top-right

1959 №1

М. Батин

НАРОДНОЕ ПО СОДЕРЖАНИЮ И ФОРМЕ

Перед нами дневник писателя.
...А в самом деле, если приложить руки мичуринца к дикорастущим ягодным кустарникам? «Вопрос этот надо все-таки поставить».
...Местный, уральский завод лакокрасок для электропромышленности почему-то завозит слюду из Иркутска. Привозная слюда обходится до 150 рублей за килограмм. «Неужели на Урале нельзя достать это сырье?» — спрашивает писатель.
...А в чем все-таки секрет старинных мастеров производства кос? Самая современная техника не дает пока того качества, какое имели косы Артинского завода, сделанные «по-прежнему».
...История с вьющимся огурцом в теплице на специальном угольном топливе — это «похоже на скетч, специально изготовленный для профсоюзных работников по их литературным вкусам и за профсоюзные средства». Дотации теплице не требуются, «но это потому, что часть продукции идет по диким ресторанным ценам».
...Нельзя ли использовать уральские заводские пруды и прудки для энергетических установок?.. А все же, «если подсчитать все возможности?»
Сколько таких записей в дневниках Бажова!
Широко раскрытые и жадные к явлениям действительности были у него глаза. От них, глаз художника-коммуниста, не укрывалась ни одна мелочь, если она имела какое-нибудь отношение к жизни народа. На все окружающее смотрели они с позиций хозяина страны, с позиций народа. Любое явление оценивали с точки зрения народной пользы, народного блага.
Случалось, к явлениям новым он, старый человек, невольно подходил с меркой привычного, издавна казавшегося естественным. И его поймешь: новое у нас всюду, и столько его, что не сразу осознаешь — что, собственно, перед тобой? Так случилось в трагический день 22 июня 1941 года. Бажов был в одном из уральских горняцких поселков, посмотрел в рабочем клубе репетицию спектакля «Симфония будней». В тот вечер он трижды ошибся в определении профессий исполнителей главных ролей.
Эстета-профессора играл рабочий-бурильщик,— и «не плохо передал образ человека, известный ему только по литературе». «Артист» знает и любит Шиллера, что никак не мешает ему ни перевыполнять план, ни рубить для семьи дрова в делянке.
Роль технички в лаборатории института исполняла девушка-шофер. Она «находила время заняться тонкостями говора старой деревни», чтобы лучше передать особенности речи персонажа, училась «старому языку» у своей бабки, заставляя ее произносить реплики из пьесы.
А в роли композитора-новатора выступал бухгалтер — бухгалтер, кого «в прошлом привыкли видеть засушенным на цифрах и балансах»! И ничего, оказалось, он «может перевоплощаться»...
«Три ошибки кряду,— писал П. П. Бажов в дневнике,— однако ничуть не печалили, уходил с репетиции в радостном волнении. Ведь это же и есть подлинная симфония, то громогласное звучание советского человека, которое так явственно выступило в рабочем театре».
«Что может быть полнее и шире такого звучания? Только безнадежным фашистским тупицам, предводитель которых обещает своим рабам «благо неграмотности», могло прийти в голову дикое желание напасть на страну самой высокой культуры»
Одному из своих близких друзей Бажов писал:
«...Жизнь же так интересна, что нытью в ней и места не должно быть» . Какая молодость духа в этих словах! А ее автор готовился отметить свою 69-ю годовщину.
Мастерство... Загадочное и потому даже тревожное слово, слово бездонного значения.
И в размышлениях о его содержании должно идти от глаз художника, от их «социального устройства», от того, как он видит мир. Отсюда идет все остальное: темы, сюжеты, композиция, средства художественной изобразительности и выразительности, язык, стиль писателя. Социалистический реализм начинается социалистическим видением мира.

***
Основной жанр Бажова — рассказ в его сказовой разновидности. Главнейшее в сказах «Малахитовой шкатулки» — коммунистическая идейность, глубоко современное звучание и актуальность проблематики, высокое мастерство и в лепке образов-характеров, и в развертывании сюжета, и в способах использования, в манере включения народно-поэтических образов и мотивов в художественную ткань сказов, и в употреблении богатств русского языка. Все это делает творчество Павла Бажова ярким и вместе с тем глубоко своеобразным явлением литературы социалистического реализма.
Творческое следование традициям народной поэзии, использование и того повседневного художественного творчества народа, которое еще не отстоялось и не успело стать законченными произведениями фольклора,— вот что характеризует все сказы Бажова и составляет основу их своеобразия.
Так, в «Малахитовой шкатулке» часто используется фольклорный прием троичности — обычно как средство выделения особо важных для развития сюжета лиц или событий — троичность персонажей, троекратное повторение действий. Лишь с трех попыток удалось Айлыпу похитить свою невесту Золотой Волос, а между попытками приходилось ждать по три года. Каждый раз троекратно выкрикивал филин свое «Фубу!», чтобы ослабить усилия Великого Полоза вернуть от Айлыпа свою дочь («Золотой Волос»). После трех предупреждений Хозяйка горы превратила свирепого приказчика Северьяна в «пустую породу» («Приказчиковы подошвы»). В образе трех девиц-красавиц являлась Илюхе бабка Синюшка («Синюшкин колодец»).
Обычное начало русской народной сказки — «Жили-были» — у Бажова встречается часто, но в несколько измененном виде: «Жил в заводе мужик один»; «Был в Полевой приказчик»; «Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя». Это видоизменение не очень существенно: архаическая словесная формула заменяется современной. Но писатель полемизирует со сказкой, если традиционная фольклорная формула вступает в противоречие с его мировоззрением. «Стали жить-поживать да добра наживать»— так заканчиваются многие старые сказки. Но «наживать добро» для себя — занятие, по мнению коммуниста Бажова, малопочтенное и уж никак не может составить содержание и смысл жизни человека настоящего. Поэтому содержание сказочной формулы, как уже отмечала Л. И. Скорино, претерпевает коренное изменение: «Жили-поживали, добра много не наживали, а на житье не плакались, и у всякого дело было» («Серебряное копытце»). Вот то, что «у всякого дело было»,— самое важное, самое главное — это может быть содержанием жизни.
Из фольклора вошел в сказы мотив трудного задания, выполняемого героем с помощью волшебных сил. Приказчик потребовал от Степана сначала найти «малахитовую глыбу во сто пуд», а затем такие малахитовые камни, чтобы «из их вырубить столбы не меньше пяти сажен долиной». Степан выполнил задание: «Что ему, коли он все нутро горы вызнал и сама Хозяйка ему пособляла» («Медной горы Хозяйка»).
Отметим, что «трудное задание» возникло здесь не из прихоти приказчика, не «от воображения», а продиктовано профессией героя и реальной надобностью ненавистных ему хозяев. Оно возникло из жизненной ситуации, из жизненных обстоятельств. И успешное выполнение задания непосредственно связано с мастерством строя, составляющим дело его жизни, а не случайным и счастливым вмешательством сверхъестественной силы.
Встречаются у Бажова волшебные предметы, близкие к сказочным: старательская лопатка, с помощью которой Федюнька выбрался из лесу домой («Огневушка-Поскакушка»), пещеры, в которых «поесть и попить приготовлено» — мотив скатерти-самобранки («Ермаковы лебеди»), каменные губы («Жабреев ходок»), рудяные «денежки», близкие к серебряному блюдечку с золотым яблочком («Богатырева рукавица»), волшебная «пуговка» и малахитовая шкатулка в одноименном сказе. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что волшебные предметы, как и «трудные задания», у Бажова связаны с уральскими производствами, с особенностями местной природы и быта. Этих волшебных предметов нет в традиционной русской сказке, родившейся в крестьянском быту. Сказы Бажова порождены рабочей средой. Здесь большое поле для размышлений о социальной трансформации фольклорных мотивов и образов. Отметим, что и близость бажовских образов к традиционным фольклорным часто только внешняя. В отличие от серебряного блюдечка с золотым яблочком, у Бажова рудяные денежки выполняют не только сюжетную роль. Они непосредственно отражают сегодняшние потребности производства да, наконец, и направление разработки современных геологоразведочных поисковых средств. От серебряного блюдечка это очень далеко. А идет из общего источника: из устремлений и нужд народа-труженика.
О фольклорной образности, фольклорных мотивах у Бажова постоянно напоминают и народные пословицы: «Живой о живом и думает», «Нет копейки надежнее той, коя потом полита», «Не по штанам человеку честь»,— и множество фразеологизмов (удочки закидывать, отворотить оглобли, осечка вышла, не по губе пришлось), и многочисленные народно-поэтические средства выразительности. Здесь и обильно употребляемые формы эмоциональной оценки (туесочек, скамеечка, высоконькая, полнехонек; ворина, пимишки, коровенка), и разнообразные тавтологические сочетания, имеющие функцию усиления (поглядел-поглядел, сухим-сухохонек, густой-прегустой, честь-честью), и парные, обычно синонимические выражения (ум-разум, визг-причет, стражники-прислужники, наелся-напился).
Отражением народного склада речи в сказах является ритмическая ее организация, в частности, с помощью рифмы. Если в ранних сказах Бажов редко пользовался этим средством эмоциональной выразительности, то в 40-е годы рифма у него довольно обычна, причем чувство меры никогда не изменяло писателю. Возможно, более частая ритмизация речи, более частое употребление рифмы является результатом осознания Бажовым на определенном этапе его творчества народного характера райковой рифмовки, близости ее к рифмовке пословичной. А может быть, просто в 40-е годы писатель имел уже достаточные накопления народных рифмованных присловий. Во всяком случае, он нередко отталкивался в своей творческой практике именно от пословицы, от сказочного присловья, от раешника. И пословицы, и сказочные присловья, иногда видоизмененные, Бажов включал в сказы и в 30-е годы: «Живой буду— хлеба добуду» («Две ящерки»), «Дождичком вымочит — солнышком высушит» («Травяная западенка»), «Слезы точит да косу в речке мочит» («Золотой Волос»), «Веселее бы сказал, да мало такого видал» («Тяжелая витушка»). В 40-е годы устоявшиеся формулы встречаются у Бажова чаще. Но теперь он использует также не устоявшиеся еще в народе присловья. Порой они тоже имеют обобщающий пословичный характер- «Год на работе мают, день вином угощают да словами улещают» (о барах-заводовладельцах); «Не всегда досыта хлебали, да остуды меж собой не знали» (о Перфиле и Глафире в «Золотых дайках»); «Росла Настя — колотили часто, выросла Настя — пошла по напастям да без передышки» («Аметистовое дело»). Употребляет писатель рифмованные выражения и не имеющие обобщающего значения. «Рад стараться с жульем не вязаться»,— заявляет Евлаха Железко в ответ на угрозы скупщиков не покупать его малахитовых изделий. «Хоть железо катать, хоть петли метать, хоть траву косить али бревна возить — все выучка требуется»,— говорит Гриньша Рыбка («Круговой фонарь»). И хотя слова Гриньши вполне могут быть восприняты как народные, не исключено, что эта пословица создана автором.
Рифмованные присловья у Бажова обычно являются средством речевой характеристики персонажей. Мастер-умелец Панкрат, весельчак и балагур, отвечает иноземным начальникам на их вопрос о Веселухе: «Сестра не сестра, а сродни приходится. Обоих нас со слезливого мутит, с тоскливого вовсе тошнит. Нам подавай песни да пляски, смех да веселье и прочее такое рукоделье». При этом Бажов самой «фактурой» речи Панкрата как бы говорит, что хорошо, конечно, если подвернется удачная рифма, но без нее тоже вполне можно обойтись. Наряду с этой репликой, Панкрат представляет немецкому начальству не менее яркие нерифмованные шутливые характеристики Веселухи: «Бабенка приметная: рот на растопашку, зубы наружу, язык на плече. В избу войдет — скамейки заскачут, табуретки в пляс пойдут. А коли еще хлебнет, выше всех станет, только ногами жидка: во все стороны покачивается». Немецкие начальники, не способные понять ни русского характера, ни русской шутки, ужасаются: «Какой ушасни шеньшин!.. Тюрма такой брать надо».
Глафира в «Золотых дайках» предстает перед читателем как решительная женщина, отстаивающая свое право на счастье и человеческое достоинство. Непутевому мужу Вавиле Звонцу, болтуну и бездельнику, она говорит на прощанье: «Ну, Вавило, живи, как тебе мило». Глафира ломает ветхие устои старообрядческого быта, и характер героини хорошо выражают ее слова: «Мало что не бывало, а теперь стало», «Подальше уйду, а свою долю найду».
Полюбивший Глафиру горщик Перфил, могутный человек, с крутым характером и благородной, светлой душой, не хочет «просить-молить» змея Дайку, он требует: «Подай-ко, Дайко, свой пояс! Не отдашь добром, тебя разобьем, под пестами столчем, а свое добудем». Реплики Глафиры и Перфила уже сами по себе представляют собою достаточно ясную их характеристику.
В народе черпал Бажов бесчисленные присловья, порой столь меткие, что к ним, как говорят, пояснений не требуется. Записные книжки и картотека писателя — удивительное собрание народной мудрости. «У него заяц в голове» или «В голове нитки спутались» — надо ли что-нибудь добавлять к характеристике людей, о которых это сказано? Кто-то говорит о себе: «Мамонька плясать пошла да меня и выронила»,— и вы сразу представляете себе этакую Веселуху, которая пошла в «мамоньку». А об угрюмом человеке сказано: «Родился в ненастный день»— куда уж яснее. И столь же легко представить себе русскую невесту-красавицу, у которой приданое богатейшее: «Жемчугов полон рот и шелку до пояса». Это присловье из картотеки Бажова перешло в сказ «Далевое глядельце».
Стилистическое своеобразие бажовской сказовой речи создается прежде всего постоянным употреблением общерусских фольклорных средств поэтической выразительности. Но не малую роль здесь играет также довольно широкое использование диалектизмов. Чаще всего встречаются словарные диалектизмы, в значительно меньшем количестве — морфологические и синтаксические, еще реже — фонетические. Местные выражения, просторечные языковые элементы были для Бажова одним из средств придания произведениям уральского колорита. В «Малахитовой шкатулке» все ярко, все подчеркнуто, и так же подчеркнут сказовой характер речи. Однако чутье большого художника позволяло Бажову всегда найти нужную меру, и он отнюдь не впадал в натуралистическое воспроизведение местных говоров. Сказовая речь Бажова подлинно народна и доступна всем русским людям.
Писатель не только внимательно вслушивался в народную речь, он тщательно изучал ее строй, и вне этого изучения невозможно понять мастерство Бажова.
Сохранилась небольшая картотека, отражающая занятия Бажова русским языком.
Многозначительно то, что открывается она выпиской из всем известной заметки В. И. Ленина «Об очистке русского языка» и ленинской характеристикой правоэсеровской газеты «Дело народа», которая «фразерствует «под якобинца», меньшевистской «Рабочей газеты», что «льет водицу «под кадета»
Бажов заносит в картотеку результаты наблюдений одного из исследователей языка великого вождя революции: «В синтаксисе В. И. Ленина преобладает короткая фраза, второе место занимают предложения с однородными членами и третье — сложные конструкции. Из 1081 случая в статье «К деревенской бедноте» 704 предложения — с однородными членами» . Язык В. И. Ленина был для Бажова идеалом, образцом, на котором следует учиться говорить и писать для народа.
На другие карточки занесены выписки из В. Треднаковского, А. Пушкина, Н. Гоголя, Л. Толстого. Имеются извлечения из трудов известных русских лингвистов-А. Соболевского, А. Шахматова, А. Пешковского.
То, что выписывалось Бажовым, очевидно, следует считать отражением занимавших его вопросов, касающихся грамматического строя русского языка. Больше всего писателя интересовали грамматическое значение интонации и порядок слов в предложении. Приведем несколько характерных выписок:
«Интонационные средства позволяют не только установить подчинительную ил» сочинительную связь между предложениями без помощи союза, но и определить вид сочинения или подчинения...»
«Интонация в ряде случаев является единственным носителем сказуемости».
«...Самым непосредственным, единственным, безусловно необходимым выражением предикативности является не глагольность, а интонация».
«Любое слово, любое словосочетание, интонация может превратиться в предложение, является необходимым элементом образующей предложение «формы словосочетания» .
Приведенные записи интересуют нас, конечно, не в плане лингвистических споров о выражении сказуемости, а с точки зрения творческой практики писателя Бажова. Он явно сочувствовал утверждению огромной роли интонации в речи, причем его сочувствие определялось собственными наблюдениями над речевой практикой народа. Об этом свидетельствуют многочисленные примеры таких предложений из сказов, которые по составу являются «неграмматическими», а в живом потоке речи, в контексте, благодаря интонации, оказываются вполне грамматическими:
«...А тоже у них, у фабричных-то, силка была. Особо у кричных. У которого уж и грыжа от надсады, а подойди к нему, сунься.
Был в ту пору в кричной подмастерье один, Марком его звали. Чипуштанов ли как по фамилии, а прозвище было Береговик. Ох, и парень. Высокой, ловкой, из себя чистяк, а сила в нем медвежья» («Марков камень», 1937 г.).
Способы неглагольного выражения сказуемости в предложениях приведенного нами отрывка разнообразны, причем значение интонации в них весьма велико.
Надо отметить, что глагольное выражение сказуемого в сказах Бажова является, несомненно, преобладающим. Но важнее то, что писатель стремился преодолеть противоречащую народному строю разговорной речи «учительскую привычку к строго грамматическому построению фразы». Утверждение о разнообразии форм безглагольного выражения сказуемости в сказах Бажова можно иллюстрировать огромным количеством примеров:
«Да вот еще штука какая у стариков велась — ставили деревянных лебедей на воротах.
А это в ту честь, что лебеди первые нашему русскому человеку земельное богатство в здешних краях показали: За это им и почет, и Василию Тимофеичу с Аленушкой память. Это — что парой-то!
Вот в чем тут загвоздка» («Ермаковы лебеди», 1940 г.).
Нехарактерное для литературной речи выражение сказуемости, рассчитанное на участие интонации как грамматического фактора, в значительной мере определяет своеобразие сказовой речи Бажова с особенностями лексики сказов.
Другую особенность работы Бажова над сказовой речью составляет внимание писателя к порядку слов в предложении.
Возьмем для анализа начало сказа «Веселухин ложок» (1943 г.):
«У нас за прудом одна логотинка с давних годов на славе. Веселое такое местичко. Ложок широконький. Весной тут маленько мокреть держится, зато трава кудреватее растет и цветков большая сила. Кругом, понятно, лес всякой породы. Поглядеть любо. И приставать с пруда к той логотинке сподручно: берег не крутой и не пологий, а в самый, сказать, раз,— как нароком уложено, и дно — песок с рябчиком».
В каждом из предложений этого отрывка, кстати сказать, насыщенного безглагольными фразами, порядок слов оправдан и понятен.
Тип открывающего сказ предложения с характернейшим для него местоимением «у нас» («у меня», «к нам», «от нас», «от меня» и т. п.) весьма обычен для бытовых фольклорных повествований. Вспомним начала нескольких народных рассказов о В. И. Ленине: «У нас папаша был кровельщик...» («Как Федосья Никитишна у Ленина была»); «К нам на завод приезжает Ленин» («Пуговка»); «Был у нас один человек, по фамилии Бендерин» («Печник»),
Смысловой акцент во втором предложении из сказа Бажова падает на слово «веселое», которое стоит на первом месте, потому что оно — оценочное слово. Следующее предложение, открывающее описание Веселухина ложка, ближе всего по типу к назывным, и начинается оно существительным «ложок». Смысл предложения таков: «Представьте себе ложок»... Четвертое предложение в отличие от всех предыдущих, простых предложений, является сложным, с очень точно найденным союзом «зато» Здесь обращает на себя внимание прозрачная логическая последовательность составляющих его простых предложений. Простое предложение: «Кругом, понятно, лес всякой породы»,— представляя собою характернейшую для Бажова безглагольную конструкцию, скорее всего может быть осмыслено как назывное. Однако, в отличие от обычных, «литературных» назывных предложений, оно более легко допускает восстановление глагола («растет» или «стоит») и самой этой возможностью сближается со столь распространенными в разговорной речи неполными предложениями. Инфинитивное предложение «Поглядеть любо» не менее характерно для Бажова. Порядок слов определяется здесь упором на зрительные образы, главные во всяком пейзажном отрывке, что и выдвигает на первое место глагол «поглядеть». Последнее в отрывке предложение сложное — не только с союзной, но и с особо интересовавшей Бажова бессоюзной связью. В нем четыре простых предложения, и все они не имеют глаголов в спрягаемой форме. Сказуемые в них выражены краткими и полными прилагательными, словосочетанием «в самый раз», обезличенным причастием «уложено» и сочетанием «песок с рябчиком» (то есть с мелкими камешками — «галькой»).
В этом сложном предложении первое простое предложение переводит внимание читателя от вопроса о том, каким был Веселухин ложок, от вопроса о его эстетических достоинствах к вопросу о практических возможностях пользования его красотами. Поэтому первое место здесь занимает слово «приставать» (причаливать). Заканчивается это предложение сказуемым «сподручно»: здесь второй смысловой центр предложения. Последующие простые предложения внешне связаны с первым — главным —интонационно. А логически в них раскрыто содержание первого. Что значит «приставать сподручно»?— А вот: «берег не крутой и не пологий, а в самый раз» и «дно — песок с рябчиком...» В данном контексте слова «берег» и «дно» только и могут начинать предложения.
Таким образом, приведенный отрывок, весьма характерный для Бажова, свидетельствует о тщательном продумывании автором порядка слов в предложении. Бажова серьезно занимал вопрос о структуре фразы. Не случайна запись в его картотеке: «Л. Толстой в статье «Что такое искусство» говорит, что писатель должен найти «единственно возможный порядок единственно возможных слов». Отражением тех же мыслей и забот является выписанный им широко известный пример из «Тараса Бульбы» Н. Гоголя:
«След Тарасов отыскался» (1-я редакция). «Отыскался след Тарасов» (окончательная редакция).
Задачу свою Бажов видел в том, чтобы достигнуть предельной близости к народному складу речи, соблюсти народную разговорную интонацию повествования. Стремление к наибольшему приближению к народной речи выявляется в приведенном выше отрывке также и в просторечной лексике и фразеологии: с давних годов, мокреть, большая сила (т. е. очень много), как нароком, рябчик (в значении «галька»), и в формах эмоциональной оценки: логотинка, мéстичко, широконький.
Это — разговорная народная речь, поднятая большим мастером слова до уровня художественной литературной речи.
Особо следует остановиться на фантастических образах, позаимствованных Бажовым из уральского рабочего фольклора. Обаятельнейшая горняцкая муза, могущественная покровительница положительных героев сказов Хозяйка Медной горы; ее помощницы — волшебные ящерицы и Земляная кошка с огненными ушами; волшебный хозяин золотых месторождений громадный змей Великий Полоз, его дочери Змеевки и красавица Золотой Волос; мудрая хранительница земных недр, «всегда старая, всегда молодая» бабка Синюшка, с наибольшей очевидностью олицетворяющая природу; вихревая плясунья и певунья Огневушка-Поскакушка; разумно щедрый козел Серебряное Копытце; задорная и своевольная Веселуха, покровительница веселья, радости и искусства,— таков неполный перечень образов, представляющих «тайную силу» в сказах Бажова.
Примечательно, что фантастические образы, придающие сказам «Малахитовой шкатулки» особую прелесть, не мешают им быть реалистическими произведениями. Дело в том, что автор сказов всегда был верен жизненной правде в отображении условий труда, борьбы и быта людей, в раскрытии их психологии. Весьма существенно, что фантастические «тайные силы» Бажова всегда «социальны», они активные друзья положительных персонажей — рабочих и враждебны эксплуататорам и их помощникам. Фантастические персонажи не только глубоко человечны, но и подлинно национальны, они — русские характеры. Ни бабку Синюшку, ни Веселуху невозможно представить, скажем, в немецком или английском фольклоре. Быт представителей «тайной силы»— русский народный быт. Когда Андрюха оказался в подземных владениях Хозяйки горы, к его услугам была баня, правда, каменная, но русская жаркая баня: «полок там, колода, ковшик и протча... веничек березовый» — как тут не выпариться? И «одежа» для него приготовлена русская, на выбор: «барская, купецкая, рабочая» («Две ящерки»). А Степана накормила Хозяйка «щами хорошими, пирогом рыбным, бараниной, кашей и протчим, что по русскому обряду полагается» («Медной горы Хозяйка»).
Характерное для фольклора резкое деление персонажей на положительных и отрицательных находим и в сказах Бажова. При этом его положительный герой всегда положителен полностью, до конца. Он не тот, порожденный отвлеченными умствованиями «идеальный герой», что был отвергнут советской общественностью в недавних дискуссиях. Но Бажов не боялся, что его герой перестанет быть жизненным, если не снабдить его хоть какими-нибудь темными пятнышками. Для своих героев Бажов считал приемлемым только такого положительного героя, который был бы положительным без каких-либо изъянов. И это ни в какой мере не мешает лучшим сказам «Малахитовой шкатулки» быть шедеврами искусства.
В этом плане сказ «Круговой фонарь» (1944 г.) представляется нам программным произведением Бажова. Герой сказа прокатчик Гриньша Рыбка был из тех людей, что «будто играючи живут, и во всем им удача». «Всякая работа у такого удачника спорится, и на праздничном лугу ни от песенников, ни от плясунов такой не отстанет». Людей, подобных Гриньше, рассказчик сравнивает с «круговым фонарем», который ставился в шахте у главного подъемного ствола: он во все стороны «гонит свет ровно и сильно и большой круг захватывает». В конце сказа назван еще один такой человек, знатный вальцовщик на советском заводе, тоже «круговой фонарь». Только, как он в партии состоит, по-другому его похвалили: «С какой стороны ни поверни — все коммунист».
Творческая разработка Бажовым фольклорных принципов построения сюжета может быть продемонстрирована с особой наглядностью в тех сказах, где имеются сатирические образы, вроде барина в «Хрупкой веточке». Положительный герой сказов
«Малахитовой шкатулки» не только побеждает в столкновении с враждебными ему силами, в частности, враждебными людьми (так бывает во всех фольклорных произведениях, особенно в волшебной сказке), но и посрамляет, нравственно уничтожает своих недругов, что в высшей степени характерно для бытовой русской сказки.
Лучшие сказы Бажова характеризуются острым конфликтом. Бажовские герои дружат и любят, женятся и строят семейную жизнь, но лишь в отдельных сказах сюжетную ткань образуют перипетии личных, интимных отношений персонажей («Золотой Волос»). В основе композиции и сюжета большинства сказов лежат социальные, классовые конфликты.
Вот как, например, развертывается сюжет в сказе «Таюткино зеркальце». В экспозиционной части его сообщается, что в медной шахте появились угрожающие признаки близкого обвала: вдруг «пошла руда со шлифом», зеркально-гладкой поверхностью в местах излома. Здесь же даются другие сведения, необходимые для понимания исходной ситуации и дальнейшего развития действия: обстоятельная характеристика «зловредного», суетливого и трусливого надзирателя Ераски Поспешая и подробно рассказанная история самого «безответного» рудобоя Гани Зари. После смерти жены он остался с маленькой дочуркой Таюткой. Экспозицией убедительно мотивирована завязка: Ераско Поспешай послал на работу в опасный забой Ганю, а тот решил идти на верную почти смерть с дочкой: «Какое ее житье, коли живым не выйду».
Основные моменты последующего развития действия таковы. Пока Ганя вместе со стариком Полукарпычем вели подготовительные работы в забое, Таютка обнаружила огромное рудяное «зеркало Хозяйки горы» и маленькую копию его, «величиной с ладошку». Когда весть о благополучном исходе дела и об удивительном зеркале дошла до Ераски, он через головы старших начальников — смотрителя и приказчика из желания выслужиться перед барыней сообщил ей о диковинке. Та на другой же день приехала «со своей оравой» в Полевское и осмотрела находку. Сумасбродная заводчица, несмотря на разъяснения Ераски, требует, чтобы зеркало было доставлено в ее дачу Раззор.
Кульминация: самодурка-барыня, войдя в раж, выкрикнула: «Хочу... потому как я хозяйка этой горы!» Это во владениях-то Хозяйки Медной горы!
Развязка наступает немедленно: «Из зеркала рудой плюнуло». Барыню ушибло, и с той поры она круглых дураков рожала. Сопровождавшему ее немецкому хвастуну-любовнику кончик носа «как ножом срезало». Ераске ноги отшибло, да так, что он «больше не поспешал и народ зря не полошил». А маленькое зеркальце осталось Таютке на радость да утеху как подарок Хозяйки горы.
Композиция и сюжет сказа в данном случае в высшей степени наглядно служат выражению его идейного содержания и классовой позиции писателя. И вместе с тем фольклорная атмосфера пронизывает все произведение. Характерна, в частности, развязка сказа: враги рабочих и наказаны, и посрамлены.
Совсем по-иному строится сюжет в сказе «Живинка в деле». Повествование о «занятном случае в житье» Тимохи Малоручки посвящено философии труда, его морально-этическому содержанию.
Конфликт здесь психологический, «внутренний», конфликт между неуемной жадностью рабочего парня к труду, к труду вообще, к ремеслам и проснувшейся в нем жаждой мастерства, страстной заинтересованностью в данном, конкретном труде, в «этом» ремесле.
Тимоха, у которого страсть к труду—в крови, с неистовым задором молодости «похваляется»: «В каждом здешнем мастерстве до точки дойду», «На всякое,— кричит,— дерево влезу и за вершинку подержусь!». Молодые силы переполняют Тимоху, перехлестывают через край, он испытывает радость, восторг от того, что могучими и умелыми руками преодолевает инертность природы, природных материалов, заставляет их служить человеку.
Тимоха воспринимает все окружающее через труд, труд для него — удовольствие, и это отношение к делу подкупает своей молодой непосредственностью. Но в нем есть какая-то легкомысленность, несерьезность, поверхность, недостойные труженика, а тем более мастера. Недаром старые мастера, посмеиваясь, пытались его «урезонить»: Не хвастай, голенастый! Сперва тело изведи». Но Тимоху, в кипении буйства его сил, трудно было отрезвить.
Так продолжалось до встречи героя сказа с первоклассным мастером углежжения дедом Нефедом, согласившимся выучить Тимоху своему делу, но с уговором: «От меня тогда уйдешь, как лучше моего уголь доводить навыкнешь». Эта встреча, этот уговор — завязка сказа.
Перипетии повествования связаны с постепенным овладением Тимохой тонкостями углежжения. Раскол чураков на плахи, установка плах в кучи, засыпка их землей, самый процесс углежжения, когда надо тягу пустить посильнее или послабее,— все это оказалось захватывающе увлекательным. Так Тимоха постепенно, но неотвратимо шел «в плен» к «живинке» — шел добровольно.
Кульминация сказа совершенно своеобразна. Это момент осознания героем того, что произошло, момент, отмеченный словами деда Нефеда: «Теперь, брат, никуда не уйдешь: поймала тебя живинка, до смерти не отпустит». «Тимоха и сам дивился — почему раньше такого с ним никогда не случалось». Так пришел Тимоха к зрелости в труде, мастерстве — единственно мыслимой человеческой зрелости.
Развязка здесь—главное последствие происшедшего: Тимоха не менял больше ремесла, он навсегда остался углежогом, стал отличным мастером этого дела, заменим деда Нефеда.
Таков сюжет одного из лучших сказов Бажова о мастерстве. Он сделан мастерски, и мастерство писателя здесь неотделимо от авторской позиции и может быть объяснено только авторской позицией, которую следует определить двумя словами любовь к труду. Любовь к труду как естественное и главное человеческое качестве в человеке.
Ни один литературный сноб, ни один индивидуалист-декадент не поймет Бажова, он недоступен их пониманию, как недоступен пониманию дюпонов, морганов, Рокфеллеров, как недоступен пониманию закоренелого гангстера или пожизненного вора-рецидивиста. Любой из них должен встретить сказ Бажова недоуменным пожиманием плечами, и тут ничего не поделаешь: это вопрос социальной психологии. Они уроды, но они считают уродами нас и должны считать уродством все творчество Бажова, как они не могут принять всю нашу систему, обрекающую их на моральное уничтожение, на моральную и физическую гибель, исторически неизбежную.
Бажов всегда соотносил свои сказы с явлениями реальной жизни, даже в начале сказового творчества, когда он пытался просто «восстанавливать» произведения рабочего фольклора. Все сказы, а особенно в 40-е годы, внутренне диктовались потребностями современной действительности. Интересна в этом плане творческая история сказа «Таюткино зеркальце». В декабре 1940 года писатель, по просьбе редакции «Правды», выехал в г. Красноуральск, чтобы собрать материал для очерка о знатном забойщике И. Янкине. 5 января 1941 года очерк был опубликован в газете. Но поездка дала Бажову материал и для разобранного нами выше сказа «Таюткино зеркальце».
В Красноуральске он заинтересовался явлением, известным в горнорудном деле под названием зеркала скольжения. В записной книжке Бажова появилась запись «Зеркало скольжения... Надо посмотреть в коллекции образцы зеркал скольжения. Они, кажется, есть у С...»  Вернувшись в Свердловск, писатель сообщил К. Рождественской о замысле нового сказа: «Как, по-вашему, такой заголовок: «Зеркало Хозяйки горы»? Три слова. Не могу найти. Пока не уложится заголовок, не могу начать. «Горное зеркало»— не в том духе. Подумать надо». «Ездил в Красноуральск. Там скольжение медного колчедана, трещиноватость. Получается зеркало. Я вспомнил одно поверье о зеркале. Там, конечно, фантастика, гнев и т. д. Вот над этим и думаю»
Сказ был закончен в марте 1941 года. И зеркало Хозяйки горы, и гнев Малахитницы — все это вошло в него. Образ «зеркала скольжения» из Красноуральска, с медного рудника, прекрасно укладывался в сказ, основные сюжетные мотивы которого связаны были с поверьями рабочих медной шахты на Гумешках, в Полевском. Но одним из главных действующих лиц произведения оказалась четырех-пятилетняя Таютка, дочь вдового шахтера Гани. Откуда же появился образ Таютки? Девочка, сопровождающая отца в шахте,— дело далеко не обычное. Гане пришлось одевать дочку в костюм ее умершего братишки, «чтобы от начальства привязки не было». По-видимому, Бажов использовал факт из путевых записок Вас. Немировича-Данченко «Кама и Урал» (1890 г.). Немирович-Данченко рассказывал, как он 1875 году в шахте на Тагильском медном руднике встретил забойщика, вынужденного брать с собой на работу трехлетнюю дочь:
«— Сиротка она... Жена у меня померла — оставить ее не па кого; ну, я и беру ее с собой, мне и повеселее. Мы-то ведь не как прочие, не по восьми часов робим, а по двенадцати, зимой да осенью так света и не видим. Как сходим сюда, темь еще стоит, а выйдем — тоже ночь уже»
Таково сложное переплетение источников сюжета в сказе «Таюткино зеркальце»: красноуральское «зеркало скольжения», возбудившее замысел сказа; поверья полевских горняков, вызванные в памяти «зеркалом скольжения»; нижне-тагильская девочка — дочь шахтера из книги Немировича-Данченко. Весьма вероятно, что Бажов и не помнил, что о шахтерской дочери читал именно в книге «Кама и Урал». Здесь важно другое: мастерство писателя в построении сюжета. Включение в него образа Таютки было писательской находкой, оно предельно обострило конфликт, лежащий в основе сказа, конфликт классовый. В соответствии с замыслом сказа изменилась и мотивировка пребывания девочки в шахте. У Немировича-Данченко горняк так объясняет ее присутствие в забое: «мне и повеселее». Конечно, ограничиться подобным объяснением, включить его в книгу в таком виде мог лишь писатель с весьма ограниченным и равнодушным социальным зрением. У Бажова — совсем другое: только полная, отчаянная безнадежность положения Гани, считавшего, что он идет на верную смерть, вынудила его взять дочку в опасный, аварийный забой: «Какое ее житье, коли живым не выйду».
Хотел или не хотел Бажов — в данном случае это безразлично,— сопоставление труда советских шахтеров, труда, условия которого порождают героев, подобных И. Янкину, с каторжным трудом дореволюционных рабочих было убедительным и наглядным выражением преимуществ социалистического строя и вместе с тем выражением общественной позиции писателя Павла Бажова.
Так раскрывается сама психологическая основа того сопоставления нового со старым, которое столь характерно для сказов Бажова. Наблюдая советского знатного забойщика, Бажов не мог не сопоставить условия его труда с теми, какие были характерны для старого Урала.
Творческое, часто очень своеобразное, глубокое и неожиданное переосмысление книжных и фольклорных свидетельств и образов встречается и в других сказах Бажова. В сказке «Умыс» из башкирского фольклорного сборника 1943 года герой получает в дар от отца спасенной им девушки, обитательницы чудесного подземного царства, волшебный меч. Девушка говорит Умысу: «...если... взмахнешь этим мечом, то за сто верст сниспошлешь огонь» . Можно думать, что образы именно этой сказки использовал Бажов в сказе 1946 года «Старых гор подаренье». Сходство ситуаций и мотивов в обоих произведениях обращает на себя внимание. В сказе Бажова действует волшебная шашка: в булатной «полосе молнии сбились, вот-вот разлетятся. Махнул — молнии посыпались...»
Шашка отдана национальному башкирскому герою Салавату Юлаеву, сподвижнику Емельяна Пугачева, для борьбы за счастье народа, отдана с условием: «Будет эта шашка твоей, пока ничем худым и корыстным себя не запятнал». «И верно, долгое время... подаренье гор ему служило так, что никакая сила против Салавата устоять не могла». Но забыл Салават, что оружие вручено ему народом для осуществления социальной справедливости, забыл, что его сила, как сила всякого героя,— от народа. Посланница «старых Уральских гор», отобравшая волшебную шашку, исчезает в недрах гор на глазах у конников Салавата при таких обстоятельствах: «... выхватила шашку из ножен, будто давно к этому привычна, и рубанула перед камнем два раза на косой крест. По камню молнии заполыхали, смотреть людям не в силу. А как промигались — никого перед камнем не оказалось».
Самый процесс идейного обогащения Бажовым традиционного фольклорного образа обнаруживается здесь весьма наглядно. Чудесный меч, довольно обычный атрибут волшебной сказки, превращен писателем в средство выражения аллегории большого социального смысла, он становится символом силы народной, силы вождя, облеченного доверием народа.
В работе над именами и прозвищами персонажей Бажов опирался также на языковой опыт народа.
Для своих героев Бажов брал самые обычные, «ходовые» русские имена. Как одно из средств создания образа, они интересовали писателя в формах местных и просторечных, во-первых, и в общерусских формах эмоциональной оценки, во-вторых. «Кирило-Кирюха-Кирша-Кирюшка» вносит Бажов в записную книжку услышанное в народе. Эти формы позднее вошли в сказы: Кирило Талышманов действует в сказе «Золотоцветень горы», Кирша Глушило в «Широком плече», в «Хрустальном лаке» есть Артюха Сергач. Обычную на Урале форму имен с суффиксом «ш» Бажов использовал очень охотно, особенно для персонажей-подростков: Сндша — от имени Сидор («Золотоцветень горы»), Митьша («Живой огонек»), Егорша, Петьша, Кольша («Зеленая кобылка») и даже Маринша («Тяжелая витушка)». Часто встречаются ласкательные формы: Таютка (от «Наталья», в «Таюткино зеркальце»), Мишунька («Орлиное перо»), Митюнька («Хрупкая веточка»), Данилушко («Каменный цветочек»). Даренка (Дарья) — так названа девочка-сиротка в сказе «.Серебряное копытце», удочеренная дедом Кокованей. Эта форма имени осмысливается им, добрейшим стариком, как обозначение подарка: он называет девочку и Подаренушкой. Это интересный пример того, как перед омонимической ассоциацией (корень — дар), являющейся одним из случаев «народной этимологии», отступают ангорские соображения, связанные с буквальным переводом имени: Дария — побеждающая. По тому же принципу Поликарпыч превратился в Полукарпыча — «как он низенького росту был»,— прозвище «маленько с шуткой» («Таюткино зеркальце»).
Для отрицательных персонажей Бажов обычно использует пренебрежительные формы имен: Костька («Змеиный след»), Ванька («Сочневы камешки»), Фенька («Широкое плечо»). Однако люди, духовно близкие этого рода героям, зовут их ласкательно: жены Северьяна-Убойцы и Ваньки Сочня называют мужей Северьянушком и Ванюшкой.
Пренебрежительные формы образуются Бажовым и от иноязычных имен: в сказе «Чугунная бабушка» действует Каролинка, а древнеримский бог Меркурий превратился в «торгована Меркушку».
Весьма интересны прозвища в сказах. Самое употребление их представляет собою отражение бытового явления. В заводских уральских поселках прозвища были настолько обычными, что настоящие фамилии жителей забывались. Как правило, рассказчик объясняет, почему именно это прозвище «пристало» к тому или иному персонажу. Об Устинье Шавриной говорится так: «Веселей этой девки по заводу нет. На гулянках первое запевало. Так и звали — Устя Соловьишна». Ивана Бушуева звали Крылатым за его одухотворенное искусство. Евлампий Медведев прозван Железком: человек твердого характера, он умеет молчать: «Железко железко и есть, немного из него соку добудешь». Таков же Михей Кончина: «Слово сказал — не отступится от него». Старого горщика Трофима «не зря прозвали Тяжелой Котомкой. Немало он всякого камня на своей спине перетаскал». У Вавилы Звонца «один язык в работе», «руки-то ему только на то и надобны, чтобы языку пособить, где развести, где помахать...». Старуху-знахарку звали в поселке Колесишкой по внешнему признаку, за кривые ноги: «как на колесе тулово посажено», но суффикс «ишк» в прозвище прозрачно выражает общее пренебрежительное отношение к ней. Немецкий мастер прознан Фуйкой, потому что «он на все здешнее фуйкал: фуй да фуй».
На одном примере покажем, как иногда рождались прозвища персонажей бажовских сказов. Старатель Никита Жабрей страстно любит людей, но он из тех, к кому не знаешь, как подойти. «Характером — не задень. Никого близко к себе не подпускал. Недаром, видно, его Жабреем звали». И жена его «Жабреиха... как раз мужу под стать. Старуха, прямо сказать, колючая, без рукавиц к ней не подходи, и на разговор крутая» («Жабреев ходок»).
В письме Бажова к М. Федорович находим объяснение прозвища героя сказа: Жабреем у нас называют сорняк, растущий в хлебах. Ботаническое его название, кажется, галеопсис. Зовут это растение еще пикульником. Цветок желтый. Растение в поре созревания становится очень колючим. Отсюда переносное значение — колючий, неприветливый»  В сказе Бажов использовал народное название растения, превратив его в прозвище героя — Жабрей, а отсюда и Жабреиха — с использованием суффикса «их», обычного в народных словах, обозначающих жену: купчиха, Гришиха, Мишиха; сравни также: зайчиха, ежиха.
А самая мысль назвать так героя и героиню произведения подсказана Бажову народом. Однажды он слышал, как на трамвайной остановке в Свердловске стрелочница окликнула знакомую женщину: «Слушай, Жабреиха!» Об этом рассказывал сам писатель. Так, порой удачно найденное прозвище оказывается найденным характером.
Встречаются у Бажова переделки иноязычных имен в духе так называемой «народной этимологии». Немецкий обер-мастер Густав превращается в Устава Уставыча Шпиля: «в деле мало смыслил. Об одном заботился, чтоб все по уставу велось. Хоть того лучше придумай, ни за что не допустит, если раньше того не было». И по внешности — «ни дать, ни взять — барочный шпиль», «и ума не больше, чем в деревянном шпиле». Немецкая Амалия стала Мамальей («Алмазная спичка»).
Персонажей, особенно отрицательных, с нейтральными прозвищами у Бажова нет. Прозвища и многие имена в сказах служат одним из средств индивидуальной и социальной характеристики. Презрительное отношение рабочих к заводским приказчикам и надзирателям находит выражение в уничтожающих, сатирических кличках: Полторы Хари, Жареный Зад, Душной Козел. Писатель придавал большое значение имени персонажа, даже второстепенного: «Назовешь, скажем, проходящий персонаж Михей Кончина — это тебя обязывает к одному, назови его Яша Кочеток — надо представить дело совсем по-другому» .
Все стороны, все компоненты сказов являются продуктом большого, упорного писательского труда, несут в себе глубокую мысль и горячее чувство, прежде всего, благородное чувство любви к трудовому народу, к родине, к родному краю.
Показательна работа Бажова над заглавиями сказов. Заглавие, по его мнению, является весьма важным элементом художественного произведения. «Это своего рода проба для поэта»,— писал Бажов .
В грамматическом отношении заглавия сказов в общем однотипны. Почти всегда это назывное предложение. При существительном обычно есть определение-прилагательное. «Дорогое имячко» и «Живой огонек»— так названы первый и последний сказы Бажова. Аналогичны в большинстве своем и другие заглавия: «Малахитовая шкатулка», «Каменный цветок», «Чугунная бабушка». Часто встречается их разновидность с притяжательным прилагательным: «Марков камень», «Приказчиковы подошвы», «Богатырева рукавица». Есть назывные предложения с определением-существительным, согласованным или несогласованным: «Иванко-Крылатко», «Ключ-камень», «Старых гор подаренье», «Надпись на камне», «Живинка в деле».
Все заглавия сказов Бажова связаны с уральскими производствами, с местной природой, с определенными районами Урала, что является отражением основного содержания «Малахитовой шкатулки». Поэтому для заглавий характерны слова «гора», «камень», «каменный», «рудяной»; прилагательные, образованные от названий металлов и минералов: «золотой», «серебряный», «чугунный», «хрустальный», «малахитовый», «аметистовый». Но уже в самих заголовках Бажов полемизирует с авторами, использовавшими названия тех же ископаемых с иных эстетических позиций с целью ли придания заглавию (или произведению в целом) экзотического характера или для выражения существенных сторон бытия и сознания тех социальных групп, для которых драгоценные металлы и минералы являются выражением богатства, роскоши и средством украшения. Бажов употребляет соответствующие прилагательные в сочетаниях, совершенно неожиданных и необычных с точки зрения давней литературной традиции: алмазная спичка, аметистовое дело, золотые дайки, серебряное копытце, хрустальный лак, шелковая горка. Все это явно в противовес хрустальным вазам и люстрам, алмазным диадемам, аметистовым ожерельям, серебряным или золотым серьгам, кольцам, браслетам. Включая в заглавия названия украшений, Бажов опять-таки решительно отталкивается от привычного литературного их осмысления. Например, среди неоконченных рукописей есть такие: «Бурундучковы сережки», «Хозяйкино зарукавье». В последнем случае обращает на себя внимание просторечное название браслета. Малахитовый футляр для альбома уже в заглавии сказа назван подчеркнуто простым русским словом «покрышки» («Железковы покрышки»), а слово «зеркальце» писатель поставит рядом с притяжательным прилагательным, образованным от просторечной формы женского имени: «Таюткино зеркальце». Речь идет о рудяном куске с блестящей поверхностью, единственной игрушке шахтерской дочери Таютки.
Для Бажова драгоценные металлы и минералы — это область труда и социальных отношений. Только поэтому она стала для него поэтической областью. В самих заглавиях, то есть, так сказать, «с порога», отражается народная языковая стихия. Писатель сознательно и даже подчеркнуто включал в них и просторечные слова, и столь распространенные в народной поэзии формы эмоциональной оценки: имячко, камешки, веточка, ложок, змейка, глядельце, огонек. В двух случаях употреблен характерный для фольклорного повествования предлог «про»: «Про Великого Полоза», «Про главного вора».
Примером вдумчивой работы Бажова над заглавиями сказов может служить, «Тяжелая витушка». Первоначально было так: «Золотая витушка». Как будто неплохо. Витушкой называют на Урале род калача, сайки, баранки. Дело не только во внешнем сходстве найденного дедом Слышко самородка с витушкой. Писатель подчеркивал, что для старателя золото было, прежде всего, средством существования — хлебом. «Витушка»— точное слово, и оно прошло через все последующие варианты заглавия. Во втором варианте — «Золотая витушечка» автор «примерил» форму эмоциональной оценки. Но, ни уменьшительный, ни ласкательный оттенок в значении слова не подходил: «витушка» весила 18 фунтов, и она принесла несчастье деду. В третьем варианте заглавия писатель пытался перевести ласкательный оттенок в иронический план с помощью эпитета «вредная»: «Вредная витушечка». Но и это сочетание приобретает не совсем приемлемый смысловой оттенок: просто вредное столь же просто и выбросить, но не выбросишь же самородок! Появляется еще вариант, отражающий поиски в направлении, намеченном словом вредная: «Перепеченная витушечка». Эпитет «перепеченная» идет от качеств хлеба и хорошо сочетается со словом «витушечка», но он слишком легок, мягок для обозначения ситуации, пережитой дедом Слышко,— с перепеченным хлебом можно и век прожить. В пятом варианте: «Подавиховатая витушечка»— смысл точный: дед чуть не насмерть подавился золотой «витушечкой». Но это словообразование не родилось. Оно плохо звучит, трудно произносится. Автор вновь вернулся к «Перепеченной витушечке», но зачеркнул. Наконец он написал: «Тяжелая витушка». Уменьшительно-ласкательный! оттенок снят. Эпитет «тяжелая» имеет нужные значения: и прямое и переносное. Заглавие найдено.
Заглавия сказов Бажова часто весьма значительны по содержанию. «Хрупкая веточка» выражает мысль о несовместимости искусства с насилием (вариант: «Плохие песни соловью в когтях у кошки»), о гибельности власти эксплуататоров для искусства. «Дорогое имячко», по словам автора,— это имя Великой Октябрьской революции, освободившей силы народа для невиданного развития. «Широкое плечо»— всепобеждающая сила сплоченности, единства народа. «Далевое глядельце»— великое учение марксизма-ленинизма, позволяющее видеть перспективы общественного развития. Главным здесь является переносное значение, но отталкивается автор от первоначального значения, связанного с производством на Урале. Заглавие «Живинка в деле», сложное по источникам и смысловым ассоциациям, весьма объемно по содержанию, оно обозначает вдохновенное творчество, порождающее новаторство в труде. Недаром выражение «живинка в деле» стало крылатым.
Сказы Бажова, по его выражению, «партийно направлены», и партийность их — коммунистическая. Одному из критиков он писал: «... был бы рад служить богине детской улыбки, но она, как видно, не очень склонна дружить со мной. Может быть, ей не совсем по нраву публицистические подошвы, на которых я всегда хожу и облегчить их не умею» . Действительно, сказы Бажова публицистичны. Но они публицистичны в самом лучшем смысле этого слова, идейны и политически актуальны. Они проникнуты пролетарским гуманизмом, чисты такой моральной чистотой, столь оптимистичны и столь живописны, что в большинстве своем прочно вошли в круг детского чтения, не говоря уже о тех, которые представляют собою специальную и прекрасную дань «богине детской улыбки». Сказы «Малахитовой шкатулки» доставляют эстетическое наслаждение и детям, и взрослым людям любой профессии. Творчество Бажова подлинно народно и по содержанию, и по форме. Уральский писатель был талантлив, и он знал народ, глубоко проник в его нужды, думы, чаяния и ожидания, встрой его чувств и в строй языка. Здесь истоки его мастерства, и здесь объяснение того, почему Бажов создал произведения, которые всегда найдут в народной душе отклик, отклик глубокий и благодарный.

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.