1958 №3

— Ххх-ха!..
— Ххх-ха!.. Крепкие дровишки — не труха,
не перешибешь ударом обуха.
Но под топором
чурбак за чурбаком
пополам,
кувырком.
— Ххх-ха!..
— Ххх-ха!..

Что сидишь, красивая, за окном,
что не погуляешь вечерком?..

Тяжело бывает —
тяжелее нет —
брошенной,
обманутой
в двадцать лет,
той, что сердце отдала,
что «им» жила,
той,
что в счастье гордую
он назвал: «жена»,—
у которой косу он расплел...

В осень
осыпает позолоту клен,
и под ветром клонится,
изжелтев, паслён.

Тяжело...
Не спорю.
Но бывает горе
тяжелей,
но бывает горе — век жалей,
век, до смерти, кайся, жизнь вернуть старайся.

— Ххх-ха!..
— Ххх-ха!.. Крепкие дровишки — не труха,
не перешибешь ударом обуха.

Одна мечта,
Одно стремленье...
Она и я по жизни шли,
и всем казалось: без сомненья
мы счастье верное нашли.
Не разлучались,
не дышали
мы друг без друга день и ночь,
с благоговеньем ожидали,
в глазах друг друга отгадали
кровинку нашу,
радость —
дочь.

Уже готовили пеленки
и вместе шили распашонки.
И я орудовал иглой,
плечо в плечо с моей,
родной.
Мы ждали дочь...
Однажды в ночь
к нам постучали.
Я открыл.
Блестят медали, ордена...
Иголку бросила жена:
— Виталий?!
Милый!
Сколько лет!..
А ну, каков?
Давай на свет.
Ого!..
И обняла его.
Себе мы на пол постелили.
Его на койку уложили.
Мы будто те же,
и не те...

Я исстрадался в темноте.
Вздыхала и жена —
о прошлом думала она, о том,
о чем ни разу я не узнавал,
о чем мне не рассказано,
и не желал
я знать до этих-пор.
А зря...

Всю ночь не спали мы.
Заря
на шторах разожгла костер.
Жена хлопочет у печи.
А мы не спим —
Лежим.
Молчим.
Молчим, как кровные враги,
и слушаем ее шаги...

Когда к столу позвала нас жена,
мне показалось, что она нежна,
но не со мной,
а с ним.
И тесно в комнате двоим —
ему
и мне,
и мы молчим,
молчим,
молчим.
Молчим на горе ей,
жене.
А чьей?
Моей?
Его?..
И мы не выпили всего.
И мы не скушали всего...

День гудками пел,
на работу звал.
Собирались мы —
я на фабрику,
а он — на вокзал.
И его опять обняла жена
и сказала ему
на прощанье она:
— Приезжай.
У нас будешь гостем ты...
(Тяжело провожать
девичьи мечты).

Мы с ним шли вдвоем.
А снежок хрустел.
Ветер в крышах пел,
не понять о чем.
И вдруг он сказал: —
Понимаете,
жизнь свою несу
на вокзал...
Ну, а ветер дул,
липы в скверах гнул
и снежком хлестнул
по его глазам.
Отвернулся он, зашагал крупней,
и исчез, как сон,
горький сон ночей,
за углом.
Но с тех пор у нас
мир в семье пропал,—
словно он ушел
на вокзал.

Приду с работы и —
молчу.
Поем —
молчу.
Кроватку делаю — молчу.
Пойдем куда-нибудь вдвоем молчу.
Ложимся спать —
молчу.
А завтра
вновь и вновь —
молчу.
Да разве это было ей
по плечу?
И день настал —
заплакала.
А я —
молчу.
Да разве это было ей
по плечу?!

И слово вырвалось —
не поймать его:
— Уходи!
Не могу!
Не хочу...
с тобой...
А я —
молчу.

Чемодан собрал
и ушел во мрак...
Так я стал семье
Самый лютый враг.
И растет дочь моя
без меня...
Без меня,
Потому, что я
не понял жены,
и мосты все к ней
мной самим
сожжены.
Не понял ее
и казнил за то,
что лишь ради меня
распрощалася со своей мечтой,
мечтой девичьей,
светлой,
ласковой,
нежной сказкою,
с той мечтой...
Проводила прочь.
И растет без отца
моя дочь...
И опять под топором
чурбак за чурбаком пополам,
кувырком,
— Эх-ххха!..
— Эх-ххха...
Крепкие дровишки —
не труха.

Не томись, хорошая, за окном,
Не терзайся памятью о былом.
Ведь бывает горе
тяжелей,
ведь бывает горе —
век жалей,
век, до смерти, кайся,
жизнь вернуть старайся...

А она, ядрёна,—
не труха,
не перешибешь ударом обуха.
— Эх-ххха!..
— Эх-ххха!..