top-right

1959 №1

Семён Гарин

Нежный Тагил

Рассказ

Семен ГАРИН
НЕЖНЫЙ ТАГИЛ
Рассказ

К угрюмому Медведь-камню, поросшему густым лесом, Миша приезжал на мотоцикле, а зимой, когда тропинки переметало сугробами, приходил «а лыжах, взвалив на плечи увесистый рюкзак. На шихане медленно раскачивались сосны — высокие, медно-красные, они цепко держались обнаженными корневищами за скалистые выступы. Издали казалось, что вершина горы увенчана короной.
Взобравшись на гору, Миша приступал к дачному строительству. Фанерные и целлулоидовые щитки, раздвижные алюминиевые трубки и перекладины, войлочные и асбестовые стеганки — все это годилось для сооружения крошечного домика с тремя прозрачными стенами. В домике уютно размещалась скамейка-раскладушка, мольберт, ящики с красками и печурка, сделанная из обыкновенной керосинки. И печка, и стеганки, и щитки с перекладинами — все собственной конструкции — оберегали от морозов и злых ветров, почти всегда бушующих на шихане; в этом убежище можно было работать в любую погоду или терпеливо выжидать прихода натуры.
Нередко он оставался ночевать в складном домике. Спал, прислонившись к стенке. Шумели сосны, ярился ветер, силясь разметать странное гнездо, привязанное к скрипучим стволам,— Мише это нравилось. Он готов был выносить лишения бивачной жизни, стойко терпел комариные укусы летом и пронизывающие стужи, особенно лютые в этой части Урала. С упорством старателя исходил таежные горы, обступавшие город с четырех сторон, выискивая подходящую «точку». Кипы разнообразных нашлепочек, сделанные маслом, акварелью, карандашом, уже давно заполнили огромную корзину, в которой бабка некогда хранила свое приданое, наброски лежали на шкафу, пылились на подоконниках, валялись под столом. Это были варианты на одну тему: автору, видимо, хотелось написать расположенный в долине завод, пышущий багровыми сполохами, расцветивший небо недолговечными красками индустриальных дымов.
Наброски были сделаны в различные времена года и суток: на рассвете, в сумерках, в полдень и даже глубокой ночью, на холстах и листах бумаги сверкала ручьями ранняя весна, зеленело лето, горела холодным пламенем осенняя тайга и, конечно, лежал в синих снегах зимний город. Все эти варианты Миша называл пустой породой, из которой покамест ему не удалось извлечь ни одного кристалла.
Судя но всему, лучшей «точкой» он считал вершину Медведь-камня, откуда видны контуры заводов, а в ясные дни; и вся индустриальная панорама, скульптурно впечатавшаяся в неяркое небо. С шихана открываются такие пейзажи, что и непосвященному станет ясно, где именно создана картина, если только она когда-нибудь будет создана. По правде говоря, Миша в этом сомневался, неудачи нередко приводили его в отчаяние, и тогда даже лучшие варианты казались ему тусклыми, незначительными, лишенными той жизненной теплоты, которую он искал с таким старательским упорством.
Это упорство было у него в крови: сын и внук старателей, проживших долгую жизнь в этих приисковых местах, Миша и сам в детстве ходил с отцом и матерью «на старанье». Трудовую жизнь он начал в первый год войны, поступив на завод учеником электросварщика. Рисовал он в детстве, да никто всерьез не относился к увлечению паренька. Рисует, как все дети рисуют, разве немного лучше. Его талант дал о себе знать, как это иногда случается, внезапной вспышкой. Будучи электросварщиком, он «а рисов ал плакат по заданию редколлегии стенной газеты. У наковальни стоял могучий старик в кожаном фартуке, в стороне угадывался горн, осветивший живым светом суровое лицо кузнеца, казалось, вот-вот ухнет молот, брызнет рубиновая окалина, послышится лязг металла. Ясные глаза старика смотрели на всех в упор, спрашивали: «Что ты сделал для победы?»— эти слова в те дни можно было прочесть под многими плакатами. Взгляд кузнеца проникал в сердце.
Одно время плакат висел в молодежном общежитии, потом в бараке, где временно размещался рабочий клуб. И вдруг, к удивлению Миши, рисунок разлетелся по всей стране, размноженный миллионами листовок, открыток, плакатов. Редколлегия стенкой газеты, призвав на помощь комсомольскую организацию, уговорила Мишу поступить в местное художественно-промышленное училище. Электросварщик исправно посещал отделение живописи, которым руководил эвакуированный из Ленинграда известный художник. Мастер передал юноше не только свои знания; это он отыскал «старательскую жилку», научил Мишу взыскательно и, быть может, слишком сурово относиться к своим работам. Не раз местные музеи, клубы, постоянная художественная выставка предлагали Михаилу купить у него картины — отказ следовал за отказом: «Нашлепочки не продаются, а создам достойное — так подарю!»
После окончания училища Миша долго еще не мог расстаться с заводом: ну, как оставить товарищей, с которыми спал рядом на теплых броневых плитах, делился скудным пайком и мальчишескими мечтами о ратных подвигах, не замечая собственной доблести в труде? Подростки возмужали, недавних «фезеошников» уже величали по имени-отчеству, ученики стали мастерами. Вместо военной продукции, электросварщики сшивали огненной строчкой цистерны, гондолы, думпкары, и по-прежнему боевой дух царил в цехе, и долго еще бригады назывались фронтовыми. Миша тоже сшивал броневой строчкой стальные узлы и, казалось, позабыл, что окончил художественное училище.
Потом он тяжело заболел, врачи решительно запретили ему работать на электросварке, пришлось вспомнить о второй профессии. Конечно, Миша знал, что иные художники с меньшими возможностями, чем у него, считают себя профессионалами, но этот довод не был для него убедительным, и он поступил в школу учителем рисования. Вечно окруженный ребятишками, появлялся то на Гулящих горах, где некогда было становище Ермака, то в родном Черноисточинске, то на заводе, куда его, по словам товарищей, тянуло, как магнит к железу. Пришло время, и тлевший в глубинах души огонек разгорелся и теперь уже не давал покоя. Миша создал немало картин, посвященных труду горняков, металлургов, родному городу, но самая желанная из задуманных ему не удавалась, почему и накопились бесчисленные «нашлепочки».
Однажды я все же отважился спросить, зная скрытный характер Миши, как будет называться задуманная картина. Он ответил:
— Нежный Тагил.
Показалось, я ослышался. Нижний Тагил вызывает представление о суровых горах, лютых морозах, потоках руды и металла, змеевидных полосах раскаленной стали, вылетающих из клетей прокатных станов. Почему — нежный?
Неразговорчивый и угрюмый, как многие северяне, Миша вдруг оживился, достал из этюдника бережно сложенный треугольник, похожий на бумажного голубя, и протянул мне. На самодельном конверте выделялись лиловые штемпеля полевых почт, косые линейки стерлись от времени, а жирные буквы, вдавленные химическим карандашом, сохранили адрес: «Нежный Тагил».
Миша усмехнулся:
— Как видите, письмо доставили по назначению, хотя в почтовых реестрах, или как их там, не значится такой город...
Мы сидели на самой вершине Медведь-камня, куда художник затащил меня полюбоваться «немыслимым» закатом, игрой бессонных заводских огней в ночном небе и «чертовской» утренней зарей, перемешавшей великое многообразие красок, которыми так богата палитра уральского неба. Я воспользовался хорошим настроением Миши — ему, кажется, удавалась очередная нашлепочка — и попросил рассказать историю бумажного голубка, прилетевшего с фронта. Он охотно согласился, тем более, что ушла натура и нужно было ждать какого-то таинственного мгновения, которое должно осветить пейзаж изнутри...
...Бригада электросварки, в которой работал Миша, прославилась в годы войны освоением новейшего тогда метода. Сварщики гордились, что на испытаниях сварные швы оказывались прочнее самой стали, из которой изготовлена продукция. Гордились они еще и тем, что прочнейшая строчка заставила подтянуться сталеваров, прокатчиков, термистов — всех рабочих. Соревнованием был охвачен весь город. «Металлургия начинается в забое!» — говорили горняки, добывавшие руду. «Качество стали зависит от нас!» — утверждали обогатители, вырабатывавшие агломерат для домен. «Мы не подведем!» — отвечали сталевары, готовившие отменные марки стали, идущей в горячих слитках в дальнейшую обработку, а прокатчикам оставалось брать дополнительные обязательства, чтобы ускорить ход огненного конвейера.
Особенно загорелось соревнование, когда с фронта прилетел бумажный голубок. Защитники Ленинграда писали уральцам о тяжелых боях, о страданиях людей в осажденном городе, о самоотверженной борьбе воинов. И без того завод работал на пределе, как говорят технологи; подсчитали все резервы, каждый квадратный метр полезной площади, вопреки законам геометрии, вмещал в три раза больше, нежели мог вместить. Тесно было сборщикам, трудно. Не хватало рабочих, люди ночевали в цехе, согревались на теплых броневых листах, в цехе и столовались, неделями не бывали дома. И все же, прочитав письмо ленинградцев, фронтовые бригады решили изготовить сверх плана значительное количество продукции.
— Нет, не то...— Миша прервал рассказ, пристально вглядываясь в горизонт. Насвистывая, сделал еще несколько мазков, пробуя краски.— Не то! — повторил он, опустив кисть в баночку с мутной водой.
...Заводские организации и дирекция поддержали предложение фронтовых бригад. А так как выпуск такого количества дополнительной продукции считался почти невозможным, в помощь бригадам заводоуправление прислало своих представителей.
В бригаде, где работал Миша, почему-то появился Сергей Афанасьевич, заместитель начальника отдела рабочего снабжения. Когда-то он был технологом, потом очутился на посту директора пригородного совхоза, затем «уступил» этот пост агроному, а сам стал орсовцем. Маленький, добродушный, театрально улыбающийся, он ходил виляющей походкой, пританцовывая, за что и был прозван острой на язык заводской молодежью Балериной. Сергей Афанасьевич изо всех сил старался казаться выше своего роста, и носил сапоги на очень высоких каблуках и непомерную папаху, делавшие карикатурной его пухлую фигурку в полувоенной форме. Странно было наблюдать, как этот' маленький человечек с величественным видом ходил по цеху, давал сварщикам нелепые указания и подбадривал их дополнительными талонами на сахар, табак и другие блага, которые он с ловкостью фокусника извлекал из накладных карманов своего кителя.
Во вторую бригаду пришла Юлия Петровна, немолодая женщина — инженер конструкторского бюро. Многим она казалась нелюдимой, гордой. Ее большие серые глаза редко улыбались, говорила она тихо, с придыханием, будто страдала одышкой. Она пришла в цех в тот день, когда получила известие о гибели на фронте единственного сына — студента-первокурсника, добровольно ставшего воином. Немногие знали, какую жизнь прожила Юлия Петровна: она батрачила на кулаков, читать научилась в двадцать лет, а институт окончила в тот год, когда ее сын поступил на этот же факультет, на войне потеряла и мужа и сына.
Нетрудно понять, как молодые сборщики стали относиться к Балерине, когда Сергей Афанасьевич, глядя на Юлию Петровну, робко стоящую у грозной машины, хмыкнул: «Тут работа, а не аханьки да хаханьки! Посмотрим, чья возьмет!..» Этот «опереточный Мефистофель», как его назвал весельчак и острослов Женька Власенко, больше всего надеялся на свои «дополнительные стимулы», которыми он располагал. Похлопывая растопыренными пальцами по пухлым карманам, набитым талонами на продукты и обеды, Сергей Афанасьевич цинично разглагольствовал: «На энтузиазме далеко не уйдешь. Вот они, дополнительные танки!»
Как только бригада собрала первую машину сверх плана, Сергей Афанасьевич устроил шумную передачу с заводского радиоузла, самолично выступил перед микрофоном, дав волю своему красноречию.
Однажды Женька Власенко пришел к Мише, который был комсоргом в своей бригаде, и сказал: «Неужели ты думаешь, что соседи отстали от нас только потому, что у них нет своей Балерины с дополнительными талонами? Ерунда! Поговори с Ленькой, узнаешь...»
Леня Ваксман был комсоргом второй бригады, учился с Мишей на заводских курсах электросварщиков, и они тогда недолго дружили. Оказалось, в той бригаде заболели трое сварщиков, ребята выбились из сил, детали на сборку поступали несвоевременно, так как Юлия Петровна, человек робкий, не умела так ловко проталкивать узлы и детали, как это делал Сергей Афанасьевич, к тому же она, будучи сама когда-то сварщицей, заменяла болеющих. «По две смены без отдыха вкалывает!— с восхищением и тревогой говорил Ленька.— Уж мы и так и этак стараемся ее отвлечь — не уходит домой. Строгая, как мать, и нас называет сынками...»
Миша в тот же день собрал своих комсомольцев, и, хотя разговор был «строго секретный», Сергей Афанасьевич кое-что пронюхал. Узнав, что первая бригада решила помочь второй, он пришел в ярость — куда девались актерские улыбочки, наигранное добродушие! «Это мне испортит всю музыку! — он даже топал своими женскими каблучками.— Я трачу талоны, я ничего не жалею, а меня в благодарность подводят!» Видя, что на сборщиков не действуют подобные доводы и они продолжают помогать «соперникам», Сергей Афанасьевич переменил тактику: «Благородно, не спорю, помогать отстающим... Только себя не забывайте! Удвою выдачу талонов за каждые пять процентов перевыполненного задания!» Женька Власенко хотел по этому поводу отпустить очередную колкость, но Миша так строго посмотрел на него, что тот не вымолвил ни слова. Вообще часто приходилось сдерживать ребят, напоминать им о принятом решении, иначе Балерине пришлось бы очень солоно.
Очередную передачу заводской радиоузел посвятил второй бригаде, догнавшей первую с помощью ее же сварщиков. Юлия Петровна не выступила перед микрофоном, сославшись на головную боль, которая не помешала ей в это время быть на сборке, где не ладилось с каким-то узлом. Сергей Афанасьевич опять разбушевался: «Филантропы! Слыхали? Сами едва ползут, а других на себе тащат! Перестану выдавать талоны, раз такое дело...» Тут уж Женьку Власенко невозможно было остановить ни взглядами, ни жестами. Покручивая несуществующий ус, глядя сверху вниз на Балерину, Женька без тени улыбки заявил: «Не будет талонов — забастуем! Объявим стачку, забастовку, локаут!» — выпалил он все известные ему слова. Розовые щечки Сергея Афанасьевича побагровели, вытянулись, и он пригрозил зарвавшемуся пареньку проработать «с песочком» на первом же комсомольском собрании...
Миша, снова прервав рассказ, бросился к этюднику. Всплывающее солнце осветило причудливые дымы: желтые, сиреневые, золотистые, черно-багровые, сквозь дымы на небе проступали чистые зоревые краски, такие необычные, будто смелая кисть нанесла на хорошо загрунтованный холст новое, никогда ранее не встречавшееся сочетание цветов и оттенков. Несколько минут Миша работал с лихорадочной быстротой, стараясь не упустить чудесного мгновения. Потом бросил кисть.
— Не то, черт побери!
Он долго молча курил, поглядывая на далекий завод. Неужели его не трогало буйство горячих красок, полыхающих над домнами, коксовыми батареями, прозрачными крышами и стенами мартенов и прокатных станов?
— Никакой фантазии, рядовая нашлепочка!— равнодушно ответил Миша, когда я спросил, чем он недоволен.— А то, что мне нужно, никакими словами не выскажешь... И упущенного не восстановишь. Один раз и удалось, да и то частично, воспроизвести пережитое в картине «Подарок», если помните.
Как не помнить эту картину? Заснеженный двор завода, люди в ватниках и полушубках. Ящики, посылки, зашитые в холщовые мешки, а в центре юноша без шапки — высокий, худощавый, с 1Вдохновенным лицом. Я хорошо запомнил эту картину, украшающую одну из комнат отдыха Дворца культуры, и мне хотелось узнать ее историю.
— А я уже рассказал главное. Впрочем, не до конца...— задумчиво произнес художник.— Получилось так: обе бригады собрали к сроку одинаковое количество сверхплановых машин. На митинге, который я пытался воспроизвести на этой картине, выступил «забастовщик» Женька Власенко — он не совсем получился, но, кажется, что-то удалось схватить. Во всяком случае ребята узнают Женьку, и кое-кто даже заметил, что Балерина морщится, когда проходит мимо картины. На том митинге Женька сказал: «Наша бригада посылает Фронтовикам сахар, табак, шоколад, а также теплые вещи и другие подарки... Носите и ешьте на доброе здоровье, дорогие ленинградцы, и крепче громите ненавистный фашизм!» Все уже на заводе знали, что наши сварщики не оставили себе ни одного грамма продуктов, полученных по «дополнительным стимулам», с помощью которых Сергей Афанасьевич хотел одержать победу над второй бригадой. А вскоре после этого и пришло письмо с адресом: «Нежный Тагил».
Миша подошел к этюднику и, словно прицелившись, посматривал в сторону завода, нанося на холст торопливые штрихи. Взошло большое солнце. Небо раскалилось, пламенели стеклянные крыши и стены бесчисленных корпусов, многоцветные дымы ввинчивались в синь.
Миша работал уверенно и быстро. Глядя на него, я подумал, что он непременно отыщет самые теплые и самые выразительные краски для задуманной картины.

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.