заглавную часть: может, и выйдет. Вы здесь орудуйте.— Он подошел к мотору, плечом уперся в радиатор, ногами в твердый скос кювета и крикнул: — Давай!
Бешено завертелись колеса. Машина содрогнулась и сначала медленно, затем стремительным рывком выехала на дорогу.
— Спасибо, молодцы! — поблагодарил Левченко, забираясь в кузов.
— На здоровье!— с иронией откликнулся великан и помахал рукой.
Вдалеке засияли два огненных пятна: приближался автомобиль. Матросы растворились в редеющем сумраке так же внезапно, как и появились. «Черная Берта» тронулась с места, но тут же остановилась: перед ней, взвизгнув тормозами, замер «Хорьх» Штимма. Лакированная дверца распахнулась, выпуская взбешенного майора.
— Почему отстали?!— закричал он, подбегая к шоферской кабине.— Что это значит?
Шофер виновато мигал, не решаясь выдавать причину задержки. Штимм, приказав «Берте» ехать вперед, возвратился в автомобиль.
Наступало утро. Разгоняя туман, курившийся по ложбинам, над лесом показалось солнце. Машины юлили по узкой лесной дороге, огибая стволы деревьев. Когда прибыли к месту назначения, было уже совсем светло. По деревянным ступенькам, устроенным в склоне, спустились на дно глубокого оврага с ровным, искусно утрамбованным дном. Соколов заметил у самого крутояра три мишени. Это были дощатые щиты метра два высотой и метр шириной. Стояли они на некотором расстоянии друг от друга. На каждом щите — мишень.
— Вот и прибыли, — самодовольно потирая руки, проговорил Штимм и обратился к Мюллеру: — Разрешите начать, господин полковник?
Тот, расстроенный непредвиденной задержкой машины в пути, молча кивнул.
— Левченко! Сарычев! Возьмите пистолеты!— Штимм протянул два парабеллума.— Левченко — правая мишень! Сарычев — средняя... Ну, а я попробую в левую, крайнюю!
Разве дрогнет рука человека, стреляющего из пистолета по неживой цели?! Конечно, нет! Ведь он знает, куда летит пуля, выпущенная им. Один человек из стреляющих знал наверняка, куда попадет его пуля, и поэтому уверенно сжимал рукоять пистолета и ловил на мушку «яблочко». Этот человек был... Нет, не майор Штимм, нет! Этим стрелком был майор Соколов. «Вытаскивая» машину, Полянский рассказал ему, что...
Прибытие из Берлина Мюллера внесло небывалое оживление в деятельность гитлеровцев. Все старались показать усердие, чтобы высокое начальство замолвило словечко перед адмиралом Канарисом или — кто знает!— может быть, и перед самим фюрером. Майор Крафт спешил из гостиницы к полковнику Штаубергу. Шел он в хорошем расположении духа и насвистывал веселенький мотивчик. Кожаный реглан развевался от быстрой ходьбы. Внимание майора привлек легковой автомобиль, стоявший на середине мостовой. Откинув капот, чумазый латыш ковырялся в моторе. Майор направился к нему, но сзади кто-то широкой ладонью зажал ему рот, поднял на руки, и не успел Крафт ничего сообразить, как очутился в автомобиле. Шофер проворно закрыл капот, фыркнул мотор и — это видел Крафт — замелькали крыши домов...
Помощник генерал-майора Шредера, начальник полиции Латвии, Герман фон Лухт только что вышел из ванны, которую любил принимать на сон грядущий. Кутаясь в махровый халат, он ощущал во всем теле блаженную негу. В это время в прихожей раздался звонок. Фон Лухт подошел к дверям, откинул цепочку... Через полчаса легковой автомобиль, миновав пригород, мчал его в сторону взморья.
...Екаб Селис любил ходить по людным местам, подслушивать, подглядывать, подмечать. В этот вечер забрел он в рабочий поселок. Начальник полиции «посоветовал» Екабу поинтересоваться одним домом. Долго бродил Селис вокруг дома и наконец нашел-таки щель, через которую увидел целое собрание. Латышские рабочие оживленно обсуждали какой-то вопрос. Екаб обрадованно шмыгнул за угол и попал в крепкие объятия рослого латыша...
...Вот что вкратце рассказал Полянский майору Соколову. Но этого было вполне достаточно, чтобы не промахнуться по любой из трех стоявших перед майором мишеней. Соколов посмотрел наверх оврага. Часовые, прохаживающиеся там взад и вперед, исчезли. Майор перевел взгляд на Штимма. Тот волновался. Команду подал полковник Мюллер. Раздался нестройный залп. Еще, еще и еще один. Мюллер, Штимм, а за ними и Соколов с Левченко двинулись к мишеням.
— Вы, майор, стреляете превосходно,— похвалил Штимма полковник,, рассматривая изрешеченную пулями десятку.— Превосходно,— повторил он.— Но не будем торопиться. Посмотрим, каковы успехи у ваших воспитанников?
Прошли к мишени Левченко: пуля в пулю.
— О-о-о...— только и смог произнести Мюллер.
Мишень Соколова поразила всех. В самом центре черного яблока было всего лишь одно отверстие, по размеру которого угадывалась снайперская хватка стрелка.
— Твердая рука и верный глаз,— проговорил майор Штимм и нажал педаль, виднеющуюся возле щита.
Легко скрипнув, щит повернулся обратной стороной. Мюллер и Штимм окаменели. Левченко с испугом отпрянул назад. Соколов отступил на шаг и произнес, ни к кому не обращаясь:
— Что это?!
Разве мог Штимм ответить на вопрос. Вместо пленного советского командира, убийство которого должно было окончательно привязать Сарычева к немецкой разведке, перед ними был мертвый Герман фон Лухт. На простреленной груди висела картонная табличка с лаконичной надписью: «Смерть гадам!»
Выйдя из оцепенения, Штимм кинулся ко второму, к третьему щитам и, вытаращив от ужаса глаза, схватился за голову.
— Крафт, Лухт... Крафт, Лухт...— срывалось с посиневших губ.

13. как охотятся на крокодилов
Кафе «Рим». Для коротких встреч — это подходящее место. Встретиться, перемигнуться, обмолвиться несколькими словами — и все. Под неослабным наблюдением переодетых в штатское ищеек, под косыми взглядами немцев не выскажешь всего, что нужно передать. Понимал это Соколов, понимал и Полянский. После долгих поисков Николай нашел надежную квартиру на окраине Риги. Галина, встретив Соколова в кафе, сообщила адрес. Майор назначил срок — 3 сентября. И этот день наступил.
Николай, Демьян Федотов и выделенный в помощь группе партизан — латыш Янис ждали Соколова в домике, по самые окна вросшем в землю. Беседа велась вполголоса.
— Узнать бы, как у нас получилось со стрельбищем,— говорил Демьян.— Переполох был великий. Ты, Янис, что думаешь на этот счет?
Латыш заговорил по-русски с небольшим акцентом:
— Как только машины подъехали к оврагу, мы покинули свои места. Фашисты в любое время могли обнаружить, что охрана подставная.
— Мюллер этот, наверное, рвал и метал,— высказал предположение Демьян.— Исторические факты на этот счет у меня имеются. Приведу, если хотите. Николай, не возражаешь? Время есть.
— Байка?
— Быль! Почти на себе испытал.
— Давай!..
— Было это в тысяча девятьсот девятнадцатом году! А я, как известно из календарей, родился в тысяча девятьсот семнадцатом. Поэтому-то, Коля, я и говорю, что почти на себе испытал, то есть был очевидцем. В общем, скажу вам одно, что приоритет в открытии поворотных щитов принадлежит не немцам, придумал их один советник-иностранец, работающий у Колчака. Вот так же как-то подобрали они несколько молодцов из офицерского состава, тех, кто убедился, что не на той стороне воюют, привели на стрельбище — оно было без номеров — и... Надо, ради справедливости, отметить, что идея подмены тоже не нами придумана. Осуществил ее впервые командир партизанского отряда Сергаев. Так вот. Вскинули офицеры наганы. Раз, два, три... по пять пулек выпустили — и к мишеням. Поворачивают одну — адъютант командира дивизии «Мертвая голова», вторую — личный секретарь Колчака и так далее... С генералом, который заправлял этой историей, удар приключился, Кондратий к нему пожаловал...
В низкую дверь стукнули. В домике стало тихо. Через небольшой промежуток еще раздалось два удара — один за другим.
— Пришел,— сказал Полянский поднимаясь. — Свет зажигать не надо: будем беседовать в темноте. Демьян, второй выход в порядке?
— Как в аптеке!
В комнатку вошел Соколов. Попав в темноту, он не мог различить ничего вокруг и стоял у порога, держась рукой за притолоку.
— Проходите, товарищ майор! Место безопасное,— сказал Николай.
Соколов осмотрелся, поздоровался и сел. Воцарилось молчание. Николай не мог понять его причины, но вскоре догадался и поспешно представил латыша.
— Янис прибыл к нам из партизанского отряда. Я вам, товарищ майор, говорил о нем.
— Давно бы так,— улыбнулся Соколов.— Молчанки — хорошая игра, но не в такое время. Итак, товарищи, цели мы своей добились. В овраге произошло...
Лицо полковника Мюллера менялось с молниеносной быстротой. Из багрового становилось синим, бледным, меловым и вновь багровым. В темных глазах — гнев, ненависть, страх. Руки, помимо воли, то сжимались в кулаки, то безвольно разжимались, подчеркивая беспомощность владельца. В течение пяти минут полковник не мог произнести ни одного слова, только мрачным взглядом провожал беснующегося у щитов с убитыми фашистами Штимма. И наконец его прорвало. Нет, это был не крик! Это был скорее рык смертельно раненного зверя. Подскочив к начальнику школы, полковник ударил по его красивой физиономии, выплевывая вместе со слюной немецкие фразы. Соколов в уме переводил их сразу же:
«Подлец! Вы провалили все замыслы вашего командования!.. Кто будет отвечать перед Канарисом за Крафта и Лухта? Вы— щенок! Немедленно разыскать виновных! Немедленно! Слышите, безмозглый идиот! Мобилизуйте всех курсантов и разыщите партизан! Стрельбище уничтожить!.. Уничтожить!.. Партизанам — беспощадный террор! Шахматист-неудачник! Если вы не накажете виновных за срыв этой, одобренной самим Канарисом операции, я вас расстреляю! Нет, повешу! Да, повешу, как последнего жулика!..»
Соколов спокойно слушал исступленную брань Мюллера. Левченко дрожал, как осиновый лист. Ему казалось, что майор Крафт, вперивший в него с мишени остекленевший взгляд, шепчет бескровными губами: «Ты убил меня. И этого тебе не простят».
Мюллер, изругав Штимма, с удивительной для его тучной фигуры проворностью взбежал по склону оврага, вскочил в автомобиль и уехал. Начальник школы, как оплеванный, стал медленно подниматься по ступеням, будто шел на эшафот.
В тот же день пикирующий бомбардировщик немцев, к удивлению рыбаков, два раза отбомбил лесной овраг.
Мюллер не успокоился, прочитав гневную нотацию Штимму. Он сам решил провести расследование дела о стрельбище 47/21. В городе и близлежащих селениях стали свирепствовать гитлеровцы. Курсанты диверсионной школы также были направлены на розыски «виновников». Соколову это было на руку: с постоянной — на неделю — увольнительной он мог ходить, куда заблагорассудится. И первое, что он сделал, это пришел на встречу с Полянским.
— Поговорим о деле,— продолжал майор.— Прежде всего необходимо отправить по адресу.— Он протянул Николаю листок.
— Ясно, товарищ майор!
— Что делать с Мюллером? — спросил Соколов.— Узнали его резиденцию?
Янис утвердительно кивнул головой.
— Взять кота в мешок,— и к нашим,— предложил Демьян.
— Невозможно,— возразил Янис,— Мюллер после истории со стрельбищем ездит в броневике с усиленной охраной. Особняк — настоящая крепость с большим гарнизоном.
— Тогда убрать! — заключил Соколов.— Но как? Будем советоваться.
— Товарищ майор, можно мне? — спросил Демьян.— Знаете, как на крокодилов охотятся?
— Ты это к чему?
— А вот послушайте. Ни пушки, ни пулемета, ни ружья охотники с собой не берут. Они знают одну особенность у крокодилов. Это бронетанковое пресмыкающееся, как и все гады, предпочитает днем отсиживаться где-нибудь в грязной луже, а по ночам выходить на разбой. Только тактика у них разработана плохо. Выползет крокодил на берег и, возвращаясь обратно, обязательно по тому же следу ползет. Тактическую ошибку крокодилов и используют охотники. Дождутся, когда гавиал, аллигатор или кайман — всех их не перечислишь: двадцать видов этой нечисти на земле! — выползет на берег, и на его следу вкапывают кинжал острием вверх. И когда крокодил возвращается, то по собственному желанию распарывает себе брюхо — и вся игра!..
— К чему это? — поинтересовался Николай.
— Спроси у Яниса.
Соколов с любопытством слушал латыша.
— Мы нашли резиденцию Мюллера и стали вести наблюдение. Подобраться к ней с суши нет никакой возможности. Товарищ Демьян подтвердит. К Мюллеру можно подкрасться только со стороны озера. Я понял, о чем хотел сказать товарищ Демьян. Он предлагает план охоты на крокодила. Правильно. Полковник Мюллер каждое утро выходит купаться в озере. У него есть привычка скатываться по купальной горке в воду. Я так вас понимаю, товарищ Демьян?
— В самую точку,— охотно согласился Федотов.
— Значит, мы...— подхватил Полянский.
...Ранние предрассветные сумерки постепенно редели все больше и больше. Солнца еще не было видно, но восток уже окрасился червонным золотом. В прибрежном лозняке, на плоту, сколоченном из разноразмерных бревен, сидели трое: Демьян, Николай и Янис.
— Дема, в случае чего бросай все — и назад,— напутствовал друга Полянский.
— Двум смертям не бывать! — лихо отвечал Демьян.
— Но-но... Ты и так посинел.
Действительно, Федотов замерз. Тело покрылось «гусиной кожей». В трусах, с кинжалом в руке, Демьян стоял по колени в холодной сентябрьской воде и ждал, когда будет готова «воздушная система». Янис и Николай старательно монтировали «воздухопровод» — нанизывали камышинку в камышинку. Получался длинный, метра в два, тростник, полый внутри.
— Скорей,— торопил Демьян. — Я ведь не африканский бархан. Пока возитесь, все тепло уйдет.
— Готово,— успокоил Николай.— Поплавок прикрепим — и топай. Камни взял?
— Давно на ногах.
— Пошел!
Демьян стал отходить от берега. Полянский осторожно выпрямлял камышовые «суставы», скрепленные изоляционной лентой. Голова Федотова скрылась под водой. Он уходил все дальше и дальше. Вот уже на поверхности озера остался один поплавок. Превратившись в едва заметную черную точку, он долго маячил в белесой туманной дымке и растаял. Часа два дрогли Янис с Николаем на шатком плотике, тревожась за судьбу товарища. Они уже начали строить различные предположения, но неподалеку от берега показался долгожданный поплавок. Правда, приближался он метров на двести правее, но все же это был он. Николай не выдержал и, забредя в воду, поплыл навстречу другу. Посиневшее лицо Демьяна предстало перед ним, как только он коснулся поплавка.
— Пор-р-р-рядок, — не попадая зубом на зуб, доложил Федотов.— Посмотрим, как полковник сегодня поутру выкупается.
Ровно в семь по берлинскому времени после гимнастики Мюллер вышел из особняка принимать водные процедуры. Где бы ни был он, куда бы ни забрасывала его судьба, Мюллер свято соблюдал строжайший режим. И под знойным небом Африки, и среди фиордов Норвегии можно было в разные времена видеть тучную фигуру среди ледяной или горячей, как кипяток, воды. Полковник заботился о здоровье. И вот сейчас он поднялся на вышку,, чтобы скатиться в прохладные воды озера.
Как всегда, Мюллер лег на живот и заскользил по линолеуму к воде. Адъютант нерешительно пробовал пальцами ноги воду. «Какал там закалка,— размышлял он про себя,— лишь бы начальство было довольно».
Короткий вскрик привел адъютанта в смятение. Он бросился в воду и, как мельница, размахивая руками, устремился к вышке. Бурая волна захлестнула его. В горле запершило. Фашист дико вскрикнул и повернул к берегу.
Все население особняка было поднято на ноги. Из Риги спешно прибыл полковник фон Штауберг и еще несколько высших офицеров разведывательной службы.
— Господа,— проговорил полковник фон Штауберг, обращаясь к присутствующим.— Если мы не примем кардинальных мер, то с каждым случится то, что случилось с Отто Мюллером. Преступника найти невозможно,— и потрогал рукой плоский немецкий штык, лежащий перед ним на столе.
— Это обнаружили в подводной части трамплина. Он был острием вверх. На ручке, рядом с надписью: «Alles fur Deutschland!», что значит — «Все для Германии!», красовалась лаконичная надпись: «Смерть гадам!».


14. «НАУЧНАЯ» КОМАНДИРОВКА
На берлинский аэродром прибыл из Риги скоростной бомбардировщик. Не успели блестящие диски пропеллеров остановиться, как наискось от центрального здания аэровокзала к нему на полной скорости подошла легковая автомашина, затормозила. Хлопнув дверцей, из нее выскочил гитлеровец и, внимательно оглядывая пассажиров, спросил у спрыгнувшего на травянистое поле Соколова:
— Господин Сарычев?
— Да. Это я,— удивленно ответил майор.
— Тогда все в порядке. Прошу в машину. Я получил указание от полковника фон Штауберга встретить вас. Номер в гостинице «Кайзер-хоф» подготовлен. Садитесь.— Он распахнул дверцу автомобиля, приглашая Соколова занять место.
— Простите...— начал тот...
— Я — адъютант полковника фон Штауберга,— предупредил вопрос немец.— Вы прибыли из Риги. Диверсионная школа майора Штимма?
Майор сел в машину. Офицер привычно давнул подошвой лакированного сапога на стартер, и красавец «Мерседес» стремительно понесся по пустынным улицам Берлина.
Заглушая шум автомобильного мотора, где-то совсем рядом нудно завыла сирена. В ее надрывный голос вплели свои баритоны заводские и паровозные гудки. Соколову показалось, что завыло, застонало все фашистское логово.
— Русские!— выкрикнул офицер, круто повертывая руль.— В бомбоубежище! Шнель! Шнель!..
Он въехал в первые же попавшиеся ворота и, не выключая мотора, поспешно выбросился из машины.
— Господин Сарычев! Сюда!
Из темного провала, которым начиналось бомбоубежище, на майора смотрели побледневшие, перепуганные немцы. Следуя за офицером, бесцеремонно и грубо расталкивающим соотечественников, Соколов спустился на несколько ступенек и остановился, чтобы посмотреть на действия родных пикировщиков.
Самолеты шли сомкнутым строем. Отрывисто тявкали скорострельные авиационные пушки, гулкой дробью рассыпались зенитные пулеметы. Крылатая армада неумолимо шла на цель. Головная машина, заложив крутой вираж, камнем ринулась к земле. «Неужели?..» Но бомбардировщик легко взмыл к облакам. Черные капли бомб стремительно понеслись вниз. Майор услыхал глухие разрывы.
— Большевики военные заводы бомбардируют,— проговорил кто-то за спиной Соколова.
Одна из краснозвездных машин, попав в полосу заградительного огня, неуклюже накренилась. Густой черный дым траурным шлейфом потянулся от ее моторов. «Что ты?! Что ты?!— мысленно подбадривал летчика майор.— Сбей пламя, взмой в поднебесье!»
Пикировщик был смертельно ранен. Экипаж не желал пощады. Самолет вошел в последнее, смертельное пике. Было видно, что и машиной своей, своими жизнями летчики бьют по врагу.
Вскоре прозвучал сигнал отбоя. Соколов сел в автомобиль. Но перед глазами все еще стояли эскадрильи серебристых машин с красными звездами на крыльях. Они словно говорили майору: «Ты не один здесь. Видишь, и мы поддержим тебя. Родина всегда с тобой, всегда!»
В просторном зале отеля «Кайзерхоф» Соколова встретил полковник фон Штауберг. Офицер вытянулся перед начальником и выбросил руку вперед:
— Хайль!
— Хайль! — как эхо, откликнулся полковник и к Соколову: — Здравствуйте, господин Сарычев! Как долетели?
— Благодарю, хорошо.
— Поездка в Берлин явилась для вас приятным сюрпризом? Неправда ли?— говорил фон Штауберг, умалчивая о том, что вызвал Соколова с определенной целью, а именно — оправдаться перед Канарисом. Адмирал, потрясенный смертью Отто Мюллера и провалом затеи со стрельбищем, требовал от своего ставленника в Риге подробного отчета. Фон Штауберг решил козырнуть Соколовым.
— Признаться, господин полковник,— ответил Соколов,— я не ожидал, что мне будет оказано такое большое доверие. Как говорят в России, постараюсь не ударить в грязь лицом.
— Сегодня, господин Сарычев, мы идем к адмиралу Канарису.—Полковник произнес это с необыкновенной почтительностью.— Адмирал решил познакомиться с вами лично.
Точно в назначенное время фон Штауберг и Соколов были в богато обставленной огромной приемной Канариса. У стен, на которых висело несколько картин, стояли небольшие изящные диванчики. Офицеры всех рангов беседовали, разделившись на группы. Штауберг заспешил к секретарю Канариса, узнал, что адмирал отбыл в Имперскую канцелярию и, очевидно, прибудет во второй половине дня.
— Он просил вас подождать,— добавил секретарь.— Вы будете в приемной?
Время тянулось медленно. Соколов скучал в одиночестве.
Фон Штауберг, встретив старых друзей, оживленно разговаривал у огромного окна. «Вот оно, сердце германской разведки, — размышлял майор.— Трудно проникнуть в него, но еще труднее вырваться. Штауберг— солдат, а не разведчик. Прямота, с которой я встретил все угрозы, очаровала его. У фон Штауберга нет профессионального чутья. Канарис обладает им. Как провести эту старую лису, матерого международного шпиона?»
Внезапно массивная дверь приемной распахнулась. Стремительно вошел невзрачного вида низкорослый смуглый человек в адмиральском мундире. Полковник фон Штауберг и остальные офицеры торопливо поднялись и выбросили руки вперед, приветствуя Канариса. Соколов стоял, вытянув руки по швам. Адмирал метнул на него пронизывающий взгляд. Горящие холодным блеском глаза как бы ощупывали майора, взвешивали, оценивали.
Начальник абвера был не в духе. Живя в атмосфере постоянных интриг и расставляя ловушки другим, он привык скрывать чувства и настроения. Ни один мускул узкого смуглого лица, за которое и получена была кличка «Маленький грек», не выдавал жуткого настроения Канариса. Злиться и негодовать было на что: Гитлер задержал на совещании и сорвал свидание с новой миловидной актрисой из берлинской оперетты. Но не в этом, конечно, суть. Адольф в оскорбительных тонах обрисовал работу абвера. И кого он оскорблял? Его — Канариса, человека, который создал в свое время «фонд Канариса» для пропаганды фашизма! Адольфу, как всегда, поддакнул обезьяноподобный Геббельс и кивнул головой Гиммлер. «Идиоты»,— мысленно бранился Канарис. В третьей империи кто только не занимается разведывательной службой! Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер — старый завистник и интриган, тайный враг адмирала Канариса — имеет обширный разведывательный аппарат Крупной разведывательной организацией руководит начальник имперской полиции генерал Кальтенбруннер. Официальную разведывательную службу имеют имперские министры фон Риббентроп, Геббельс, Розенберг, путаются под ногами и мешают Канарису. А фюрер спрашивает с одного адмирала, все промахи и неудачи относит на его счет.
Канарис вспомнил сцену, только что происшедшую в кабинете Гитлера. Фюрер с красным от гнева лицом бегал по ковру и ругался, не стесняясь в выражениях:
— Ваши работники, адмирал, — бездельники! Вы проморгали подготовку русских к форсированию Днепра!.. Вы вместе с генеральным штабом ответственны перед Германией за теперешние неудачи на Восточном фронте! Вы ответственны! Вы!..
— Но, мой фюрер, я... мы... своевременно предупреждали, что русские будут с марша форсировать Днепр. А нам доказывали, что они задержатся у реки и начнут длительную подготовку к форсированию.
— Какой дурак мог так рассуждать! — выкрикнул Гитлер. — Дайте стенограмму совещания!
Разыскали стенограмму. Как только секретарь зачитал высказывание фюрера, в котором говорилось: «Знаете ли, дорогой адмирал, я не верю, что русские будут вообще наступать. Это всего лишь крупный блеф. Данные вашего абвера неимоверно преувеличены... Я твердо убежден, что на Востоке ничего не случится...», — Гитлер метнул на Канариса испепеляющий взгляд. Левая рука фюрера тряслась, он горбился.
«Сильно изменился Гитлер», — подумал адмирал, нажал кнопку звонка и приказал секретарю:
— Пригласите полковника фон Штауберга. — Адмирал стал разбирать бумаги. «Как-то покажет себя Штауберг? На приеме у фюрера я говорил о блестящей подготовке людей в диверсионных школах, организованных по моей инициативе».
— Полковник фон Штауберг! — доложил адъютант. В кабинет вошел Штауберг.
— Садитесь, полковник, — быстро проговорил Канарис. — Садитесь, рассказывайте. Итак, затея со стрельбищем провалилась. Автор плана — неплохой офицер! — убит. Еще какие радостные вести?
— Я прибыл с воспитанником диверсионной школы Штимма. Мне хотелось показать вам, господин адмирал, уровень подготовки диверсантов. Кроме того, замечу, что Сарычев может быть использован в более серьезных операциях, чем подрыв мостов или разведка местного значения.
— Я уже однажды поверил вашему чутью, — с усмешкой ответил Канарис.— На майора Штимма вы возлагали большие надежды, а он, видите ли, разыграл «королевский гамбит» и выпустил из-под контроля нашей разведки важный участок фронта.
— Этого больше не повторится.
— Еще бы!.. Ладно, еще раз положусь на ваше чутье, полковник. Сарычева используем... У него, по вашим утверждениям, пытливый ум и феноменальная память? Поверим. С ним беседовать я не буду. Рекомендую отправить его на недельку в одну из школ, познакомить с новинками в работе.
— Слушаюсь!
— О Мюллере и о стрельбище 47/21 сделаете письменный доклад. Все. Штауберг встал, четко повернулся кругом и вышел.
Берлин жил настороженно, тревожно. Часто над городом разносились нудный вой сирен и заводские гудки. «Тревога! Воздушная тревога!» Улицы становились безлюдными, и лишь небо напряженно жило. Длинные трассы пуль иглами тянулись к самолетам. С сухим треском лопались вверху зенитные снаряды. Когда все стихало, вереницы пожарных автомобилей мчались в сторону какого-нибудь завода или склада.
Вернувшись в отель «Кайзерхоф», Штауберг оставил Соколова и уехал по своим делам, наказав майору не отлучаться.
— Вы можете потребоваться каждую минуту, господин Сарычев, — предупредил он.
В номере Соколов привел себя в порядок и спустился в кафе. Посетителей было мало. За столиками беседовали два офицера. Майор выбрал место, чтобы слышать разговор.
— Да, — говорил один. — Положение у нас не из завидных. Провал операции «Цитадель» привел к тому, что русские перешли в наступление по всему двухтысячекилометровому фронту от верховьев Днепра и Сожа до Новороссийска.
— Недавно с юга России приехал Альберт Ульрих, — поддержал другой. — Он рассказывал о том, как в конце прошлого месяца войска большевиков прорвали наш оборонительный рубеж на реке Миус. Рубеж считался неприступным...
В кафе появился адъютант полковника фон Штауберга.
— Господин Сарычев, — позвал он. — Шеф ждет вас.
По сияющему лицу полковника Соколов определил, что дела у того обстоят как нельзя лучше. Штауберг и не скрывал этого. Потирая руки, велел майору собираться.
— Поедете в Померанию, — торжественно проговорил он. — В «Орденбург ан Крессингзее».
Название говорило Соколову о многом. «Значит, я попаду в высшую школу гитлеровской разведки. Значит...»
Были созданы все условия, чтобы за короткий срок майор смог освоить некоторые новшества, применяемые германской разведкой. Молчаливый гитлеровский офицер, под опеку которого попал Соколов, ничего не спрашивая, показал способы кодировки донесений, пользование портативными передатчиками и многое другое. Запись вести не разрешалось, приходилось полагаться исключительно на память. Соколов впитывал все, как губка. Майор знал, что в школе он не один, что каменные стены шпионской обители скрывают за собой десятки людей, которые в скором времени выпорхнут отсюда, разлетятся по всем странам мира, чтобы творить гнусные дела.
Как-то, прогуливаясь по саду, Соколов лицом к лицу столкнулся с гитлеровцем, вынырнувшим из боковой аллеи. «Один, — отметил про себя майор, фиксируя в памяти характерный лоб, чуть зеленоватые глаза и прямые, цвета овсяной соломы волосы. — Он из тех».
За две недели жизни в школе Соколов многое узнал, о многом догадался, хотя гитлеровцы и не раскрывали больше того, что требуется знать диверсанту-разведчику. Майор уже тяготился своим положением, но неожиданно из Берлина была получена радиограмма: его вызывал полков-кик фон Штауберг.
До сих пор Соколов не мог разобраться в отношениях, которые сложились между ним и Штаубергом. Часто ломал он голову, раздумывая, почему шеф диверсионных школ вдруг воспылал к нему доверием. «Смелость его подкупила, прямота суждений? Просто, очевидно, до сих пор Штаубергу приходилось иметь дело с трусливыми, раболепствующими перед ним людьми. Пожалуй, так. И все же полковник следит за мной, проверяет меня. Что ж, посмотрим, кто кого».
Поезд, постукивая колесами на рельсовых стыках, торопился к Берлину. Соколов и сопровождающий его молчаливый офицер сидели в купе у откидного столика. Майор смотрел в окно. Мимо проплывали старательно подстриженные деревья, селения, как две капли воды похожие друг на друга. Спутник Соколова дремал, да и на майора однотипный пейзаж навевал дрему. Отгоняя ее, он думал о том, чем вызван срочный вызов, н, признаться, волновался.
Фон Штауберг лично встретил майора и, не заезжая в гостиницу, отвез на аэродром.
— Вы, господин Сарычев, полетите в Ригу с моим адъютантом. Возвращайтесь к майору Штимму и ждите дальнейших распоряжений. Адмирал Канарис лично интересовался вашими успехами и доволен ими. До скорого свидания. Вам предстоит серьезная работа.
И вот под крылом транспортного самолета, как лоскутки разноцветного одеяла, виднелись поля, сады, огороды. Радость наполняет сердце. Соколова: не сегодня-завтра он увидит Полянского, будет опять бороться с врагами.
... Первым, кого после доклада Штимму повстречал майор, был Левченко.
— Сарычев, с приездом! — выкрикнул он, торопливо пересекая двор.— А я подумал, что ты в столице останешься. Как там?
— Сначала расскажи здешние новости.
— Утешительного мало,— уныло отозвался Левченко.— Опять ЧП. Штимм готовит решительную схватку с местными партизанами. После стрельбища и Мюллера они склад боеприпасов на воздух подняли, два эшелона с техникой под откос пустили... Что и говорить! Штимм нос из-за забора высунуть боится... Вчера советский самолет листовки над нами выбросил — о положении на фронтах, — так Штимм немцев мобилизовал на их сбор. По всем щелям лазили, искали.
— В кафе «Рим» ездил?
— Был пару раз. Скучно, тоскливо...
«Не от этого у тебя тоска, — подумал майор, — не от этого». И спросил:
— Увольнительные дают свободно?
— Разрешают.
— Марию в Риге видел?
— Исчезла куда-то. Сразу же после твоего отъезда в Берлин пропала. Я, грешным делом, хотел за ней приударить, пользуясь твоим отсутствием. Да, еще одна новость — Горбачев исчез. Из Риги не вернулся. Боязно, Сарычев!..
— Должно быть, загулял, — высказал предположение майор, догадываясь, что Полянский выполнил указание и убрал провокатора.
— Такой-то! Ха-ха-ха... — смеялся Левченко нервно. — Он даже воду боится пить!..
Из проходной будки выбежал солдат и бросился к канцелярии. Через минуту оттуда выскочил Штимм. Немцы суетливо сновали по школе. Очевидно, случилось что-то серьезное.
Вечером Левченко разузнал, что километрах в двух от школы прямо у дороги нашли Горбачева. Он был крепко-накрепко привязан к стволу сосны. Тонкие губы в последней улыбке обнажали неровные желтые зубы. На груди табличка: «Провокатор и изменник Родины. Смерть гадам!
(Окончание следует.)