1959 №1

Ольга МАРКОВА
ЗЕЛЕНЯ
Рассказ
Володя Прохоров, прицепщик из второй бригады, тосковал. Этого никто не подозревал. Работу свою парнишка выполнял хорошо. Иногда смеялся; казалось, и спал нормально, однако бледнел, точно тлел потихоньку; лицо его приобретало голубую прозрачность, но это его товарищи относили за счет суетливой полевой жизни, ночной работы да общих со всеми тревог за сев, за первый свой опыт самостоятельного хлеборобства.
Володя забывал о тоске только в работе. А в часы отдыха выходил в степь, глядел то в одну, то в другую сторону, стараясь угадать, где же его родимая сторонка, где село, утонувшее в лесах, где новенький дом, в котором осталась мать.
Мальчик приехал на целину без путевки комсомола, «приблудился», как говорили о нем в совхозе. Мать уступила его настойчивым просьбам, отпустила, а теперь и она и товарищи, с которыми он рос, часто писали ему бодрые письма, сообщали новости из колхоза, однако чем обстоятельнее он знал их жизнь, тем больше тосковал.
Днем степь была накалена и тихо курилась от зноя. Ночью она становилась страшной. Темнота поднималась стеной, вверху и внизу лежала сплошной толщей.
Случалось, над степью выплывала луна, но и ее свет ничего не освещал, кроме взрыхленной мертвой земли.
В такие ночи Володя напрасно зарывался в подушку: сон не приходил. Степь пугала, подавляла его: в ней легко погибнуть слабому человеку.
Гоны, которые они вели на своих машинах, были нескончаемы, казалось, опоясывали всю землю, с одного конца нельзя было увидеть другой.
Парень боялся отойти от стана, не зная, в какой стороне находится центральная усадьба, озеро или соседний совхоз. Дорог здесь не было, и любой транспорт проходил во все стороны степи по целине.
Что может родить эта огромная земля? Запущенная, веками лежала она в безделье; ее не касалась нога человека, и теперь нечего от нее ждать.
Не верил Володя своим товарищам, был убежден, что все, как и он, тоскуют по дому, но скрывают это друг от друга, прикрывая страдания шутками и острым словом. Так казалось ему. Поэтому он старался никому не выдавать своей тоски.
Все рабочие совхоза недавно служили в одной дивизии; демобилизовавшись, приехали на этот степной пустырь, чтобы создать здесь жизнь.
Все свободные часы они вспоминали о своей дивизии. Только раз бригадир Слепынин, прикурив у товарища, заговорил о другом:
— Посмотреть бы, что сейчас у нас в колхозе делается... У Володи задрожало и подпрыгнуло сердце. Он тихонько подсел к механику и сдавленно спросил:
— А вы откуда, Федор Васильевич?
Был Федор Васильевич всего лишь лет на шесть старше прицепщика, но казался много знавшим человеком.
— Я, брат, с Урала...— ответил он не сразу.— Колхоз у нас богатющий... Люди твердые... Только давно я оттуда уехал... Вначале в армию, потом вот сюда... И отпуска не брал.— Голос Слепынина дрогнул. Он смолк, и Володя неколебимо решил: «Тоскует!»
— Вот и я...— начал он.
— Что?
— С Урала... Мы из-под Арамили... Слыхали? Из села Ключи. Говорят, в наши горы при царе Петре Первом стрельцы переселились, и  образовалось село Ключи. У моей бабушки в сундуке сарафан от тех времен лежит с позументами. А отца на фронте убили... Тогда колхоз нам новый дом построил...— говорил Володя сбивчиво и горячо, точно отрывал каждое слово от сердца.
Федор Слепынин  внимательно выслушал   его, затем неожиданно сказал:
— Ничего, земляк, не тоскуй! Вот скоро отпуска обещают... Приедешь ты, брат, в родное село, товарищи тебя обступят, старики к тебе подойдут, и должен ты будешь рассказать, что мы здесь с тобой делали? Как пшеницу посеяли, какой урожай ждем...
— У нас, наверное, ничего не родится, Федор Васильевич!
— Это почему?
— Зерна малюсенькие, а земля-то здесь большая... Сюда бы семена-то с тыкву надо...
Федор долго весело хохотал. Товарищи приставали   к нему, чтобы  сказал, над чем смеется, но он отмахнулся и промолчал, чем окончательно покорил парнишку.
«Не захотел на посмешище меня выставить. Твердый. Да и грешно было бы: я ведь перед ним широко грудь распахнул...»— думал Володя уважительно.
С тех пор Федор часто называл своего прицепщика «петровским стрелком» или «земляком». На это Володя не обижался.
Сев пшеницы закончили. Сеяли кукурузу и подсолнух, но и эта работа подходила к концу. Теперь, когда в бригаду наезжали начальники, рабочие тихонько расспрашивали об отпусках, о возможности поездки за семьями.
Чаще всего в бригаду приезжал парторг совхоза Василий Иванович Гамаль, высокий красавец, похожий на цыгана. Одет он всегда в галифе, порыжелые кирзовые сапоги, выцветшую гимнастерку. Бывалая серая кепка заломлена на затылок. Видавшая виды планшетка из кирзы и фотоаппарат в желтом кожаном футляре, перекинутые через плечо, завершали наряд этого веселого и умного человека.
Увидя, как далеко в степи вьется и быстро тает тоненькая струйка, пыли, рабочие оживлялись:
— Василий Иванович гонит!
Приближаясь, парторг кивал им, блестя плотными белыми зубами. Его немедленно обступали. Если бригада в этот день сделала что-то выше плана, как чаще всего и бывало, Василий Иванович усаживал всех в кружок, отбегал, щелкал фотоаппаратом. Особо отличившихся снимал отдельно.
В этот день он не снимал никого, был озабочен, передал газеты, покурил, а перед выездом в степь сказал:
— Значит, сегодня, как кончите сев, сразу приезжайте на усадьбу, отдохните дня два и — на помощь в первую бригаду. Вот что мне сказал директор. Отстает первая бригада у нас.
У Володи захватило дыхание, затрепетали губы: «Помогать первой бригаде! Они отстали, и из-за них мы должны лишаться отдыха!» — Судорожными движениями он вытер ладонью лицо и посмотрел вслед парторгу.
Вдалеке в степи трепыхалось что-то белое: листок бумаги, лоскут или невиданный какой цветок выскочил из черной пучины, подпрыгивал, кувыркался и снова цеплялся за землю.
Парнишке захотелось обязательно узнать, что же это такое? Подошел и очень обрадовался, что подошел. Это было большое гусиное перо, белое с серой подпалиной, затерянное здесь, на краю земли.
Володя взял его и посмотрел на небо, залитое белизной.
Облачка стягивались, густели, от них по степи плыли прозрачные тени, точно небо было вверху и внизу.
Жаворонки то припадали к земле, то взлетали ввысь, прочеркивая небо блестящими хвостами.
Володя не видел здесь птиц, кроме жаворонка и перепела. Даже воробьи не залетают сюда. Живо вспомнилось ему, как в родном селе стада гусей скатывались под гору и с гоготом садились на воду.
— Большой гусак сбросил, словно поклон из дома прислал,— шептал Володя, любуясь шелковистым пером, провел им по лицу и вдруг решил: «Убегу». Это показалось ему таким естественным и верным, что он рассмеялся от радости и пошел за вагончик, чтобы посмотреть на все четыре стороны и подумать наедине.
Но с тех пор, как Володя Прохоров приехал в степь, он нигде не мог найти одиночества. И на этот раз за вагончиком сидел Слепынин. Большими заскорузлыми пальцами он тихонько царапал землю, осторожно и нежно, а потом достал жирный белый корешок с извилистыми отростками, положил его на широкую ладонь и замер.
Володя рассеянно взглянул на смягченное лицо бригадира. Ему стало жаль напрасной радости земляка. Неужели не понимают люди, что степь съест их труд, что она мертвая и жизни в ней не поднять. В жаркую погоду она высыхает и шуршит под ногами, как песок; в дожди — размокает и плывет, захлебываясь грязью, в зимние метели ее качают ветры; от стужи она стонет, так как никто не защищает ее, не прикрывает ее наготу.
Говорят, что летом, в суховеи, налетают на нее черные бури, ветер поднимает степь дыбом, сметая и унося неведомо куда все живое.
— И эти росточки унесет черная буря...— пробормотал Володя за спиной бригадира. Тот обернулся, протянул ему нежный росток с небольшим комочком земли, присохшим к корешку, и произнес:
— Никакая буря его теперь не унесет. Видишь, сама земля цепляется за корни...— и, легко поднявшись, направился к вагону, неся в пригоршнях жизнь, как пойманную птицу.
Володя поглядел на степь, чтобы понять, что же она такое, и вдруг увидел, что вчера еще взбаламученная тракторами, черная и скучная, нынче она начала изменяться, поголубела.
Это проросла пшеница. И если ее не унесет черная буря, значит, труд их не напрасен и бессонные ночи не бросовые.
И все-таки мысль о побеге не покидала Володю.
Вечером, когда бригада приехала на усадьбу, прицепщик вместе со всеми получил зарплату и тихонько направился в магазин, чтобы купить подарки матери. Капа, чернявая красавица-продавщица, подозрительно посмотрев на него, отказалась отпустить товар: ни шаль, ни платок, ни даже кожаные рукавицы на меху, каких было в магазине очень много, она не продала и, смеясь, твердила одно и то же:
— Скажи, для кого ты женские вещи покупаешь? Для подружки? Тогда отпущу...
— Для матери!
— А тебе что, отпуск дали разве?
Рассердившись, Володя забрел в библиотеку, которая помещалась рядом в саманном сарае, где мало пока было книг, но всегда кто-нибудь ютился в прохладном зале с земляным полом. На этот раз там шла спевка: девчата готовились к празднику, окончанию сева. Директор обещал, что конец сева ознаменует переездом на новую усадьбу. Там в первую очередь вымоются в настоящей бане, наедятся в настоящей столовой, расселятся в настоящие дома и в настоящем клубе устроят танцы, где каблуки не будут утопать и вязнуть в земляном полу, а будут дробно выстукивать любой танец.
Володя забился в угол, на скамью, и затих» утонув в большой ватной куртке. «Подумаешь, не купил подарки здесь, куплю там... Только бы до вокзала добраться!» — размышлял он и снова принимался за свои расчеты: если завтра ночью выедет из совхоза, то через неделю уже пойдет с ребятами на рыбалку.
Неожиданно в комнату вбежала Капа и крикнула:
— Эй, артисты! Пшеница взошла... Вся степь в зеленое оделась! Парни и девчата, перепрыгивая   через скамейки, со смехом бросились к выходу. Капа подбежала к Володе и потянула его за руку:
— Пойдем! Да пойдем же с нами. Уж больно ты серьезный, загордился!
Володя вышел за ней на улицу. Из всех вагонов и палаток выскакивали люди и бежали, размахивая руками и обгоняя друг друга.
Яркая молодая поросль била в глаза. Куда ни взглянешь — одно и то же море зелени, по которому бежала легкая зыбь. Капа то и дело взглядывала на Володю.
Тот, недовольный, отошел от нее в сторону:
«И что пристала ко мне?»
Еще сегодня утром степь была не такая. Он остро увидел каждую травинку, почувствовал каждый вздох ветра, который шевелил его непокорные волосы и шел зыбью по зеленой пучине.
Веки его задрожали, он стоял, выпрямившись, смотря вокруг в изумлении, забыв, что в следующую ночь должен покинуть степь. Сейчас степь, затканная радостью, принадлежала ему.
Солнце свободно плавало по зеленой степи, ударяло ее каждым своим лучом. Оно привыкло до появления новоселов царствовать здесь в одиночестве; но, кажется, поняв, что между ними нет соперничества; что они делают одно дело, выбросило сейчас под ноги девушкам кусок парчи, и девчата, обняв друг друга, пошли двумя рядами в степь.
Они пели песню о черемухе, ту самую, которую пели в родных Ключах, и Володя побрел за ними. Парчовая дорога дрожала под ногами. Около нее цвели лютики, как зеленые бубенчики, плыла горячая песня, шла по степи гордой поступью. Начинал песню сильный, немного грустный голос. Потом вступал в нее другой, третий... Это была уральская песня, значит, среди девчат есть землячки? Может быть, и из-под самой Арамили?
Володя хотел было их догнать и спросить об этом, но те, закончив песню, посовещались о чем-то и враз, слаженно, сильно затянули:
Ой, хмелю мой, хмелю,
Хмелю зелененький...
Песня напоминала шум воды: то звенела чуть слышно, то снова рвалась по ветру, как горячая река, била ключами и мчалась по всей степи.
Слова Володя понимал не все: девчата пели на украинском языке.
Песни перемешались здесь, на целине, как и люди. Девушки повернули обратно.
На усадьбе, посреди площади, окруженной вагончиками и палатками, устроили танцы, вытащив откуда-то сонного музыканта. Танцевали и «барыню», и «гопака». Кто с кем танцевал и как — было неважно.
Неожиданно послышался голос Василия Ивановича:
— Эй, сороки, что не спите? Кто за вас завтра работать будет?
Он, видимо, только что приехал из степи и вел свой велосипед сбоку. Спицы на колесах тускло блестели, точно их орошал дождь. Девушки закричали:
— У нас праздник, Василий Иванович: пшеница взошла!
— По всей степи взошла!
Тогда и Василий Иванович, приставив к вагончику велосипед, пустился с девушками плясать «казачка».
Гей, туды-сюды повернись,
На милую оглянись!
...Новой и необычайной проснулась степь в это утро. За ночь она полностью оделась. Теперь всходы казались не голубыми, а ярко-зелеными и блестели, как мокрые. Они тянулись до самого горизонта, где дрожало и качалось голубое марево.
Огромное озеро, окруженное сухими камышами, серпом разрезало степь. Утром оно дремало и тускло блестело.
Неожиданно по площади разнесся сполошный крик:
— Люди-и!
Новоселы, выскочив из вагонов и палаток, бежали мимо озера и зеленых всходов все дальше в глубь степи.
Володя кинулся следом. Сзади кто-то начал бить в рельс, привешенный на столбе у директорского вагона, и этот набатный однотонный звук надрывал сердце, подгибал колени, создавал настроение страшного несчастья, от которого некуда спрятаться.
Вдалеке, среди зелени всходов, все увидели большую серую поляну. Она двигалась, ползла, как-то странно кишела.
— Гуси! — крикнули впереди.
Володя прошел еще несколько шагов, не понимая тревоги новоселов. Рядом с ним кто-то протянул:
— Ну-у, здесь комбайну нечего будет делать!
Прицепщик, наконец, понял: гуси поедают всходы. Они облепили весь берег озера и пробирались все дальше в степь, оставляя за собой черные плеши.
Какая-то женщина бежала впереди, прижав к груди натруженные красные руки.
— Ой, что же это? Вот окаянные! Что же это? Кыш вы, злыдни! Громко крикнул гусиный вожак, вытянув длинную серую шею, похожую на змею; непуганые птицы бесстрашно смотрели на людей.
Новоселы гнали их криком, взмахами рук, бросали в них землей. Вожак снова крикнул; гуси, оглушительно загоготав, полетели, подняв над головами людей ветер. И небо, блестящее от солнечного сияния, на миг почернело, точно на нем повисла большая темная туча.
В голове Володи теснились разные мысли. Степь, такая огромная, оказывается, нуждается в защите людей, в их силе, так как сама не может защищаться. Порой ее овевает такой ветер, что поднимаются столбы земли и пляшут, как на лугу девки. А теперь вот гуси будут терзать ее, не окажи ей помощь.
К сердцу парнишки прилила горячая расслабляющая волна: степь, которой он боялся, сама оказалась беспомощной, и ему придется взять на себя заботы о ней. Стало стыдно за вчерашнюю слабость.
Перед новоселами встал Федор Слепынин.
— Товарищи! Хоть гуси и зазнали к нам дорогу, но они не страшны такому массиву. Много ли они съедят? А пугнуть их все-таки следует.
— У кого из вас есть ружья, через час выходите на площадь. Мы их, если не перестреляем, так спугнем.
Уныло шагал обратно Володя, нет-нет да и посматривал на Слепынина, который шел рядом. Не выдержав, спросил:
— Федор Васильевич, а вы мне дадите своего ружья хоть разок пальнуть?
— Видишь ли, у меня нет ружья... Может быть, мы с тобой возьмем у товарищей...
Володя разочарованно отвернулся.
Через час новоселы снова собрались на площади. У некоторых в руках были жерди, силки да пугала, одетые в старые папахи и в дерюжки. Ружей не было ни у кого.
Василий Иванович, оглядев людей с этим странным вооружением, мрачно произнес:
— Прямо нашествие орды...— Помолчал, понуря голову, и спросил:— Неужели ни у кого нет ружья? Может, у тех, кто сейчас на поле, есть?
Немедленно обыскали палатки и вагончики. Ружей не было.
Директорский шофер Игнат Соловьев (сам директор находился в отъезде) тотчас умчался на газике в соседние совхозы за помощью.
Капа, прислонившись спиной к своему магазину, щелкала семечки. Увидев Володю, крикнула:
— Так ты не хочешь сказать, кому подарки хотел купить? — Она смущенно улыбнулась:— Не хочешь? Значит, не продам я тебе ничего.
Василий Иванович с укором крикнул:
— Капа! Да у нас в Советском Союзе вольная торговля!
— А мне — хоть какая: не продам, и все. Он даже не сказал, отпуск ли у него? Для чего он дорожный мешок хотел купить?
Володя, не отвечая, о чем-то тяжело и напряженно думал.
Василий Иванович то и дело строго посматривал на него, и даже тогда, когда новоселы, вооруженные пугалами и жердями, направились к берегам озера, следил за парнишкой пытливым и печальным взглядом.
Гусей на этот раз не было. Люди без помех расставили в разных местах свое снаряжение. Пугала бросали уродливые тени, повертывались, махали руками. Володя вспомнил, что ранней весной мать всегда ставила в горох такого «дяденьку» — пугать прожорливых птиц. Воспоминание о доме не вызвало боли. Володя усмехнулся над собой: «Чуть не убежал!»
У соседей в магазине Игнат Соловьев купил три охотничьих ружья с припасами.
— Вот тебе, Капа, урок,— сказал Василий Иванович.— Своему целиннику, который всю весну мыкался в степи, товар поскупилась отпустить... Видать, у тебя его мало. Даже такого нужного товара, как охотничье ружье, нет.
Незаметно подошел вечер. Новоселы торопились засветло взвесить дробь и порох, из картона и из старых валенок нарезать пыжи.
Здесь были комбайнеры и трактористы, разнорабочие и служащие — все таили надежду пострелять. Решено было на охоту выходить по очереди.
Володя ни на минуту не оставлял Слепынина. Набивал патроны, вырезал пыжи, мял бумагу.
Первая очередь охотников в шесть человек (по два на ружье) отправилась в степь.
Из вагона, который занимала контора совхоза, донесся голос бухгалтера:
— А пугал-то, пугал-то наделали! Жерди-то на что туда снесли?
— Как же, тряпок на них навязали. Как тряпка хлопнет, так и гуси вверх ногами!
По площади прокатился смех, как ковыльный плеск, из волны в волну.
В степи раздался выстрел, другой, третий.
Володя сидел на земле между бригадиром и парторгом, сгорбившись, положив круглый подбородок на ладони, вслушиваясь в степные шорохи.
Василий Иванович спросил:
— А ты когда в отпуск думаешь, Владимир?
—Не поеду я...— смущенно отозвался тот.— Даже и в отпуск не поеду теперь...
— Это почему же??
— Вот урожай спасем да снимем,— начал объяснять парень,— тогда... А то что же я скажу там народу, сами подумайте. Товарищи меня окружат, старики ко мне подойдут, спросят... Посеяли? Посеяли. Взошла? Взошла. А сберегли ли? Что скажу? Никак, выходит, нельзя мне сейчас отсюда ехать. Народ у нас посмеяться любит. Подожду, Уберем — тогда и поеду.
В степи гулко прозвучало еще несколько выстрелов.
Кто-то весело крикнул:
— Ох, и гусей набьют! Хороши у нас теперь обеды будут.
Степь, как в тайге, в ночи ни на минуту не умолкала. Глухо звенела, точно где-то все время били ключи или сосны шумели верхушками.
Низко повисли большие синие звезды.