1959 №1

Геннадий БУРОВКИН
ЗРЕЛОСТЬ

Я часто сам себя не узнаю:
Спокойный, рассудительный и трезвый.
Про юность безмятежную мою.
Волнуют мысли, что острее лезвий.
Я строже становлюсь к твореньям рук,
Любая мелочь сердце мне тревожит,
Как будто я ответственность беру
За все, что в целом мире статься может.
И с каждым днем —
мне преданней дружки,
И тверже ненависть, любовь и вера...
Характер ли становится таким
Или стучится это зрелость в двери?..

Нил ГИЛЕВИЧ
ИЮЛЬСКОЙ НОЧЬЮ

С июльской ночью снова я!
Она махнет крылищами,
И тишина вишневая
В садах листвой укроется,
Тогда хоть сердце вытащи,
Но только б успокоиться.
Чтоб только там, где ясени
Глядятся в синь высокую,
Не слышать, как напрасную
Зовут любовь далекую...
Я в эту ночь июльскую
Иду тропинкой узкою,
Иду степной дорогою,
Землею белорусскою.
Иду, а над криницею
Туман белесый низится,
И так приятно дышится
Пахучей медуницею.
Иду, а песня новая
Поет в душе, прекрасная,.
И перепелка вдовая
Не спит до утра ясного.
Иду, а небо низкое,
А ночка синекрылая,
И все —
до боли близкое;.
И все —
сторонка милая!

В минувшем году в нашем журнале печаталась подборка «У наших украинских друзей», где были помещены литературные произведения из журнала «Витчизна». Недавно общественность отметила сорокалетие Советской власти в Белоруссии. Ниже мы публикуем произведения из белорусского журнала «Маладосць» в переводе Е. Ружанского.

Микола ГОМОЛКО
ЛОМОТЬ ХЛЕБА
Рассказ

В Москве была весна. Архип Коляда стоял у ограды в Тайницком саду, неподалеку от Большого Кремлевского дворца, смотрел на расцветшие деревья и думал. Мысли были хорошие, светлые.
Ему казалось, что за плечами выросли крылья. Хотелось скорей ехать в Оршу, браться за дело. Как же, время не ждет! Нужно было наводить порядок на железных дорогах, ремонтировать старые паровозы, вагоны, цистерны, чтобы вывести их на пути.
Москва и Питер ждут хлеба, угля, дров. Голодают дети, не работают заводы... Революция в опасности! Мало того, что республику блокировали со всех сторон интервенты и белогвардейцы, на нее надвигается смертельный голод.
Архип Коляда на минутку закрыл глаза и увидел перед собой высокий просторный зал, большие окна, в золоченой раме зеркало до потолка и фанерную трибуну, обтянутую красной тканью. На трибуне — человек небольшого роста, с острыми прищуренными глазами. Он говорит. В зале — тишина. Много тут разных людей: седобородых и молодых, штатских и военных. Все, как один, завороженно смотрят на сцену, на оратора. У одних во взгляде — восторженность, радость, у других — тяжелое раздумье и заботы, у третьих — искренняя благодарность.
Как не слушать этого человека? Ведь говорит Ильич, вождь молодого Советского государства.
Архипа вывел из раздумья легкий толчок. Он обернулся и увидел своего товарища — Николая Сосновского, русоволосого, еще довольно молодого питерского рабочего. Николай был в легком ватнике и серой кепке, сдвинутой на бок. За дни партийной конференции они, хоть были разных возрастов, подружились.
— Дядя Архип, пошли обедать,— сказал Николай —Достал я на вас талон.
Архип начал было отказываться.
— Пошли! — настаивал Николай.—Говорят, вместе с делегатами будет обедать и Ленин.
Архип сдвинул на переносье кустистые брови.
— Не обманываешь? — спросил он в упор.
— Ежели говорят, значит — правда! Ленин любит быть с народом...
— Пошли! — Коляда взял мешочек под мышку, и они пошагали через площадь к белокаменному трехэтажному зданию.
B саду на все лады щебетали птицы. Чистое, безоблачное небо сияло солнцем, дышало простором и тишиной.
Столовая находилась на первом этаже. Ее разделяли на части несколько рядов колонн. За столиками сидели делегаты партийной конференции. Было шумно.
Коляда и Сосновский сели за свободный стол. В зале пахло горячей едой, на столах стояли тарелки, но никто ничего не ел. Все поглядывали на дверь и кого-то ждали.
Вдруг в столовой послышались хлопки. Архип Коляда обернулся и увидел на пороге фигуру Ленина. Ильич недовольно замахал рукой:
— Товарищи,— сказал он с улыбкой,— зачем вы мне хлопаете? Я же опоздал....
Ильича пригласили сесть за отдельный стол, который был по-праздничному прибран. Ленин поморщился, покачал головой:
— Нет, нет...— и, чтобы поскорей закончить с неприятной для него церемонией, подошел к столу, где сидели Коляда и Сосновский.
— Можно возле вас, товарищи?— спросил он ласково.
Архип от неожиданности растерялся, отодвинул кресло к стене, чтобы дать больше места Ильичу.
— Ничего, ничего, товарищи, не беспокойтесь! Я не такой уж, как видите, объемный...— и показал на свою фигуру.
С его лица не сходила дружеская улыбка. Как не понять: он был рад людям, посланцам партии, приехавшим из самых далеких уголков страны, чтобы вместе решить важные партийные и государственные дела.
У столика хлопотливо засуетились официантки в белых фартуках. Ленину, как и всем, подали картофельный суп. Он взял ложку, помешал в тарелке и обратился к Архипу:
— Товарищ, откуда вы, чем занимаетесь? Коляда разгладил порыжелые усы.
— Я из Орши, машинист паровоза,— ответил он.
— Видите, товарищ железнодорожник, супы в Москве жиденькие. Неплохо было бы, если бы Белоруссия, скажем, подкинула несколько вагончиков картошки для рабочих. Как думаете? — И глаза его хитровато прищурились.
— Будет, товарищ Ленин!— ответил твердо Коляда.— Вот приеду, постараюсь.
— Рад, очень рад. Вижу, вы — человек дела,— Ильич взял тонкий ломоть хлеба и задумался.
Архип Коляда начал есть. А Ильич разрезал ножом надвое свой хлеб и один кусочек подсунул железнодорожнику. Когда тот заметил это, очень удивился.
— Товарищ Ленин, что вы... Я не хочу... Мне хватит и моей порции.
— Берите, берите,— настаивал Ильич.— Трудовому человеку нужно как следует поесть. Это я знаю...
Видит Коляда, неудобно спорить с вождем, тем более, что он так настаивает. И решил железнодорожник взять ленинский ломоть хлеба. Правда, он не съел за обедом этот ломоть. Как же! Это был искренний знак уважения Ильича! Архип сделал иначе. Он достал из кармана чистый платок, завернул хлеб и положил в мешочек. Ленин это заметил.
— Зачем вы? — добродушно спросил он.
— Гостинец повезу. Детям,— сказал железнодорожник.— Дома расскажу, что с самим Лениным обедал. Что Ленин делит с людьми свой хлеб.
На второй день партийная конференция закончилась. Коляда и Сосновский собрались вместе на вокзал, вышли из Кремлевского дворца. На площади, возле Царь-колокола, они встретили Ильича. Он стоял с военным и о чем-то горячо беседовал.
— Домой, товарищи? — заметив Коляду с другом, спросил весело Ильич.
— Да, товарищ Ленин,— ответил Архип.— В Оршу!
— Побудьте еще денек в Москве. Видите, у нас весна...
— Не имеем права,— промолвил, остановившись, железнодорожник.— Есть неотложное задание.
— Какое?— спросил Ильич. 'Коляда поправил кепку и ответил:
— Московским рабочим нужно подбросить несколько вагонов белорусской картошки.
Ильич прищурился.
— Ну-ну! Бросьте хитрить,— сказал он, и глаза его по-молодому засветились.— Вам никто не давал такого задания. Насколько я помню, это была просьба.
— Иная просьба, товарищ Ленин, бывает куда сильнее приказа,— искренне ответил Коляда.
— Доброго вам пути! — пожелал Ленин делегатам.
Архип Коляда и Николай Сосновский, радостные и довольные, вышли из ворот Кремля и, остановившись, долго стояли, любовались Москвой.
Перед ними лежала широкая, как счастье, даль; Красная площадь, заполненная людским потоком, шумела на разные голоса. Возле храма Василия Блаженного стучали колесами городские экипажи. В небе плыли белые, как голуби, тучки, на западе висела первая весенняя радуга. Перед ней раскинулся на все стороны огромный мир, полный света и радости...
Когда железнодорожник Архип Коляда вернулся в Оршу, он рассказал рабочим города о просьбе Ленина. Рабочие и железнодорожники разъехались по деревням, и вскоре из Белоруссии в Москву был отправлен большой эшелон с продуктами.

Сергей ГРАХОВСКИЙ
СЛЕДЫ
Ночь. Луна. Все точно, как тогда...
Помню: после небольшой разлуки
Мы к реке бежали, вот сюда.
Помню, как твои я гладил руки...
Ты спросила: «Ну, скажи, зачем
Эти тайные над речкой встречи?»
Но опять к сверкающей Птиче
Мы с тобой ходили каждый вечер.
Ты, как будто бы ища гусей,
Шла ко мне по берегу торопко,
По июньской утренней росе
Первой проходила наша тропка...
...Вновь я лунной ночью у Птичи.
Пахнет медом, свежим сеном, гречей.
Только тропкой той, где бьют ключи,
Я тебя уж никогда не встречу.
Не увижу шарфик на вербе,
Но в душе любовь неугасима,
Хоть и точно знаю, что тебе
Не прийти уже из Освенцима.
Вот под этой вербой, у воды,
Обнимались, целовались двое,
Где от туфель маленьких следы
На песке оставлены тобою.
До рассвета ясного видна
Эта пара на высокой круче.
Пусть же их не разлучит война,
Пусть они живут светлей и лучше!

Кастусь КИРЕЕНКО

МОЯ РЕСПУБЛИКА
Не зовите мою республику
Страною темных лесов!
Посмотрите —
Над нею светятся
Огни заводских корпусов.
Не зовите мою республику
Страною тихих долин!
Вы послушайте,
Как гремят над ней
Голоса могучих турбин!