1958 №3

В окнах бревенчатого домика, где жила семья Ивана Фомича Чернышева, допоздна горел свет. Сам Иван Фомич, придвинув настольную лампу и обложившись книгами, сидел над письменной работой — заданием сельскохозяйственного института. Задание было трудным; разбираясь в нем, Иван Фомич не замечал настойчивых взглядов отца, Фомы Павловича.
Усевшись на детской скамеечке со свежим номером «Огонька», старик ждал, когда зашумит самовар. Наконец, отложив журнал, спросил:
— Ну, как с Верховым-то? Все воюешь?.. Слышал, комиссия из обкома работает.
— Вот уж неделя скоро,— отозвался Иван Фомич. — Не знаю, поможет ли...
— А я знаю — помогут! Верхов нажимом, криком берет. А ведь в деле не так надо. Вот у нас, у кузнецов, скажем, и сила нужна. Это верно. А попробуй-ка одной силой взять — шалишь, брат, ничего не выйдет! Сноровка нужна, смекалка, глаз острый. Тут покрепче ударить, тут послабже. Так-то!
«А ведь правду старик сказал, — подумал Иван Фомич. — Верхов похож на того работничка, который стоит да покрикивает: «Раз, два — взяли! Еще — взяли!»
Вспомнилось заседание бюро райкома, на котором окончательно определились две точки зрения — его и верховская. Речь шла о Семене Перекосе — председателе колхоза имени Калинина.
— Нет, не может Перекос управлять таким крупным хозяйством! — говорил Чернышев на заседании.— Я хорошо изучил стиль его работы и пришел к выводу — не может! Когда не хватает знаний, можно помочь. Но ведь у Перекоса нет самого главного — желания работать, инициативы! Делами в колхозе заправляет агроном Трофимова, а Перекос словно бельмо на глазу.
Первый секретарь райкома Верхов слушал его выступление хмуро, нервно вертел в руках карандаш. А когда взял слово, начал издалека:
— Я, конечно, сам виноват, что не предъявлял достаточно спросу. — Верхов сделал паузу и, взглянув на Чернышева, язвительно добавил: — В зоне Лужниковской МТС недостатки налицо. Иван Фомич плохо контролирует работу. Это понятно: он недавно из города, сельское хозяйство знает неважно. Мы должны ему помочь. А в каком разрезе?
Верхов начал развивать мысль, как, по его мнению, надо браться за дело. Говорил медленно, словно процеживал слова сквозь крепкие, ровные зубы. По словам Верхова, главный недостаток в методах работы Чернышева заключался в том, что тот не успевает «каждодневно» бывать на местах—в бригадах, на токах, фермах.
При этих словах, как ни обидно было Чернышеву слушать несправедливую хулу, он улыбнулся: кто-кто, а он-то прекрасно знал «методы» самого Верхова. Тот умел за сутки облететь весь район. В разгар сельскохозяйственных работ райкомовский «газик» носился, точно угорелый, от колхоза к колхозу, и Верхов, не вылезая из машины давал указания...
Закончил Верхов неожиданно: предложение о Перекосе отклонить.
— В колхоз направим бригаду райкома, поможем. Против нет?
— Я против! — Чернышев поднялся. — Не нужны нам такие руководители! Не нужны! Жизнь бурлит, а он, как щепка, болтается в ее быстрых струях. Кто в колхозе ставит вопрос о внедрении метода Мальцева? Кто говорит о расширении посевов кукурузы? Кто беспокоится о строительстве фермы? Бригадиры, актив, колхозная молодежь. А председатель как будто и соглашается, но сам ничего не делает. Он боится нового. Разве это работник? Разве этого ожидают от него люди? А ведь они вон какую на себя задачу взяли: обогнать Америку!..
— Ну, брат, горячку порешь. Не ожидал я от тебя такого... — Верхов поморщился.— Что ж, решать, значит, будем. Кто за? Против один Чернышев.
Раздался телефонный звонок. Верхов взял трубку, предостерегающе поднял руку: «Тише, обком!»
Слушал долго, кивая головой, а потом заговорил:
— Выполняем. Как же, выполняем! Двигаемся. Конкретней? Лужниковская МТС двести дает. Другие? Да, думаю, по сто натянут. Не подведем! Посылаем в колхоз имени Калинина бригаду. Сам возьмусь. Чернышев? Как же, на месте... Но тут все дело в охвате. Да, да, в охвате... Что? — Брови у Верхова поползли вверх.— На бюро
обкома? Мой отчет?!
... И вот бригада обкома уже несколько дней работает в районе.
Утром Чернышев поехал в тракторную бригаду. У Исмаилова и Зернова сломался трактор. Инструктор райкома Скороходов узнал о поломке последним и был обескуражен. Его послал в бригаду Верхов, и вдруг — такой конфуз.
— Был я в колхозах, — говорил он, — за день три колхоза объехал, успел... Чернышев нахмурился, строго перебил:
— Что предлагаешь?
— Нажимать надо. Как это произошло — не пойму. Ведь Исмаилов и Зернов — передовики!
— Нет, товарищ Скороходов, нажимать не спеши!
В бригаду поехали вместе со Скороходовым. До вечера знакомились с трактористами, расспрашивали о делах. А к концу дня всех пригласили на собрание. Чернышев рассказал, как работают другие бригады, попросил высказаться.
— В чем причины, почему у вас такое отставание?
По рядам прокатился шепоток. Потом поднялся молодой тракторист — его Чернышев еще не знал — и сердито заговорил:
— За машинами перестали как следует ухаживать. Вот и поломки, простои. А наши передовики... — тракторист помолчал, собираясь с мыслями, закончил: — Захвалили их. Хвалят и хвалят, и такое у них понятие о себе сложилось, что они — всему голова...
— Запасных частей не дают!
— С горючим запаздывают! — послышалось из рядов.
Разговор вышел жаркий. Когда собрание закончилось, к Чернышеву подошел Скороходов. Листая блокнот, спросил:
— Я, Иван Фомич, не знаю, как и быть... Тут вот у меня список вопросов. Товарищ Верхов велел собрать факты.
Чернышев посмотрел на длинный список, насмешливо посоветовал:
— А вы не собирайте.
— Как же так?
— Да так! Поезжайте-ка лучше в «Ясную поляну» да помогите партийной организации наладить социалистическое соревнование. Это важнее. А факты... факты Верхову и по телефону соберут!
Скороходов нахмурился.
— Верхов требует везде бывать, все охватывать, а вы...
— Да ведь это только слова — везде бывать... Верхоглядство. А нам нужна работа!
Иван Фомич направился на главный полевой стан. Дорогой встретился с Верховым. Остановились. Вышли из машин.
Верхов крепко пожал ему руку, спросил:
— Ты не сердишься на меня?
— Признаться, нет. А за что? Верхов замялся.
— За что же?
— Ну тогда... на бюро... Помнишь?
— Разве можно государственное дело путать с личной приязнью и неприязнью?
— Вот, вот, это правильно! И я о том же...— Верхов заторопился. — Мир! Это сейчас очень важно. Надо не опозориться перед обкомом, показать единство и сплоченность. Ты член бюро. Поддержать должен. С тобой еще не беседовали?
— Нет. Но я скажу то, что знаю и в чем уверен. Стиль у вас— неправильный.
— Вот как? Ты что же, на мое место захотел?
— На ваше место избирают, если вы не забыли устав.
— Слышал... Значит, в награду за мою школу принципиальность проявить хочешь? Чернышев отступил на шаг, взглянул на Верхова с гневом, круто повернулся и ушел.
Настроение было вконец испорчено. Дома на вопросы жены отвечал односложно и сухи.
— Да что это с тобой? — изумилась она. — Кто тебе на мозоль наступил?
— Так... Один бывший товарищ.
— Бывший? — жена внимательно посмотрела на мужа, озадаченная ответом. ...Через несколько дней Иван Фомич возвращался домой после затянувшегося пленума, на котором он был избран первым секретарем райкома партии. На востоке уже смутно забелело. А когда он подходил к дому, стало совсем светло. Чернышев поднялся на крыльцо бревенчатого домика, послушал разливающийся по степи гул машин и уверенно, но негромко постучал в дверь.

Грузовик катился по наезженной проселочной дороге. Тень его, вытянутая лучами утреннего солнца, скользила по зеленому косогору, по березовой роще, по волнистым разливам колхозных хлебов.
В кузове, на высокой клади, сидели двое: инструктор райкома Скороходов, молодой человек в военной гимнастерке, и секретарь партийной организации колхоза «Ясная поляна» Чикуров.
На частых дорожных выбоинах седоков то и дело подбрасывало. Скороходов сидел лицом к ветру: он любил смотреть вперед. Из-под синей кепки выбивались добела выгоревшие на солнце кудри. Чикуров устроился спиной к ветру и так нахлобучил на голову свой прорезиненный плащ, что не разглядеть ни ушей, ни глаз. Собеседнику были видны лишь часть рыжей окладистой бороды да левая скула.
Встретились они сегодня у здания райкома. Чикуров, ездивший к заготовителям колхозного леса, спешил домой. Проезжая районный центр, вдруг увидел на дороге человека с поднятой рукой. Машина затормозила.
— Принимай гостей, товарищ Чикуров, — сказал Скороходов и, не дожидаясь приглашения, полез в кузов.
— К нам?— спросил Чикуров. — Что ж, в общем и целом, милости просим. Собрание проводить?
— Конкретное поручение!— не отвечая прямо, с лукавством сказал Скороходов.
— И надолго? Денька на два?
— Готовь жилье на месяц.
— Во-он как!— протянул секретарь, заправляя бороду под воротник плаща.— Ну, что ж... Сел?Тогда поехали.
Машина тронулась. «Какая нелегкая несет его опять в колхоз, да еще на такой длинный срок! Уж не стряслось ли чего в правлении?»
От этих догадок Чикурову стало не по себе. Немало пережил он на своем веку бурных колхозных собраний — таких, на которых присутствовали не только представители из райкома, но и из области, немало сменилось при нем председателей, членов ревизионных комиссий, и 'все-таки привыкнуть к этим потрясениям не мог.
— Значит, на месяц? — наконец, спросил Чикуров.
— Не меньше.
— Не снимать ли уж кого? — с напускным равнодушием спросил Чикуров.
— Зачем снимать?
— Вам, в общем и целом, виднее.
— Хватит! Бывало, только и делали, что снимали да назначали.
— Значит, за сведениями? — заговорил Чикуров таким тоном, словно хотел убедить Скороходова в необходимости заняться сбором цифр и фактов.
Инструктор промолчал.
Чикуров не знал, о чем вести речь дальше. Раньше, при Верхове, стоило поговорить о наглядной агитации — и все. Можно было не сомневаться, что партийную работу в колхозе признают «на уровне», а теперь, при Чернышеве...
— Так ты погоди... — заговорил Чикуров раздраженно. — Ты мне скажи толком, зачем едешь?
— А вот зачем...— Скороходов вгляделся в обеспокоенное лицо собеседника.— Затраты труда на производство одного центнера зерна ты знаешь?
— Ну-у, в бухгалтерии известно.
— Ага, в бухгалтерии! Но ведь у нас, кроме бухгалтерии, есть еще и парторганизация. Есть народ!
— Так... А еще что?
— Еще? — переспросил Скороходов. — Еще займемся социалистическим соревнованием.
Теперь Чикуров начал понимать, что приезд инструктора касается главным образом парторганизации и ее секретаря, а это ничего доброго не сулило. «Ишь, куда гнет — затраты труда!»
— И кто же это у вас надумал такое?— спросил секретарь не без ехидства в голосе.
— Бюро райкома.
— Та-ак... Что же это получается? Подмена правления?
Чикуров привстал, и в это время машину так тряхнуло, что зубы у него чакнули.
— Дор-оги! В общем и целом... — пробурчал он, плюхнувшись на сиденье. Скороходов рассмеялся.
— На крутых поворотах всякое бывает: можно язык прикусить, а то и совсем за бортом остаться...
— Ты о чем это?
— Да так...
Остаток дороги молчали. Только на въезде в деревню, когда проходившие мимо колхозницы, громко переговариваясь, назвали фамилию агронома Огоньковой, Скороходов обернулся, хотел было что-то спросить у секретаря, но лишь махнул рукой.
У правления колхоза, где остановилась машина, Чикуров сказал:
— Так с чего же начнем, товарищ Скороходов? Жилье, в общем и целом, найдем... С народом побеседуем. А дальше? Ведь целый месяц!
— Найдем работу! — весело отозвался инструктор.
В избе, где поселился Скороходов, пахло квашеной капустой и свежевымытыми полами. По широким половицам легко и бесшумно ходила высокая, худая старуха.
— Спать-то я постелю тебе на полатях, — говорила она, присматриваясь к постояльцу.— За перегородкой-то у меня тут кровать стоит. Агрономша живет. Дома часто не ночует. Все больше на полях да на стану. Вот если не придет сегодня — ты на ейной постели-то, как в раю, ночку и проспишь...
Скороходов заглянул за перегородку. Деревянная чистенькая кровать, застланная легким одеялом, тумбочка с какими-то открытками, неначатый флакон духов.
«Так вот как ты живешь, товарищ сельский агроном!» — подумал Скороходов, вглядываясь в снимки.
Живя с матерью на центральной усадьбе МТС, в двадцати километрах от «Ясной поляны», Скороходов не часто встречал эту девушку. Запомнился только ее звонкий голос. А еще? Загоревшие щеки... Пыльный плащ... Как, в сущности, мало мы знаем людей, которые работают с нами! Огонькова — хорошая работница, люди ее уважают...
Правда, был случай, когда она в первую свою весну накуралесила. Хорошо, что главный агроном МТС вовремя помог. А теперь она в няньках не нуждается.
— Хозяюшка, — вдруг позвал Скороходов и, когда старуха вошла, спросил прямо: — А у этой... агрономши есть кто-нибудь?
— Как же, мать есть... Да живет где-то далеко. Часто письма шлет. А недавно, карточку прислала.
— Так... Значит, мать... — и Скороходов пошел умываться.
Через час он сидел в кабинете председателя колхоза Ивана Филипповича Москалева. Этот в артели был чуть ли не пятнадцатым председателем. Первое время он чувствовал себя неуверенно: колхоз большой, парторганизация крупная, а опереться не на кого. Иногда на заседаниях правления он ловил на себе то холодные, то завистливые, а то и совсем недоброжелательные взгляды бывших председателей. «Ну-ну, давай разворачивайся, поглядим, что у тебя выйдет... Не ты первый...» — словно говорили ему эти взгляды.
— А ведь только подумай, какое хозяйство! — горячо говорил он сейчас инструктору.— Три тысячи гектаров пахоты. А луга! Приволье! Урожаи у нас средние, трудодень не так уж плох: народ не обижается.
— Постой, Иван Филиппович,— прервал инструктор. — У тебя не поймешь: доволен ты своей работой или недоволен?
Председатель скосил глаза на инструктора и мягко спросил:
— А ты как думаешь?
— Недоволен.
— Правильно! Пятьсот трудоспособных колхозников, более сорока коммунистов, освобожденный секретарь, а взлета — нет! А ведь мы набрали силу! Теперь на новую ступень подыматься надо! И знаешь, почему не можем взлететь?— Он сделал паузу и встал со стула: — Нет, говорить не буду, а то еще нытиком назовешь.
— А я и без тебя знаю. — Да ну? Тогда скажи.
— Опора слабая у тебя. Правильно? Вот я о себе расскажу,— заговорил инструктор. — Работаю я на своем месте уже третий год, езжу из колхоза в колхоз, мероприятия провожу. — Он иронически улыбнулся. — Многих колхозников по фамилии знаю. А вот в души людей «е проник, не уловил их настроений и дум. — Он развел руками. — Так вот я тебя и спрошу, какая цена моей партийной работе?
Председатель неожиданно рассмеялся:
— Ловко! Я привык, что меня накачивают, а ты решил сам себя!..
Они еще долго говорили о делах в колхозе, перебирали в памяти людей.
Возвращаясь поздно вечером на ночлег, Скороходов раздумывал над тем, какое главное препятствие предстоит преодолеть впереди? «Ох, Чикуров, Чикуров! Кажется, придется нам с тобой скрестить копья!» — подумал он.
Хозяйка напоила Скороходова молоком. Он вышел на крыльцо, закурил папиросу.
— Ой, кто это? — испуганный девичий голос заставил его повернуться в сторону калитки. Скороходов пыхнул огоньком папироски и сказал нарочито грубым голосом:
— А это я! Как раз вас и поджидаю.
— Кто это? — снова спросила девушка, подходя вплотную.— А-а, это вы...— протянула она разочарованно. (А может быть, это только показалось?) — Сегодня приехали? Надолго?
Задавая вопросы, девушка словно и не старалась услышать ответ. Осторожно, чтобы не задеть в темноте гостя, прошла в сени и привычно нащупала ручку двери.
— Заходите...
Пока она умывалась, ужинала, Скороходов безуспешно пытался наладить разговор, задавал вопросы. Огонькова отвечала односложно: посевы ничего, работой довольна, новостей нет. Председатель? Да будто ничего, народ не хает. (Она так и сказала: не хает).
Чувствуя, что разговор не налаживается, Скороходов пожелал спокойной ночи и, недовольный собой, полез на полати.
Следующий день Скороходов целиком просидел в бухгалтерии, копался в документах. Вечером приехал председатель. Посмотрел на взъерошенную голову инструктора и с легкой иронией сказал:
— Вникаем? Может, что неясно?
И, забрав документы, пригласил с собой бухгалтера-старичка в ватных штанах. Они ушли в секретарский кабинет.
Потом весь пыльный — он был на полевом стане — приехал Чикуров.
— В прошлом году семь тысяч трудодней ушло не членам артели. А пятьдесят шесть колхозников не выработали минимума, — сказал Скороходов, глядя на Чикурова.
— Знаю,— буркнул тот.
— А не поставить ли нам этот вопрос на повестку дня открытого партийного собрания?
Чикуров заерзал на стуле.
— У меня все-таки план есть, — начал он почти спокойно, но тут же сорвался на крик:— А решение пленума райкома партии о выполнении финансового плана потребкооперации— тоже надо? Или нет? Игнорировать директивы вышестоящих органов — это хорошо? Меня за это по головке не погладят!
— Зачем игнорировать, — невозмутимо возразил инструктор. — Просто не будем загружать повестку дня — и все. Думаю, райком поддержит.
— Слова к делу не пришьешь! — кипятился Чикуров. — При отчете коммунисты потребуют, а я что скажу?
— А вы скажите: были, мол, заняты более важным делом.
— И все? — Чикуров даже присел от неожиданности. — Как у вас все просто получается.
— Не так просто, как вам кажется. Чикуров развел руками:
— Ну, знаете, вы, в общем и целом, голову с меня снимаете! Собрание назначили на следующую неделю.
Все дни Скороходов проводил среди колхозников: в бригадах, на фермах, на полевом стане.
«Как же я раньше не замечал, что Чикуров прямо попирает устремления коммунистов?»— думал он и опять шел и беседовал с людьми.
С Огоньковой они виделись редко: инструктор часто не ночевал на квартире или приезжал поздно, когда агрономша спала. Иногда, наоборот, она приезжала поздно. Только раз им удалось в одной бричке проехать вместе до полевого стана. Скороходов не пытался завязать разговор, он весь ушел в обдумывание тревоживших его вопросов. А девушка по-прежнему была немногословна. Когда он соскочил с брички — Огоньковой надо было ехать дальше, во вторую бригаду, — девушка стегнула хлыстиком рыжего коня, задорно крикнула:
— Желаю удачи!
Скороходов остановился, посмотрел ей вслед и зачем-то помахал рукой, хотя девушка уже не смотрела в его сторону.
Накануне собрания, когда Скороходов сидел в пустом кабинете секретаря и приводил в порядок свои записи, в коридоре послышался громкий голос доярки Екатерины Бестужевой.
— Где он? Куда, живая душа, девался? — вопрошала Екатерина у сторожихи.
— Да ты не шуми... Тут он...
В комнату вошла дородная, розовощекая женщина и, не здороваясь, обернулась к двери:
— Мила, входи! Вошла Огонькова.
— Мила, выкладывай! — приказала доярка и села напротив инструктора. Но когда агрономша хотела открыть рот, Екатерина сама заговорила:
— Что же получается? Мы долго ждали, когда партейцы за дело возьмутся, а что выходит? Это я тебя спрашиваю.
Скороходов насторожился: «Бестужихи», как называли в селе доярку, побаивались многие.
— Не понимаю, что у вас стряслось?
— Не понимаете? Это мы давно знаем, что все вы нашего дела вот столечко не понимаете, — она показала свой красный, с маленьким ногтем мизинец.
87
— Екатерина Ивановна, зачем так? — остановила ее Мила. — Давайте по-хорошему.
— Ну, давайте по-хорошему, — согласилась доярка. Скороходов сдвинул брови, чтобы не рассмеяться.
— А чего ты улыбаешься-то! — поймав его взгляд, снова вскипятилась Екатерина Ивановна. — Ты дело слушай.
— Я слушаю, — кротко согласился Скороходов.
— Знаете, — начала Мила, — как вы приехали, думала я: вот опять наговорит красивых слов, а потом — поминай как звали!
— Верно! — вмешалась доярка.— И я так думала. Да вы раньше так и делали. Знаем мы вас!
— Но тут, — продолжала Мила, — тут у вас как-то все по-другому получается. Видим, начинаете понимать, что колхозу нужно. Вот сейчас готовим собрание...
— Давно надо, пусть народ выскажется! — опять вмешалась доярка.
— Да, все это хорошо, — согласилась Мила, — только...
— Да не тяни ты! — Екатерина Ивановна встала со стула. — Я прямо скажу — завалит Чикуров собрание! Готовит он свой актив, а кто у него в активе-то? Аллилуйщики! Начнут все дела так восхвалять, что и черт ногу сломит!
— В группу по подготовке собрания, — продолжала Мила, — вошли люди неавторитетные, до сих пор не выработано ни одного стоящего предложения. Давайте оттянем собрание еще на неделю. Доклад о себестоимости зерна сделает старший счетовод Березкин, а содоклад могу я...
— Правильно, — подхватила доярка. — Она, не смотри, что молодая, все так распишет, что Чикурову только краснеть придется.
Скороходов потер ладонью щеку, поморщился: «Эх, какой я! Опять упустил!»
— Ну что ж, — сказал он, поднимаясь с места. — Бюро парторганизации решит вопрос...
Собрание прошло бурно. В обсуждении доклада и содоклада участвовали почти все — даже сторож зерносушилки Пахомыч. Чикуров по привычке намеревался произнести длинную «руководящую» речь. Но только было он начал: «Мы, в общем и целом, занимались...», как раздались вопросы:
— Чем занимались?
Потом посыпались реплики: «Обсуждали вопросы «в общем и целом»?! Навязывали стандартные социалистические обязательства?! А почему нет порядков в труде? Почему не боретесь с тунеядцами? Почему?»
— Да вы не шумите, показатели-то у нас не хуже соседей, — старался перекричать аудиторию Чикуров.
— А вы не забывайте, — отвечали ему, — что у нас лучшие земли во всем районе, у нас лучшие луга, у нас своя электроэнергия.
Чикуров хотел еще что-то сказать, но собрание почти хором повторило:
— Хватит! Слышали! И кто-то едко вставил:
— В общем и целом.
Крепко на собрании критиковали и Скороходова.
Расходились поздно. Скороходов шел вместе с Огоньковой. Открывая калитку,. Мила задержала шаг, — Скороходов задел ее плечом и был вынужден остановиться.
— Проходите, что же вы! — сказала она тихо.
Скороходов прошел вперед, но на крыльце девушка задержала его:
— Осторожно, тут еще ступенька.
Он нагнул голову и совсем рядом услышал ее дыхание.
— Наши поговаривают—избрать бы вас секретарем...
— Что вы! Я, пожалуй, не справлюсь... Людей я, Мила, плохо знаю.
— Кого же это?
— Вот вас, например. Два года вместе работаем, а только сегодня увидел по-настоящему.
— И мы вас теперь узнали... — В ее голосе Скороходову послышалась улыбка. — Ничего, поживете, всех узнаете.— И, открывая дверь, сказала: — Проходите вперед!