1958 №3

Федор Михайлович Решетников был одним из выдающихся представителей демократической литературы 60-х годов. Автор хорошо известной всем повести «Подлиповцы», он был сотрудником передовых органов революционно-демократического направления — журналов «Современник» и «Русское слово». Его творчество выражало основные тенденции второго этапа освободительного движения в нашей стране, стихийный протест трудовых слоев населения против угнетающей его действительности.
По словам М. Е. Салтыкова-Щедрина, Решетников открыл драму в жизни простого народа, создал новый тип романа, в основе которого лежит анализ социально-экономической жизни масс. «Трезвую правду» произведений демократического писателя отмечал И. С. Тургенев.
Поддержанный передовыми представителями революционно-демократической мысли, Решетников испытал немало ударов со стороны либералов, враждебных ему и третировавших его. Произведения писателя буржуазно-либеральная критика презрительно считала лишенными художественности, стремилась ослабить их активную революционную силу. Это высокомерие либеральной критики, а затем и академической истории литературы проявилось, между прочим, в невнимании к биографии народного писателя.
Первым биографом Ф. М. Решетникова был Глеб Иванович Успенский. Почти все последующие работы лишь повторяли факты, сообщенные в очерке Г. Успенского, и совершенно неумеренно использовали художественные произведения Решетникова для искусственного конструирования его жизнеописания. Несколько новых данных было приведено в статье Г. С. Десятова «К биографии Ф. М. Решетникова»   и в воспоминаниях о нем уральца Н. Новокрещенных  . Выпущенное Свердловским книжным издательством полное собрание сочинений Ф. М. Решетникова под редакцией И. И. Векслера было основано на новом детальном изучении ряда неизвестных ранее архивных материалов. Но и большой критико-биографический очерк, напечатанный в шестом томе этого издания, вышедшем в свет в 1948 году, не разъяснил ряда неясных мест в биографии писателя.
Глеб Успенский проявил большое внимание к Решетникову, к судьбе его литературного наследства. Рисуя биографию писателя, он использовал ряд не дошедших до нас документов, но вместе с тем оговаривался: многие моменты жизни Решетникова могут быть восстановлены лишь приблизительно. Он первый предупредил, что повесть Решетникова «Между людьми» не может считаться авторитетным биографическим источником. Однако и он во многом должен был восстанавливать недостающие звенья очерка жизни писателя, в какой-то мере доверяя его художественным произведениям как источнику биографических сведений.
Еще в небольшом некрологе, напечатанном в «Отечественных записках» сразу же после смерти Ф. М. Решетникова, Г. Успенский писал: «Отец его сначала был дьячком в Екатеринбурге, много пил. Чтобы избавить его от погибели, дядя и тетя женили его на дьяконской сироте, девушке тихой и кроткой; он вышел из дьячков и поступил в почтальоны»  . В сущности, эти же сведения были повторены им в биографическом очерке, записанном три года спустя.
С. Венгеров, А. М. Скабичевский, Б. Л. Модзалевский, говоря о родителях Решетникова, почти дословно повторяют очерк Г. Успенского  .
Современный исследователь И. И. Векслер раскрывает вопрос о социальном происхождении писателя немногим больше. Он не указывает, что до почтальонства отец писателя был дьячком , но вслед за другими говорит: «О матери Решетникова мы знаем крайне мало — неизвестно даже ее имя. Г. И. Успенский сообщает, что она была дьяконская сирота, «девушка тихая и кроткая». Заметя, что Решетниковы считали своими родственниками несколько семейств в Перми и Осе, он не устанавливает истинной степени их родства, не дает их социальной характеристики. Он пишет: «... в Перми юноша Решетников называл «дедушкой» некоего М. В. Антропова, с которым был близок, в г. Осе с семейством проживал еще один «дедушка» — Т. Л. Панкратов»  . И только.
Но так ли важно установление истины о родителях и ближайших родственниках писателя? Следует ли этим заниматься?
В отношении Решетникова всякие сомнения должны быть сразу отброшены. Следует заниматься, ибо на основании неточной биографии делался неверный вывод о характере дарования Решетникова, ограничивающий значение его творчества. Многое в этом творчестве сводилось к воспроизведению непосредственно пережитого, автобиографического. Это не так.
Привлечение ряда документов, хранящихся в государственном архиве Свердловской области, позволяет пролить свет на ряд неясных или запутанных моментов его биографии и уточнить некоторые комментарии И. И. Векслера к дневникам и письмам Решетникова.
В метрической книге Екатеринбургского собора г. Екатеринбурга за 1841 год  под 5 сентября мы находим запись о рождении писателя. По ней сразу же устанавливается имя и отчество его матери. Ее звали Екатериной Тимофеевной. Примечательно также, что восприемницей записана мастерская вдова Мария Сергеевна Гусельникова. В той же книге есть запись от 26 февраля 1840 года о браке родителей писателя, которая сразу снимает ряд неверных положений биографического очерка Г. Успенского и всех, повторивших его. Екатерина Тимофеевна в записи о браке названа по фамилии Панкратова, указана и ее социальная принадлежность: она дочь губернского секретаря. Известен и ее возраст — семнадцать лет.
Итак, мать Ф. М. Решетникова не сирота и не дьяконская дочь, она не имеет никакого отношения к духовной среде. Она дочь мелкого чиновника, получившего после 17—20 лет работы два очередных чина (коллежский регистратор, губернский секретарь). Тот, кого в письме от 4 июля 1860 года   Ф. М. Решетников называет дедушкой Тимофеем Львовичем, и есть дедушка, без кавычек, которые ставит И. И. Векслер.
Судя по тому, что ни в списке чиновников Горного правления, ни в «Адрес-календаре, или общем штате Российской империи», ни за один из просмотренных нами годов нет имени губернского секретаря Тимофея Львовича Панкратова  , он, должно быть, занимал незначительную должность, что, естественно, было сопряжено и с известным уровнем материальной обеспеченности.
Михаил Васильевич Решетников, девятнадцати лет от роду, в той же записи о браке значится почтальоном. Г. Успенский, очевидно, неправ, когда пишет, что после женитьбы отец Федора Михайловича «вышел из дьячков и поступил в почтальоны». Вряд ли девятнадцатилетний Михаил Васильевич Решетников мог побывать до этого времени в дьячках. Для определения в почтальоны, которые с течением времени имели право претендовать на классный чин, необходимо было кончить уездное училище. Уездное училище требовало подготовки в приходском училище, и закончить образование раньше 15—16 лет было трудно. Что отец Ф. М. Решетникова получил образование, видно из письма В. В. Решетникова племяннику от 25 июня 1860 года  , в котором он говорит об отсутствии образования у сына его брата Алексея, как о чем-то из ряда вон выходящем. Он не говорит этого ни о себе, ни о брате Михаиле.
Однако, чтобы окончательно рассеять заблуждение о духовной службе Михаила Решетникова, мы пересмотрели метрические книги и клировые ведомости всех церквей Екатеринбурга за 1837—1840 годы . Дьячка Решетникова в городе не было. Все это позволяет с достаточной степенью уверенности сказать, что принадлежность отца к духовному миру — художественный вымысел автора повести «Между людьми» и не более.
Со стороны жениха свидетелями при совершении брака записаны почтальоны Василий Решетников и Матвей Рукавишников, со стороны невесты — мастеровой гранильной фабрики Евстигаей Калугин и мастеровой монетного двора Кирилл (фамилию дьячок, производивший запись, пропустил).
Очевидно, губернский секретарь Т. Л. Панкратов, дед Ф. М. Решетникова, занимал столь невидное место, что и круг знакомых определялся этим. Поэтому понятно появление в качестве свидетелей брака рядовых почтальонов и мастеровых. Правда, понятие мастеровой в условиях развивающихся буржуазных отношений оказывалось довольно широким. Известны «мастеровые», которые имели мельницы или вели торговлю, как, например, знаменитый демидовский мастеровой К. К. Ушков, основатель купеческого рода, или Климентий Косолапов, кыштымский кузнец, руководитель движения мастеровых, владелец торгового предприятия.
Обращение к формулярным спискам и семейным ведомостям гранильной фабрики и монетного двора рассеивает всякие сомнения. Евстигней Калугин по «семейным ведомостям» Екатеринбургской гранильной фабрики за 1841 год значится как мастеровой третьей статьи, 21 года, получающий жалованье 6 р. 83 коп. в год (!) и по два пуда муки в месяц  . На той же фабрике работает его отец Василий Андреевич Калугин, в доме которого и живет Евстигней  . В 1844 году Евстигней — все тот же мастеровой третьей статьи, то есть низкооплачиваемый рабочий крепостной фабрики  а в 1861 году он значится уже отставным. Тяжелой была работа по шлифовке мрамора; к сорока годам она делала человека инвалидом.
Второго свидетеля на свадьбе Решетниковых разыскать трудно, поскольку мы знаем только его имя. Но помогает безвестный писец монетного двора, который для облегчения своего труда составил указатель к семейным спискам мастеровых по именам  . В его аккуратном списочке значится только три Кирилла, из которых один помечен как откомандированный на другой завод. Остаются два: Кирилл Сартаков 24 лет и Кирилл Чистов 18 лет. Дальше можно не уточнять, ибо оба Кирилла — рядовые мастеровые.
Восприемница Ф. М. Решетникова мастерская вдова Мария Сергеевна Гусельникова, которой во время рождения писателя было 27 лет, в 1843 году живет в доме своего покойного мужа с сыновьями 13 и 11 лет и снова замужем за рабочим Иваном Ефимовичем Пановым  .
Решетников с детства был связан либо с той почтальонской средой, которая лишь стремилась выйти в чиновники, либо с едва выбившейся в чиновники, как семья дедушки, и тесно связанной с заводскими работниками.
Речь идет о знакомстве и связях с теми кадровыми мастеровыми, которые впоследствии составили костяк уральского пролетариата. Эти связи продолжал поддерживать и взрослым Ф. М. Решетников, который очень высоко ценит мастерового г. Екатеринбурга И. М. Фотеева, посылая ему на суд свой очерк, отвергнутый «Современником». О Фотееве скажем ниже.
Приведенные биографические данные заставляют пересмотреть степень автобиографической достоверности фактов тяжелого положения Ф. М. Решетникова в семье дяди. При прежней версии получалось, что будущий писатель, еще младенцем лишившийся матери, имеющий беспутного пьяницу-отца, неизбежно должен был попасть на Боепитание к дяде, который, таким образом, мог рассматривать свою задачу как вынужденную. Известно, с какой силой протестовал дядя против изображения детства Федором Михайловичем в повести «Между людьми». Ф. М. Решетников имел весьма близких родных — семью деда, отца своей матери. Дед не был старым, т. к. в 1860 году писатель вспоминает о своих играх с тетками-сверстницами  . Очевидно, семья матери вскоре после ее замужества переехала в Осу. Порвав с мужем, Екатерина Тимофеевна с девятимесячным сыном через Пермь отправилась к родителям в Осу, но в Перми заболела и умерла на руках В. В. Решетникова и его жены Марии Алексеевны. Дед, как видно из письма писателя дяде, не отстранился от участия в судьбе внука, иначе были бы невозможны воспоминания о встречах с сестрами матери и каких-то детских шалостях с ними.
В. В. Решетников со своей точки зрения очень любил племянника, считал его сыном и сделал для него немало, особенно во время суда и следствия.
Очевидно, повесть «Между людьми» является широким художественным обобщением. В ней отдельные события жизни автора наполнены большим идейным содержанием на основе типизации процессов воспитания в разночинной среде. Как во всякой повести, здесь очевидны сильные элементы преувеличения данных автобиографических фактов в связи с общей идейной задачей и пониманием общественных явлений.
Должны быть уточнены данные и о мастеровом монетного двора Иване Михайловиче Фотееве, сыгравшем в жизни Ф. М. Решетникова большую положительную роль. Г. И. Успенский по поводу этого человека сообщил, что «сильное влияние относительно укрепления у Ф. М. Решетникова потребности и необходимости делать пользу бедному человеку имел один мастеровой Екатеринбургского монетного двора. Он очень любил Ф. М., знакомил его с бытом рабочего люда, советовал ему жить честно, не якшаться с пьянчужками и взяточниками». Н. Новокрещенных называет фамилию этого мастерового и приводит некоторые данные о нем. Он пишет: «Это был квалифицированный рабочий монетного двора или механической фабрики, один из получивших выучку в Петербурге, в мастерских технологического института. Там он сблизился со студентами! горной школы и института, главным образом, земляками. Установилась связь, воспитанники снабжали рабочих книгами, спорили о прочитанном, и рабочие постепенно поднимались в своем развитии»
Опираясь на свидетельство Н. Новокрещенных, И. И. Векслер также пишет, что «затронутый пропагандой в духе общей идейной направленности 40-х гг., Фотеев был человеком, несомненно, более широкого кругозора, чем не покидавшие Екатеринбурга, его товарищи-рабочие» .
Это очень соблазнительно — найти среди мастеровых, близких знакомых Ф. М. Решетникова, «носителей передовой идейности 40-х годов». Но, во-первых, знакомство относится к 1860 году, когда идейность была уже другая, во-вторых, предполагается, что только личное общение с революционно-демократической интеллигенцией в столице помогало формированию представлений уральских рабочих крепостного периода о жизни, о действительности. Новокрещенных прав в том, что был у Решетникова приятель-рабочий и звали его И. М. Фотеевым, прав и в том, что некоторые рабочие монетного двора бывали в Петербурге. Однако два эти факта объединены им. кажется, ошибочно.
В 1843 году И. М. Фотеев был мастеровым промывочной фабрики, ему 25 лет, он имеет годовалую дочь; дом построен им самим . По формулярному списку рабочих монетного двора в 1836 году он значится при работах с годовой оплатой в 24 рубля . За 1857 и 1860 годы имеются формулярные списки всех мастеровых монетного двора с данными о прохождении ими службы . По этим данным в 1860 году Фотееву 38 лет, он женат, жена его Прасковья Демидовна, у него пятеро детей, но дочери, которой в 1843 году был один год, здесь уже не значится. «В штрафах» Фотеев не был. В командировках для прохождения службы тоже не был. Между тем, формулярные списки составлены очень тщательно. Записи о прохождении службы в Петербурге имеются у многих рабочих. Как видно из данных об этих мастеровых, все они побывали в столице в возрасте 20—25 лет.
Иван Михайлович Фотеев в 1843 году, если верить формулярному списку 1857 и 1860 годов, где возраст дается с точностью до месяца, имел всего 21 год. К этому времени он уже женат, имеет дочь, обзавелся домом; даты рождения остальных детей тоже не дают оснований говорить о каком-либо длительном отсутствии его в Екатеринбурге.
Очевидно, И. М. Фотеев — рядовой представитель уральских рабочих крепостнической поры, с которыми был близок писатель, а не своеобразный носитель «идейного наследства 40-х годов». Конечно, командировки в столицу расширяли кругозор рабочих, давали возможность видеть быт, положение мастеровых столицы, познакомиться с их интересами, но это не являлось решающим. И. М. Фотеев выделялся Ф. М. Решетниковым из массы остальных рабочих, очевидно, не по этому признаку, а как умный и убежденный человек.
Небольшие документальные уточнения, предложенные нами, возможно, помогут яснее представить некоторые детали биографии талантливого демократического писателя.