1958 №7

1
На северных скатах высоты с отметкой 177,1, которую было приказано занять и удержать передовому отряду, разведка обнаружила артиллерийские позиции «противника». Подходы к восточным и западным скатам представляли естественную преграду против танков и особенно колесных машин: топкое болото тянулось здесь на два, а местами и на три километра.
Уточнив данные, старший лейтенант Чумак возвратился в расположение своих танков, куда только что прибыли генерал-лейтенант Жезлов, командир передового отряда полковник Мякинин и офицеры штаба. Старший лейтенант сообщил, что на северных скатах высоты находятся три артиллерийские, две минометные батареи и три закопанные самоходно-артиллерийские установки. На ее обочинах — ложные артиллерийские позиции с деревянными макетами пушек. Чумак отдал Мякинину, а тот передал начальнику штаба схему разведывательных данных о расположении огневых средств.
Начальник штаба внимательно разглядывал схему. «Сейчас, придерется, что неаккуратно нанес условные знаки. Ему нет дела до того, что пришлось спешить»,— подумал Чумак, но в это время офицеров отвлек голос Жезлова. Он обращался к командиру передового отряда.
— Даю вам, товарищ полковник, пять минут для принятия решения.
— Слушаюсь, товарищ генерал!— Мякинин козырнул и повернулся к подчиненным.
Штабные офицеры невольно любовались полковником. Его высокая внушительная фигура еще больше выигрывала в темно-синем комбинезоне, который сильнее оттенял безукоризненную выправку. Удивительно было, что после дня непрерывного наступления на комбинезоне и кремовых перчатках не было ни единого пятнышка.
Прошло ровно пять минут. Мякинин подошел к генералу и доложил:
— Я решил с наступлением темноты, через один час пятнадцать минут, приступить к разминированию участка дороги южнее рощи. Через один час тридцать пять минут произведу огневой налет с закрытых позиций артиллерией, танками и самоходками и при поддержке артиллерии всеми наличными у меня силами атакую высоту по единственно возможной для прохода танков дороге южнее рощи.
— Значит, атакуете в лоб?
— Да.
— Вы учли, что ваш вариант сопряжен с большими потерями? Вы учли время?
— Потери, товарищ генерал, с наступлением темноты будут менее значительными, а другого пути нет. Кругом болото. В обход идти — техника завязнет, и задача не будет выполнена. Раньше выступить тоже нельзя.
— Ну, коль вы все взвесили...
Мякинин уловил иронию в голосе генерала и, прежде чем тот произнес слово «действуйте», попросил:
— Разрешите еще подумать.
— Даю дополнительно пять минут.
Мякинин с начальником штаба отошли в сторону, развернули карту, и между ними начался разговор, который, как можно было судить со стороны, был не из приятных. Чумак заметил, что Мякинин снял шлем, забыв при этом поправить волосы, прядь которых лезла в глаза, что он расстегнул две верхние пуговицы комбинезона и снятой с руки перчаткой вытер вспотевшую шею. До офицеров долетели обрывки "фраз, из них можно было понять, что начальник штаба предлагает ускорить начало атаки, не дожидаясь темноты, а полковник с ним не соглашается. Истекли дополнительные минуты. Мякинин надел шлем и возвратился к генералу.
— Более целесообразного решения, чем я вам доложил, в этой обстановке нет. Атаковать я решил только в лоб и с наступлением темноты.
Жезлов оставался непроницаемым. Одному лишь Чумаку было известно, чему предшествует подобная застывшая поза Жезлова и длительное молчание. Самоуверенный топ и независимый вид Мякинина могли навлечь недовольство генерала. Поэтому Чумак удивился, услышав спокойный вопрос Жезлова:
— Где ваша артиллерия?
— Я выслал танк на северо-запад разыскать дивизион. Он не мог поспеть за нами.
— Почему вы не установили с дивизионом постоянной радиосвязи?
— У командира дивизиона и у меня различные рации.
— И вы, полковник, при современных радиосредствах не нашли возможности установить постоянную связь со своей артиллерией?!
На артдивизионе Мякинин споткнулся дважды. Первый раз вместе с командиром соединения, который не учел рельефа местности и болотистый грунт и дал передовому отряду орудия не на гусеничной тяге, а на колесах. Мякинин обязан был настоять, чтобы ему дали артиллерию на гусеничной тяге, он не имел права забывать об уроках предыдущих учений, когда артдивизион так же отстал, как сейчас, и отрицательно повлиял па маневренность, темп и стремительность наступления.
— Разрешите отдать боевое распоряжение?
Вопрос остался без ответа. Полковник только теперь заметил негодующий взгляд генерала. Жезлов смотрел па, чистого, аккуратного, холеного офицера и думал: «К чему весь твой блеск я высокое звание, когда самое главное — твоя мысль никого не согревает, не живет, не мучается, не ищет? Странно было бы, если противник стал дожидаться, пока наступит необходимая тебе темнота или рассвет, если он не использовал бы твоей оплошности с артиллерией, с которой у тебя уже несколько часов пет связи. Нет, глуп не враг, а тот, кто его считает глупым, слабым, не способным к внезапному удару».
Ошеломляюще для Мякинина прозвучали слова Жезлова:
— Здесь уже некому отдавать распоряжения! Самолеты «противника», заметив скопление в роще, уничтожили штаб передового отряда. Командование переходит к командиру головной танковой роты.
И громче, чтобы шофер мог услышать, Жезлов потребовал:
— Машину!

                                              2
    Рассредоточив танки своей роты и приказав экипажам замаскировать их в лощине, у северной опушки рощи, Киреев и Донец присели на пеньки. Они изучали по карте лес и высоту южнее его, которую предстояло штурмовать, захватить и удержать до подхода главных сил соединения. Подполковника Донца, находящегося все время с головной ротой, удручало молчание Мякинина, а еще больше неприятное чувство, что стремительность наступления угасает, что передовой отряд действует не единым кулаком, а растопыренными пальцами, которые «противник» может рубить поодиночке. Его, как и Киреева, начинало беспокоить и то, что посланный на поиски артдивизиона танк сержанта Солянина долго не возвращался.
— Может быть, ты мне скажешь, Николай,— заговорил Киреев, складывая карту,— когда в нашем полку слово младшего офицера будет иметь какой-нибудь вес? Как только мы тронулись и подошли к первому заболоченному участку, я сказал полковнику Мякинину, что необходимо взять на танк офицера-артиллериста с их рацией, что в противном случае мы оторвемся от артдивизиона и связи с ним не будет. Знаешь, что он мне ответил? «Вы в свой танк скоро возьмете корову, чтобы она вашу грязь языком вылизывала».
— Сейчас, наверно, с запозданием вспоминает твой совет.
— Ой ли? — усомнился Киреев.— Все же я не выдержал и, когда получил от Мякинина приказ послать танк для поисков артдивизиона, дал Солянину задание: возвратиться только с радиостанцией, годной для связи с дивизионом, и с артиллерийским офицером.
— Солянин легок на помине,— сказал Донец. Он приподнялся, закрыл глаза, проверяя, не ошибся ли.
— Я слышу только шум мотора и лязг гусениц, а ты колдуешь, словно маг-волшебник. Откуда ты знаешь, что это танк Солянина?
Однако вскоре перед командиром роты стоял сержант Солянин. С танка спускался майор, командир артдивизиона, и за ним разведчик-наблюдатель с радиостанцией.
Вымазанное маслом и опаленное гарью лицо Солянина устало улыбалось. Он доложил, что приказ выполнен.
— Объявляю благодарность вам и членам экипажа.— Киреев пожал руку сержанту.— Машину поставьте в укрытие, замаскируйте. Быть в полной боевой готовности.
— Есть, в полной боевой!
Майор-артиллерист подошел к подполковнику Донцу, смущенно проговорил:
— Ползаем на колесах, застреваем, сами не рады. Смотрите по карте. Вот здесь мы остановились, в четырех километрах от вас. Я приказал на всякий случай занять огневые позиции и ждать по радио приказа. Вы не скажете, как найти полковника Мякинина?
Донец пошел с майором к штабу передового отряда. Машина Солянина рванулась в укрытие. Из-за шума танкового мотора Киреев не услышал, как подъехал и остановился позади газик Жезлова. Пронзительный сигнал заставил его оглянуться. Не выходя из машины, генерал устало махнул рукой — дал знак, что не надо докладывать.
— Капитан Киреев! — хрипло сказал он.— Полковник Мякинин и его штаб выбыли из строя. Вы являетесь командиром передового отряда.
Нелегко было Жезлову возложить задачу, с которой не мог справиться Мякинин, на Киреева. Сперва он хотел передать командование начальнику штаба полка, но от такого шага его удержало внезапно появившееся желание узнать, проверить, чему научился за десять послевоенных лег Киреев, проявлявший в боях пытливый ум, настойчивый характер. Он не забыл и недостатки лейтенанта: то у него прорывалась мальчишеская, ничем не оправданная дерзость, то наивность, прямолинейность, свойственные юным, честным натурам и мешающие им понять поступки своих подчиненных. «Возмужал ли ты? Готов ли принимать быстрые и зрелые решения, которые диктуются обстановкой современного боя? А вдруг ты испугаешься ответственности? — беспокоился за своего фронтового воспитанника старый воин.— Или, что хуже всего, отнесешься к этим трудным обязанностям, как к игре, не требующей предельного напряжения?»
В упор смотрел генерал в лицо офицера, пытаясь уловить, как он воспринял неожиданный для себя приказ. В глазах Киреева не было ни тревоги, ни игривой веселости, которые боялся увидеть генерал. В них отражалась спокойная мысль и благодарность за доверие.
— Карту! Знакомьтесь с обстановкой.
Киреев вынул из планшета карту, развернул ее и приготовил синий и красный карандаши. Его обветренное, исхудавшее лицо выражало внимание.
И до этого момента Киреев тщательно изучал быстро меняющуюся расстановку сил, обдумывал разные варианты боя. Он прикидывал, какая может быть поставлена задача его роте, и если она будет именно такой, как он мыслит, то какими способами действовать, как лучше, с меньшими потерями людей и техники выполнить приказ. Теперь же поле его деятельности, возможности для творчества неизмеримо выросли. Передовой отряд! Сколько техники, сколько людей, какие огромные масштабы раскрылись вдруг перед ним. «Справлюсь ли?»
В роте Киреев знал, на что способен каждый солдат, каждый командир машины и механик-водитель. Он знал, какой запас мото-часов имеет тот или другой танк, куда его можно послать, поставить в ходе боя. Теперь же в десяток раз возросли его силы и во сто крат — его ответственность.
Жезлов словно читал его мысли. Спрыгнув неожиданно с машины, генерал развел в стороны короткие сильные руки, потом свел кулаками к груди и, не то спрашивая, не то утверждая, воскликнул:
— Осилим?! — И тут же деловито спросил: — Обстановка ясна?
— Ясна.
— Сколько вам нужно времени для принятия решения?
— Артиллерийскому дивизиону хочу поставить задачу немедленно.
— Да вы же не знаете, где он?
— В четырех километрах от нас.— Киреев показал на карте.
— И что же, хотите перепрыгнуть эти четыре тысячи метров?
— Прыгать не придется, товарищ генерал. Я приказал своему командиру танка прихватить офицера с радиостанцией. Машина вернулась. С ней прибыл командир дивизиона. Разрешите его вызвать на вашем газике? Он ищет полковника Мякинина.
— Разрешаю,— и Жезлов отошел в сторону, всем своим видом как бы говоря: «Посмотрю, как ты справишься».
Стремглав помчался газик к роще, и вскоре возвратились подполковник Донец и командир артиллерийского дивизиона.
— Товарищ гвардии майор! Мне поручено командовать передовым отрядом,— сказал Киреев.— Слушайте мой приказ. Вашему дивизиону с занятых огневых позиций через сорок минут произвести короткую артиллерийскую подготовку. Первый огневой налег — пять минут. Задача: подавить огневые средства «противника» на северных скатах высоты 177,1, а одной батареей — минированный участок дороги. С начала атаки перенести огонь вглубь, создав огневой вал перед фронтом наступающих танков. После захвата высоты дивизиону немедленно начать движение и присоединиться к передовому отряду.
Майор и разведчик-наблюдатель поспешили на южную опушку рощи, чтобы занять наблюдательный пункт и оттуда по радио руководить огнем артиллерии. Пока артиллеристы готовили исходные данные, капитан Киреев отдавал боевые распоряжения командирам остальных подразделений передового отряда. Экипажам самоходок и нескольких танков он поставил задачу: непрерывно меняя свое расположение на южной опушке рощи, одновременно с артдивизионом открыть огонь с закрытых позиций по северным скатам высоты. С южной опушки рощи должны были начать наступление саперная рота и мотострелковый батальон. По сигналу красной ракеты саперам, стрелкам, автоматчикам, пулеметчикам предстояло пойти вслед за танками и самоходками на штурм высоты прямо по дороге на юг. Во главе этой группы Киреев поставил подполковника Донца.
Основные и самые маневренные силы передового отряда — танковые роты — Алексей решил стремительным маршем вывести на запад, к дороге, идущей параллельно высоте на юг, и обходом справа, по болоту, неожиданно атаковать западные и южные скаты высоты. Чтобы убедиться в проходимости болота, Киреев послал разведать его северный выступ, скрытый от глаз «противника» западным подковообразным изгибом рощи. Вскоре командир разведвзвода донес, что два его танка прошли трясину, а третий застрял. Результаты разведки обнадеживали, но не снимали риска. Часть танков могла застрять в болоте и быть расстрелянной артиллерийским огнем с высоты. Все же Алексей пошел на этот риск. Он надеялся выиграть на внезапности. «В крайнем случае одна рота проскочит на высоту,— думал Киреев.— Даже такой исход облегчит Донцу, самоходчикам и мотострелкам штурм высоты в лоб, заставит обороняющихся распылить свои средства, даст возможность не просто сбить их с высоты, а уничтожить их основные силы, не дав им отойти на юг».
3
К началу артиллерийской подготовки танковые роты, впереди которых шла машина Киреева, успели отойти немного назад, потом по полевой дороге сделать бросок на запад и вытянуться колонной по хорошей грунтовой дороге, идущей с севера на юг. Во время первого огневого налета механики-водители включили наивысшую передачу, и машины походной колонной понеслись на юг. Сигнал для атаки оставшимся в роще силам передового отряда Киреев передал в момент, когда танки подошли уже достаточно близко к цели, но еще не могли быть обнаружены с высоты 177,1. Отвлеченный огневым налетом и началом наступления танков, самоходок и пехоты, вышедших из рощи, «противник» обрушил на этот участок весь свой огонь, решив, что именно отсюда направлен главный удар. Генерал Жезлов, мчавшийся на своем газике вслед за танками, обтекающими высоту, заметил просчет обороняющихся и своевременность начала атаки передового отряда. Но лучше всех видел этот просчет подполковник Донец.
Все время Николай Кузьмич находился в боевой машине, шедшей позади головного танка. Разворачивая во все стороны прибор наблюдения, Донец охватывал взором свои танки, самоходки и поднявшихся в атаку людей. Они решительно шли вперед на глазах у «противника», ведя огонь с хода, и Николаю Кузьмичу вспомнился ожесточенный бой на правобережье Украины, где ему пришлось заменить убитого командира батальона и повести танкистов и пехотинцев на штурм почти такой же высоты. Он подумал, что эти молодые солдаты, которые в то время еще только начинали ходить в школу, обладают той же хваткой, тем же наступательным порывом, что танкисты и автоматчики-фронтовики, с которыми он тогда провел удачную атаку. Чем больше вспыхивали вокруг машин имитированные взрывы, тем Донец был увереннее, что «противник» попался на хитрость Алексея, что на высоте до сих пор не обнаружили танков Киреева, не видят надвигающейся главной опасности с фланга.
Наблюдатели обороняющейся стороны поздно заметили угрозу своему почти оголенному левому флангу и тылу. «Противнику» уже невозможно было противопоставить необходимые силы для отражения атаки. Снять технику и людей с северных скатов означало облегчить продвижение наступающих от рощи. Оставался резерв, который готовился контратаковать группу Донца. Этот резерв из роты танков, самоходных орудий и до дивизиона артиллерии стали спешно подтягивать к флангу.
По команде Киреева «Влево, всем вдруг!» танки развернулись в боевой порядок и, безостановочно двигаясь на низших передачах и ведя огонь с хода, пошли по болоту на штурм высоты.
Жезлов остановил на дороге свой газик и вышел из него, чтобы лучше наблюдать за полем боя. Одновременный поворот всех танков, четкое построение боевого порядка, мощное движение массы машин, будто управляемых рукой одного водителя, радовало бывалого танкиста. Издали ему казалось, что танки покачиваются на желто-зеленых волнах, тихо плывут, все плотнее сжимая высоту огромной бронированной подковой. А там, на скатах высоты, земля словно выбрасывала на поверхность горбатые квадратики танков «противника», его орудия.
Киреев вызвал по радио Донца и сквозь разряды услышал его далекий приглушенный голос. Николай Кузьмич докладывал, что часть машин вышла из строя, но большинство танков и самоходок вместе с пехотой преодолело первую траншею на скатах высоты и движется ко второй траншее. Развернув влево смотровой прибор, Алексей увидел четыре застывших на месте танка. По тому, как время от времени вздрагивали корпуса машин, он понял, что гусеницы не в состоянии вырваться из трясины, а уходят все глубже в грунт. Он начал вызывать командира взвода тягачей, но тот не отвечал: видимо, сильно отстал от далеко ушедших вперед танков. «И как я мог так просчитаться! — укорял себя офицер.— Понадеялся на неуклюжие тягачи и не взял десант саперов с подручными средствами. Они помогли бы сейчас этим машинам. Теперь расплачивайся...»
На правом фланге, где шли танкисты роты капитана Осадчего, грунт оказался более надежным, и командир просил разрешить ему убыстрить движение, чтобы скорее взобраться на высоту. Это было столь же заманчиво, сколь и опасно. Невозможно было знать, какой участок остается преодолеть. Но отказаться от предложения Осадчего Киреев не мог. Наступил самый отчаянный момент боя. Уже несколько «вражеских» орудий были поставлены на прямую наводку, и Киреев, приказав Осадчему выдвинуть вперед три машины, разрешил ему двигаться вслед за ними всей ротой на высших скоростях, чтобы парализовать действия обороняющихся.
Алексей приник к окулярам прибора наблюдения. Он видел, как танки Осадчего рванулись вперед. Вот уже один из них выскочил из низины, за ним другой. В это время машина Киреева остановилась и предательски задрожала корпусом. Занятый наблюдением за танками, Алексей лишь изредка смотрел на местность впереди своей машины и почти не помогал водителю    ориентироваться по ней. Опытный механик хорошо вел танк, пока ложная кочка не обманула его. Он надеялся развернуть на ней машину, чтобы выйти на пологий скат высоты, но почти у цели стал проваливаться в засасывающий грунт. Оставаться в неподвижном танке нельзя было: он мог быть «подбит», «сожжен» в любой момент,— и капитан приказал выключить мотор и вместе с экипажем выскочил из машины. До твердой почвы оставалось метров сто. Киреев бросился бежать, перепрыгивал с кочки на кочку, спотыкался, падал, выбирался из болота по-пластунски, стремясь скорее попасть туда, где разгорелась решающая схватка.

4

Внезапно наступила тишина. Лишь отдельные выстрелы слышались с юга. Затем и они смолкли. Па высоту и болотистые низины спустились сумерки. Киреев приказал мотострелковому батальону, зенитчикам запять круговую оборону, закопать на южных скатах самоходки, а танкистам привести в порядок материальную часть. Сам же пошел к западным скатам, чтобы проследить, как тягачи вытащат танки из болота.
Здесь и увидел его генерал Жезлов. Киреев сидел на бруствере окопа, спустив в него ноги. Шлем лежал рядом. Спина была по-старчески согнута, взгляд неподвижно уставился на танки, застрявшие по ведущие колеса. Алексею казалось, что сумерки исходят от этих застывших, почерневших машин, что не только танки, но и он вместе с ними провалился в засасывающее болото и не может из него выбраться.
Генерал остановился позади Киреева, глядел на его окаменевшую спину, понуро опущенную голову и вспомнил, что много лет назад далеко на западе, у Ратибора, видел его точно в такой же позе у сгоревшего, последнего в его роте танка. Киреев не знал тогда, что операция закончилась успешно, что его потери окупились с лихвой. Ему казалось, что он потерял не последний танк, а все, что было связано с его честью. И он сел возле оторванной, отброшенной в сторону башни и сжал голову руками. Его уговаривали уйти из-под огня, он отвечал: «Без танков мне некуда идти». К нему подъехал на машине генерал Жезлов. Он ругал его жестокими словами, хотя в душе переживал то же, что и Киреев, и, не будь это в бою, он обнял бы пораненную голову старшего лейтенанта и расцеловал бы ее. А сейчас, что же сейчас заставило офицера уединиться? Какие думы обуревают его?
— Капитан Киреев!
Алексей вскочил па бруствер, обернулся к генералу. Лицо было грязным и хмурым, щеки впали, губы плотно сжаты.
— Здесь не место командиру передового отряда. Эвакуировать машины может любой офицер.— В голосе Жезлова звучали добрые нотки, но Киреев не был в состоянии уловить их.
— Какой я командир передового отряда! Вот — сколько танкой потерял,— он протянул руку в сторону болота, где неповоротливыми сонными бегемотами торчали в грязи машины.
— Вы рассуждаете, как мальчишка!— с досадой вскрикнул Жезлов.— Вы, может быть, рассчитываете, что противник без сопротивления даст себя взять за горло, как вы его здесь взяли. Не забывайте, капитан, в боях и горе будет, и печаль, и потери. Научитесь только сделать их меньшими для нас и большими для врага, сумейте всегда внезапным маневром бить его так же успешно, как вы успешно заняли эту высоту.
Последние слова Жезлова были неожиданными и радостными для Киреева. Сквозь грязь на щеках проступил румянец, а язык между тем говорил не то, что хотелось.
— Но... Это я ведь допустил столько ошибок...
— Оставьте разговоры, Киреев!
Генерал хотел еще что-то сказать, мотнул седой головой и, вынув вдруг из кармана снежной белизны платок, подал его Алексею.
— Смешной ты, право. На, вытри лицо...

НАУЧНАЯ  КОНФЕРЕНЦИЯ
1

С учений танковый полк должен был прибыть на зимние квартиры, и в семьях офицеров готовились ко дню его прибытия, как к большому празднику. Женщины догнивали себе и детям обновы, производили генеральную уборку, стряпали любимые мужьями пироги, Малыши заканчивали рисовать и лепить из пластилина неизменные танки и разучивали несложные стишки и сказки. Школьники шалили поменьше, больше занимались, чтобы обрадовать отцов четверками и пятерками. Всюду в районном городке чувствовалось оживление, и особенно ощущалось оно в новом доме.
Одна только квартира Мякининых не участвовала в обычной для нового дома шумливой суете. Еще до приезда Зинаиды Степановны из лагеря , команда солдат под наблюдением домработницы перевезла в новую квартиру мебель, кое-как расставила ее, произвела поверхностную уборку, и теперь Марфуша бренчала на кухне посудой, ломая голову над сложными для нее вопросами: что случилось с хозяйкой, почему она сама ничего не делает и не заставляет ее вытряхивать ковры, обтирать мебель, скрести во всех уголках, пока не будет наведена идеальная чистота?
Зинаиду Степановну словно подменили. С полным безразличием к беспорядку слонялась она по трехкомнатной квартире, не беспокоясь, что на мебели осталась пыль, что со стекол окон не стерли замазки, что книгами завалены все углы.
Она не подходила даже к пианино, которое мечтала иметь и впервые увидела у себя. Часами томилась в кресле, будучи мыслями и сердцем с Валерием.
Зинаида Степановна случайно увидела его во дворе нового дома: Чумак на другой же день после учений, не дожидаясь их разбора, примчался занять предоставленную ему квартиру. Глядя, как он распоряжается разгрузкой мебели, Мякинина не смогла удержаться от вопроса, приехала ли жена. Чумак нехотя ответил, что скоро приедет. «Он отвернулся, спешил отделаться от меня. Неужели боится огласки, боится жены? Месяц назад он в лагере ни с кем и ни с чем не считался, бежал ко мне, не раздумывая о последствиях! Возможно ли, чтобы он так скоро охладел?»
Его поведение в последнюю встречу казалось ей случайным, связанным с минутным настроением, с усталостью, с тем, что ему приходилось, вопреки своему желанию, готовить квартиру к приезду Веры. Зинаида Степановна надеялась, что он зайдет к ней раньше, чем приедет Петр Герасимович.
Ей часто мерещились шаги Валерия на лестнице, она вскакивала, бежала к дверям... Целыми днями не выходила из дому, боясь, что Валерий придет и ее не застанет. Но он не приходил. И, если бы не женская гордость, не стыд, она бы сама побежала к нему.
О муже Зинаида Степановна почти не вспоминала. Ее не затронули  разговоры жен штабных офицеров о неприятностях, которые были у Петра Герасимовича на учениях и на их разборе. Однажды утром, узнав, что последняя группа командиров ожидается к концу дня, она велела Марфуше затопить колонку в ванной, приготовить ужин, а сама слегка прибрала в столовой и спальне, не заглянув даже в третью комнату.
Когда раздался звонок, открывать выбежала домработница. Полковник снял шинель, фуражку, кинул все это Марфуше на руки и, не очищая сапог от прилипшей грязи, прошел в столовую. Зинаида Степановна поднялась с дивана, откинула в сторону книжку.
— Ах, да это ты, Петр!
— А ты будто не слышала,— сердито заговорил Мякинин, исподлобья разглядывая жену, неубранную комнату и нетвердо держась на ногах.
— Смотри, как ты наследил. Сними в коридоре сапоги. Как тебе не совестно?
— У меня совести нет, как и у тебя,— Шатаясь, он сделал два шага к ней. Она отступила.
— Пьян?! Правду, значит, говорят, что Киреев показал себя на учениях лучше, чем ты.
— А тебе-то что? Или тоже радуешься? — прохрипел Мякинин. Подъезжая к дому, Петр Герасимович размечтался о встрече, какие
нередко бывали у него с женой в прошлом... Но только он вошел в столовую, увидел запыленную, нераскрытую крышку пианино, взглянул в глаза жены, как его охватили тоска и безотчетная ревность. Будь Петр Герасимович трезвым, возможно, он удержался бы, как бывало в лагере, когда он чувствовал отчужденность жены. Теперь же ничто не могло сдержать его.
— Ха-ха-ха!!!— Мякинин засмеялся, упал в кресло, протянул в сторону жены растопыренные пальцы.— Испугалась? Хотела быть женой командира полка, а он, думаешь, не сдюжил. Ошиблась, Зинаида Степановна! Наплевать мне на старика Жезлова. Есть посильнее его, и учения им нипочем. Мякинин один, слышишь,— один! И полк мой будет, мой!
Таким, как в эти минуты, Зинаиде Степановне еще не приходилось видеть мужа. Всклокоченные волосы торчали в стороны, раскрыв лысину.
— Перестань, Петр! Спать ложись. Сейчас же!
Ее повелительный голос, единственный голос, которому он долгие годы подчинялся не по обязанности, а по чувству, заставил его и на этот раз подняться с кресла, снять с себя китель, сапоги и лечь на диван. Но перед тем, как отвернуться к стене, он облизнул губы и со злорадством проговорил:
— Ну, покажу я этому Кирееву!..
Зинаида Степановна стояла посреди столовой точно оплеванная этими словами и, когда муж заснул, выскочила в коридор. Накинула на себя легкое демисезонное пальто и, забыв надеть шапочку, галоши, выбежала на улицу. С раскрытой головой она шла под дождем куда-то в темноту, месила грязь, не ощущая холода и сырости.
После сближения с Чумаком у Зинаиды Степановны не осталось к мужу и следа от былой привязанности. Она продолжала жить с ним потому, что не видела выхода. Иногда еще думала, что в полку его уважают за опыт. «Но и в этом я ошиблась. Не хотела видеть, что Петр мстит Кирееву. Теперь он выгонит его из армии, а у Нади больные дети. Что она будет делать с такой семьей?»
Впервые за долгие годы Зинаида Степановна по-дружески вспомнила о Надежде Павловне. Она ее знала по родному городу, короткое время они встречались, потом, когда Надя возвратилась на Волгу с мальчиком, Зина отвернулась от нее. «Какое я имела основание поверить слухам? Зачем я передавала эти слухи другим? Почему я не навестила Надю, когда услышала о болезни ее сына? Надо искупить свою вину. Надо сейчас же предупредить Кирееву, что Мякинин затевает что-то преступное против ее мужа».
Думая так, Зинаида Степановна огляделась, узнала переулок, куда ока, не видя дороги, попала, и направилась к домику знакомой женщины, у которой она надеялась узнать адрес Надежды Павловны. Она быстро подошла к калитке, раскрыла ее, но во двор не зашла. «Не безумный ли шаг я делаю? — остановила ее внезапная мысль.— От своего мужа Надя многое должна знать о Чумаке, может быть, и о нашей с ним связи. Начнутся пересуды, всплывет моя близость к Валерию, наступит разрыв с Петром. Ну и пусть, разве не этого я хочу! Но что я без полковника Мякинина? Ох, если бы Валерий только слово сказал, я бы с ним уехала на Курилы, Камчатку. Но он и мысли не допускает, чтобы уйти от жены. Он ее не любит, но он не уйдет от дочери генерала Жезлова. Без нее он то же самое, что я без Мякинина,— пустышка».
Сильнее подул ветер. Мутные ручейки потекли по лицу Зинаиды Степановны. Она была в отчаянии от своего слабоволия, но побороть его не могла.

2

Военно-научная конференция в полку готовилась под личным наблюдением Мякинина. Он заставил офицеров штаба ночами чертить карты и схемы, писать для него объемистый доклад, используя данные секретной и открытой литературы, которые смогли бы в какой-то мере оправдать сто действия на тактических учениях. «Жезлова,— думал полковник,— слышали на разборе всего несколько человек из полка, а о поражении Киреева на конференции будут знать все. А там посмотрим...»
Доклад Мякинина о действиях танков в современном наступательном бою длился два часа, и более половины этого времени он говорил о последних учениях, о передовом отряде и ошибках Киреева.
— Представьте себе, товарищи, что мы были не па учениях, а в кровавом бою с сильным и умным противником. Что осталось бы в таком случае от танковых рот, которые Киреев повел через болото? На учениях наш условный противник стрелял холостыми снарядами и сбрасывал на боевые порядки условные бомбы. От них, как известно, броня не раскалывается и танки не горят. А если настоящий враг обрушил бы на дневное, я подчеркиваю, дневное скопление застрявших в болоте машин настоящий огонь, тогда и дыма не осталось бы от передового отряда, от новых танков.
Он повел головой в сторону Киреева, ироническим тоном продолжал:
— Капитан Киреев возгордился: его, видите ли, ротного, поставили на место командира полка. И закружилась капитанова голова. Забыл он о преимуществах ночной атаки перед дневной, забыл, что есть саперы, которых надо посадить десантом, раз решил двигаться через болото, забыл о тягачах. В болоте, в котором завяз Киреев, не то, что танки — люди тонули. Это авантюризм, а не тактика!
Алексей сидел в пятом ряду, у окна. Он ловил на себе то сочувственные, то укоризненные взгляды сослуживцев, а за спиной услышал громкий шепот майора, который, видимо, обращался к соседу: «Не знаю, как Киреев, но я бы попросил прощения у полковника. Такое натворил!» Алексей и виду не подал, что расслышал реплику. Глаза его были устремлены на трухлявые ножки стула. «Точил меня Мякинин, как червь этот стул, а сейчас наступает, надеется, что ни один офицер не решится оспаривать его мнение. А как быть мне?..»
Докладчик между тем переходил от карт к схемам, доказывал справедливость своих решений, а в это время Киреев как бы со стороны оценивал и себя, и свои размышления. «Выходит, ты труслив, Алексей. Ты, оказывается, смел только с кулаками в карманах».
Во время перерыва Алексей вышел покурить и в коридоре столкнулся с подполковником Донцом.
— Будешь выступать?
— Подумаю.
— Времени много было думать, не малодушничай.
Десять минут пробежали быстро. Алексей только начал набрасывать вопросы в блокнот, как Мякинин, снова заняв место председателя, спросил, кто желает слова, и, не дожидаясь ответа, назвал заместителя по технической части. После его выступления полковник еще раз обратился к присутствующим, сказал, что не к лицу танкистам быть пассивными в столь важном мероприятии. Но в том, как он это говорил, даже не в тоне голоса, а в наклоне головы, в едва заметном прищуре глаз, Киреев уловил, что Мякинин доволен этой пассивностью. Полковник уже закрыл, было кожаную с золотым тиснением папку, когда поднялся Алексей.
— А-а,— неопределенно протянул Мякинин — хорошо, что хотя бы вы берете слово.
«Он и этим «хотя бы» желает меня унизить,— подумал Киреев, направляясь к трибуне.— Что ж, бой так бой!» И, не раскрыв блокнота, Алексей начал совсем не с того, что было у него написано.
— В конце доклада вы, товарищ гвардии полковник, призвали участников конференции высказывать свои мысли и предложения, способные двигать вперед военную науку. Хороший призыв.
Пальцы правой руки коснулись груди, взор встретился со взорами многих. И Алексей почувствовал не по тишине, а по тем невидимым нитям, которые объединяют одинаково мыслящих людей, что его слушают, доверяют высказывать общие, волнующие многих офицеров думы.
— Не грех признаться, что в нашем полку мы свою лепту еще не внесли. Между тем нигде нет таких благоприятных условий для оперативной, деятельной проверки на практике теоретических положений, какие имеются в полках. Мы осваиваем новую технику. Кому же, как не
- нам, сказать, как лучше, с большей пользой применять ее в бою. Кому, как не нам, по-новому обучать людей и по-новому применять их силы на поле боя. Многие офицеры, сидящие здесь, творят новое, интересное, полезное. А вот обобщать свои находки, свой опыт, вывести теоретические положения из этого опыта мы еще боимся. Не пора ли раскрыть окна и в нашем полку, чтобы свежий ветер творчества проник к нам, освежил наши головы.
Последние слова Мякинин принял на свой счет. Мнительный, ревнивый к каждому офицеру, к голосу которого в полку прислушивались, он ждал подвоха со стороны Киреева и не мог понять, что не о нем, а обо всех идет речь. Он остановил Алексея.
— Ваше время подходит к концу, а вы, товарищ Киреев, еще ничего не сказали по обсуждаемому вопросу. Одними декларациями никого не удивите.
— Извините, товарищ гвардии полковник, но я не слышал, чтобы устанавливали регламент. Впрочем, я перехожу к затронутым вами вопросам. Разрешите?
С каким бы наслаждением Мякинин лишил его слова. Как он жалел, что это не служебное совещание, а конференция!
— Говорите по существу.
— Слушаюсь.
Алексей раскрыл блокнот и пункт за пунктом стал отвергать обвинения, выдвинутые против него Мякининым. Говорил он сдержанно, ни единым словом не умаляя авторитета заместителя командира полка как старшего на конференции, как единоначальника.
— Мы часто говорим о ночных действиях. Полезность их бесспорна. Означает ли это, однако, что надо ждать ночи и в тех случаях, когда можно успешно действовать днем? По-моему, не означает. Ночные действия выгодны с точки зрения внезапности, скрытности. Но они нередко затрудняют, особенно для танкистов, видимость и маневр. Когда мне поставили задачу, я думал, как ее быстрее и лучше выполнить, и решил, что внезапность будет достигнута фланговым ударом именно через болото, откуда нас не ожидали.
Он сделал паузу, посмотрел запись и, закрыв блокнот, продолжал:
— В той обстановке, какая была создана на тактических учениях, я считал целесообразным нанести главный удар не по сильному, а по слабому участку обороны «противника», с выходом во фланг. Скажу еще, что если бы весь передовой отряд наступал скопом даже ночью, атаковал высоту в лоб, узким, слоеным пирогом, то при любых условиях противник вывел бы из строя все танки. Тут на успех, мне кажется, надеяться было невозможно.
Что же касается моих ошибок, то благодарю гвардии полковника за его замечания, которые касались саперов и тягачей. Я не учел трудностей преодоления болота. В остальном я искал решения, диктуемого обстановкой и наступательным порывом наших танкистов.
Заметив иронические улыбки, которыми обменялись Мякинин и майор-' из штаба полка, Алексей сделал паузу и, пристально глядя на улыбающегося майора, сказал:
— Мне кажется, некоторые товарищи меня не поняли. Объясню, что я имею в виду. Большинство офицеров полка были на фронте и знают: если танкисты с азартом пошли в наступление, то сдерживать их порыв, останавливать без крайней необходимости нельзя. Мне говорят: вы слишком быстро кинулись на высоту. Не я — наши люди были настроены на горячий бой, на достижение победы, и ставить им в тот час холодные компрессы я считал неправильным.
Полковник Мякинин не перебивал Киреева. Он надеялся, что в пылу полемики у капитана вырвется хоть одна неудачная фраза, которую можно будет оценить как личный выпад против него, как подрыв авторитета единоначальника. И не без оснований. Алексею действительно хотелось говорить прямее, резче, но он чувствовал, что этого делать нельзя, что и без того Мякинин не простит ему выступление.
— В анкете делегата конференции спрашивается, какие мы имеем предложения. Прежде чем внести их по вопросам использования мелких танковых групп в наступлении, разрешите одно общее замечание.
К сожалению, ряд ценных предложений офицеров, внесенных на нашей предыдущей военно-научной конференции, до штаба округа, как мне известно, не дошел. Их несколько раз переписывали и настолько сгладили, что в них полезной мысли почти не осталось. Порядок необходим, по-моему, иной: по каждому полезному и интересному предложению должна давать заключение комиссия из компетентных офицеров во главе с командиром полка. И, если ценность предложения неоспорима, довести его без всяких лишних инстанций, без рогаток и проволочек, быстро по времени до командующего округом, до министра обороны, до генерального штаба. А если речь пойдет о разработке офицером большой научной темы, то мы обязаны установить прямую связь с академиями, чтобы наш товарищ мог получить совет и консультацию...
То внимание, с которым зал слушал речь Киреева, те выступления, которые последовали за ней вопреки желанию и намерениям Мякинина, подтверждали его самые худшие опасения.

ПОПОЛНЕНИЕ
1

В соединение прибыло пополнение. Обучение новичков в танковом полку Мякинин поручил Кирееву. Первую роту ему было приказано передать Чумаку.
Алексей вышел из кабинета полковника в угнетенном состоянии. Ссылаясь на то, что ему надо немедленно выехать на сборы в штаб округа, Мякинин обрывал капитана на полуслове, и только одного сумел Киреев добиться, чтобы вместе с ним к молодым солдатам отпустили старшину Сочнева и Василия Зарембу.
К удивлению Киреева, старший лейтенант Чумак не возражал против: ухода от него лучших танкистов. В первый момент Алексей думал, что молодой офицер соглашается отпустить людей, понимая, как трудно ему будет работать с новичками. Но нескромное, даже вызывающее поведение Чумака во время приема у него дел говорило о другом: старший лейтенант рассчитывал надолго обосноваться в первой роте и не хотел, чтобы с ним оставались люди, которые знают его недостатки и будут, возможно, сравнивать его с ушедшим командиром. «По поведению полковника и Чумака видно, что приказ о моем временном переводе к молодым написан для отвода глаз,—думал Алексей.— Проведу месяц-два с пополнением, примут новички присягу, от нас уедут, и тогда окажется, что для меня нет штатной должности в полку. Одна надежда — на возвращение полковника Целищева. Он сумел бы разобраться, кого надо уволить по сокращению штатов, а кого оставить. А что будет, если Целищев не вернется в полк?»
Пока Киреев был занят передачей дел, Сочнев и Заремба приняли молодых солдат и вместе с ними благоустраивали казарму.
К своим питомцам Алексей впервые зашел вечером. В казарме пахло свежевыстиранным постельным бельем и масляной краской, которой в этот день покрыли пирамиды для оружия и солдатские тумбочки. Белые занавески на окнах, ровные шеренги кроватей, новенькие шинели на вешалке — все обрадовало офицера строгим уставным порядком.
Дневальный, находящийся справа от дверей, смущенно закашлял, выпучил большие глаза на капитана и, забыв, как старшина Сочнев учил его представиться начальству, крикнул громко и испуганно:
— Стар-ши-на-а-а!
—Так здесь же нет его,— сказал Киреев дневальному, который зачем-то приподнял руку и боялся шевельнуть ею.— Вам гвардии старшина Сочнев не говорил, куда он поведет роту?
— Ах, куда?— переспросил солдат, опустив руку и стараясь принять строевую стойку.— Говорил. Ушли в комнату, ну, как она называется?.. Да, славы...
Киреев объяснил дневальному, как требуется по уставу встретить командира, показал правильную строевую стойку и направился в комнату боевой славы полка.
Дверь была приоткрыта, и, когда капитан вошел, никто не заметил его появления. У карты боевого пути плотным кольцом стояла молодежь. Старшины Сочнева не видно было из-за высоких фигур. Лишь его рука с золотистым шевроном на рукаве изредка поднималась над головой, и, чуть дребезжа, звенел его голос.
— Посмотрите на портреты танкистов, о которых я вам говорил. Своим мужеством и мастерством они добыли гвардейское знамя и вот эти боевые ордена.
Словно одно тело подвинулось вправо, к макетам трех орденов и портретам Героев Советского Союза.
— Они создали славу полка — вам эту славу надо умножить.
Рядом со стендами, посвященными фронтовикам, висела Доска отличников боевой учебы. Сочнев рассказал о Солянине, Джавахадзе и Киримове, которые уехали по демобилизации. У фотографии Зарембы; старшина задержался.
— Если полгода назад я сказал бы танкисту Зарембе, что его фото будет на доске отличников, он высмеял бы меня. А теперь ему присвоили звание ефрейтора, вручили нагрудный знак «Отличный танкист» и права механика-водителя. А вы разве не можете стать такими, как Заремба, Киримов, Солянин, Джавахадзе, такими, как герои-фронтовики? Можете и станете!
В полукольце солдат образовался просвет. Сквозь него Сочнев увидел капитана Киреева.
— Рота, смирно!— скомандовал старшина и, приказав новичкам обернуться лицом к командиру, доложил о теме беседы и количестве присутствующих. Киреев поздоровался с солдатами, внимательно вглядываясь в лица, возбужденные рассказом старшины.
Алексею не терпелось поближе узнать солдат. Он повел их в учебный класс и, усадив за столы, предложил каждому назвать себя, рассказать, откуда кто приехал и какое имеет образование.
Первым поднялся рослый худощавый юноша с большими и сильными руками рабочего.
— Белых, Иван Ефимович. С Урала. Был старшим оператором блюминга, окончил заочным порядком два курса техникума, третий закончу после армии.
— Зотов, Илья Ефремович,— вскочил вслед за ним круглый, курносый крепыш с детскими губами.— Из Астрахани. Окончил десятилетку, работал слесарем.
— Белецкий, Гордей Гордеевич. Из Ленинграда. Два года плавал помощником машиниста на торговом океанском судне, кончил техникум.
— Закиров Мамед — комбайнер, совхоз Казахстан, семилетку. Давно ли при знакомстве с новичками Киреев слышал, что они имеют
3—4 класса образования. То были юноши, вынужденные во время войны оставить школу, помогать с малолетства матерям, заменять ушедших на фронт отцов в поле или у станка. Иные, прибывшие из окраинных республик, совсем не знали русского языка, и их обучение приходилось начинать с букваря. А эти парни сели за парты, когда уже отгремели бои. Школа дала им глубокие знания, а производство — трудовые навыки, умение обращаться со сложными машинами и агрегатами. «Вот почему такая смелость и уверенность в их взглядах, в их голосах, в движениях. Почти половина людей со средним образованием! Можно ли сейчас обучать молодое пополнение теми методами, в те же сроки, что обучали раньше? — задумался Алексей.— Нет, нельзя. Техника новая, а будет новейшая, требования к армии с каждым днем растут, и обучать этих юношей надо уже сегодня по-другому».
Поздно вечером Киреев шел домой. Он шагал прямо через поле, не считаясь с рытвинами и насвистывая песенку. В голове у него возникал план, как скорее приобщить новых ребят к нелегкой военной службе.

2
Есть такие рубежи в жизни Советской Армии, когда остро ощущается ее особая природа, когда наглядно выступают ее глубинные, уходящие в народ корни.
Было героическое время революции. С партийных съездов, храня тепло и мудрость ленинских напутствий, шли делегаты на фронт, вели на бой неграмотных, но сердцем чуявших правду пожилых рабочих и крестьян, пламенных безусых юнцов. Они были скверно одеты и еще хуже вооружены, но слово Ленина, пример коммунистов делали их бесстрашными в борьбе за свободу, и они победили бесчисленных врагов.
Потом армия стала школой для миллионов. В ней молодежь обучалась грамоте и коллективизму, интернациональной солидарности и военному делу. Хорошо обучалась. И не случайно в Великой Отечественной войне советский воин явил перед всем миром свое превосходство в героизме, в благородстве души и беспредельной верности народу.
Теперь армия совершила необычайный взлет. И самое ценное, что наша молодежь встретила этот взлет смело, творчески, как подобает поколению новых людей...
Такие мысли приятно волновали подполковника Донца. И, как всегда почти бывает, когда человек смотрит на мир с оптимизмом и верой в людей, каждая проходящая мимо него колонна солдат, каждый встречающийся ему танкист подтверждали радужные думы.
Николай Кузьмич миновал склад, обошел танковый парк и, толкнув железную калитку в воротах кирпичного здания, увидел Киреева, копавшегося в горке устаревших деталей. Капитан был один. Сквозь щели закрытых дверей, ведущих в мастерскую, врывался приглушенный шум моторов, визгливое шарканье напильников.
— Ищу тебя повсюду. Ты что это в комбинезоне, как заправский ремонтник?
— Любопытное дело мы задумали,— ответил Алексей, выпрямляя спину и вытирая руки.— А к чему я так срочно понадобился тебе?
— Получил приказание выехать на сборы политработников. Около трех недель меня не будет.
— Что так долго? Прежде ты на декаду уезжал.
— С новой техникой решили нас детально познакомить. Беспокоит меня только, как тут у тебя сложатся отношения с Мякининым. Он завтра приезжает.
— Они уже давно сложились, наши с ним отношения. Думаешь, случайно он мою роту Чумаку отдал?
— Думаю, что не случайно.
После научной конференции Мякинин решил сломить противодействие Донца в отношении Киреева. Полковник сумел доказать командиру соединения и начальнику политотдела, что с новичками может и должен заняться лишь Киреев, а Чумак давно созрел для командования ротой. От Николая Кузьмича не укрылось, что Мякинин готовит расправу с Киреевым.
Он подумал, что во время сборов в округе будет удобно обратиться по такому вопросу к члену Военного совета.
— Ты не волнуйся,— поспешил успокоить друга Николай Кузьмич.— Поговорю о тебе в округе. А сейчас двигай свое дело. От твоей работы с новичками польза большая. Да, ты мне так и не ответил, к чему этот комбинезон?
— Танковый электрифицированный полигон делаем. Пройдем в мастерскую, посмотришь.
Они вошли в перегороженное уютное помещение, у больших светлых окон которого находились станки, приборы, а возле них — солдаты и сержанты.
— Видишь, сколько новаторов. Это новички присоединились к нашим рационализаторам, и содружество получилось превосходное.— Из-за шума моторов, стука и скрежета Алексею пришлось повысить голос. — Вот солдат Зотов. Если бы ты знал, какие у него золотые руки. Он делает самый сложный механизм — для перемещения экрана. А тот уралец, Белых его фамилия, любит монтировать электросхемы.
Заметив за перегородкой Зарембу с двумя незнакомыми солдатами, Донец пошутил:
— Это твое конструкторское бюро?
— Не смейся, Николай. Это бригада коллективного творчества. Для решения трудных технических задач полезен коллективный ум.
У помощников Зарембы вышла какая-то заминка, и, увидев Киреева, они попросили его пройти к слесарям. Николай Кузьмич незаметно стал за спиной Василия.
— Здравствуйте, товарищ гвардии ефрейтор! Творим?
Заремба обернулся. Напряжение на его лице сменилось выражением радости.
— Здравия желаю, товарищ гвардии подполковник! Помогаю капитану: занятную вещь он придумал.
— А капитан Киреев говорит, что это вы да Зотов и Белых придумали.
— Что вы! Это он по скромности.
— А у вас, Заремба, есть такая скромность? Вас так вознесли, что голова может закружиться.
— Не будет этого.
— Хорошо бы. А если случится — признаетесь мне тогда?
— Конечно.
— Верю вам, хотя скрытный вы человек, Заремба. Пишет ли вам Шура Богатырева — и то мне не сказали.
— Три письма имею. Хотите почитать?
Пальцы вмиг расстегнули карман  гимнастерки и  опять застегнули.
Солдат хотел поделиться с замполитом, но, должно быть, не мог решиться показать письма. Николай Кузьмич понял это и выручил Зарембу:
— Читать мне сейчас некогда, а хочется знать: письма хорошие?
— Очень, товарищ подполковник, такие... Шура в вечерний институт поступила, жена ваша помогла... Передайте мою благодарность Елене Васильевне, что она так к Шуре...
— О, о! Хороший разгон берет дивчина ваша. Как вы догонять думаете?
— Наверстаю, товарищ гвардии подполковник, свое не упущу! Взволнованность солдата, блеск его глаз говорили Николаю Кузьмичу, что в душе Василия Зарембы созрело яркое, сильное чувство.

3
В начале октября рота молодых солдат впервые участвовала на тактических занятиях. День выдался капризный — серый, холодный, с пронизывающим ветром. Нелегко было новичкам поспевать за стрелками, привыкшими к дальним переходам. Все же они не отставали ни от пехотинцев, ни от танкистов другой роты, двигались в боевых порядках так, как требовали условия «боя».
Ближе к вечеру ветер усилился. Он натянул лиловые космы туч, спрессовал их в чугунную во все небо плиту, которая угрожающе нависла над ярами, полями и перелесками, постепенно опускаясь все ниже. Прижатый к земле ветер озлился, со свистом бил в грудь, словно наждаком царапал лица. Но капитан Киреев торопил танкистов. Им надо было до наступления темноты выйти на перекресток дорог — километрах в четырех дальше на запад.
Когда до перекрестка осталось не более двух километров, пошел крупный и хлесткий дождь. Через несколько минут вода заполнила все ямки и ровики, сделала скользким каждый бугорок. Стоило солдату не так ловко взобраться на бугор, как он катился в низину, набирал полные сапоги воды.
— Держаться в полушаге друг от друга! — передал Киреев по цепи.
Во взаимодействии со стрелками, пулеметчиками и минометным подразделением танкисты оседлали перекресток, сбили с него «противника» и начали его преследовать.
Зарембу капитан Киреев назначил связным с шедшими на правом фланге танкистами третьей роты. Возвращаясь от них, Василий в темноте потерял дорогу, начал блуждать. Попытался сориентироваться по автоматным и пулеметным очередям, но они стали раздаваться со всех сторон и не только не помогали, а еще больше запутывали. Он шел через поле, часто спотыкался, попадал в наполненные водой ямы, пока не набрел на скирду. Решив минуту передохнуть, прислонился к сладко пахнущему сухим теплом спрессованному сену, но его что-то сильно толкнуло в спину.
— Кто тут?
Никто не отвечал. Василий включил фонарик, разгреб сено и увидел здоровенную шершавую ступню.
— Вылезай!
Нога потянулась вглубь, человек никак не хотел расставаться с теплотой. Заремба схватил его за щиколотки и вытянул, полураздетого, без фуфайки и сапог.
— Щеглов?!
— Я, Вася.
— Пригрелся, значит.
— На красоту. Давай и ты сюда. Для тебя местечко есть. Утречком придем в казарму. Ничего не поделаешь — заблудились.
— Вот как! — Заремба еле сдерживал ярость. — Где оружие, противогаз, сапоги?
— Упрятал, чтобы высохли.
— Надевай!
— Не могу, Вася, ноги распухли. Ливень - то какой. Лучше отдохнем.
— Надевай, говорю! Пойдешь со мной!
...Когда офицеры привели солдат в казарму, капитан Осадчий подошел к Кирееву и нерешительно заговорил:
— Я не хотел тебя беспокоить после такого тяжелого дня... — и замялся.
— Что случилось?
— Мякинин подписал бумагу на твое увольнение.
— Ты точно знаешь?
— К сожалению, да. Сам вчера вечером видел подписанные документы. Сегодня они ушли в округ.

4
Света ни за что не хотела лечь спать.
— Я выучила стихотворение и хочу, чтобы папочка послушал.
—- Ложись,— настаивала Надежда Павловна. — Ты уже просрочила на час свое время. Завтра папу увидишь.
— И завтра не увижу. Встану, а папы уже нету. Шашки купил и со мной нисколечко не сыграл. Правда, мама, я уже немножко умею хорошо играть?
— Умеешь, иди спать. Сашенька, почитай ей, пожалуйста.
Как Саша ни был занят уроками, он все же присел к Светлане, начал читать сказку, и сестренка после первой же страницы уснула. Мальчик еще немного позанимался, поцеловал мать и сам улегся спать.
Все по хозяйству было сделано, Надежда Павловна, устроившись поудобнее на кушетке, взяла почитать новые главы второй книги Шолохова «Поднятая целина». Ее до того увлекла сценка, как Нагульнов с дедом Щукарем ожидали концерта станичных петухов, что она услышала шаги мужа, когда он уже прошел в комнату.
— Не отвлекай меня, Леша, одну минуту. Я тебе сейчас почитаю — посмеешься от души.
— До слез буду смеяться, женушка...
Она оторвалась от книги, увидела насквозь промокшее обмундирование, болезненный, блеклый румянец на осунувшемся лице и лихорадочный блеск зрачков.
— Ты заболел, Лешенька?! Снимай с себя все. Сейчас согрею воду. Она дала ему перед ужином водки, натерла спиртом грудь и ноги,
тепло укрыла.
— Ты весь дрожишь, наверное, растревожил раны, когда ползал по грязи. Ты же себя не бережешь.
— Теперь, Надюша, буду себя беречь. Ползать уже незачем.— Голос его звучал глухо.
— Ты что-то скрываешь. Несчастье? Какое?
— Увольняют... Киреев больше не нужен.
— Ты не то говоришь, Алексей. У тебя температура. Голова сильно разболелась?
— Нет, родная, голова ясная. Завтра мы с тобой потолкуем, куда лучше выписывать проездные документы... Ну, ничего, мы с тобой не старички, выдюжим. Правда?
Он стиснул ее руку, но она не ответила на его пожатие.
— А твоя учеба? Два года пропало даром?
— Странно рассуждаешь. Какой же я сейчас слушатель Военной академии!
— А твоя научная работа? — Она шагнула к этажерке и стала снимать с полки исписанные тетради. — Твои бессонные ночи, твоя мечта написать что-то полезное, новое. Мои муки, мои надежды, моя вера в тебя — как же это все? Куда девать написанное?
Он с трудом приподнялся.
— Сжечь!
— Что? Что ты сказал? — Она встала перед ним возмущенная. — Нет, Алексей, ты не уйдешь из армии. Я не дам сжечь твои тетради — они кровью писаны!
Невозможно было возразить ей: он мыслил так же. Но язык произносил другое.
— Ты же мечтала уехать отсюда. Мы оба работать будем, и тебе легче станет жить. Не бойся.
Она присела на край кровати, в упор глядела в его воспаленные глаза.
— Я не боюсь, Алешенька. Но я же знаю, ты от сердца армию не оторвешь. Ты не сможешь оставить своего дела, ведь прирос к нему. Ты не сможешь оборвать свой труд на полпути.
Он перебил:
— Пойми, просить поздно. Документы ушли в округ. Все это давно подготовлено, и сейчас не изменишь ничего.
— Значит, уступаешь Мякинину, испугался его!..

ТРЕВОГА
1
Третий час шло отчетно-выборное собрание партийной организации. Алексей Киреев, недовольный своим излишне резким, как ему казалось, выступлением, нервничал, незаметно для самого себя исчертил поле газеты различными топографическими знаками. Он их рисовал, перечеркивал, а в голове между тем толкались ничем не связанные с этими знаками думы. «Последний раз ты, Алексей, на собрании армейских коммунистов. Помнишь то собрание, которое проходило в осажденном немцами городе? Боеприпасов к танкам не было, и ты со взводом пошел в контратаку, имея только самодельные гранаты. После боя тебя приняли в партию. Двенадцать лет ты был равным в среде армейских коммунистов, старался быть достойным их доверия. А теперь уходишь. Куда? Как примет тебя на новом месте партийная семья? Сумеешь ли в других условиях оправдать звание коммуниста?»
Утром этого дня кадровик из штаба соединения сказал Алексею, что в ближайшее время на него придет приказ об увольнении в запас. Немало офицеров ожидало такой участи. И хотя нелегко было и тем офицерам спять военную форму, но они понимали государственную важность сокращения армии, согласны были с тем, что надо оставить в ней наиболее подготовленных в военном отношении да и более молодых по годам офицеров. Киреев также ясно представлял себе необходимость сокращения численности Вооруженных Сил. Но он чувствовал, что офицеров его возраста, которые могут быть полезны армии еще десяток, а то и два десятка лет, имеющих военное образование и опыт боев, не увольняют с такой легкостью, с какой делает это Мякинин.
Так думали и коммунисты полка. И, выступая по отчетному докладу, критикуя бюро за недостатки в работе, они откровенно говорили о судьбе офицера, об отношении к кадрам.
Без общих слов, грубовато и прямо высказывался старшина Сочнев. Его большие руки, протянутые поверх трибуны к слушателям, простое широкоскулое лицо выражали недоумение.
— Никак в моей голове не укладывается, чем провинился капитан Киреев, что докладчик назвал его в числе недисциплинированных командиров? Не тем ли, что он стал по-новому обучать молодых солдат и за три недели изучил с ними программу, рассчитанную на два месяца! Или он провинился в первой роте, которая при нем больше двух лет была передовой в полку. Происходит что-то непонятное, и я прошу членов партийного бюро объяснить мне, является ли отчетный доклад результатом коллективного обсуждения или один секретарь отвечает за него?
Тут Сочнев повернулся к сидевшему в президиуме секретарю партийного бюро:
— В своем докладе вы призывали брать пример с коммуниста Чумака, как с командира лучшей роты. Человек без года неделю командует подразделением, а вы ему приписываете заслуги всего личного состава, заслуги того же Киреева. У капитана Киреева я учился и учусь партийности в исполнении долга. А чему вы мне прикажете учиться у старшего лейтенанта Чумака? Пренебрежению к подчиненным, наплевательскому отношению к партийной группе и к коммунистам? Меня перевели в другое подразделение, но ко мне заходят механики-водители, командиры танков из первой роты и рассказывают: там сейчас никто не сдает на классность, там перестали интересоваться отличниками, их опытом, их ростом. Старший лейтенант Чумак даже не ходит на собрания партийной группы, а на комсомольские — и подавно. Знаете ли вы об этом, товарищ секретарь?
— Я знаю, что вы при Чумаке не произносили бы таких речей,— возмутился секретарь. — Вы пользуетесь тем, что коммунист заболел, чтобы за глаза опорочить его.
Не повышая голоса, но не без иронии Сочнев ответил:
— Плохо, когда секретарь бюро первичной организации не бывает на собраниях партийных групп. Был бы хоть раз он за лето в первой роте, тогда услышал бы, как коммунисты, в том числе и я, критиковали Чумака похлеще, чем сегодня, за его барство и черствость, за нежелание выполнять партийные поручения.
После Сочнева выступил командир третьей роты капитан Осадчий. Обычно молчаливый на собраниях, он набрался смелости спросить, как можно оценить позицию секретаря и членов бюро, если они обходят самые волнующие офицеров вопросы службы и быта. Он не назвал имени Киреева, но все поняли, что он имеет в виду его, что он обвиняет в бессердечии, в несправедливости к офицеру, прежде всего, члена партийного бюро Мякинина. Понял это и Петр Герасимович. Взяв слово, он обвинил Осадчего в демагогии и попытался направить критику против Киреева и отсутствующего Донца. Но один лишь секретарь в заключительном слове поддержал полковника. «Некстати, очень некстати заболел Чумак,— думал с сожалением Мякинин.— Он лучше секретаря показал бы промахи Киреева, отыгрался бы на нем, как следует».
Приступили к выдвижению кандидатур в новый состав бюро. Секретарь первым назвал Мякинина, а он — секретаря. Потом выдвинули старшину Сочнева, начальника штаба и вслед за этим два коммуниста назвали Киреева. При обсуждении кандидатур он заявил самоотвод.
— Я, товарищи, нахожусь на последнем партийном собрании полка. Вы же знаете, меня демобилизуют.
— Капитан Киреев прав,— подхватил секретарь,— его просьбу надо - уважить.
— Голосуйте, товарищ председатель! — предложили с места и, к удивлению Алексея, он был оставлен в списке кандидатур для тайного» голосования.
Голосование состоялось. Председатель счетной комиссии стал читать протокол. Мякинин сидел за столом у самой трибуны, возбужденный и самоуверенный. Он не сомневался, что одним из первых пройдет по списку избранных, и вздрогнул, услышав фамилию Киреева. Подавляющее большинство голосов было отдано Алексею, лишь три человека зачеркнули его в списке.
Чем дальше читал председатель комиссии протокол, тем ниже опускалась голова Мякинина. Ни вторым, ни третьим его не назвали. Он был ниже черты избранных. Ему и бывшему секретарю партийного бюро коммунисты отказали в своем доверии.
Результаты голосования потрясли Петра Герасимовича. Будто в дымовой завесе, плыли перед ним фигуры людей. Он встал и направился в свой кабинет. Там, вдали от посторонних взоров, он облокотился на письменный стол, зажал голову руками. «Что это — сговор? Как могло получиться, что вся партийная организация выступила против меня? Прежде я проходил в бюро почти единогласно, избирался порой на окружные партийные конференции, и редко кто вычеркивал мою фамилию. А тут большинство против...»

2
Растерянный, оскорбленный тем, что произошло на партийном собрании, Мякинин пришел домой. Ему хотелось излить душу в разговоре с женой, услышать от нее теплое, ободряющее слово, но, как назло, Зинаиды Степановны не было. Домработница сказала, что хозяйка ушла часа два назад и велела приготовить ему на ужин яичницу. «Не с кем даже поговорить. Зинаида все уходит куда-то, а встретимся — молчит. Что это с ней происходит в последнее время?» Он скинул с себя шинель, прошел в столовую, постоял посреди комнаты словно чужой. «Не позвонить ли Чумаку? Посочувствует, поймет, он так же одинок, как я сейчас».
Полковник подошел к тумбочке, взял телефонную трубку, велел связисту на коммутаторе соединить его с квартирой Чумака. Однако там никто не отзывался. «Должно быть, у Чумака опять поднялась температура, и он не может подойти к телефону. Не зайти ли к нему?»
Петр Герасимович вышел налегке, без шинели, прошел в другой подъезд, поднялся на третий этаж и уже хотел позвонить, но рука замерла у черного кружочка. До него из квартиры Чумака донесся голос Зинаиды Степановны. То, что она находилась там, потрясло его так же сильно, как и необыкновенно ласковый тон ее голоса. «К кому она так нежно обращается? Почему она здесь?.. Быть может, жена Чумака приехала, и Зина с ней разговаривает?» В то же мгновение он через тонкую филенку двери отчетливо услышал голос жены: «Завтра приду. Ты доволен?»
Заклокотала ревность. И если этажом выше не хлопнула бы дверь и кто-то из соседей не стал бы спускаться по лестнице, Мякинин не удержался бы от скандала.
Он бросился вниз, через минуту ошалело ворвался в свою квартиру.
— Марфа!
Домработница вбежала в столовую, держа в руках сковородку с шипящей яичницей.
— Ты знала, что Зинаида ходит к Чумаку? Говори!
— О, лышенько мени,— залепетала Марфуша.— Я ничого не знаю.
— Когда я уезжал в последний раз, она отпускала тебя в деревню? Долго ты там была?
— О, боже! — взмолилась женщина.— Я ихала до матери, вона заболила тяжко. Зинаида Степановна сами видпустылы мене, на недилю.
— На неделю?!
Стукнула входная дверь, послышались шаги Зинаиды Степановны. Мякинин велел домработнице пойти в дежурный магазин за папиросами и, идя вслед за ней, чтобы она ничего не успела сказать жене, сам запер за Марфушей дверь. Зинаида Степановна с недоумением смотрела в его распаленное гневом лицо.
— Зачем ты кричал на Марфушу? Что с тобой?
— Где ты была? — прошептал он, медленно идя на жену.
— Я тебя не спрашиваю, где ты бываешь.
— Знаю без твоих ответов. Можешь не лгать — не поможет... Ты была у Чумака!
Он думал, что она станет отрицать. Где-то в глубине души теплилась надежда, что она сумеет доказать что-нибудь обратное тому, в чем он сам уверился. Но Зинаида Степановна только хрустнула пальцами и глянула на него в упор расширившимися зрачками:
— Что ж, Петр, хорошо, что ты знаешь. Мне тяжело было говорить об этом.

3
Командир соединения генерал Хачатуров поднял полк по тревоге. Как только связной постучал в ставню квартиры Киреева и тихо, так что один Алексей услышал, произнес слово «Штурм», Надежда Павловна уже была на ногах и выдвигала из-под кровати Светланы небольшой, туго набитый вещами чемодан. В неделю раз, а то и два раза она перекладывала в нем белье, смотрела, не потеряло ли оно свою свежесть, не забыла ли она уложить что-нибудь из хозяйственной мелочи. Она машинально сверяла вещи со списком, приклеенным изнутри на крышке чемодана, а сама думала о том, вернется ли Алексей к утру домой. «А если это не обычная тревога? Может быть, расстаемся на месяцы или на годы?..»
Ко многому привыкла Надежда Павловна за десятилетие постоянно изменчивой военной жизни, а вот к тревогам привыкнуть никак не могла. Каждый раз гулко и пугливо билось сердце, каждый раз она мысленно прощалась с мужем, до боли остро чувствуя, как он дорог ей, как пусто и холодно становится и в комнате, и на душе с его уходом. Но старалась ничем не выказывать своих переживаний.
Пропустив портупею под правый погон и заправив пояс под хлястик шинели, она спросила:
— Хорошо так, Алеша?
— Спасибо, Наденька. Не беспокойся.
Теплая ладонь коснулась ее пальцев, и она почувствовала, что слова мужа относятся совсем не к снаряжению, а к ее состоянию, к настроению, к нервам, которые, он это видел, дают себя знать в такие минуты.
— Готовь повкуснее завтрак,— пошутил он и уже повернулся к двери с чемоданом в руке, как на пороге показался Саша. На нем были пальто и фуражка с наушниками.
— Разреши проводить тебя, папа,— попросил он сонным голосом.— Чемодан поднесу.
— Это зачем? Забыл, что завтра контрольная по физике?
— Ну, что тебе стоит, только до проходной дойду — и обратно.
— Раздевайся и ложись, немедленно. Ты хочешь, чтобы мама волновалась за тебя?
С тех пор, как Киреев возвратился из лагеря, Саша старался предупредить все его желания и сделать то, что могло быть приятным отцу. Он учился еще лучше, помогал Светлане, которая пошла в первый класс. С удовольствием он вставал в воскресенье на рассвете и, пока отец поднимался, приносил воды, бегал в магазин за папиросами. И теперь казалось, что отец будет рад его готовности пойти вместе с ним до городка. К этому присовокупилась и безобидная, вполне понятная мальчишеская зависть. Саша завидовал отцу, что его вызвали по тревоге, что сейчас он идет выполнять важный и, вероятно, секретнейший приказ. Как бы он хотел быть с ним, с его танкистами! Но отец снял с него фуражку, потрепал вьющиеся светлые волосы и, твердо взяв его за руку, выпроводил на кухню и подтолкнул к постели...
Военный городок шумел моторами танков и самоходок, бронемашин и автомобилей. Выйдя из проходной будки, Киреев свернул налево, к навесу парка, откуда выходили машины первой роты,— до недавней поры его машины. Алексею нужно было спешить в казарму, к своим солдатам, но он слышал, что Чумак все еще болеет, и беспокоился, сумеет ли молодой зампотех соблюсти светомаскировку и быстро вытянуть танки в колонну. Опасения были не напрасны. Лейтенант суетился, нервировал механиков-водителей, и вмешательство Киреева было как нельзя более кстати.
Несколько драгоценных при тревоге минут потерял Киреев в парке. Чтобы наверстать упущенное время, он напрямик через учебное поле побежал к казарме. Напротив, в полной боевой готовности уже стояла его рота молодых солдат. Старшина Сочнев доложил, что все люди в строю, оружие, боеприпасы и снаряжение взяты полностью. Подошедшие машины гудели приглушенными моторами. Киреев получил у дежурного пистолет и топографическую карту, снова прошелся с фланга на фланг строя, объяснил солдатам задачу и скомандовал: «По машинам!»
В район сосредоточения рота прибыла одной из первых. Солдаты быстро окопались и замаскировались.
...Отбой сыграли на рассвете. К десяти часам утра полк возвратился в казармы. Пока Алексей находился у генерала на разборе ночной тревоги, Сочнев поставил солдат на чистку оружия, а Зарембе поручил оформить «боевой листок» о действиях личного состава по тревоге. Когда Киреев пришел с разбора, он застал Василия в канцелярии роты. Солдат сосредоточенно и аккуратно выводил каждую букву коротеньких заметок. Заглядывая из-за широкой спины Зарембы на красочный «боевой листок» и не позволяя солдату встать, Алексей прочитал две заметки, посоветовал:
— Побольше фамилий, товарищ Заремба! Сделайте вот здесь, справа, заголовок: «Сегодня отличились», напишите, что командир соединения вынес благодарность всему личному составу нашей роты, и перечислите лучших. Вот список.
Василий не удержался, прищелкнул языком от удовольствия. Как же! Сам генерал отметил молодых солдат, а командир роты начал список лучших с Григория Сочнева, с него, Зарембы, и с бойцов его отделения. Василий долго выбирал, какой краской написать заголовок и какой — фамилии отличившихся. Наконец, он положил перед собой светло-синюю и красную и начал старательно рисовать.
В это время Киреев копался в ящиках своего стола. Он вынимал оттуда папки с бумагами, уставы, рассматривал их, складывал обратно. В одной из папок нашел нужную бумагу, пробежал ее глазами и неожиданно для Василия с нескрываемой грустью проговорил:
— Жаль, товарищ Заремба, но пришло время расстаться мне с вами.
— Со мной?!
Обильно смоченная в краске кисточка выпала из рук, поставила рядом с его фамилией красную кляксу. Василий не заметил ее. На столе, поверх разобранных Киреевым бумаг, он увидел свою докладную записку. Пять месяцев прошло, как он ее написал. Он был уверен, что капитан давно забыл о ней, а, оказывается,— вот она, злополучная.
— Неужели вы не можете простить мою глупость? — Раскаяние слышалось в голосе солдата. Он продолжал взволнованно, торопливо: — А если я не могу уйти от вас? Зачем вы гоните меня?
Алексей вышел из-за стола, подошел к Зарембе, рукой тронул его плечо:
— Никто вас не гонит, Василий Тимофеевич. Я искал докладную записку, чтобы возвратить ее вам. Не будет меня — вы иногда посмотрите на нее, вспомните, в чем ошибались.
— Вы уходите от нас? — догадался Василий, и от этой догадки сердце защемило еще сильнее.
— Уезжаю. Мне и старшине Сочневу приказано сопровождать молодых солдат на новое место службы. Сочнев вернется в полк, а я нет. По всему видать, последний день я с вами.
— Почему последний? Вы можете взять меня с собой, я вам пригожусь, честное слово. Ведь вы много людей повезете, вдвоем трудно будет управиться.
Заремба глядел в глаза капитану, надеясь, что тот не откажет.

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ
1

Весной, когда Валерия Чумака решили перевести из штаба округа  в часть, Вера хотела оставить работу и немедленно поехать вместе с ним.
Он стал отговаривать ее, доказывая, что не пройдет и месяца, как отец  сменит гнев на милость и вернет его в штаб, что ей нельзя бросать институт. Она послушала его, осталась с отцом, надеясь повлиять на него. Но Фрол Петрович Жезлов был непреклонен.
В тяжелой для Веры разлуке прошли весна и лето. Валерий очень  редко писал, еще реже приезжал к ней, объясняя это перегрузкой по  службе. Однако подозрения, появившиеся у Веры летом, не проходили. Правда, ее несколько успокоил приезд мужа после учений. Он сказал, что ему предоставлена квартира и Вера может собираться к нему.
На второй день после отъезда Чумака Вера подала заявление с просьбой уволить ее из лаборатории института. Директор обещал отпустить ее через две недели. Но, узнав о болезни Валерия, она упросила директора разрешить ей сдать дела немедленно...
Вера торопила шофера. Мчались назад седая трасса шоссе, деревеньки с клубящимися кольцами дыма над хатками, пожелтевшие леса. Вера все это видела в тумане, из которого ярко выступал облик Валерия. Сколько раз она в эти месяцы разлуки мечтала переехать к мужу! Теперь она решила никогда больше не отпускать его одного, быть с ним в лагерях, сопровождать повсюду. «А отец?» — ужалила мысль. Она подумала о том, что он и воскресные, и праздничные дни будет просиживать в штабе или придумает себе еще больше командировок, чтобы не видеть пустые комнаты, отвлечься от неуютных старческих дум. «Как он сразу осунулся, когда узнал, что я уезжаю! Десять лет после смерти мамы его утешало, что я рядом, а сейчас он совсем одинок...»
Поздно вечером Вера приехала в городок. Новый дом улыбнулся ей разноцветными огнями окон. «Вишневый огонек, наверное, из нашей квартиры, да, да, это мой абажур, больше таких нет ни в одном окошке. Хозяйка приехала! Слышите, огоньки? Хозяйка!..» Пока шофер вынимал из багажника чемоданы, Вера торопливо поднялась по лестнице. Открыл ей Валерий. Она увидела опухшие веки мужа и услышала укоризненный, недовольный вопрос:
— Почему телеграмму не послала?!
На следующее утро, когда Вера проснулась, Валерия около нее не было. Она окликнула его, но во всей квартире она была одна. За окнами со злым свистом метался ветер. Вере казалось, что это ее обиженная душа мечется, жалуется на неразделенное чувство.
...Вера познакомилась с Валерием на вечере в медицинском институте. Пылкая и наивная, она тогда не спросила себя, почему среди множества интересных девушек, которые открыто симпатизировали ему, он выбрал ее — некрасивую. В одном из первых разговоров с ней молодой курсант Чумак то ли всерьез, то ли в шутку сказал, что даже офицеры сейчас не в моде, а уж на курсантов девушки совсем смотреть не хотят, «Смотря кто,— ответила она.— Я, например, глубоко уважаю военных». — «Это удивительно!» — «Ничего удивительного нет. Мой отец тридцать пять лет в армии».— «Ваш отец? — удивился он.— Не генерал ли Жезлов?» И при всей своей стеснительности она с гордостью ответила: «Да, генерал Жезлов мой отец».
Прошло много времени, пока Вера придала значение тому мимолетному разговору, вспомнила, что на следующий день Валерий, как будто невзначай, встретил ее в институте, и они часто стали бывать вместе. Позднее он познакомил ее с матерью. Мать восторженно и бесцеремонно хвалила сына и настойчиво расспрашивала Веру, сумеет ли отец повлиять, чтобы Валерика не погнали на какие-нибудь Курилы.
«Он меня никогда не любил,— горестно думала Вера.— Это мать заставила его ухаживать за мной. А я потеряла голову, верила его признаниям, сама обманула себя...»
Было пасмурно, беспокойно на душе. Муж не пригрел ее ни добрым словом, ни лаской. «Почему он не сказал, что должен рано уйти? И зачем ушел, если вчера жаловался на сильные головные боли?» Она разревелась бы, как девчушка, если бы не услышала шаги Валерия.
— Доброе утро, Верочка. Я побежал купить продукты на завтрак. Сегодня, милая, я не дам тебе заниматься кухней, буду за тобой ухаживать.
Она тут же забыла о своих мрачных мыслях и, зардевшись, стыдясь своей наготы, прильнула к мужу.

2
В тот же час Зинаида Степановна шла, не зная куда, зачем, подгоняемая сильным ветром и отчаянием. Ранним утром перед ней еще раз мелькнула надежда. Прибежав с базара, Марфуша вручила ей записку от Чумака. Он писал, что ждет ее в домике Христины. Не считаясь с советами врача, который велел ей неделю не вставать с кровати, Зина сложила в баульчик белье, несколько платьев, надела демисезонное пальто, теплый шерстяной платок и, написав мужу, чтобы он не искал ее, что она навсегда уходит от него, распрощалась с плачущей Марфушей. «Валерий, наверное, добился перевода, как я его просила. Он заберет меня с собой, не оставит одну». Она уже мысленно видела себя и Валерия в далеком крае, где никому не известна ее прошлая нескладная жизнь, представила себе, как счастлива она будет, когда ни от кого не станет прятать свою любовь.
Едва она переступила порог, как Валерий сказал:
— Жена приехала. Мы с тобой не можем больше встречаться. Его голос звучал бесстрастно.
— А я ушла от Мякинина...— прошептала Зинаида. Чумак осуждающе произнес:
— Напрасно... Хотя, это твое личное дело. Хочешь, живи здесь. Я уплачу за комнату. Изредка буду заглядывать.
Судорожно сдавливая спинку, Зина опустилась на стул.
— Ну и мужики пошли! — заскрипел слащавый голос возле Зины, и на том месте, где только что стоял Чумак, она увидела дебелую, широкобедрую хозяйку.— Не унывай, душечка. Я тебе такого парубка подберу, что забудешь свое горе.
Зина вздрогнула. Она словно увидела себя в горящей избе, откуда уже нельзя выйти. Блеснув глазами, скинула с плеча руку Христины и выскочила из дома. Страшные мысли гнали ее по переулкам, по полям и опять по окраине городка. Широко раскрытым ртом вдыхала она холодный воздух, пока не упала возле ограды домика Марии Тихоновны.
Сколько времени она пролежала, уткнув лицо в землю, не знала ни нашедшая ее у своего порога старая цветочница, ни сама Зинаида Степановна. Когда она очнулась, то увидела себя в незнакомой, с низким потолком чистой горнице и услышала разговор двух женщин.
— Извините, Надежда Павловна, что я вас от детей оторвала. Что я могла сделать? Боялась, не успеет внученька из города врача привести, далеко до больницы-то. А вы так быстро сделали все, что нужно.
— Говорите тише, Мария Тихоновна, пусть она спит, — произнес знакомый голос.— Идите, пожалуйста, согрейте воду.
Старушечьи чувяки прошаркали на кухню. Зина с трудом повернула голову и увидела в горнице Надежду Павловну Кирееву.
— Надюша! Вы?..— воскликнула она испуганно.
Надежда Павловна приблизилась, ласково коснулась пальцами горячего лба Мякининой.
— Успокойтесь, Зинаида Степановна, вы у добрых людей.
— Как вы можете прикасаться ко мне! Я столько зла вам сделала!..— Она спешила высказать все то, что не посмела сказать раньше своей давнишней знакомой.— Я несправедливо говорила о вас, о вашем сыне. А еще...
— Вам нельзя волноваться, Зинаида Степановна. Мало ли что было — кто из нас не ошибается... Скажите, вызвать вашего мужа?
— Нет у меня мужа, Наденька, никого нет.
Надежда Павловна обняла доверчиво прильнувшую к ней, беспомощную Зинаиду.

3
Полковник Павел Константинович Целищев остановился на ступеньках вокзала и осмотрел площадь — ни военных, ни гражданских автомобилей не было. Человек двадцать приезжих стояли с чемоданами на булыжной мостовой, дожидались старенького, маломестного автобуса, курсирующего до центра. Целищев подумал, что под вечер нет смысла звонить в полк, что он скорее дойдет до штаба, чем дождется машины, и, сдав чемодан в камеру хранения, миновал пристанционные постройки и по полевой дорожке направился к военному городку.
Уезжая в Москву на выпускную сессию заочников академии, Целищев отвез семью на Орловщину, к родным жены. Из сослуживцев его также здесь никто не ждал — все предполагали, что он будет переведен на новое место службы. И было у полковника такое ощущение, что он здесь никому не нужен, что в полку его встретят с досадой и недоумением.
После окончания академии он внезапно заболел, пролежал месяц в госпитале, потом поехал в отпуск к семье. Больше полугода ушло со дня его отъезда. За этот срок, по-видимому, многое изменилось в полку. Офицеры, которые временно работали на новых должностях, освоились с ними и надеялись, что уход Целищева закрепит за ними более высокое, положение на командирской лесенке. Размышляя об этом, Павел Константинович был недоволен собою, будто он сам напросился обратно в полк. Если он сумел бы увидеть генерала Жезлова или командующего, то они сказали бы, почему пересмотрено прежнее решение. Но маршал и генерал были срочно вызваны в Москву. «Нехорошо получилось, неловко мне будет и с Мякининым и с другими офицерами. Крайне неловко».
День быстро сменялся сумерками. Полковник стал пристально вглядываться в даль. Вот та, скрытая серой мглой казарма была воздвигнута за годы его службы. А сколько учебных полей оборудовано, сколько саженцев понасажено! Они выросли, наверно, за лето еще больше. «Жаль, что я их отсюда не вижу». Только мелькнула такая мысль, как в окнах казарм гостеприимно зажглись веселые светлячки, цепочкой побежали по столбам к паркам боевых машин, осветили кроны деревьев, поднявшихся выше стены, замигали далеко за складами, где прежде был заброшенный неосвещенный пустырь. «Не там ли начали строить семейные офицерские домики, о которых писал Донец?» — удивился полковник и, хотя ему очень хотелось скорее попасть в казармы, он все же свернул в сторону от проходной и зашагал в обход городка.
Оставив позади хранилища и поля подсобного хозяйства, Целищев оказался на том месте, где предполагал увидеть пустырь. Его не было. К освещенной электричеством строительной площадке вела широкая, покрытая гравием дорога. По бокам ее стояли две пилорамы, защищенные крышами от дождей, лежали высокими штабелями доски и горбыли. Чуть подальше он увидел смонтированный на автомашине кран, горы камня и кирпича, фундаменты домиков, у которых уже начали вырастать стены. «Десять домиков — замечательно!»
...На следующий день Павел Константинович Целищев в сопровождении Мякинина и Донца обходил роты и специальные подразделения. Слушая замечания командира полка, Николай Кузьмич глядел на его смуглое, немного усталое лицо — некрупные черты, серые, с ярким блеском, прямо глядящие на человека, глаза. Петр Герасимович, наоборот, прятал глаза, слушал командира полка с угрюмым видом и докладывал ему торопливо, обиженным тоном.
Порядок в казармах порадовал Целищева. Классы, солдатские общежития и коридоры были к зимней учебе заново побелены и покрашены. В классах — новые учебные приборы, творчество полковых изобретателей. Недовольство командира полка вызвала лишь та часть парка боевых машин, в которой находились танки первой роты. Одна машина имела поломку ходовой части и требовала незначительного, но немедленного ремонта. Экипаж мог произвести его собственными силами за два дня, но оказалось, что танкисты ждут помощи от мастерских. Мякинин объяснил задержку ремонта неповоротливостью и халатностью старшего лейтенанта Чумака и его молодого зампотеха. «Чумак,— добавил при этом Петр Герасимович,— думает, что если он зять Жезлова, то ему все пройдет».
Целищев ничего на это не ответил,— близко стояли танкисты и при них он не хотел говорить о командире роты. Но по тому, как он поморщился, как быстро пошел по направлению к штабу, Мякинин предположил, что реплика достигнет цели. «Хорошо, если Целищев накажет Чумака, пусть даже снимет подлеца!» — со злостью подумал Петр Герасимович.
Кабинет командира полка, куда Целищев пришел с двумя заместителями после обхода, был отделан с блеском: панели под дуб, верхняя часть стен и потолок окрашены в темно-голубой цвет. Мебель стояла новая, солидная. Как хорошо чувствовал себя здесь Мякинин, когда он возвратился из лагеря полновластным хозяином, и как неприятно ему было смотреть на все сейчас. В просторном, проветренном кабинете, который перестал быть его кабинетом, Мякинину было трудно дышать.
— Вы сказали, Петр Герасимович, что Чумак виноват в беспорядках в первой роте,— возвратился к неоконченному разговору Целищев.— Я согласен с вами. Но почему же вы поставили его ротным, когда знали, что из штаба округа его прислали к нам не на выдвижение, а на исправление? Почему вы сняли лучшего офицера полка Киреева, у которого рота неизменно шла впереди других? Прошу вас, объясните!
С самого утра, с момента встречи с Целищевым, Мякинин ждал этого вопроса, и ответ он уже давно продумал. Но теперь он лишь передернул плечами, не размыкая плотно сжатых губ.
Целищев уже знал от Донца, с которым просидел почти всю прошедшую ночь, и о партийном собрании, и о неурядицах в семье Мякинина. «Нелегко ему»,— размышлял, наблюдая мимоходом за Мякининым, Целищев.
Внимание Павла Константиновича отвлекло что-то за окном. Он увидел на спортивной площадке худощавую ловкую фигуру лейтенанта. Сам заядлый спортсмен, Целищев любовался легкостью, с какой молодой офицер делал сложное упражнение на перекладине. Танкисты взвода с увлечением следили за красивыми, ритмичными движениями своего командира.
— Смотрите, товарищи! — не удержался от восклицания Целищев, приглашая к окну своих заместителей.— До чего чисто работает лейтенант.— И добавил: — Вы подумали, Петр Герасимович, как помочь с жильем таким, как этот молодой офицер?
— Думали, товарищ гвардии полковник,— подчеркнуто официально ответил Мякинин.— Построим семейные офицерские домики, и один из них выделим для холостяков.
— Когда это будет?
— Месяца через три.
— Многовато для тех, кто ночует в каптерках. Надо сделать что-нибудь сейчас, хотя бы временно.
— Ну, что ж, поселим их в ваш или в мой кабинет,— с нескрываемой иронией произнес Мякинин.
— Замечательную идею вы подали, Петр Герасимович! — с жаром откликнулся Целищев, подмигнув незаметно Донцу, делая вид, будто не заметил иронии в словах Мякинина. И тут же стал крупным шагом мерить длину и ширину кабинета.
— Хорошо, что наши кабинеты смежные, в них, Петр Герасимович, мы разместим всех бесприютных холостяков. А на три месяца мы уплотним кое-кого — я пойду в комнату к Николаю Кузьмичу, вы—к зампотеху.
И не успел Мякинин объяснить, что он пошутил, как Павел Константинович был уже у телефона и звонил командиру соединения Хачатурову.
— Товарищ генерал? Докладывает полковник Целищев. Мы нашли прекрасное место для общежития. Да, для холостяков, о которых мы сегодня утром с вами говорили. Где? В кабинетах — моем и Мякинина... Разрешите только по-иному разместить штаб. Нет, товарищ генерал, полковник Мякинин возражать не будет. Это его идея, да, да, именно его.
Петр Герасимович перехватил быстрый взгляд Целищева. Ему не по себе стало от веселого, задорного блеска его глаз, от улыбки, мелькнувшей на помолодевшем, с ребяческой ложбинкой над верхней губой, лице.
Нагнувшись к Донцу, который был крайне доволен всем происходящим, Петр Герасимович шепнул:
— Горяч полковник, совсем не с того начинает.
— А по-моему, с самого главного,— так же тихо ответил Николай Кузьмич,— с людей начинает.

НЕИЗВЕСТНОСТЬ
1
— Мама, к нам дядя Коля идет! — возбужденно проговорил Саша, разглядывая в окно шагавшего к их крыльцу человека. — Может быть, о папе что-нибудь узнал.
Стук швейной машины замер. Надежда Павловна стала перекладывать с одного края стола на другой куски ситца, штапеля, сшитые вещи, а сама уставилась на дверь, с волнением ожидая, какое первое слово произнесет Николай Кузьмич.
По тому, как подполковник Донец вошел, негромко поздоровался, осторожно положил на стул возле двери картонную коробку, Надежда Павловна поняла, что ничего определенного об Алексее он не знает, а если знает, то при детях не скажет.
— У вас будто швейная фабрика, Надежда Павловна. Для кого это столько? — спросил он, разглядывая штанишки, рубашки и платья.
Она натянуто улыбнулась, но за улыбкой не сумела скрыть нервозности и нетерпения.
— Это общественная работа. Школа взяла шефство над детским домом, и меня попросили пошить эти вещи к седьмому ноября.
— Уверен, что не вас попросили, а вы напросились.
— Не совсем так. Да ладно об этом. Присядьте, пожалуйста. Вы, вероятно, только что со сборов вернулись?
— Уже несколько дней, как приехал. Извините, раньше зайти не мог.
Надежда Павловна велела детям выйти поиграть на кухню. Им очень не хотелось оставить дядю Колю, но мать взглянула на них сурово, и Саша поспешил увести Светлану.
— От Алексея ни слова нет. Он говорил, что едет дней на восемь, и если задержится, сообщит телеграммой. Прошли две недели, а я ничего о нем не знаю, и в штабе мне не хотели сказать, куда он поехал. Где он? Что с ним? Не знаете ли вы хоть что-нибудь?
— Единственно, что я знаю, Надежда Павловна: Алексей был командирован в Венгрию. Возможно, события застали его там, поэтому он писать сейчас не может.
— Я так и думала,— прошептала Надежда Павловна, приподняла скатерку над туалетным столиком, достала оттуда несколько газетных вырезок и подала их Николаю Кузьмичу. Это были статьи о зверствах мятежников.— Читаю, и мне кажется, что изверги мучают Алексея. Вы же знаете — он отчаянный, наверно, кинулся в самое пекло со своими неопытными молодыми солдатами.
— Этого не может быть, Надежда Павловна. Если Алексей там, значит, он приехал на место до начала событий и сдал молодых по назначению.
— А на обратном пути к границе?.. Да, да, так и говорят. Хуже всего одиночкам, которые оторваны от частей. Если он в части, он сумел бы написать. Как это я раньше не догадалась!
Она опустилась на стул и, как Донец ни успокаивал ее, твердила свое:
— У меня нехорошее предчувствие, Николай Кузьмич. Я никогда так не боялась за Алексея.

2
Тщетно Петр Герасимович продолжал разыскивать Зину. Он похудел, глаза ввалились. И если бы не полк, он совсем опустился бы. Только привычка и обязанности по службе заставляли его бриться, одеваться в чистое, отвечать людям, когда они к нему обращались. Водитель гонял на машине по всем окрестным деревням, ездил вместе с полковником в город, посещал всех знакомых, но никто из них не слышал о Зинаиде Степановне. И только в начале ноября Марфуше удалось узнать, что Зина живет у Марии Тихоновны.
Мякинин пришел к ней рано утром, когда хозяйка дома ушла на базар. Он застал жену с шитьем в руках. Она повернулась к нему, и с его взглядом столкнулся отрешенный, холодный взгляд.
— Зина, прости.— Он боялся отойти от двери, стоял покорный, постаревший.— Вернись ко мне. Я никогда не буду тебя ни в чем упрекать.
Она не отворачивала глаз, но выражение их — печальное и безразличное — пугало его больше, чем ее молчание.
— Я один виноват, сам толкнул тебя к другому. Сумеешь ли ты простить меня, Зиночка?
Она медленно провела рукой по лицу, словно хотела что-то вспомнить.
— Не надо, Петр. Прогорела, улетучилась моя жизнь. Не в наших с тобой силах вернуть прежнее. Трудно сказать, кто из нас больше виновен... Подойди, у меня просьба к тебе.
Униженный, сломленный, он приблизился к ней с едва мерцающей в душе надеждой.
— Последняя моя просьба. Ты представил к увольнению капитана Киреева. Можешь вернуть документы?
Надежда, которая теплилась в нем, погасла. Он, как на исповеди, не мог лгать ей, хотя чувствовал, что своим ответом рвет единственную, тонкую, как паутина, возможность еще раз увидеть ее, еще раз попытаться вернуть к себе.
— Я уже не могу сделать ни хорошего, ни плохого для Киреева.
— Почему?
— Он в Венгрии. В полк он уже не вернется, если вообще вернется оттуда.
Она остановила его жестом.
— Уйди.
Больше ни слова не мог добиться Петр Герасимович от Зинаиды. Между ними встала незаметная, но ощутимая сердцем преграда, которую он не в силах был преодолеть.

3
Надежда Павловна узнала о приезде генерала Жезлова случайно и, считая неудобным тревожить его в полку, решила зайти к его дочери, чтобы узнать, где и когда можно с ним встретиться и поговорить по личному вопросу.
Дверь открыл сам Фрол Петрович. Он был в мундире, в генеральской фуражке и, как показалось Надежде Павловне, собирался куда-то уходить. Она смутилась, покраснела, не зная, что сказать хмурому генералу.
— Вам кого, Веру? — спросил он, думая, что перед ним подруга дочери.
Надежда Павловна замялась, не зная, что ответить, но тут же решительно произнесла:
— Нет. Я вас хотела видеть, товарищ генерал.— И назвала себя.
Услышав, что перед ним жена Киреева, Жезлов отступил на шаг, лоб его прояснился, в глазах засветились те теплые огоньки, которые преображали этого сурового человека.
— Так я вас знаю! — воскликнул он. — Разве забудешь Монастырскую рощу!
Заставив Надежду Павловну снять пальто и пройти в комнату, Фрол Петрович стал расспрашивать ее о сыне и дочери. Ему хотелось говорить не переставая с этой едва знакомой ему женщиной, вспоминать подробности их случайной встречи на дорогах войны. Но Киреева отвечала кратко, односложно, и Жезлов понял, что она думает о чем-то другом, слушает его только из учтивости.
— Извините меня, Надежда Павловна, за болтливость. Вы, наверное, зашли выяснить, почему отстранили вашего мужа от должности. К сожалению, я только сегодня узнал об этом, когда заезжал в полк. Меня долгое время не было в штабе округа.
— Нет, товарищ, генерал. Все, что было в полку, меня могло интересовать раньше. Теперь совсем другое.
— А что? Случилось что-нибудь с Алексеем?
— Об этом я надеялась у вас узнать. Мне уже сказали, что он в Венгрии. Но срок его командировки давно истек. Он дал бы знать о себе, если...— она еле перевела дыхание,— если был бы жив... Может быть, странно, что я пришла к вам со своим горем.
— Странно, что вы так говорите! — рассердился Фрол Петрович и  по-медвежьему, грузно зашагал по комнате. Несколько раз прошелся из угла в угол, потом остановился у телефона, снял трубку и велел срочно соединить его со штабом округа. Прошла минута, и Жезлов уже разговаривал с кем-то из управления, приказывал немедленно запросить о судьбе капитана Киреева.
— Он был временно командирован туда же, куда поехал Иван Семеныч. Ясно? Так вот, как только получите ответ, принесите его мне. Я завтра буду в штабе.
Надежда Павловна поднялась со стула, собираясь поблагодарить генерала и попрощаться с ним. Увидев, что она собирается уходить, Фрол Петрович своей массивной фигурой загородил ей путь.
— Вы не имеете права нервничать. Я ручаюсь за Алексея. Я больше вас знаю, каков он в бою. Не из таких передряг мы с ним выходили.
Его грубый, даже возмущенный тон был ей милее и приятнее, чем успокоительные речи. Она чувствовала, что генерал вместе с ней переживает за Алексея, верит в него, и это придало ей силы.

ТУЧИ НАД ДУНАЕМ
1
Двенадцатые сутки Будапешт словно находился на действующем вулкане.
Воды Дуная потеряли свою ясную голубизну, стали угрюмыми, свинцовыми, как тучи, которые низко опустились над семью мостами, связывающими Буду с Пештом. От гулких частых взрывов вздрагивала, казалось, и река.
23 октября из глубокого подполья вырвался на проспекты и площади оставшийся от режима Хорти гной и шлак. Через австрийские земли хлынули к границам Венгрии фашистские подонки, выброшенные народом на свалку и подобранные, подкормленные разведками западных государств. Мутная лава увлекла колеблющихся и неустойчивых, втянула в авантюру падких на приключения, введенных в заблуждение подростков. Свободе и независимости народа угрожала смертельная опасность.
За несколько октябрьских дней венгерским патриотам с помощью частей Советской Армии удалось подавить очаги мятежа. Еще одно усилие — и порядок, законность были бы восстановлены. Но предатель родины, глава правительства Имре Надь, потребовал вывода советских войск из Будапешта. И едва последний танк покинул пределы города, как началась новая Варфоломеевская ночь — более продолжительная и жестокая, чем в средневековье, более страшная по своим возможным последствиям.
На рассвете первого воскресенья ноября по улице Кальмана, недалеко от парламента, шел, незаметно оглядываясь по сторонам, высокий человек. Он был в синем демисезонном пальто и в роговых очках. У многоэтажного дома он остановился, закурил и, видя, что никто за ним не следит, юркнул в приоткрытые ворота. Прежде чем свернуть налево, к двери под лестницей, он снова замер, осмотрелся, прислушался. И хотя во дворе не было ни души, все окна были занавешены, как в пору воздушных тревог, человек не спешил отойти от стены.
У квартиры с цифрой 6 он нажал звонок. Минуту погодя бесшумно поднялся внутренний глазок, кто-то внимательно посмотрел сквозь щель и дважды повернул ключ в замке. Пришедшего впустила бледная, с воспаленными глазами молодая женщина. Она жестом показала ему на вешалку, тщательно закрыла дверь и пошла впереди него по коридору. Дойдя до гостиной, кивнула в ее сторону, а сама ушла в детскую, откуда слышался сонный голос ребенка.
В гостиной было сумрачно. Плотные шторы закрывали два окна, пропуская снизу скупой серый свет. Видны были лишь фигурные толстые ножки рояля, край цветастой дорожки да большие ботинки, двигающиеся навстречу.
— Это ты, Арпад? Здравствуй, сынок!
— Здравствуй, дядя Ференц! Почему Эригебет не пожелала сказать мне доброе утро? Она так изменилась.
— Ласло убили. Она и со мной говорить не может.
— За что? Ведь Ласло ничего не знал, кроме своей радиотехники.
— Он отказался бастовать и с группой рабочих продолжал сборку. Их замуровали в подземной галерее. Эригебет ходила туда, слышала удары в камень, стоны. Теперь она как немая.
Глухой голос Ференца Ковача дрожал. Арпад взял его под руку, усадил в кресло. Он снял надетые для маскировки очки, спрятал их в карман и заговорил о делах, которые могли отвлечь старика от горестных дум.
— Задание выполнено, дядя Ференц. Моей группе удалось вооружить рабочих третьего, десятого и двенадцатого районов. Вместе с ними мы уничтожили несколько десятков террористов.
— Очень хорошо, Арпад, — оживился старик.— А Яноша Асталоша нашел? Передал ему поручение?
— Нашел... мертвого. Ему вырезали сердце, прямо на улице. Скажи, дядя Ференц, есть ли у нас правительство? Что делают Имре Надь и Лошонци?
Высокий лоб Ковача с косым шрамом у глаза покрылся извилистыми поясками морщинок. Острые скулы задвигались.
— Имре Надь и Лошонци предатели. Они делают то, чего хочет реакция. Вчера я пробрался в парламент. Туда пришла толпа авантюристов и потребовала поставить кардинала Миндсенти во главе правительства. Имре Надь еще колебался, но сегодня он может поделить с фашистами власть.
— А остальные?! — прошептал Арпад, и его длинное лицо перекосилось от горечи.— Где Янош Кадар, Ференц Мюнних и другие коммунисты? Попрятались или тоже, как Имре Надь?..
— Не теряй головы, Арпад,— перебил его старик.— Четыре министра во главе с Кадаром первого ноября вышли из правительства. Они выступили против требования вывести русских из Будапешта, добивались разоружения заговорщиков.
— А теперь? Ушли с постов и дожидаются, пока Имре Надь открыто продаст страну? Недолго придется ждать. Американский военный атташе Тодд заверил заговорщиков, что через несколько дней, как только будут оглашены результаты президентских выборов, им будет оказана поддержка военной силой. Что мы противопоставим интервенции?.. Глупо и обидно. С нами были русские, и мы сами отказались от их помощи. Теперь они больше не придут. Все покатится в преисподнюю, надолго, может быть, навсегда!
— Как ты можешь так думать?! — укоризненно зашептал Ковач.— Мне шестьдесят лет. Когда ты на свет появился, меня уже послали воевать за австро-венгерскую монархию. Я сдался в плен русским и в восемнадцатом году в отряде венгров, командиром которого был Ференц Мюнних, вместе с уральскими рабочими дрался против Колчака. С Мюннихом и Бела Куном я возвратился домой, чтобы сделать нашу, рабочую револю-; цию. Сто тридцать три дня мы защищали Венгерскую советскую республику. Потом наступил террор Хорти. Он длился четверть века. Я поседел в тюрьме, но веру не терял. И весной сорок пятого, когда мы вместе с русскими освобождали Будапешт, я узнал тебя, Арпад. Ты был смелым человеком. Так неужели я в тебе ошибся? Неужели ты потерял главное — веру?!
Впалые щеки Арпада покрыл лихорадочный румянец.
— Но мы сейчас оказались изолированными от всех. Что ты можешь предложить?
— Не я предлагаю — партия!
Ковач встал, широко расставив ноги и подав крупное туловище и руки вперед. В такой позе Арпад видел старика у кузнечного молота до его ухода на пенсию.
— Партия предлагает сохранить выдержку, быть готовыми схватить реакцию за горло быстро и насмерть. Иди к своим. Тебе будет поручено важное задание.
Арпад выпрямился. И в старом гражданском костюме он был подтянут, как человек, привыкший к строю и к четкому выполнению приказов.
— Можно узнать, какое задание?
— Придет час — узнаешь. Собери людей на сборные пункты. Передай — ждать осталось недолго.
— А кто будет связным? Я понял, ты рассчитывал на меня.
— Не беспокойся, сам управлюсь.
— Тебя все знают. Попадешься заговорщикам — не пощадят.
Не успел Ковач ответить Арпаду, как за их плечами раздался негромкий женский голос:
— Я помогу отцу.
Ковач обернулся, увидел тихо вошедшую в комнату дочь. Она слышала их разговор.
— Ты?!
Эригебет подошла ближе. Голову с аккуратно сложенными на затылок золотистыми волосами она держала высоко поднятой. Тонкие черты лица были строги и выражали решимость.
— Да, отец. Я врач. Если остановят на улице, скажу: иду по вызову больного. Инструмент захвачу, на всякий случай. Куда пойти? Я готова.
Вскоре ушел Арпад, а за ним и Эригебет. Ковач направился на кухню приготовить завтрак для внучки. В шкафу на донышке блюдца он нашел масло, а в кошелке несколько последних картофелин. «Что будет с детьми, если произвол затянется?» — подумал старик, вспомнив о магазинах, разграбленных уголовниками, о последних запасах муки и угля в городе. С поджаренными ломтиками картофеля он пошел в детскую, где трехлетняя Геза уже успела одеться. Она поела, поиграла, а потом вдруг закапризничала и стала требовать, чтобы дедушка пошел и привел папу, который так долго не хочет прийти домой с работы. Ковач пытался увлечь внучку книжками, но это ему плохо удавалось: он заметно нервничал и не мог этого скрыть. Дочь долго не приходила. Он успокаивал себя тем, что товарищ мог ее задержать у себя, чтобы безопаснее отправить домой, или она дожидается каких-нибудь важных указаний руководства, но с каждым часом мысли его становились все более тревожными.
Какой-то отдаленный гул долетел с улицы.
— Дедушка, что это? — спросила внучка.
Ковач прислушался, подошел к окну, откинул штору. Ничего не видно было, а шум нарастал, превращался в грохот. Но вот на стыке двух улиц на какое-то мгновение мелькнул мчащийся танк. «Если у мятежников появились танки, план может сорваться, мы опоздаем выступить».
Впервые за дни мятежа в душу Ференца Ковача вползло сомнение.

2
Две недели прошли, как капитан Киреев прибыл с пополнением в Венгрию. Немногим более суток потребовалось ему, чтобы сдать людей и оформить документы «а обратный проезд. Алексей, Сочнев и Заремба уже собирались утром пойти на вокзал, но ночью танковому полку была объявлена тревога, которая изменила их намерения.
С первых минут Алексей понял, что людей подняли не на обычную проверку, а на бой. Это чувство подтверждало распоряжение командира полка не брать с собой только что прибывших молодых солдат, оставить их для усиления охраны городка.
— А нас возьмут? — спрашивал у Киреева Сочнев и, узнав, что в одном экипаже остался только наводчик, что остальные танкисты выехали накануне домой с первой группой демобилизованных, посоветовал:— Может, полковник согласится заменить нами убывших.
Сочнев тоже догадался, насколько серьезна тревога, и поделился с Зарембой. Василий еще не проверил себя до конца, готов ли он к бою, не случаен ли его порыв? Если бы он получил приказ, он не задумывался бы. Тут же его сердце само должно было ему приказывать, а приказывать самому себе добровольно идти на бой не всякий может... Мысленно взвешивая свою готовность пойти навстречу опасности, Василий невольно сравнивал себя с Сочневым. Тот естественно, просто попросился в бой, будто речь шла о дополнительном выезде на танкодром, а потом, прохаживаясь в полутемном углу двора и прислушиваясь к шуму заводимых моторов, нетерпеливо ждал результатов разговора Киреева с командиром полка, боясь оказаться в стороне от внезапно нагрянувших событий. «А я что, испугался опасности?» — спросил себя Заремба, и эта мысль разрешила его сомнения, подтолкнула к Кирееву:
— Попросите полковника и за меня,— сказал Василий.
Улучив момент, когда начальник штаба отошел от командира полка, Киреев обратился к нему:
— Я и двое моих подчиненных просят взять нас на выполнение боевой задачи.
— Вы имеете представление, куда мы идем? - Да.
— Воевали?
— Механик-водитель и я были три года на фронте. Заряжающий — надежный, выносливый солдат.
— Командиры рот и взводов у меня все на месте. Что я могу вам предложить?
— Разрешите принять танк, который не укомплектован. Полковника обрадовало это предложение. Ему не хотелось брать в экипаж малоопытных танкистов из пополнения, и решение Киреева было как нельзя более кстати.
Через несколько минут трое добровольцев, как назвал их командир полка, познакомились с наводчиком, младшим сержантом Тимаховичем, и заняли места в танке.
Экипаж Киреева участвовал в тяжелых уличных боях, а потом, когда танкисты вышли из Будапешта, сопровождал санитарные машины к аэродрому, совершал ночные марши, во время которых капитан поочередно сажал к рычагам управления всех подчиненных.
Трудно было Зарембе вести танк ночью. От долгого, непривычного напряжения ломило спину, шею. Глаза резало, предметы, к которым приближался танк, выглядели желто-зелеными. Дорога, казалось Василию, все время идет в гору, на подъем, и боязнь попасть с машиной в кювет удручала солдата. Но не столько эти обычные в походной жизни трудности, сколько неясность, неопределенность обстановки угнетали Зарембу.
Радио и газеты сообщали, что в Будапеште заговорщики снова вылезли из всех нор и жестоко расправляются с патриотами.
Мятежники зверели. Детям и женам советских офицеров они закрывали дорогу на восток. Сопровождать раненых, детей и женщин к аэродрому для срочной отправки на родину было ответственным делом. Но разве могли танкисты спокойно смотреть, как безнаказанно действуют заговорщики!
Греясь у костра в густом лесу, где в ночь с 3 на 4 ноября остановился полк, младший сержант Тимахович рассказывал Зарембе, как на его глазах росла и крепла Венгерская Народная Республика.
— За три года моей службы я здесь больше всего встречал честных, трудолюбивых людей, считавших народную власть своей родной и близкой. Не могу поверить, чтобы они уступили мятежникам, дали опять надеть на себя фашистский хомут. Жаль только, немало погибнет венгров без нашей помощи.
— Вы думаете, мы уйдем отсюда?
— А что нам остается делать, раз их правительство потребовало. Неладное творится у них в верхах, не разобрался народ, оттого и страдает теперь.
Чуть прерывалась беседа, как опять клонило ко сну, опять каждый думал, что хорошо бы прилечь, вздремнуть часок-другой.
Танк рядом, а в нем ни посидеть, ни поспать невозможно. Под накаленной холодом броней — четыре-пять градусов ниже нуля. Сочнев, до крайности усталый после длительного марша, завалился спать прямо у костра. Заметив, что спящий подтягивает ноги под себя, ближе к теплу, Заремба подошел к танку, принес свою шинель и заботливо укутал ею обутые в большие яловые сапоги ноги старшины.
Грустно, но все-таки хорошо у костра с товарищами. Василий размечтался о том дне, когда он подойдет к призаводской площади и будет ждать, пока закончится смена и Шурочка покажется в дверях проходной.
— Что ты колдуешь над костром, Василий? — возвратил его к действительности Тимахович.
Заремба не ответил. Он полез в самую середку костра, тормошил поленья, Тимахович отошел подальше, стал ломать нижние сухие сучья у дубков и вскоре бросил в костер целую охапку. Ветки громко, весело  постреливали. Проснулся старшина Сочнев. Сонным, озабоченным голосом спросил:
— Капитан еще не приходил?
— Нет,— ответил Василий.— Куда он ушел, товарищ старшина?
— К командиру полка. Непонятно, почему так долго держат офицеров в штабе.
Тимахович сел рядом с Василием, напротив Сочнева, и, теребя квадратный, с рыжей, еле заметной щетиной подбородок, задумчиво произнес:
— Любопытно, что сейчас в моей Белоруссии делается. Ждут, наверное, меня к празднику.
Зарембе стало обидно за Сочнева.
— Покажите младшему сержанту своих наследников, товарищ гвардии старшина. А то послушаешь — и получается, будто только его одного дома ждут.
Перед выездом в Венгрию старшина познакомил Василия со своей семьей. Клавдия Сочнева тронула солдата ласковой гостеприимностью и нежным отношением к мужу. Не успел он раскрыть калитку, как она с детьми пошла навстречу, сынок и дочь бежали наперегонки, повисли на крутых плечах отца, игриво споря, кто его крепче обнимет...
Старшина ухмыльнулся:
— Пожелаю товарищу Тимаховичу в скором будущем завести на белорусской земле вот такой же славный экипаж.
С этими словами Сочнев вынул из перекинутой через плечо полевой сумки фотографию, сам посмотрел на нее и протянул наводчику.
Тимахович пересел ближе к старшине, взял у него фотографию. С нее глядели в сторону отца, словно желая и тут его порадовать, девочка лет шести с толстыми косичками и трехлетний круглолицый мальчуган. Все в них привлекало: и приплюснутые носишки, и хохолок у сына, и хвостики бантиков на косичках девочки.
— Вот это экипаж! Мальчишка — вылитый старшина, ей-богу! — Наводчик хотел еще что-то сказать, но Заремба предупредил, что идет капитан, и трое встали навстречу командиру.
Киреев подошел быстрыми шагами, жестом показал танкистам, что они могут сидеть, и сам присел на корточки у костра. Огонь осветил его лицо, почерневшее, осунувшееся за эти бессонные ночи и дни. Нос заострился, из закрытого ворота тужурки выпирал незаметный прежде кадык.
— Командир полка поставил боевую задачу,— сказал Киреев, раскрывая планшетку с картой.— Через пятнадцать минут выходим на Будапешт.
Он обвел взором танкистов и объяснил:
— В Будапеште образовано Революционное рабоче-крестьянское правительство Венгрии. Оно обратилось к нашему командованию с просьбой помочь венгерскому народу разбить силы реакции, восстановить порядок в стране. Двигаться будем на максимальных скоростях, вот по этому маршруту.— И, показав подчиненным красную линию на карте, Киреев приказал: — В машину!

ИСПЫТАНИЕ
1
Утром 4 ноября рота, идущая в головной походной заставе, миновала окраину Будапешта и, увлекая за собой длинное стальное тело полка, двинулась по проспекту Юлиуса к центру города.
Машины шли с захлопнутыми люками, обзор был ограничен узкими смотровыми щелями и приборами наблюдений, но и то, что танкисты могли увидеть из своих закрытых, быстро мчащихся машин, потрясло воинов. Считанные дни прошли, как они оставили Будапешт. Тогда были незначительные разрушения только в центре. Теперь город стал неузнаваем. ,В каждом квартале встречались развалины, зияли разбитые, опустевшие витрины магазинов. На столбах уличных фонарей, на деревьях бульваров висели вниз головами опутанные веревками или прибитые гвоздями люди. Перекрестки улиц мятежники запрудили автобусами, трамваями, контейнерами, облили мостовые бензином и подожгли, чтобы огонь преградил путь советским танкам и бронетранспортерам. Машины шли по пламени, будто плыли по огненной реке. Из засад били орудия, пулеметы. Группами и в одиночку заговорщики забирались на верхние этажи, опускались в подвалы зданий и оттуда забрасывали бутылками горючей смеси бронетранспортеры и танки, стреляли в них фаустпатронами. Местами автоматчикам приходилось с боем очищать каждый дом от мятежников.
На подходах к центру командир полка приказал Кирееву возглавить взвод разведки и поставил перед ним задачу: двигаясь с боями к парламенту, раскрыть расположение огневых средств противника, его основные опорные пункты.
О том, что происходило снаружи машины, Заремба не знал. Он подносил, клал на лоток двухпудовые снаряды, отскакивал вправо и снова подносил, снова заряжал пушку, снова отскакивал. Все снаряды из башни уже были израсходованы. Ему приходилось на корточках пробираться в передний правый угол танка, брать там из гнезда боеприпасы и на весу тащить их к лотку пушки. Иногда Василию казалось, что он не поспеет за следующими одна за другой командами: «Бронебойным!», «Осколочным!», «Пулемет!» Он падал, обжигал руки о раскаленные отстрелянные гильзы, которые не успевал убирать из-под ног обратно в ниши, и все подавал и подавал снаряды.
Ничего ему так не хотелось, как глотнуть воды и сорвать с себя тужурку, свитер — все то, что недавно оберегало его от холода, а теперь сдавливало грудь, мешало двигаться. Его словно закутали с головы до ног в горячие мокрые простыни. Тело болезненно зудило, на шее обильно скапливался соленый, раздражающий кожу пот, а у Василия не было свободного мгновения, чтобы расстегнуть шлем и рукавом вытереть шею. Иногда он ощущал толчки: танк крупно вздрагивал и с ревом рвался еще быстрее вперед. По этим толчкам Заремба догадывался, как упорно сопротивляется враг.
Десятки снарядов были выпущены по головному танку разведки, несколько из них коснулось брони, но Киреев, неотрывно глядя в приборы наблюдения, быстро подавал команды Сочневу, и тот так искусно маневрировал машиной, что снаряды противника лишь чиркали по покатой крепкой броне, делая в ней то глубокие, то мелкие вмятины.
На ближних подступах к парламенту мятежники открыли по взводу еще более сильный огонь из орудий. Второй танк, идущий вслед за Киреевским, был подбит. Предупредив по радио командира полка о засаде и следуя его приказу, Алексей, маневрируя и отстреливаясь, дал возможность вывести в тыл подбитую машину.
— Разрешите обойти справа?— услышал Киреев по внутреннему переговорному устройству охрипший голос Сочнева.— Я этот район хорошо знаю.
Сочнев в этот день не просто исполнял волю Киреева — он чувствовал его мысли, предугадывал его решения, не раз подсказывал маневры, спасавшие экипаж. И в этот момент, когда танк остался один в большом районе, Киреев опять согласился с советом механика-водителя, который и в Отечественную войну бился с врагом на этих улицах.
Меньше двадцати минут понадобилось Сочневу, чтобы на большой скорости проскочить несколько переулков и пересечь улицу Кальмана. Еще один поворот налево, еще сотня метров по прямой — и они будут на площади Лайоша Кошута, у парламента, куда приказано было выйти танку-разведчику.
Вдруг машина словно врезалась в скалу. Танк завертелся вокруг своей оси, подставляя левый борт вражескому орудию. Его наводчик не упустил редкого случая. С близкого расстояния, почти в упор, посылал он снаряды. Один попал в левую гусеницу, другой заклинил башню — ствол танковой пушки замер. Жерло глядело в каменную стену дома, и никакая сила не могла теперь повернуть ствол на врага.
Вращая прибор наблюдения, Киреев заметил приближающуюся от площади группу вооруженных людей. Впереди отчетливо был виден рослый с забинтованным лицом мадьяр. Вражеское орудие замолчало. «Хотят взять живыми!» — подумал Алексей и, откинув крышку люка, бросил гранату. Двое мятежников распластались на мостовой. Атака захлебнулась, но не надолго. Через несколько минут она повторилась с еще большим ожесточением.
— Заремба, к пулемету!
Будто ветром вынесло Василия на броню. Развернув пулемет, он стал обстреливать противника короткими очередями.
Киреев в это время безуспешно пытался вызвать по радио командира полка: в наушниках стояли свист и треск. Видимо, танки полка находились еще далеко от центра. Необходимо было установить с ними живую связь. Кого послать из трех танкистов? Сочнева нельзя: никто быстрее его не сумеет под огнем заменить разбитые траки у гусениц. Место Зарембы сейчас у пулемета. Значит — наводчика. Да, он сумеет лучше ориентироваться: он видел улицы, по которым сюда двигались.
— Тимахович!
— Слушаюсь!
— Возьмите автомат, гранаты и — к командиру полка. Сообщите, на каких улицах мы не встречали сопротивления. Я буду здесь, пока не подоспеют другие танки.
Не успел Киреев договорить, как Сочнев протиснулся в боевое отделение и доложил, что был под днищем и осмотрел гусеницы: у правой перебиты два звена, у левой — одно.
— Можно не ставить запасные траки,— предложил он,— выбросим негодные, навесим гусеницы не на ленивцы, а прямо на катки. Скорее управимся.
— Хорошо. Я с вами пойду,— согласился Алексей. И тут, заметив, что Тимахович все еще не покинул машины, вспылил:
— Вы не поняли приказа?
— Понял.
— Бегом!
Тимахович выбрался через десантный люк и стал по-пластунски удаляться от машины. Позади себя он слышал одиночные выстрелы карабинов и беспбрядочное пощелкивание автоматов. Звонкие очереди пулемета убеждали его, что Заремба не подпускает врага к танку. Наводчик повернул к нему голову, когда уже был возле угла улицы, по которой он намеревался идти дальше, на юг. У правого, скрытого от противника борта, Киреев и Сочнев выводили ленивец из зацепления и ослабляли гусеницу. Заремба, пригнувшись к пулемету, непрерывно вел огонь. «Эх, удалось бы ему минут пятнадцать удержать атакующих, и командир с механиком успели бы натянуть гусеницы», — подумал Тимахович, но в то же мгновение услышал орудийный выстрел и увидел падающего Зарембу.
После провала двух атак мятежники опять пустили в ход орудие. Бронебойным снарядом был пробит борт корпуса, осколком другого снаряда выведен из строя Заремба. Киреев и Сочнев подхватили раненого, поползли с ним под танк. Вскоре захлопнулся раскрытый башенный люк. Это было сделано вовремя. Через минуту Тимахович увидел подбегающих к машине людей. Рослый, с забинтованным лицом мадьяр вскочил на танк, сорвал антенну радиостанции, крикнул повелительно:
— Кифеле! Орус, одьятоток могукот фел!
Тимаховичу понятны были долетевшие до него слова. Танкистам предлагали выйти из машины и сдаться в плен. Наводчик хотел броситься назад, на этого мадьяра, свирепое лицо и яростные восклицания которого ясно говорили, что сделают с танкистами мятежники, если им удастся заставить советских воинов выйти. Но приказ Киреева еще звучал в ушах наводчика. Ему велено было найти полк, вывести его к парламенту разведанным, наименее опасным путем. И, как ни тяжело было ему оставить боевых друзей, он превозмог себя и побежал по безлюдной улице на юг, откуда двигался полк.

2
Предчувствия не обманули Ференца Ковача: дочь действительно задержали важные события. Два часа она пробыла на квартире, куда послал ее отец, дожидаясь пока товарищ принесет воззвание Венгерского Революционного рабоче-крестьянского правительства. Теперь она шла по улицам, сжимая ручку маленького чемодана и боясь, как бы прохожие не уловили запаха свежей типографской краски, не догадались, что под хирургическим инструментом она спрятала пачку прокламаций.
Эригебет избегала широких улиц и площадей. Она обходила их переулками, прижимаясь к стенам домов, и, услышав шум автомобилей, в которых шныряли патрули мятежников, скрывалась в подъездах, затаивалась под лестницами.
Каждая минута казалась Эригебет часом. Она представляла себе, как нервничает отец, ей хотелось идти напрямик, а приходилось делать один крюк за другим. Откуда-то с запада и юга докатывались всплески выстрелов — там шел бой. Здесь же стояла тишина, но была она мрачной, жуткой. На столбах перекрестков раскачивались, почти доставая руками камни тротуаров, тела замученных. Трупы разлагались, наполняя воздух сладковатыми удушающими испарениями. Эригебет каждый раз казалось, что она видит перед собой истерзанного пытками мужа.
Тяжелые шаги за спиной заставили ее оглянуться. За ней шли двое с карабинами на плечах и гранатами за поясом. Одного — худого, невысокого, в сером пальто — она узнала. Это был ее сосед по дому, студент, участвующий с первых дней в контрреволюционном восстании. «Они идут за мной. Найдут воззвание — пойдут к отцу, убьют его». Эти мысли заставили Эригебет ускорить шаг. Она должна была раньше их дойти до поворота на улицу Кальмана, чтобы можно было бежать, предупредить отца... Близко к повороту ее нагнал угрожающий оклик студента. Не сулящий ничего доброго, пьяный голос подхлестнул ее, и она успела первой обогнуть угол. Разрыв между Эригебет и мужчинами быстро увеличивался. Она мчалась, как на дорожках стадиона, где еще недавно показывала отличные результаты в спринтерских забегах. Но пули были быстрее ее, они обгоняли, свистели над головой. Эригебет петляла, прижимая чемоданчик с прокламациями обеими руками к груди и ожидая каждый миг горячего свинцового укола в спину.
Она была уже рядом со своими воротами, когда навстречу ей брызнула автоматная очередь, и она, споткнувшись, упала: чемодан раскрылся, инструмент, прыгая и звеня, разлетелся по каменным плитам. Какое-то мгновение Эригебет была недвижимой. Не чувствуя, однако, никакой боли, она заставила себя посмотреть вперед. Пригнувшись, с автоматом навскидку, бежал краем тротуара худощавый, низкорослый парень в танковом костюме и шлеме. Инстинктивно, словно для самозащиты, она прикрыла ладонями пачку прокламаций, но танкист даже не смотрел на женщину. Автомат его был направлен на двух настигающих ее мятежников. После второй короткой очереди они грохнулись на землю, все же один из смертельно раненных сумел в последний раз выстрелить, и пуля впилась в грудь танкиста.
Все произошло так неожиданно, что Эригебет все еще думала, что ее вот-вот нагонят, схватят. Между тем наступившая тишина никем не нарушалась. Поняв, что ее жизни никто больше не угрожает, Эригебет оглянулась: позади недвижимо лежали двое в гражданской одежде, а слева от нее, в трех шагах, танкист. Узловатыми пальцами он судорожно царапал мокрые камни мостовой.

В ОСАЖДЕННОМ ТАНКЕ
1
Подавление мятежа шло успешно. Передовые рабочие Будапешта вместе с советскими воинами очищали от банд заводы и фабрики, вокзалы и улицы. Лишь в примыкающих к Дунаю центральных кварталах заговорщики продолжали ожесточенно сопротивляться.
На пути колонн танкового полка, с которым взаимодействовал отряд Арпада, мятежники разрушали здания, перекрывали улицы новыми баррикадами, устраивали ловушки. Их артиллерия заняла выгодные позиции на правом берегу Дуная и с горы обстреливала набережные, и площади на левом берегу, ставя перед танками мощные огневые заслоны.
Потеряв связь с танком Киреева, командир полка направил на разведку противника и розыски исчезнувшего экипажа другой взвод. Десантом на трех его машинах отправилась штурмовая группа отважных, хорошо знающих военное дело венгров во главе с Арпадом. Взводу удалось выйти к Цепному мосту, а потом и на северо-восток до площади Свободы. Овладев площадью, Арпад с товарищами проходил мимо разрушенной Статуи благодарности. Скульптурная группа, олицетворяющая дружбу советского и венгерского народов, была свалена цепью с ! постамента. Погромщики отбили и бросили в грязь головы рабочего, крестьянки и детей.
— Тот, кто забудет этот мятеж и эту изуродованную скульптуру, тот недостоин, называться венгром,— сказал Арпад своим бойцам.— Заговорщики хотели оторвать русских от нашего сердца. Не вышло и не выйдет! Вот они — рядом с нами!
Энергичным жестом Арпад показал на танки, затормозившие бег возле Статуи благодарности, чтобы десантники могли занять свои места у башен. И, когда бойцы вскочили на броню и ухватились за поручни башен, Арпад досказал свою мысль:
— Никто никогда не будет сильнее нас, пока мы верны дружбе с русскими!
Танки продвинулись еще немного на север, но до улицы, где подбили машину Киреева, им пройти не удалось. Наиболее вероятным разведчики считали гибель экипажа. Их мнение стали разделять также в штабе полка. И это предположение было близко к истине.
...Сколько времени прошло с того момента, как один из мятежников забрался на машину и предложил танкистам сдаться, Алексей не мог сказать. В ту минуту он увидел в приборе наблюдения приближающуюся к танку вражескую группу. Впереди, не подбирая слетевшей с головы шляпы, бежал лысый мадьяр.
— С гранатой вниз! — скомандовал Киреев механику-водителю.
Подняв крышку десантного люка, Сочнев юркнул под днище, незаметно высунулся в узкий промежуток между лбом танка и стеной и метнул гранату. Грузное, обмякшее тело забравшегося на броню мадьяра рухнуло наземь, двое атакующих были тяжело ранены. Движущаяся цепь застыла, но лысый вожак предупредил отступление. Не спуская взора с большой, сделанной его орудием пробоины в корпусе танка, он бросил одну, за ней вторую дымовую шашку и под прикрытием густой черной завесы приблизился к машине, лег возле гусеницы и стал разматывать моток резинового тонкого шланга, принесенного в мешке другим мадьяром. Подозрительная возня достигла слуха Киреева, и он не отходил от левого борта, от прибора наблюдения, вращал его во все стороны, безуспешно пытаясь разглядеть что-либо за плотным дымом. Лысый приказал своим подчиненным не подниматься с земли, пока он не просунет конец шланга в пробоину.
На несколько минут обе стороны притаились. Киреев прислушивался, что делается вне танка, мятежники, выжидая удобного момента, затихли. Сочнев был около Зарембы. Он разрезал на правой ноге порванный осколком сапог, давящей повязкой остановил обильное кровотечение на голени. Осколок повредил кость. Заремба тихо стонал.
— Потерпи, Васёк! — просил Сочнев, ползая по днищу, шаря во всех уголках, чтобы найти дощечку или другой подходящий для шины подручный материал, но внутри танка ничего такого не было, и Сочнев был вынужден позвать на подмогу капитана.
Услышав голос, а затем шаги, лысый мадьяр приподнялся, просунул конец шланга в объемистую пробоину и ловко заткнул пустоту мешком. С другим концом шланга он полез в подвал дома, возле которого застрял танк, подключил шланг к газовым трубам топливной сети и, открыв кран, направил струю в машину.
Под небольшим давлением, бесшумно, незаметно для экипажа, находящегося у правого борта, струйка газа без цвета и запаха потекла вверх по стенке, к потолку боевого отделения, а потом постепенно стала опускаться вниз. Сидя на корточках возле заряжающего, Киреев прибинтовывал поврежденную ногу к здоровой — она служила как бы шиной для раненой конечности. Все еще не зная о новой опасности, Алексей велел Сочневу принести бачок с водой и напоить Зарембу. Старшина полез вниз, к рычагам управления, а Киреев пошел проверить, рассеялся ли дым вокруг машины. Не успел он сделать двух шагов в рост, как начал задыхаться.
— Газ! — крикнул офицер и тут же, надевая шлем-маску, начал искать отверстие, через которое в закрытую машину мог проникать газ.
Сквозь очки он разглядывал потолок, стенки корпуса, щупал каждый сантиметр брони, пока не обнаружил у днища танка, в левом борту, пробоину. Осветив угол фонариком, он нашел забитое мешком круглое отверстие, увидел свесившийся на пол шланг — из него сочился газ. Киреев хотел вытолкнуть шланг, но подумал, что враги, увидев его выброшенным, предпримут другие козни. «Они добиваются, чтобы мы вышли, хотят в плен взять». Оставив шланг на месте, Алексей туго забил его горловину платком и перетянул шейку проволокой: «Не выйдем!»
Услышав возглас «Газ!», Василий потянулся рукой к бедру, где всегда висел у него противогаз,— сумки там не оказалось. Солдат вспомнил, что какой-нибудь час тому назад он скинул ее с себя, чтобы она не болталась, не мешала двигаться со снарядами к пушке, что он положил сумку в пустое гнездо из-под боеприпасов у моторной перегородки. Надо было преодолеть всего три шага, но они оказались теперь для раненого сложнейшей полосой препятствий. Василий приподымал туловище руками, толкал ими самого себя, и каждый сантиметр продвижения вперед вызывал нестерпимую боль. Осе же он добрался до сумки, только вынуть из нее шлем-маску не мог. У него начались позывы на рвоту, что-то давило на черепную коробку, на барабанные перепонки, на учащенно бьющееся сердце; дышать было нечем.
Сочнев давно был бы около Зарембы, но возглас «Газ!» означал для него одновременно и команду включить вентиляторы. Пока старшина включал их, добрался до Василия и натянул на него шлем-маску, солдат был уже без сознания.

2

К полудню тучи над Будапештом стали таять, дождь прекратился, на образовавшейся голубой полянке неба появилось солнце. После мглистых, серых дней оно казалось необычайно теплым и ласковым.
Прорываясь сквозь просветы чуть приподнятых штор на окнах, в гостиную потекли серебристо-желтые ручейки. Они дотянулись до широкого дивана, разомкнули веки Тимаховича. Танкист недоуменно переводил взгляд с предмета на предмет. Он не помнил, как он здесь оказался. Мысли путались. Вдруг Тимахович вспомнил перестрелку на улице, упавшую женщину и удар в грудь. Тупая, притихшая боль подтверждала, что все это было наяву. «Где я? Кто перенес меня сюда? Где мой автомат, гранаты?» Ему было неудобно полусидеть-полулежать, жесткий валик дивана чувствовался под подушкой, и туловище было словно прибито к этому валику большим раскаленным гвоздем. Танкист попытался выпрямиться, но ощутил резкую боль в груди, и ему показалось, что он проваливается в пустоту. Будто из дымчатого облака возникло матово-бледное лицо женщины в белом халате. Она приблизилась к нему, осторожно потрогала лоб, притронулась к руке, проверяя пульс. Тимаховичу показалось, что женщина похожа на ту, в которую стреляли мятежники. «У меня, наверно, бред, ведь она была убита...» Женщина постояла возле него, потом отошла <к окну и стала разговаривать с сутулым широкоплечим мужчиной. Тот в ответ гудел низким голосом, и трудно было понять, сердится он или чем-нибудь озабочен. Это были Эригебет и ее отец.
...Услышав перестрелку на улице, Ференц Ковач не мог дольше усидеть в квартире. Он попросил соседку присмотреть за внучкой и выбежал за ворота. Здесь он увидел, как Эригебет тащила на себе раненого танкиста.
— Помоги! Скорее!— разобрал он сухой шепот дочери.
В квартире, как только они уложили и раздели танкиста, Эригебет прижала марлевым тампоном входное отверстие раны — у Тимаховича оказалось сквозное пулевое ранение грудной клетки.
— Если задержаться с операцией, человек погибнет,— сказала она отцу, наложив повязку и прислушиваясь к тяжелому дыханию больного.— У него перелом ребра, кровотечение из легкого, состояние шока. Попроси Йожефне Варгу, может быть, она согласится прийти сейчас.
Ференц Ковач вскоре возвратился с медицинской сестрой. Как только Эригебет, Йожефне Варга стали готовить раненого к операции, Ковач поспешил с прокламациями к боевой дружине, ожидающей приказа выступить. Во время схватки с заговорщиками он часто думал о танкисте и, оказавшись с дружиной поблизости к дому, забежал посмотреть, выжил ли русский. Медсестры уже не было, операция прошла благополучно, раненый вышел из состояния шока. И вот теперь, заметив настороженность, подозрительность во взгляде Тимаховича, Ковач поспешил его успокоить:
— Минк вадинг коммуништак!— проговорил он, но думая, что тот не понимает венгерского языка, с сильным акцентом повторил ту же фразу по-русски:— Мы есть коммунист,— и добавил воодушевленно:— Я воевал русским! Я видел Ленин!
Гордость, блестевшая в глазах старика, смущенная улыбка на лице молодой женщины говорили Тимаховичу, что он попал к друзьям, что это они от чистого сердца оказали ему помощь. И, стараясь вложить в одно, хорошо знакомое ему слово всю благодарность, которая владела им сейчас, он едва слышным голосом произнес:
— Кесенем... Спасибо.
Ковач отошел с дочерью к роялю, стал что-то быстро и неразборчиво говорить ей, кивая головой в сторону улицы. B глухом голосе сквозило беспокойство, и Тимахович догадался, что танки еще не успели прийти на помощь патриотам этого района. Перед ним встала картина, которую он видел в последнюю минуту, покидая свой танк. «Экипажу нужна помощь, гибнут товарищи, а я здесь»,— молнией пронеслась мысль, заставившая Тимаховича рвануться с постели. От страшной боли он застонал и снова упал на подушки. Отец и дочь бросились к танкисту. Он надрывно кашлял и харкал кровью. Ференц Ковач услышал клокочущее дыхание и лихорадочно поспешные, еле уловимые обрывки фраз:
— Танк... товарищи... опасности...
— Где танк?
— Кошут... близко...
И танкист впал в тяжелое беспамятство.

3
Передовые подразделения полка пробились через артиллерийские заслоны и по набережной Дуная двигались к парламенту, к площади Лайоша Кошута. Сюда и на близлежащую к площади улицу, где находилась осажденная машина, доносились выстрелы танковых пушек и слитный гул множества моторов.
Слышал ли их экипаж Киреева?
Танк стоял недвижимо-холодный. Ствол Пушки по-прежнему глядел своим круглым черным глазом на пепельную стену дома. Крышки люков, как и раньше, были наглухо впаяны в гнезда. Из машины никто не показывался, и тишина в ней наводила на мысль, что газ задушил танкистов. Все же полной уверенности, что с танкистами покончено, у мятежников не было. Перед тем как покинуть непокоренную броневую крепость, лысый вожак приказал, троим подчиненным остаться в засаде, притаиться в воротах противоположного дома и ждать.
Долгое время мятежники из своей засады не могли обнаружить никаких признаков пробуждения танка. Они покинули бы свое убежище, удалились бы, но здесь им было безопасно, а возле лысого пришельца с запада им постоянно угрожала смерть. К тому же вожак мог от них потребовать отчета, а они, даже считая танкистов погибшими, не решались подползти к машине: застывшая стальная глыба внушала им страх.
А в танке наперекор всему продолжалась жизнь.
Как только Киреев забил горловину шланга платком и замотал его шейку проволокой, газ перестал поступать в машину. Вентиляторы почти полностью очистили боевое отделение от отравленного воздуха. Лишь у потолка башни было тяжело дышать, и танкисты больше всего находились возле Зарембы, у десантного люка.
После того как Киреев и Сочнев перенесли его сюда, Василий еще некоторое время был без сознания. Отравление резко ослабило дыхание, и это могло оказаться гибельным для раненого. Скинув противогаз и убедившись, что внизу, у люка, можно быть без него, Киреев снял с Зарембы шлем-маску и стал делать ему искусственное дыхание. Вскоре Заремба раскрыл веки, зашевелил побелевшими сухими губами, но что он лепетал, танкисты не могли понять.
Поочередно то Киреев, то Сочнев надевали противогазы, поднимались к прибору наблюдения. В очках шлема-маски предметы за танком выглядели мутными, серыми, как в паутине. Все же Сочнев заметил уход мятежников и прыгнул вниз, к десантному люку:
— Все ушли, товарищ капитан! Вынесем Зарембу. Ему там легче станет.
— А вы уверены, что все ушли?!
Алексей сам поднялся в боевое отделение. Чтобы лучше видеть, офицер на этот раз не стал надевать шлем-маску. Остатки газа вызвали головокружение и одышку, но Алексею важнее всего было убедиться, не обманывают ли их, не скрывается ли за уходом врага какая-то уловка. В том месте, где улица раздавалась вширь и переходила в площадь, Киреев видел удаляющихся вооруженных людей и среди них длинную фигуру лысого вожака. «Что вынудило его снять осаду? Действительно ли все ушли? — задавал себе вопросы Киреев, пытаясь угадать замысел врага.— Если их вынуждают какие-то внешние силы, так почему они уходят без спешки?» Развернув прибор наблюдения в другую сторону, он уловил возле противоположных танку ворот, на солнечной дорожке тротуара, мелькнувшую на миг тень.
— Там может скрываться враг,— показал Киреев Сочневу, который не мог усидеть внизу и поднялся к командиру.
Удрученные, они возвратились к Зарембе. Алексей проверил у раненого пульс. Он бился неритмично, с провалами, лицо солдата было синебагровым. Офицер дал ему глотнуть воды, растирал влажной рукой его грудь. Ни взглядом, ни жестом не выдавал Киреев своей тревоги. Но, | когда он снова принимался восстанавливать утерянную связь по радио, в его тихом голосе можно было обнаружить волнение, которое он тщательно скрывал.
— Волга, Волга! Я — Кама! Как меня слышите? Прием... Сколько раз он посылал в эфир свои позывные, сколько раз звал эту
«Волгу», но сызнова повторялись шум, треск, звон в наушниках, и ничего больше. Да и что было ожидать, если короткий штырь упирался в потолок, не имея внешней антенны, а без нее можно вступить в связь на расстоянии какого-нибудь километра, от силы — полутора. Значит, танки находятся на более значительном отдалении. На каком? И идут ли они сюда?
Силы танкистов иссякали. Остатки воды в питьевом бачке они хранили для Василия, часто вливали ему в рот по нескольку капель. Офицеру и старшине все труднее становилось сопротивляться желанию лечь рядом с Зарембой, закрыть, как он, глаза. Так прошло еще полчаса, и Сочнев осмелился предложить выйти из танка и, если есть с кем, принять бой. Алексей согласился с механиком. Он порывисто поднялся, пошел за гранатами, чтобы сделать вылазку, но в ту же минуту его слух уловил далекий глухой орудийный гром и вслед за ним совсем близко перебранку автоматов и карабинов.
Резко, с большим увеличением, как будто в двух шагах от себя, Киреев увидел в окулярах прибора наблюдения забегающих в тыл танку людей. Незначительный поворот прибора, и в поле зрения Алексея попали тротуар, ворота и выглядывающие три головы и дула карабинов. Кто из этих гражданских друг, кто враг? Где патриоты, а где мятежники? Если бы знать, можно было б, наконец, открыть верхние люки и гранатой помочь друзьям... С крайним нетерпением следил Киреев за тем, как упали двое у ворот, как исчез в них третий, а наступающие пять человек поравнялись с трупами. Грузный пожилой венгр с разбегу вскочил на танк, застучал прикладом по броне башни и выкрикивал понятные душевные слова, которым невозможно было не верить:
— Выходи, русский! Я мадьяр-коммунист!

4
Свежий, чистый воздух, кто его так оценит, как танкисты после долгого пребывания в противогазах, в машинах с закрытыми люками!
Можно себе представить, каким ароматным и сочным казался свежий воздух для угоревшего от газа экипажа. После туманов и дождей воздух был насыщен солнцем, был прохладен и легок, и хотелось его пить и пить.
Все было б хорошо, если б не тяжелое состояние Зарембы. Дыхание у него улучшилось, пульс бился ровнее, но нога распухла, и боль становилась невыносимой. Ференц Ковач предложил услуги дочери-врача. На стареньком автомобиле, который был у штурмовой группы и дожидался за углом, Сочнев и Ковач отвезли Зарембу к Эригебет.
Когда минут через двадцать сопровождающие возвратились, негодные траки у гусениц были заменены, и Сочневу оставалось только натянуть их. Установив запасную антенну, Киреев услышал долгожданную «Волгу'». Командир полка находился с головной ротой, идущей по набережной к площади Кошута. Выслушав донесение капитана и уточнив место, где стоял танк, полковник приказал двигаться на южный край площади, где мятежники погнали впереди себя детей, чтобы остановить наступление танкистов.
— Вбейте клин между бандитами и детьми! — разобрал Алексей голос командира.
Расчет мятежников был настолько же бесчеловечно-диким, насколько и простым. Они знали, что советские танкисты не поведут машины на детей, не пошлют снаряды в шеренгу автоматчиков, боясь убить осколками малышей. Заговорщики предполагали, что перед живой цепью детей танки остановятся, собьются тесным стадом, по которому артиллерия из засад сумеет бить без промаха. И, стреляя поверх голов детей, вражеские автоматчики гнали их к стыку площади и улицы, откуда надвигался к парламенту неумолчный гром.Чтобы приближение танка Киреева с тыла не было замечено врагом, командир полка приказал повзводно открыть залповый огонь из танковых пушек по дальним артиллерийским позициям противника. Грохот был до того оглушительный, что на площади услышали шум мотора и лязг гусениц уже тогда, когда Сочнев довел танк до левого фланга шеренги мятежников и Киреев открыл огонь из пулемета. Развернув с хода машину вправо, Сочнев помчал ее между шеренгами, держась ближе к автоматчикам, подальше от извилистой, трепещущей шеренги, образованной из маленьких, прижатых друг к другу фигурок.
Строй мятежников распался. Пользуясь тем, что застывшая без движения пушка смотрела вправо, Алексей послал осколочный снаряд по удиравшим бандитам и продолжал их обливать очередями из пулемета.
Вздрогнув, сбилась в кучу шеренга детей. Одни повернулись лицом к летевшей позади них машине и застыли в ужасе, другие кинулись бежать подальше от нее, а девочка лет семи, в зеленом коротеньком пальтишке до колен, попятилась назад, споткнулась о трамвайную колею и упала спинкой на мостовую, не видя и не слыша, как прямо на нее летит, громада танка.
— Ребенок!— крикнул Киреев по переговорному устройству механику, увидев перед машиной девочку. В глазах Сочнева мелькнула фигурка с голыми коленками, когда уже нельзя было свернуть, обогнуть ее. Он стремительно рванул на себя рычаги, но девочка уже скрылась из поля зрения. Григорий подумал, что он опоздал, что гусеница подмяла под себя тонкую слабую фигурку или зацепила ее, что нельзя сейчас подавать машину ни в сторону, ни даже отойти назад, пока сам не выйдешь, сам не посмотришь.
Откинув крышку люка, Сочнев вылетел из машины на мостовую с такой же быстротой, как он это делал в дни войны, оказавшись в горящем танке, в котором огонь уже облизывал боеприпасы. Старшина нагнулся и под выпуклой округленной грудью корпуса танка, в нескольких сантиметрах от зубастых траков гусеницы, увидел плачущий комочек. Девочка держала кулачки возле белого крутого лобика, словно защищая его от удара, из-под зеленой шапочки торчали косички, такие же, как у его дочери. Подняв задыхающуюся от испуга и слез девочку, Григорий прижал ее к груди.
Он сделал шаг, чтобы поставить ребенка в сторону от танка, но дорогу преградили пули. В него и в венгерскую девочку стрелял человек, который тоже называл себя венгром. Сочнев подался к люку, успел опустить в машину ребенка, а уберечь себя уже не смог. Автоматная очередь острой косой врезалась в поясницу.

Военный совет
                                                                        1
В разгар праздника исчез Валентин Щеглов.
Седьмого ноября во время ужина он еще балагурил с солдатами, вместе со всеми пошел в клуб, но к концу киносеанса его уже не было: он точно растаял в сырой холодной темноте. Ни в ту ночь, ни на следующий день найти его не удалось.
Вместе с другими по - районному городку, по окрестным селам мотался в поисках подполковник Донец. Ему докладывали, что солдата нигде нет, и сам он не мог напасть на его след, а все-таки ему не верилось, что Щеглов дезертировал.
Сам по себе самовольный уход солдата из части и его долгая отлучка были событием чрезвычайным, а тут еще праздник, когда о нарушениях дисциплины немедленно сообщается в округ и даже с косвенно виновных взыскивается вдвойне.
На вторую ночь бесплодных поисков Николай Кузьмич ввалился в комнату, скинул шинель и на безмолвный вопрос Целищева ответил острым словом.
— Лучше в тыл противника за «языком» ходить, чем искать этого шалопая.
Целищев лежал на простой солдатской койке. Настольная лампа с синим абажуром, оставляя лицо в тени, освещала развернутую книгу и длинные, с прозрачной голубизной пальцы полковника. Должно быть, Павел Константинович неплохо чувствовал себя в холостяцкой комнате Донца: он не желал покинуть ее, не хотел занять большую квартиру, пока не приедет семья. Увидев расстроенного замполита, полковник отложил книгу.
— Напрасно ехали, Николай Кузьмич. Мы же с вами послали людей.
— Попробовал бы я не ехать. И без того меня в штабе хотят объявить главным виновником побега Щеглова.— Подполковник стянул с себя сапоги, пошевелил онемевшими пальцами.— Сделал солдат проступок — так с него меньше спрос, чем с офицера. Я виноват: не доглядел, не воспитал. Не доставало еще, чтобы в кино с ним рядом сидел и за ремень держал.
Целищев приподнялся, оперся на локоть.
— Кто велел вам терпеть пьяницу в полку? Я смотрел его карточку взысканий и поощрений. Щеглов чуть ли не больше по гауптвахтам валялся, чем служил. Мы же до моего отъезда договорились с вами: если он будет продолжать охальничать, передать дело военному трибуналу.
— Мякинин боялся слова «ЧП», не то, что трибунала. Пока не удавалось ему потихоньку вытурить плохого солдата в другую часть, он не разрешал даже обсуждать его на собрании.
— Можно было обратиться выше.
— Я всем надоел. И в рапорте Зорину писал о неправильном поведении Мякинина. Мне еще попадет за этот рапорт.
Рапорт, о котором зашла речь, был подан Донцом члену Военного совета незадолго до приезда Целищева, в дни пребывания Николая Кузьмича на сборах в округе. Донец думал ограничиться разговором, а генерал Зорин потребовал рапорта. В нем Донец писал о произволе Мякинина по отношению к Кирееву и другим офицерам. Зорин лично приехал в полк расследовать факты. Он беседовал с танкистами, познакомился с протоколом отчетно-выборного собрания, и  через несколько дней после его отъезда штаб округа возвратил в полк Целищева.
— Не преувеличивайте, Николай Кузьмич,— заметил полковник.— За рапорт никто не посмеет вам ничего сделать, ведь все факты подтвердились.
— О рапорте никто, конечно, не заикнется, но о Щеглове!
На следующее утро подполковнику Донцу сообщили, что его срочно вызывает начальник политуправления округа. Целищев дал ему свою машину и молча пожал руку: слова были лишними.
Много раз начальник политуправления бывал в полку и постоянно оставлял у Донца впечатление, что его посетил старший друг, умудренный жизнью товарищ. Приходил он всегда без предупреждений, не дергал командиров и политработников по мелочам, а сам выискивал себе дело: читал лекции для офицеров и солдат, беседовал с ними, советовался, присматривался и перед отъездом высказывал замполиту свое мнение, что хорошо, а где имеются недостатки. Бывало, поругает, но и после этого не оставалось неприятного осадка. Николай Кузьмич надеялся, что генерал-майор и на этот раз поймет его.
Издерганный переживаниями последних дней, невыспавшийся, со вспухшими веками Донец вошел в кабинет начальника политуправления. Круглолицый, с радушным взглядом и волнистой светлой шевелюрой генерал вышел из-за стола, пошел навстречу подполковнику. Он протянул сильную руку, спросил:
— Сердитесь, вероятно? В праздники покоя не даем, после праздников тоже.— И, не  то  спрашивая, не то утверждая, сказал: — Трудно полковому комиссару?!
— Трудно,— признался Донец и впервые за эти дни ответил улыбкой на улыбку старшего товарища.
Они сели друг против друга — два политработника, два полуседых человека, разные по званиям и масштабам деятельности, но одинаковые по чувству ответственности перед партией, по пониманию своего долга. Николай Кузьмич ждал вопросов генерал-майора, но началу разговора помешали. Дежурный офицер раскрыл дверь и с порога сказал, что звонит начальник политотдела соединения. Генерал взял трубку. Слышимость была ясная, и до Николая Кузьмича доходило каждое слово.
—Утром я направил к вам подполковника Донца. Выписал ему требование на поезд, так что он скоро явится.
— Хорошо,— сказал генерал, подняв глаза на Николая Кузьмича и взглядом, приказывая сидеть и не смущаться оттого, что он слышит разговор о себе.
Далекий голос продолжал:
— Мы приняли все меры к розыску дезертира, но пока никаких результатов.
— А вы, собственно, откуда звоните?— перебил генерал.— Час целый дежурный не мог вас по телефону найти.
— Я? — голос споткнулся и оправдательной скороговоркой доложил.— Из своей квартиры, товарищ генерал. Только что приехал со строительства офицерских домиков, а мне говорят, вы звонили.
— Так вот, к вашему сведению, товарищ подполковник, пока вы разъезжали, Щеглов сам явился, так что никакого дезертирства, выходит, не было.
— Вас что-то... Вас, возможно, не точно информировали.
— Ну, если сам Хачатуров меня подводит...— и генерал сердито добавил:— Идите к нему, товарищ подполковник, и разбирайтесь. А завтра к двенадцати — на Военный совет, втроем, включая Мякинина!
У Николая Кузьмича точно вынули осколок из сердца: Щеглов явился сам, дезертирства нет, не будет пятна на офицерах полка, может быть, еще удастся исправить солдата...
Положив трубку, генерал зашагал по дорожке, сцепив за спиною руки. Вдруг он сказал:
— Не хотелось бы расставаться с вами. Хороший вы человек.
— Как расставаться?— Донец опешил, не понимая, к чему клонит генерал.
— Министерство удовлетворило вашу просьбу и наше ходатайство. Рад за вас, наконец-то вы будете с семьей!
От неожиданности Николай Кузьмич застеснялся, покраснел, поднялся. Он не в состоянии был в эту минуту выразить словами благодарность, но она прорывалзсь и в посветлевшем взгляде, и в помолодевшей внезапно фигуре. Генерал обогнул стол, стал перебирать бумаги:
— У меня просьба к вам: побудьте с Целищевым еще месяц. Без замполита ему трудно будет, а нам хочется подобрать в полк человека с вашим характером. Не будете возражать?
— Нет, товарищ генерал. Я согласен.
— Значит, все уладилось. Идите в гостиницу, отдыхайте. Завтра в двенадцать будем разбирать вопрос о Мякинине на Военном совете. Смотрите, не опоздайте.
— На Военном совете?
— Не удивляйтесь, Николай Кузьмич. Мякинины, к сожалению, обитают не только в вашем полку.Когда на следующий день Донец вошел в приемную командующего войсками округа, просторная светлая комната уже была заполнена генералами и офицерами. Он поискал глазами, но нигде не увидел своего начальства. За столом со множеством телефонов сидел штабной сержант. Он отметил в списке приход подполковника и сказал:
— Ждите, вас вызовут.
Военный совет уже заседал. Из дверей, обитых коричневым дерматином, вышла первая группа приглашенных на заседание. Представительный генерал тер покрасневшую лысину и отдувался, как после бега на длинную дистанцию. Вслед за ним показался румяный секретарь Военного совета. Он вычитал из списка около десяти фамилий. Те, кого он вызывал, подтягивались, бросали, проходя мимо, взгляд в зеркало, откашливались и проходили в кабинет.
Николай Кузьмич сел на освободившийся стул около входных дверей и стал разглядывать собравшихся. Несмотря на различие в цветах кантов и просветах на погонах, количестве и величине звезд на них, здесь меньше ощущалась грань между военными, которая делит их на службе: все почти в одинаковой мере чувствовали себя зависимыми от заседающего по ту сторону дверей Военного совета, все говорили приглушенным шепотом, сквозь ровное жужжание которого слышалось мелодичное тиканье тускло-медного маятника больших кабинетных часов.
Без двадцати двенадцать быстрой развалкой, легко передвигая грузное тело, проплыл от дверей к столу генерал Хачатуров. За ним показался начальник политотдела и с разрывом на полминуты — Мякинин. Он шел с опущенными глазами прямо к окну, и там встал мрачный, одинокий, пока всех ожидающих не пригласили в кабинет командующего.
За массивными большими столами, поставленными буквой Т, никого не было. Голоса маршала и генералов слышались через распахнутые двери смежной комнаты. Только справа, за столиком-трибуной, наклонился к бумагам полковник — начальник отдела кадров. Взглянув в сторону, Николай Кузьмич удивился перемене в Мякинине. Он с подобострастием и настойчиво смотрел на молодого полковника, пока тот, почувствовав на себе прилипчивый взгляд, не оторвался от бумаг и слегка кивнул Петру Герасимовичу. Донцу почему-то стало не по себе, хотя он не знал и не мог знать, что Петр Герасимович долго прокладывал дорожку к этому влиятельному в штабе округа офицеру. Они встречались несколько раз в непринужденной неофициальной обстановке, и Мякинин до самого приезда Целищева верил, что есть человек в штабе, на которого он может положиться.
— Товарищи генералы и офицеры!— послышался чей-то предупреждающий голос. Все в кабинете встали, устремив взоры на дверь смежной комнаты.
Первым к столу прошел командующий. На его статной фигуре ловко сидел маршальский мундир. Шаг у маршала был свободный, твердый, молодой. Русая, с проседью копна волос, чуть удлиненное, сухощавое, с крупными чертами лицо напомнили Донцу дни под Москвой в первые месяцы войны. Этот же высокий человек, в длинной, мокрой от дождя шинели, спустился тогда в грязную траншею к солдатам взвода противотанковых ружей и показал, как лучше расположиться и отражать атаки немецких танков. После его ухода пожилой солдат задумался и проговорил: «Правильный генерал, за таким не пропадешь».
Маршал, а за ним генералы заняли кресла за столом: справа от командующего — Зорин и начальник штаба округа, слева — Жезлов. В руках у Фрола Петровича была бумага, должно быть, только что полученная. Он заглядывал в нее еще на ходу, а сейчас перечитывал. Стекла пенсне поблескивали, делали острее взгляд, вцепившийся вдруг в Мякинина. «Как на суде,— испугался Петр Герасимович.— Он смотрит на меня, как прокурор на подсудимого!»
Начальник отдела кадров ждал разрешения продолжать начатый до перерыва доклад. Наконец маршал кивнул ему, сказал: «У вас еще.  Десять минут»,— и полковник, погладив черный ежик на голове, стал излагать свои соображения по поводу перемещения группы офицеров. Петр Герасимович с трудом заставил себя слушать полковника. Ему хотелось, чтобы доклад не имел конца, чтобы Военный совет так и не занялся им, Мякининым. Вдруг докладчик заговорил сперва о Целищеве, потом о нем, да так, что горечь зависти и обиды сменилась жгучей боязнью за себя и в конце концов неожиданной вспышкой надежды.
— Управление кадров министерства вторично советует выдвинуть полковника Целищева заместителем командира соединения. Надо решить, кого оставить командиром полка. Вот передо мной личное дело полковника Мякинина...
В этом месте начальник отдела кадров сделал длинную паузу, и в ней Мякинину почудилось что-то угрожающее. Он оцепенел: что, если в старом личном деле разыскали ту характеристику, из-за которой его сместили с должности командира полка? Там было сказано, что он в двух донесениях уменьшил цифры потерь полка и увеличил размеры потерь противника. Разве он не желал этим славы полку? Боевой приказ был выполнен, ему хотелось, чтобы танкистов лучше отметили, чтобы начальство заметило его способности как молодого, только что назначенного командира полка. Все прошло бы, если б не тот капитанишка, похожий и характером и даже внешностью на этого Киреева. Надо же было, чтобы командующий армией наткнулся после боя именно на него и чтобы капитан доложил, что из его роты не осталось и третьей части людей и техники... «Неужели та характеристика? Не может быть. О ней не вспоминали долгие годы, она, к счастью, затеряна еще на фронте... И начальник отдела кадров говорит вовсе не о ней. Наоборот, он говорит о моих заслугах».
Слушая, как полковник рассказывает о его служебном пути после войны, Петр Герасимович забыл и о рапорте Донца, и о неприятно-цепком взгляде Жезлова. Мякинин увидел обилие солнечного света, сквозь четыре окна заливающего огромный, внушительно обставленный кабинет, обращенные на него взоры: вопросительно-удивленные у тех, кто имел основания ждать другой оценки его служебной деятельности, и одобрительно-улыбчивые  у  офицеров, которые ничего не знали о последних событиях в танковом полку. Голова Петра Герасимовича вскинулась, плечи распрямились, сознанием овладела мысль, что его оценили, что некого больше оставить хозяином в полку, что сейчас командующий скажет: «Согласен».
Другие чувства испытывал Донец. Ему непонятно было, почему отсутствует начальник политуправления, почему докладывает о Мякинине молодой самонадеянный полковник, а генерал Зорин сжал свои тонкие губы и молчит, будто не он возглавлял последнюю проверку в полку, будто не он принял и одобрил рапорт. «Возможно,— размышлял Николай Кузьмич,— маршал почему-то не согласился с выводами Зорина и начальника политуправления, или же звонок из Москвы по поводу Целищева изменил предварительное решение о Мякинине. Так что же — допустить, чтобы ему доверили полк? Нет, надо сказать, предупредить ошибку».
Донец нервничал и ждал, когда докладчик закончит говорить, чтобы попросить слова, но его опередил Жезлов:
— Я хочу спросить полковника Мякинина,— забасил без всяких вступлений Фрол Петрович, протягивая маршалу бумагу, которую все время не выпускал из рук.— За какие проступки вы представили капитана Киреева к увольнению из армии?
Если бы тот же вопрос был задан до выступления начальника отдела кадров, Петр Герасимович расслышал бы в голосе Жезлова угрозу и признал бы свою вину, как признал ее перед Зинаидой Степановной. Но, после того как ответственный за подбор кадров влиятельный в штабе офицер так лестно отозвался о нем, он не мог и не желал испортить ответом свое будущее. Он старался говорить твердо, хотя волнение щекотало горло.
— Капитан Киреев оказался вне штата. Но это не основная причина, побудившая меня представить его к увольнению. В последнее время он плохо справлялся со своими обязанностями, не выполнял приказы вышестоящих начальников.
Тут Мякинин увидел, что командующий наклонился к Жезлову, возвратил ему бумагу и, тыча в нее пальцем, что-то с недовольным видом говорил ему. Не зная, принять ли это за хороший для себя признак или плохой, Петр Герасимович все же решил, что надо сказать о Кирееве еще что-то веское, убедительное.
— Я считаю,— произнес он, не отрывая глаз от командующего,— что такой офицер, как Киреев, может подвести нас в бою.
— Подвести? В бою? Вы подумали, что сказали, полковник? Голос Фрола Петровича ударился в потолок, в стены, в стекла, зазвенел. Генерал поднял перед собой бумагу.
— Я сделал запрос о Кирееве. Вот ответ.— И он стал читать бумагу так, словно вырывал из нее свинцовые строки и бросал их в перекошенное, пожелтевшее, рыхлое лицо Мякинина.— «На вашу телеграмму сообщаю: капитан Киреев и два подчиненных ему танкиста добровольно остались в моем полку, умело, и отважно сражались в Будапеште за свободу венгерского народа. Возглавляя разведку, капитан Киреев со своим экипажем первым прошел в центр города, спас от гибели сотни обреченных на смерть детей. В бою погиб механик-водитель коммунист Григорий Сочнев, ранен заряжающий Василий Заремба. Командование представило старшину Сочнева посмертно к присвоению звания Героя Советского Союза, капитана Киреева — к награждению орденом Ленина, ефрейтора Зарембу — орденом Красного Знамени. Наши представления желательно дополнить вашими отзывами о трех танкистах».
Встал, опустив голову, маршал. Он не разомкнул уста, но все офицеры и генералы поняли его и последовали безмолвному призыву почтить память Сочнева и других верных сынов Родины.
Донец вместе со всеми почтил память погибших, вместе со всеми сел, не видя ничего перед собой,— так его ошеломило известие о Сочневе. Он не слышал, как Жезлов спрашивал Мякинина, какой он отзыв рекомендует послать в Будапешт на капитана Киреева, не слышал начала речи генерала Зорина. В ушах Николая Кузьмича звучал тихий плач Клавдии Сочневой. Она пришла в полк накануне праздника. Он подыскивал слова утешения, обнадеживал ее, а она, должно быть, чувствуя, что Григория уже нет в живых, что не для кого ей готовить дом и детей к празднику, стонала и просила:
— Умоляю вас, не скрывайте от меня, что случилось с мужем?.. Когда Донец опять мог воспринимать, что творится вокруг него,
он увидел и услышал Зорина. Тот обращался к начальнику отдела кадров.
— Больше месяца прошло, как большинство коммунистов полка голосовало против избрания Мякинина в бюро первичной парторганизации. Почему, скажите, нет выписки из протокола этого собрания в личном деле Мякинина? Вы можете, конечно, ответить, что это сугубо партийный документ, что такие выписки не принято подшивать в личные дела офицеров. Напрасно ждете указаний на сей счет. Документы, писанные не одним человеком, а коллективом коммунистов,— самые что ни есть для нас важные, авторитетные, и быть им в личных делах обязательно!
Зорин отвел взор от начальника отдела кадров и обратился к генералам и офицерам:
— Привык у нас кое-кто в штабе округа судить о кадрах только, по отзывам командиров соединений, начальников политотделов и отделений кадров, то есть по вашим, товарищи, отзывам. Что и говорить — люди вы заслуженные, ответственные, облеченные большими правами. Но давайте, не кривя душой, честно спросим себя: не подходим ли мы иногда к изучению и аттестации офицеров так, как' подходил полковник Мякинин или наш начальник отдела кадров?
Петр Герасимович не в силах был освободиться от чувства, будто Жезлов и Зорин срывают с пего одежду, оставляя его бесстыдно-голым перед окружающими его людьми. Полковник дряхлел на глазах: от его былой выправки и внушительного вида ничего не осталось. Ноги дрожали, подкашивались, но никто не разрешал ему сесть. Командующий стал о чем-то тихо совещаться с Зориным и Жезловым. Потом поднялся маршал. Его краткое слово было, как приговор, и у Петра Герасимовича не осталось ни тени надежды: он окончательно убедился, что все потеряно.
Мякинин не помнил, как он вышел, как оказался один па тротуаре, по другую сторону чугунных ворот штаба округа. В руках он держал папаху. Мокрый снег ложился на непокрытую голову, ручейками стекал на горячий лоб и за воротник расстегнутой шинели. В ушах у Петра Герасимовича все еще звенел голос маршала, его слова о том, что люди, подменяющие единоначалие произволом и самодурством, чужды и вредны для армии.
ЭПИЛОГ

Василий Заремба миновал проезд Спасской башни и начал спускаться по уклону влево, к асфальтовой дорожке у подножия гранитной трибуны.
Мороз посеребрил гордые башни и зубчатые стены Кремля, мягкие линии куполов храма Василия Блаженного и шпили Исторического музея. Древние башни, словно седые стражи, стояли по бокам памятника из мрамора, гранита и Лабрадора. И здесь, возле ленинского мавзолея, мысли Зарембы были с теми, кто помог ему постичь величие ленинского дела, важность солдатской службы. Ему казалось, что рядом стоят Григорий Сочнев и Алексей Киреев, его брат, Степан, и Николай Донец, что. это они привели его сюда, шли с ним по Кремлю, заходили вместе в кабинет Ильича, что они и завтра будут с ним рядом на Всеармейском совещании отличников. «Почему меня и других молодых солдат пригласили в Москву — ведь мы так мало еще сделали?.. Наверно, потому, что мы молоды и все у нас впереди, что доверяют нашему будущему, верят, что будем такими же, как Григорий Сочнев, как мои командиры».
Василий вспомнил необычайно длинные и грустные дни в госпитале. Шел второй месяц его пребывания там, три письма он послал Шуре Богатыревой, а ответа все не было. Уже выздоровел и уехал домой Тимахович, а у Василия температура держалась высокой, и поврежденная кость ноги срасталась очень медленно. Все чаще ему приходило на ум, что Шура его забыла: мало ли парней на заводе и в городе, чтобы красивая девушка думала о каком-то солдате. Однажды, когда он шел на костылях по коридору, его окликнул девичий голос. От неожиданности Василий выпустил костыли из рук, но упасть не дала ему Шурочка: ее сильные маленькие руки обняли его, и милые кудряшки коснулись его лица. Всего несколько часов могла она пробыть с ним: она выпросила у начальника цеха пять дней отпуска, необходимые на одну только дорогу. Но в те скупые часы Заремба понял, что Шура будет его другом на всю жизнь.
...Вокруг солдата было торжественное, почти ничем не нарушаемое безмолвие. Редкие прохожие на тротуаре у здания Гума, одинокие автомобили, с легким шуршанием скользящие через Красную площадь, не отвлекали его от дум, от восприятия глубокой и тонкой красоты, раскрывшейся ему в этой певучей тишине.
Некоторое время спустя Заремба входил в общежитие Академии бронетанковых и механизированных войск. Еще утром этого первого дня в Москве он попросил руководителя группы разрешить ему навестить капитана Киреева, и подполковник отпустил его после осмотра достопримечательностей Кремля.
Киреева Василий не видел с той минуты, как Ференц Ковач и Сочнев понесли его от подбитого танка к автомобилю, чтобы увезти к Эригебет. Когда же на четвертый месяц, после госпиталя и отпуска, который он провел у Шуры, Василий возвратился в полк, Киреев уже находился в Москве на очередных сборах заочников.
В небольшой комнате общежития Заремба застал капитана одного. Увидев Василия, капитан бросил книгу, тетради и выбежал из-за стола.
— Вот это обрадовал! Откуда Василий Тимофеевич? Приодет, как на парад. А орден идет, очень, мой дорогой!— Киреев вертел солдата во все стороны, разглядывал новенький орден Красного Знамени на его груди, улыбался, спрашивал: — Прибыл на совещание отличников? А сейчас откуда?
— Из Кремля, товарищ гвардии капитан,— освободившись от неловкости первой минуты встречи, тоже весело и легко ответил Василий.— Спасибо вам за все!
— Мне спасибо? За что же это?— Киреев усадил Зарембу, сел напротив него.— Товарищей в полку поблагодари, когда вернешься. А тут записывай и запоминай все, что услышишь и увидишь: танкистам интересно будет знать каждую деталь. Выступать думаешь?
— Боязно немножко, товарищ капитан, волнуюсь очень. — Непременно бери слово. Есть о чем рассказать.
С душевностью вспоминали они пережитое.
Киреев слушал новости, с интересом наблюдая солдата. Так же чуть вздернуты его верхняя губа и нос, так же, как прежде, то широко раскрываются, то суживаются глаза... а сам он не тот, совсем другой. Болезнь стерла загар с лица, вытянула его, сильнее выпятила скулы и подбородок, но и не это изменило облик Василия. Что-то новое прорывалось
наружу, сказывалось в заметной скромности, в уверенных, неторопливых жестах и особенно в спокойно горящих зрачках. У Василия и следа не осталось от его ухарства, крикливой невыдержанности, от его недоверия к людям. С радостью, с которой отец замечает, как меняется к лучшему характер сына, Киреев улавливал в Зарембе черты мужества и зрелости.
— Наш полк по зимним стрельбам,— рассказывал Василий,— вышел на первое место по округу, да и в дисциплине крепко подтянулся. Помните моего дружка, Щеглова? Сколько раз ему прощали его проступки, надеялись, переменится человек, а он недавно опять в самоволку.
О чем-то вспомнив, Василий смутился, отстегнул пуговицу на мундире и из внутреннего кармана извлек письмо.
— Извините, товарищ гвардии капитан, чуть о главном не позабыл, В день отъезда я заходил к вам домой. Жена и дети здоровы, привет передавали и письмо.
Чтобы не мешать командиру, Заремба отошел к окну. Алексей читал: «Дорогой наш папочка!
Давно ты не писал. Видно, трудно тебе приходится. Светочка хочет с тобой соревноваться: принесла мне после зимних каникул две четверки, две пятерки и одну тройку. «А папочка как?— любопытствует он.— Он тройки имеет?»
Я была в домике, где Целищев обещает нам квартиру (он говорит, что генерал Жезлов велел предоставить тебе в первую очередь). Меня необыкновенно радует, что мы будем иметь две комнаты с кухней, совсем-совсем отдельные.
Говорят, Чумак на последней проверке чуть ли не завалил твою первую роту. Зинаида Степановна на днях уехала в Восточную Сибирь, на стройку. С Мякининым она виделась после его демобилизации один раз. Она хотела поддержать его в тяжелое для него время, но чувствовала, что не в силах оставаться с ним. Видимо, она права. Тревожусь за нее: к суровой жизни она не приспособлена. Хотя, кто знает: возможно, там она окрепнет, забудет свое горе, может быть, и свое счастье найдет.
Светочка спрашивает: «Мама, все папы раз в год приезжают домой или только военные? Я даже во сне перестала видеть папу». Она чернилами пишет очень чисто, внимательно относится к урокам и радует меня не меньше Сашеньки. Сынок наш так вытянулся, что, переступая порог, нагибает голову так же, как ты. Он по всем предметам продолжает учиться на пятерки.
Меня беспокоят твои ноги, кто там за тобой проследит, когда раны дадут себя знать? Вероятно, ты валенки и не думаешь надевать, все по морозу в хромовых щеголяешь...
Желаю успехов в твоей учебе. Я и дети сильно скучаем по тебе. Любящая Надя».
Пока Алексей читал письмо, Василий, откинув штору, разглядывал причудливо разукрашенные морозом стекла и думал о том, что Москва и ее люди стали для него душевно близкими. В первый свой приезд  в столицу, во время войны, он шнырял с одного вокзала на другой, избегал милиционеров и военных, которые дважды безуспешно водили его в детский дом. Теперь он понимал, что они хотели ему добра, а он убегал от их заботы.
За спиной раздались шаги Киреева. «Волнуется, наверно, за жену и детей,— подумал Заремба.— Какой это сердечный, добрый человек, он не только для Саши, он и для меня стал как родной отец».
Алексей подошел к окну и тоже стал глядеть с высоты четвертого этажа на вечернюю серебристо-голубую Москву.
— О чем задумался, Василий Тимофеевич?
— Вспомнил свое первое посещение столицы. Был я тогда бродяжка бездомный, а теперь — везде у меня семья: и в полку, и у вас, и у Николая Кузьмича. Я к нему часто заходил, когда был у Шуры.
— Как он, как Елена Васильевна?
— Николай Кузьмич — замполитом в училище. Он говорил, что скучает по полку, вспоминает вас. А Елена Васильевна свою новую машину испытывала на танкодроме. Ух, и машина, товарищ гвардии капитан, словами не передашь — какая!..
Они разговорились о новом танке, порадовались вместе за успех заводских друзей. Алексей, чувствуя, что Заремба еще чем-то хочет поделиться, и, догадываясь, почему он замолчал, спросил:
— Ас Шурой-то у вас серьезное что-нибудь?
— Помолвка у нас была, на квартире у подполковника Донца. С моей как бы стороны сборщик Крайнов и семья Николая Кузьмича были, а с ее — мать и подруги.
— Свадьба, значит, позднее будет? Это правильно. Хоть и старинный обычай, да полезный.
— Как же иначе: свадьбу устроим, когда уволюсь в запас, устроюсь на работу. Решил — на завод... Надеюсь, вы с Надеждой Павловной будете у меня на свадьбе?
— Непременно буду, ты заранее меня предупреди, чтобы я свой отпуск приурочил.
...Поздним вечером Киреев вышел проводить Василия. Мартовский мороз все еще пощипывал и бодрил. Снег хрустел, как попавшая под ноги яичная скорлупа. Зарембе было так хорошо, что в поскрипывании снега ему слышались звуки медленной пляски, и ему захотелось ускорить ее ритм, побежать, закружиться на широкой малолюдной улице.
— Еще зайдешь ко мне до отъезда, Василий Тимофеевич?
— Если отпустят.
— Не отпустят — сам приду, вечерком, принесу письмо из Будапешта.
— От Ковача?
— От него, Эригебет и еще одного венгра, Арпада, с которым встретился после твоего ранения, в последнем бою. Они пишут, что Будапешт восстанавливается, жизнь в стране идет нормально, как и до осенних событий. По воскресным дням они втроем да еще маленькая Геза ходят на могилу к Сочневу, носят туда цветы и каждый раз застают на каменной плите венки, сплетенные детскими руками.
Снова шли тихо, задумчиво, и снова Василий спросил:
— Ответить им можно?
— Встретимся в следующий раз, и вместе письмо напишем.
Два дня спустя Алексей Киреев подходил к зданию театра Советской Армии, где проходило совещание отличников. Ему хотелось послушать делегатов, особенно поспеть к выступлению Зарембы, но к его приходу распахнулись двери зала, и возбужденная, говорливая, веселая толпа воинов хлынула двумя рукавами живой реки к гардеробной. Чтобы не попасть в круговорот, Алексей отошел к стене, поднялся на носки, стал искать Зарембу.
— Хороши сынки!— вдруг услышал он левее себя ясный, с металлическими нотками голос и, повернув голову, увидел совершенно седого, очень высокого подтянутого человека в форме отставного генерала. Под выпуклым, с морщинами лбом — широко раскрытые, светлые, с лукавинкой глаза. Они с одинаковой лаской глядели во все стороны, и заметно было, что его интересует не один человек, а вся многоликая, бурливая армейская юность. Он встал рядом с Киреевым и, уступая дорогу отличникам, рассматривая их ревниво-критическим отцовским взглядом, говорил:
— Сорок лет назад один петроградский большевик дал мне трехлинейную русскую винтовку и сказал: «Иди, защищай Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов!» Свой долг я выполнил, только недавно ушел по болезни в отставку. И я спокоен: смотрите, какая смена — богатыри!
В это время Киреева увидел Заремба. Он протиснулся к капитану и попросил у генерала разрешение обратиться к офицеру. Два танкиста обменялись дружеским рукопожатием. Генерал улыбнулся, положил на руки танкистов ладонь чуть вздрагивающей, но все еще твердой руки и с гордостью сказал:
— Три поколения, а? Замечательно!..