1959 №1

Будни городской жизни текли обычно: ни быстро, ни медленно. Октябрь выдался в Нижнем Тагиле теплым, солнце напоило осенний воздух трепетным светом. Тихо.
От заводских труб поднялись колеблющиеся столбы дыма, уплывающего в далекую, необозримую высь.
Глубоко под землей мерцают в вечной тьме горняцкие лампочки, вспыхивают блестками куски отбитой руды.
Город трудится.
В жизни большого города человеку, кажется, легко затеряться. Но нет. Однажды его все заметят — простого человека с большой душой, и на сердце потеплеет... Всмотришься в наши будни, в знакомые лица и увидишь в них столько необычного—невольно захочется рассказать—
Это—быль октябрьских дней 1958 года.
ДЕНЬ БУДНИЧНЫЙ
— Мамочка, милая, здравствуй! Как я рада! Да ты не стареешь, совсем-совсем молодая. И красивая...
— Ну уж, нашла красавицу...
Обнялись и трижды, по русскому обычаю, крепко расцеловались.
— Что ж одна, зятек не встречает?
Дочь недоуменно взглянула и, поняв, спохватилась:
— Ах, Миша-то...— Она засмеялась: непривычное слово «зятек».— Миша в ночной, скоро дома будет.
Взяла из рук матери чемодан и протянула руку к узелку в сером клетчатом платке.
— Это я сама, гостинец тут.
Они двинулись с толпой пассажиров и встречающих мимо больших окон деревянного одноэтажного вокзала Нижнего Тагила. Железные ворота были закрыты, и все устремились в узкую калитку. Железнодорожница отбирала проездные билеты, не обращая внимания на ворчание пассажиров, недовольных узким выходом.
— Ох, и народу, все торопятся, толкаются. Дай дух перевести. Татьяна Матвеевна развязала теплый платок на голове и осмотрела
привокзальную площадь. Все по-старому. Они потихоньку прошли вдоль увядающего, но еще зеленеющего сквера.
— Ох, огромадины какие! — Мать всплеснула удивленно руками, когда из-за сквера открылся ряд белых многоэтажных зданий.— Их я не видала...
— Давно их, мамочка, строят.
— Как давно? IB прошлый раз на том самом месте плюгавенькие домишки стояли, хуже наших, деревенских.
— С «прошлого раза», как ты у нас гостила, сколько лет прошло?!— Дочь любовно оглядывала свою мать, с удовольствием отмечая и румянец на ее полных, хотя и в морщинках, щеках, и статную фигуру, и крепкую походку.— Поедем на трамвае?
— Нет, не признаю, пешочком, пешочком,— и увижу больше, и на утреннем воздухе здоровше...
— Как хочешь, мама, — правда, идти .недалеко.
— Красиво как! Дома один к одному поставлены,— любовалась Татьяна Матвеевна широкой перспективой главной тагильской улицы — имени Ленина, замыкавшейся вдали колоннадой городского театра.— Вот голо, беда, деревец бы насадить... — Она от сожаления даже причмокнула губами.
Пройдя квартал, они свернули под высокую арку дома. Два звонка, и коричневая дверь открылась перед ними.
— Пожалуйста, проходите, гости дорогие, — радушно приглашал их сосед по квартире, товарищ Михаила Сафронова по цеху.
— Вот мы и дома, мама, раздевайся.
Татьяна Матвеевна придирчиво оглядела комнату. У окна — швейная машина. Платяной шкаф. Кровать. Кушетка. Этажерка с книгами, наверху приемник. Встревожилась:
— А внук мой где же?..
— Коленьку, мама, я в ясли отнесла.
— Да нет, помещение его где?
— Ах, кроватка — за тобой, мама, за спиной у тебя.
— А, вот ты где...— и она вынула из платка свой гостинец: красивую погремушку, зайку с большими ушами, лисицу, слона — целый зверинец.
— Зачем столько, мама?
— Знамо дело, играть. Летом гостили вы у меня, он все донимал: покажи ему зверей из лесу. А в деревне их не купишь, вот в Свердловске и останавливалась... Что там делается! Снегу-то, снегу-то — тьма. На деревьях листочки не опали, и от снегу — без временья он пошел — ветки ломаются, деревца падают. Такая жалость, такая жалость. Люди снег-от палками обивают, чтоб полегче деревьям стоялось. А солнышка нет и нет,— рассказывала она, укладывая в кроватку игрушки.— А у вас ясно, и снегу нет. Близко города, а погода разная.
— А в деревне как у нас, мама? До станции-то как добиралась?
— У нас грязи хватает, тонем. Ехать пятьдесят верст лошадью — не доедешь; убийство — не дорога. Так я самолетом: прямо из нашего села до Кирова летает. И ничего: шумит-шумит вначале, а разойдется — потише станет. Летит себе.
— Ох, время,— забеспокоилась дочь,— скоро девять. Чайник я поставлю, а сама побегу.
— Куда еще? И родную мать встретить некогда?
— На работу, мамочка, прости, меня всего на часик отпустили, нельзя больше, вечером посидим поговорим. И Колю принесу из яслей.
— Вот все у тебя так, торопыга, — и свадьбу некогда ей было сыграть: вечером записалась, а утром умчалась — в институте у нее учеба. И он хорош — чуж-чуженин, а стал семьянин. И ты туда же — не сватана, не обручена, а жена. Молодые и на блинки не пожаловали.— Мать посмотрела в большие светлые глаза дочери. Открытый лоб и тонкие сжатые губы говорили о крепнущем волевом характере. Повзрослела дочь. И похудела: тонкое платье стало просторным в талии. — А та худеешь, дочка. Иль мужа много любишь? — спросила с нарочитой откровенностью.
— Как можно, мама... Совестно.
— Где совестно, там и любовно.
— Ой, мама, опаздываю — побежала.
— Иди, иди, Лидушка, не обессудь, если что не так старая сказала.
Вот где вы все у меня, — и мать со слезами на глазах положила широкую крестьянскую руку, сжатую в кулак, на сердце.— А ты меньшая...
— Спасибо, родная, я понимаю. Но мы хорошо живем: душа в душу.
— Эх, ради милого тебе и себя не жаль — сама и на работу, и с сыном, и дома...
— Придет Миша — покорми своего зятя-то,— улыбнулась Лида в дверях.
— Чай, сама знаю, покормлю,— пробурчала та в сторону уже закрытой двери.
Татьяна Матвеевна вновь придирчиво осмотрела комнату и по привычке принялась за уборку. Полила цветы, смахнула тряпкой пыль, покрутила колесо швейной машины. В раздумье постояла у стиральной машины — незнакомой — и не стала ее трогать. На стене, у окна, заметила прикрепленный несвежий лист бумаги и хотела сорвать. Прочла поблекший машинописный заголовок: «Учебный график на 1958/59 учебный год учащегося V курса техникума по специальности — производство стали». Листок — разлинованный, в цифрах. Оставила его на месте — видно, зятева затея.
Потрогала мягкую кушетку, присела. Солнышко пригревало даже через оконное стекло. Вспомнился свой старый дом в Кикнуре. Муж давно умер, дочери вышли замуж. Вот и меньшая, любимица Лида, уже инженер. Полюбился ей сталевар, и укатила, не спросясь, в Тагил. Парень, правда, хороший и свой — из соседней деревни Алканка. Доучиться дочери-студентке дал, не потревожил. А все бы лучше жить им поближе к родным местам: на своих глазах вернее. Да куда там: упрямы. Все учатся. Внука родили — вот и мать им понадобилась: водись, а они все учись... При воспоминании о внуке Коленьке на сердце оттаяло: дочерние детки милее своих!
Не заметала, как задремала. Разбудил шорох ключа в замке.
— Сейчас, сейчас открою, не ломись... Здравствуй, зятюшка дорогой, обнимемся да поцелуемся.
— Здравствуйте, мама. Вы уже приехали?..
— Вестимо, приехала, раз перед тобой. Лида встретила. Покажись, покажись... Ох и худущий же: глаза да скулы торчат. Что ж вы, детки, так, и поглядеть за вами, несмышлёнышами, некому. Умойся, да за стол — отведаешь тещиных пирогов. Чай, стряпала-готовила.
— Спасибо, мама, я ел.
— Ел да не поправился. Садись без разговору.
Михаил сел. После ночной смены хотелось спать, и вкуса пирогов почти не чувствовал. Татьяна Матвеевна сочувственно смотрела.
— Кушетку для тебя, мама, купили широкую.
— Как ни широка, а до печи далеко. Ну да как-нибудь: вас бы обиходить да поправить. Как его... режим-прижим заведу, и опять кровь с молоком заиграет на щечках. Какие ж вы молодые? Я — старуха и то румянее вас.
— Спасибо. Лиде надо помочь, ей тяжело. А я выдержу... вот летом диплом закончу — и будет сразу свободнее. А то ни поспать, ни поесть бывает некогда.
— Что ж себя так изводишь? Иль нужда? Сафронов засмеялся:
— Именно, нужда. Не денежная — получаю две с половиной-три тысячи рублей, да Лида около тысячи приносит. А вот учиться хочется, знать больше.
— Коли сам, так ладно: без муки нет и науки, — согласилась Татьяна Матвеевна.— А пирогами-то тебе угодила? Еще подам, да и чай вскипел...
    — Нет, нет, спасибо, я поспать лягу. Позднее товарищ зайдет, заниматься.
Ну, спи, не стану мешать. Пойду в магазин да обед сготовлю.
...С Владимиром Лукьяновым они сидели долго. Книжка Пояркова — «Производство стали» — переходила из рук в руки.
— По программе для заочного отделения нашего техникума, Михаил, мы с тобой все прошли, а ответа в книге не нашли.
— Да, в программе о кислороде что-то мало вопросов, а о продувании ванны с металлом — совсем ничего. Идем в цехе впереди учебников.
— И заметь: описания опыта сталеваров нет, о тагильчанах вообще ни слова.
— Выходит, на науку надейся, да сам не плошай. И все же многое мне стало за годы учения яснее — словно вижу, что в мартеновской печи во время плавки совершается. Чувствую, Владимир, подходим к большому рубежу—за ним завтрашний день металлургии открывается. Заглянуть хочется!..
— Знаний бы побольше, виднее стал бы и день завтрашний...
— Знаешь, Владимир, мы с ребятами с нашей печи толковали и, пожалуй, обратимся с письмом к сталеварам передовых предприятий: расскажем все, кто что нового имеет, сложимся опытом вместе — и яснее увидим, как вперед идти.
— Давай, давай — ребята помогут. Я бы поучаствовал, да от печи, сам знаешь, оторвали — мастером теперь.
— Никто тебя не оторвал. Давай вместе подумаем: я кое-что приготовил. Посмотри мой расчет... Видишь, при нормальной работе мне нужно всего восемь часов на плавку. Фактически в среднем за девять месяцев с начала года вышло десять — десять часов двадцать минут. По плану же — десять часов тридцать одна минута. И у меня, и по всему цеху скоростная плавка лишь третья. А если все сделать скоростными?— Михаил поднялся и стал ходить по комнате.— А, черт, разбогател — завел мебель, не пройдешь,— не выдержал он, зацепившись за ножку стула.— Возьмем скромную цифру: выиграем на каждой плавке всего один час. За месяц это выигрыш трех суток, или — по цеху — более пятнадцати тысяч тонн стали. За год в двенадцать раз больше. Это чуть ли не двести тысяч тонн. Чуешь, куда дело идет? По всем заводам страны сократим плавки на час, на один час — и получится три-четыре миллиона тонн дополнительной стали... Мы, сталевары, можем и час, а при хороших условиях — и два сэкономить на каждой плавке. Выходит, только нашим первым мартеновским цехом сработаем дополнительно за одну, а то и за полторы мощных трехсотсемидесятитонных печи. Понимаешь, Владимир, новую мартеновскую печь нужно бы строить для такого роста выпуска стали!

— Н-да, а вот с обеспечением печей как? Сам знаешь, сколько времени на завалку тратим.
— Вот с нее-то и начнем. Что нужно, чтобы сократить завалку? Тяжеловесная шихта. Значит, нужен мощный пакетир-пресс. Сколько лет у нас на комбинате говорят о его установке, а дело — ни с места. У печей сталевары переживают, а в заводоуправлении все спокойно. Думка у меня бродит — пошевелить перед XXI съездом партии надо кое-кого из конторских работников: успокоились, не торопятся. По проторенной дорожке идут, а по нехоженой... Что, мешаем, Татьяна Матвеевна?
— Да нет. Пришла давеча из магазина и все серчаю: вытряхнула корзину, и — поверите? — половина картошки и половина земли. Не по-хозяйски у вас поступают.
— Картошка будет, Татьяна Матвеевна,— попытался успокоить ее Владимир Николаевич Лукьянов. — Неурожай у нас, но нам помогут — уже везут из центральных областей страны.
— Надо и ту беречь, которую сами накопали. Я двадцать два года в колхозе отработала, а такое куда ж годится?
— Правильно, мама, Владимир у нас депутат Верховного Совета СССР — он воздействует на торговых работников.
— Все вы действуете, да проку... Свое каждый бережет, а общее вроде ничейное получается. Живем-живем, учимся-учимся, а все не научимся к общему любовно подходить.
          Михаил захохотал:
        - Ты, мама, в корень смотришь. Как, депутат, досталось?
— Достанется и тебе: Лида сказывала — ты тоже в городских депутатах состоишь, да в магазин не ходишь. А туда же — воздействуешь...
— Правильно, мама, ругаешь нас, но ведь борются же с теми, кто общественными интересами пренебрегает.
— Борются, что ж не переборют долго? Надо отличать: кто лишь говорит по-новому, а живет по-старому, — и потачки таким не давать. Словами-то вашими не шибко их переборешь.
— Да вы у нас по-государственному рассуждаете, Татьяна Матвеевна,— полушутливо-полусерьезно сказал Лукьянов.
— Поживи, милый, подольше, так и ты увидишь побольше. А вы бы со стариками совет почаще держали, дело и пошло бы лучше.
— Это верно,— согласился Сафронов.— А пока покормить нас все-таки надо, мама, — в техникум спешим.
— Садитесь, садитесь, не обессудьте — как сумела, так сготовила, ...Едва закрылась дверь за мужчинами, как вернулась с работы Лида с сыном. Коленька, с оттопыренными ушами и глубоко сидящими глазенками, смотрел на Татьяну Матвеевну.
— He узнал, внучек? А я тебе гостинец привезла,— и показала гривастого конька на палочке, сделанного из красного леденца. Поморгав, ребенок потянулся за ним и сунул в рот.
— Не признал бабу Таню?
— Привыкнет, мама, забыл он и вас, и деревню... Где же наш папа?
— Учиться ушел.
— А еще кто был?
— Коренастый такой, в шляпе. Депутат.
— А-а, Володя Лукьянов, его товарищ.
— Все что-то мудровали, письмо, что ли, искали, стулья шпыняли.
— Какое письмо?
— Не поняла, только про письмо говорили. Обед на кухне, пойду принесу.
— Я сама, мама, ты побудь с Колей.
Коля пошел вокруг стола и остановился — штанишки сползали, и дальше идти было трудно.
— Ай-я-яй, что такое с нами приключилось, Коленька? — И бабушка взяла внучка на руки. — Почему штанишки такие-сякие свалились?
Мальчик посмотрел на бабушку и серьезно ответил:
— У меня попа маленькая.
— Напраслину на себя возводишь — просто пуговка оторвалась. Бабе Тане ее не пришить.
...Лида откусила нитку и пригласила:
— А теперь обедать.— И стала накрывать на стол.— Придется одним, мама, Миша не скоро вернется.
— Ох, и все-то у вас врозь. Как живете, не пойму. Лида засмеялась:
— А вот увидишь и поймешь.



ДУША ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ
О коридоре издалека слышен многоголосый шум: в зале прицеховой бытовки собрались рабочие всей смены.
— Задал, значит, ты ему, Костя, чесу...
— Нагнулся герой рылом к твоему кулачку: думал аленький цветочек, а понюхал — тут смертью пахнет...
— Неужто так ахнул, что тот через стол перелетел?
Коренастый русый парень стоял в кругу смеющихся людей, не поднимая на них глаз. Кепка, зажатая цепко в руке, мелко подрагивала.
— Ну, а все-таки открой секрет: как из сталеваров в плотники попал?..
Дружно и безжалостно загоготали: а шея парня вспыхнула алой краской, голова опустилась ниже.
— Старшой твой идет, на выручку...
Костя Ваганов поднял ясно-голубые глаза — в них робкая надежда и мука стыда.
— Здравствуй, Константин.
— Здравствуй...
И Сафронов, внешне спокойный, прошел в зал. Веселая компания оставила Ваганова в покое: ему от этого не стало легче — начиналось рабочее собрание. Предстояло объяснить, почему он начал драку, за которую отсидел десять суток под арестом.
Ваганову предоставили первое слово. Говорил невнятно, заглатывая слова, не глядя на товарищей. Останавливался, молчал. Зал тоже молчал. За окном раздался мощный звук сирены электровоза, подвозившего от миксера ковши с чугуном. Слышались высокого тона перезвоны подвижных напольных машин. На рабочих площадках, ни на миг не останавливаясь, шла огневая работа.
— Ты что на нас не взглянешь? А ну, смотри! Бил, так смотрел, куда метишь. И теперь смотри: как всех нас бьешь...— раздалось вдруг из притихшего зала.
Костя медленно поднял голову. Почувствовал: дело начинается всерьез. Заныло сердце. Стыдно было десять дней ходить по городу под конвоем и чинить старые деревянные штакетники. Встречали товарищи, девушки. Думал, все позади, но в эту минуту понял: будет еще тяжелее.
— Расскажи, как туристом по городу прохлаждался, пока мы за тебя у печей грелись,— прозвучал чей-то знакомый, но так и не узнанный им голос.
— Какая, по-твоему, разница между сталеваром и мордобойцем?...
— Он совмещает две профессии...
— Из десятилетки пришел — культуру принес...
— Нечего ему у нас делать: опозорил сталеваров!..
Те же ребята, с которыми он два года проработал, казалось, сдружился,— все сурово осуждали его. От него просто отвернулись и не хотят оставлять в своем кругу. Ресницы у Кости сами заморгали, и он сел. Ясно: сталеваром ему не быть.
Перед голосованием попросили сказать свое мнение Сафронова. Костя приподнял голову.
— Константин Ваганов мой второй подручный. У печи работает он с огоньком: прямо скажу — сталевар из него может выйти. Но защищать Ваганова не буду. Зачем его защищать? Была бы у него беда — помогли бы, а то смехота. Нашел, в чем удаль и силу молодецкую показать. По-моему, раз, кроме пьянства и мордобоя, «е находит развлечений, значит, душа у него бедная. Да-да, большой души ему не хватает, характера, а силу в драке и дурак покажет. Вот он показал бы нам путь, как инженером без отрыва от производства стать,— вот где смелость нужна. Он два года как пришел из десятилетки, а за учебу трусит взяться: кишка,, видно, тонка. У таких и получается: день пируют, а неделю голова с похмелья болит... Сами знаете: у печи мы все у огня, и вся душа на виду. Нечистым у огня не устоять — такие уходят от печи, не выдерживают. Мое слово такое: пусть сам Ваганов решит—оставаться у печи или нет.
И собрание согласилось.
Ваганов просил прощения у товарищей.
— От печи не хочу уходить, полюбилась она мне... Тяжело, а выстою. — Он помолчал.— Спасибо, что верите мне: сам выбираю и никогда вас не подведу.
В зале шумно задвигались — в этом проявилась разрядка, облегчение от нервного напряжения. Все ждали, поймет ли провинившийся, чего or него хотят,  чего ему не хватает, и увидели: он понял. Крещение рабочего характера состоялось.
Расходились группами, говорили между собой о многом, но о собрании — ни слова, не хотелось мельчить оставшегося чувства. Ваганов пошел домой один — ему не мешали побыть одному.
Сафронов отыскал брата Бориса и отправился его проводить. За проходной они свернули к Техническому поселку, где Борис жил в общежитии. Прошли по-осенне притихшему скверу. Тополя еле-еле шелестели в вышине отмирающими листьями. Молодые березки безмолвно жаловались, покачивались тонкими белыми стволами и сыпали вокруг желтые листочки. Даже свет, льющийся с высоких столбов, увенчанных гроздьями плафонов, и тот был холодный. После теплого помещения братья поеживались от вечерней прохлады. Ходили по аллеям, молчали: никто не хотел первым начинать разговор.
— Отмолчимся или поговорим, Борис?
— Мораль прочитаешь?   Ты — старший брат и всегда поучать будешь?.. Ловко к Ваганову подъехали — и меня хочешь «образумить»?
— К Ваганову я не подъезжал, и не нужно: ему правда нужна, он и запомнит ее.
— У вас запомнишь...
— А ты не злись, добра тебе хочу.
— А ну тебя с твоей помощью: не прошу. И не помочь мне, бередишь, только больное. Я ведь знаю, о чем ты думаешь...
— Вот и хорошо: не в прятки нам играть. Отец, провожая летом меня из отпуска, сказал: «Один сын женился — свет увидал, другой женился — с головой пропал». И наказал за тобою присмотреть.
Борис не ответил: против слов отца   не пойдешь. Разговор явно не клеился.
— Посидим?
— Посидим...
— Эх, в лес бы, побродить по листопаду...— перевел Михаил разговор «а другое.— Дома отец по первой пороше пойдет ружье обновлять: подарил ему летом.— На лице Михаила мечтательная улыбка.— А знаешь, Борис, что ему в голову пришло. «Научусь на велосипеде ездить». Это в шестьдесят восемь лет! И я, и Лида — отговаривать: упадешь, костей не соберешь. А он свое — падал, падал, все бока потирал... Но поехал! Довольный такой... Умора с ним... Бедовый!
Помолчали. Мысленно перенеслись в отчий дом — на всю жизнь привязывает он человека к родным местам!
Запомнились почему-то с особой ясностью осенние картины в родной деревне. B эту пору так все быстро и резко изменяется в природе. Душу тревожат раздумья. Задумчив становится и лес. Ярко-красные и желтые языки осеннего пламени будто сжигают зелень осинников и березников. Сквозь оголенные ветви издалека мелькают изумрудами посвежевшие от первых морозцев ели. Долговязые сосны кокетливо приукрасили себя зелеными шапочками. Яркоголовый дятел пролетит, ныряя между деревьями, и опять потукивает у старого дупла. Однажды ночью все покроется чистым скрипучим снегом, и запетляют по нему заячьи следы, ровно проложит след осторожная лисица. Изредка за околицей деревни зажгутся волчьи глаза и исчезнут.
А в отцовском доме тепло от натопленной русской печи. Тесно и уютно на ней дружной стайке ребятишек. Их росло у Николая Федоровича Сафронова одиннадцать. Утром, как встанет солнышко, высыплют на раздольную деревенскую улицу— то-то потехи! Снежные вихри заиграют радугой, и притихшие было низенькие рубленые избы повеселеют. И лес вдали, за белым полем, ободрится...
Прошли годы и разнесли они большую семью кого куда... Но карие бесконечно добрые глаза матери никогда не позабудутся, роднят они.
— А хорошо, Михаил, что мы вдвоем, братья,— негромко произносит Борис.— Ты не сердись на меня. Я понимаю... Тебе больно за меня. Двадцать пять лет парню, а уже два раза женился и оба раза разженился. Запил вдобавок. Нехорошо у меня на душе...— Помолчал.— Мы с тобой, братуха, погоди, и на охоту сходим, и повеселимся. А сейчас не могу. Ну, с Симой разошлись — виноват, да и ребята подбивали, а сам глуп был. А Нюра обидела меня. Оскорбила. Никаких представлений о жизни у нее нет, и не жалеет она меня. Может, и к добру, что разошлись. Больше не женюсь: попробовал — хватит! А пить бросаю — все.
Михаил потрепал брата за волосы, поправил сползшую шапку.
— Глупый ты, глупый. Ты еще не знаешь, сколько радости любимая жена дает. Полюбишь   по-настоящему, сам испытаешь...
— Как же по-настоящему?
— Вот этого я тебе, брат, не могу объяснить. Полюбишь — поймешь... Тут такое дело: понять друг друга надо. Родную душу ищи — вот как мы с тобой родные у отца-матери. Сроднитесь душой, тогда, как говорится, и будет совет да любовь. Настоящая любовь.
— Говорить-то легко...
— Тоже, между прочим, нелегко: думать приходится. Но ты не торопись, пойми себя в жизни, хозяином ее стань — и все наладится. Главное, духом не сникай. Вот учиться тебе надо: что ж, так и застрянешь на четырех классах?..
Борис, потянувшийся к брату, тут резко отодвинулся.
— Э, братец! Всем ты у меня хорош, только морали любишь читать... Терпеть не могу. И какая тебе корысть — буду или не буду учиться? Пить брошу и хватит — будь этим доволен. Свое отучился. Вижу, как ты сам-то мучаешься со своей учебой.
— Зато и радостно, когда новое узнаешь. Понимаешь: открывается перед тобой незнакомое, неизведанное. И глаза начинают видеть то, о чем даже не догадывался. Интересно! Ведь раз живем, и надо интересно прожить...
— Все равно... Не люблю, когда заставляют — сам хочу, понял?.. Ты все вот о душе, а, может, моя душа не хочет торопиться в твой рай... Может быть, ты и правильно все говоришь, но не торопи, дай срок...
Пустынны ночные улицы. Долго ждали трамвая. Молчали.
— Ты что, Миша, обиделся?
— Нет, задумался, дело тут такое затеваем...
— Какое?
— У меня, знаешь, ощущение, что многое в нашем сталеплавильном деле скоро придется переворачивать. Не созрело еще в голове — как, а надо... Ну, поговорим в другой раз — вот и трамвай торопится.
Они крепко пожали друг другу руки.
— Заходи завтра, Борис, проведаешь. Пересмена ведь, не работаем.
— Зайду... как-нибудь...— Он помахал рукой быстро взявшему с места вагону и долго смотрел вслед. Одинокую фигуру посреди мостовой освещали фонарная лампочка и поднявшаяся в небе луна. Гвоздики звезд держали высокий купол морозного небосвода.
Сафронов вернулся домой, а в окнах темно. Лида спала сторожко: долго ожидала — и быстро открыла ему дверь.
— Что так поздно? И мама и Коля ждали... О себе не сказала: и без слов понятно.
— Собрание...
— Не до этой же поры собрание?
— С братом после сидели, беседовали.
— А-а... Как он? Михаил вздохнул:
— Неважно. Жаль его — младший. К себе его взять, одиноко ему...
— Куда же его в такую тесноту? И ему неудобно, да и нам. Добивайся, чтобы вторую комнату дали.
— Ты в «Тагилстрое» инженером, а я добивайся,— тихо засмеялся Михаил.— Вы же сами для нас строите.
Лида сочла за лучшее промолчать.
— Как у тебя день прошел, Лидуша?
— Да все так же... Что мастеру остается? Бегала по цеху, как угорелая, рабочих обеспечивала материалом. Ругаются они, и правильно: то того не привезли, то другого не приготовили. Только нервы треплешь... Так и заработать плотникам трудно — впустую много времени уходит.
Заворочался в кроватке Коля, встал и плаксиво затянул:— Пи-и-ить...
— Сейчас, сыночек, дам.
Лида пошла к нему со стаканом. Мальчик капризно замахал ручкой и заприседал.
— Папу, папу!..
Отец, улыбающийся, довольный, подошел.
— Соскучился, сынище? Ох и пьешь ты много, как сталевар у печи. Жена засмеялась:
— По наследству.
Напившись, Коля ткнулся головкой в подушку и сразу заснул. Лида поправила одеялко, спросила у Михаила:
— Ты какое письмо искал?
— Письмо? Никакого не искал.
— А мама говорила: письмо с Лукьяновым искали, стулья швыряли.
— Ну, теща наговорит,   так насмешит.— Когда   легли, добавил:— Письмо думаем написать сталеварам других заводов... открытое, в газету— посоветоваться, как лучше работать.  Ведь съезд партии скоро. Да еще есть у меня думка: хочу в Центральный Комитет партии написать...
— Это о чем? — встревожилась Лида.
— Перед съездом хочу предложения свои внести, как сталевар, да и критику недостатков навести.
— Ох, что-то высоко забираешься, смотри...
— Вот и думаю. Большой поворот в технике сталеварения назревает, и надо его ускорить. Не только могу, но и обязан написать, понимаешь? Как коммунист...
Она помолчала.
— Только, Миша, не забудь о квартире-то поговорить — так тесно, так тесно.
— Да ладно. Что же говорить: собрание установило очередь — ждать надо.
— Ты ведь не пошел на то собрание, не сказал, как нам тесно, и в конец очереди нас записали.
— Не был — экзамен в техникуме сдавал... Узнавал я, очередь наша подошла, до Нового года получим еще комнату.
— В   кино,  Миша,  станем   часто-часто   ходить,  с   Колей есть
кому оставаться. И гостей будет где принять. Так пожить хочется... Скорее бы!
— Заживем получше, Лидушка, и скоро... Вся наша жизнь в гору пошла.
Они замолчали. Засыпая, жена доверчиво прижалась щекой к мускулистой руке мужа, мягкие волосы упали ему на плечо.
ДУМА СТАЛЕВАРОВ
За дверью слышались раздраженный густой баритон и спокойный тенор.
— О чем же думали, ведь вы механик!..
— Выполнено все в точности по проекту.
— Разве не ясно, что кожух вращающейся печи будет иметь высокую температуру, нагреются и охватывающий ее бандаж, и нарезанная на нем шестерня?.. Между печью и бандажом надо было предохранительный зазор оставить. А шестерню отдельно нарезать, тогда можно будет бандажи менять — они быстрее из строя выходят — а шестерню сохранить...
— Это ваше мнение, а у меня проект, и я обязан его в точности выполнить.
— А если печь порвет ваш бандаж, об этом вы подумали?
— Не мой проект.
— Нет, Пиньжаков, хоть вы и Гелий Павлович, а не светите, не греете... Вспомните беседу в парткоме комбината, когда хотели вас отправить в колхоз. Пытались для вас доброе дело сделать, помочь вам жизнь понять — хоть узнали бы, какими трудами люди хлеб выращивают, который вы едите. А вы просто струсили. И высокие материи вспомнили: «Я призван в тяжелой индустрии трудиться. Я — механик металлургического оборудования, а такого в колхозе нет. И к тому же болен: могу все справки принести...» Оставили вас — не годитесь. Действительно, больны, только чем? Никак не пойму, чем же...
B кабинет начальника первого мартеновского цеха быстро открылась дверь. Вошли главный сталеплавильщик Нижне-Тагильского металлургического комбината Петров и начальник цеха Галахматов.
— Что шумите? — рассматривал Петров споривших: высокого и плечистого Трунова, с заметным фронтовым шрамом на лбу, и толстенького с длинным туловищем и короткими ногами Пиньжакова. Оба замолчали. Галахматов только рукой махнул:
— Вечно спорят. Вы с чем, Гелий Павлович?
— Из заводоуправления приказано списать больше расходов на строительство вращающейся печи, Сергей Николаевич. Новую смету составляю.
— Ну так списывайте...
Пиньжаков вышел. Трунов зло рассмеялся:
— Вот бумажйые души — им списать побольше, а как печь работать будет — об этом у кого голова должна болеть?..
— У тебя, Евгений Алексеевич, у тебя,— спокойно ответил ему Галахматов.
— Но Пиньжаков себя именует начальником стройки, да еше с большой буквы.
— Что с него возьмешь... А тебе придется съездить на Украину,— мы с Петровым об этом говорили,— и познакомиться с работой бессемеровских цехов. Это пригодится при эксплуатации нашей вращающейся печи. Тебе, как заместителю начальника цеха, придется ею заниматься.
— Я с удовольствием. Когда ехать?
— Хоть завтра. Оформляйся.
— Тут ребята с девятки приходили посоветоваться — дело они интересное задумали.
— А мы были у печи,— ответил Петров.— Они зайдут. ...В дверь постучали.
— Можно, можно,— громко разрешил Петров.— Входите, входите. Ну, рассказывайте, что еще набедокурили?..
— Пока ничего, Георгий Александрович,— ответил Сафронов, усаживаясь за небольшой, под зеленым сукном, узкий столик, приставленный к письменному столу начальника цеха. Сел и Анатолий Морогов, крепыш, с подвижным широким лицом, и Константин Дощатов, по-юношески угловатый и стесняющийся.
— Пришли все сталевары девятой. Александр Валеев на смене, сейчас зальет чугун в печь и тоже подойдет,— начал Сафронов.
— Работать будем по-новому,— выскочил, не вытерпев, Морогов.— Только*, чтоб не простаивать...
— Погоди, погоди, не горячись, Морогов. По порядку разберемся. Что же вы хотите?
—Решили мы двадцать первому съезду партии подготовить трудовой подарок. Думали, какие новые резервы использовать,—продолжал Сафронов.
— И надумали?
— Надумали.— Он достал сложенные листы бумаги, развернул их и стал перечислять.— Первое — это кислород. На нашей печи кислород используем и для обогащения воздушного дутья, и для продувки расплавленного металла в ванне. Что это нам дало? Плавку сократили на полтора-два часа благодаря добавлению кислорода в факел и еще на тридцать-сорок минут при продувке ванны. Некоторые ученые, даже из институтов Академии наук СССР, предостерегали: своды, мол, не выдержат продувки ванны кислородом.— И Сафронов вынул из кармана небольшую зеленую книжку; на ней было написано: «Применение кислорода в сталеплавильном производстве. Издательство Академии наук СССР».— Вот, смотрите, что пишут,— перелистывал он быстро страницы.
— Ну, свои возражения ты и адресуй «некоторым ученым Академии наук», а нам ты что5 хочешь сказать?— перебил его Петров.
— Мы на практике доказали, что продувать кислородом ванну необходимо: плавка сократилась, расход топлива и руды уменьшился, качество хорошее и своды стали не хуже, а лучше стоять. Несколько лет работаем с кислородом, а стойкость неуклонно повышается: в 1957 году за кампанию давали четыреста тридцать семь плавок, а за 1958 год будет пятьсот десять плавок. Почему этого не хотят замечать те ученые, которые пугали нас? Приехали бы и сами убедились...
— Ну, все-таки, что хочешь, Сафронов?
— Можно и нужно еще выше поднять эффективность использования кислорода. С его помощью мы ускорили операции плавления и прямого окисления в ванне во время доводки. А вот время завалки шихты осталось большим и даже увеличивается...
— Верно,— снова не выдержал Морогов, — я три, и четыре часа валим шихту...
В комнату вошел пожилой сталевар Валсев, одетый в спецовку.
— Чем недоволен? — спросил Петров.
— А разве заметно? С мастером ругался — пять составов шихты пришлось заваливать: нет тяжеловеса.
— Вот в точку попал,— торопливо заговорил Сафронов,— мы об этом говорили. Георгий Александрович, большой пакетир-пресс нужен.
— Ну, что вы, ребятки. Я сам знаю — нужен. Был здесь год назад главный инженер управления черной металлургии совнархоза Евгений Михайлович Баранов. Просил у него — отказал. Приедет — еще буду просить.
— Может, он через год приедет, а то через два, а дело стоять будет? Мы пойдем и в партком   комбината, и в горком партии — добиваться надо, а не ждать. А пункт такой все равно запишем сейчас в комплексный план, — упорствовал Сафронов. Его поддержали все сталевары.
— Нет-нет, я возражаю, — заявил, откидываясь на спинку стула, Петров.
— Георгий Александрович, мы подсчитали, что, если на час с  небольшим сократить по цеху плавку, и, прежде всего, за счет завалки, мы дополнительно сварим столько стали, сколько даст еще одна новая большая печь.
— Не может быть!
— Давайте считать.
Они долго считали, каждый на своем листке бумаги.
— А ведь верно! — воскликнул Трунов.
— Что, что верно? — повернулся к нему Петров. Он уже два раза пересчитывал, и у него выходило примерно то же самое, но своего листка он не показывал. — Верно, сказал?.. А если план тебе добавят, как с транспортом будешь выкручиваться?
—  Надо искать и там резервы, Георгий Александрович. Найдем!
— Ну, что с вами поделаешь, пишите, только пакетир-пресса давайте вместе добиваться... Ну, чем еще угостите?
— Автоматику нам надо. На четырнадцатой печи много хороших узлов внедрили, год проходит, а когда же на другие печи поставите?
—  Больно быстро захотели...
— Быстро?.. Мы уже все опробовали, и сталевар Образцов с четырнадцатой нам показывал, что удачно, а что еще доводить надо. Исследователи на одной печи автоматику установили — и успокоились: внедрили новую технику... А нам всем новая техника нужна — для работы. А то ходим да любуемся на новинку, а прок-то от нее какой? Как на выставке.
—  Пишите, что верно, то верно, — согласился Петров.
— У нас много предложений, свели их в «комплексный план». Подсчитали, и получилось: можно в этом году получить рекордную выплавку стали — триста пять тысяч тонн. Съем стали был у нас десять и четыре десятых тонны, — доведем до одиннадцати и двух десятых тонны. Я со своей бригадой в предсъездовские дни подниму съемы до двенадцати и выше тонн, — сказал Сафронов и посмотрел на главного сталеплавильщика.
— Высоко берешь, Сафронов...
— Добьемся, Георгий Александрович,  ведь съезду партии подарок...
— Давайте, только взявшись за гуж, не говорите — не дюж.
— Мы сами понимаем... Не подведем...— заговорили сталевары хором.
— Я смотрел их расчеты, по-моему, правильные, —  подтвердил Трунов.
— Значит, принято, начинайте, — сказал Галахматов, посмотрев на часы.
— Еще, Георгий Александрович, — сказал, поднимаясь, Сафронов.
— Что еще?
— Кислород в ванну только на одной нашей печи подается. Пора и на остальных печах внедрить —  пусть технологию сталевары осваивают, а там...
— Что еще там?
— Новую, вращающуюся печь у нас в цехе уже монтируют, она на чистом кислороде работает — надо и нам готовиться ее осваивать...
Петров и Галахматов рассмеялись:
—  Вон куда нацелились.
Трунов заметил:
— А верно, обслуживать новую печь кому-то нужно. Скоро и более крупные поставим.
— Не торопись поперед батьки, — неизвестно, как еще новая печь, пойдет, — возразил Петров.
— Это Пиньжакова разговорчики, а у нас хочет-не хочет — пойдет, доведем до ума. Правда, ребята?
— Какой разговор! Доведем, кислороду бы побольше давали, — забасил Морогов. — А то дохнуть свободно не дадут: все урезают да урезают.
— Ремонт на кислородной   станции, — пытался защищаться Петров.
— Все ремонт да ремонт. Надо большие блоки ставить — на все печи дать кислород, и обязательно в ванну. А вращающиеся печи пойдут, так еще больше кислорода потребуется, — настаивал Сафронов. — Съезд предложит увеличить выпуск стали, у нас стан «650» пустят, а потом другие, — а где заготовки брать? Надо сейчас готовить резервы для выполнения Директив двадцать первого съезда партии.
— Правильно, Сафронов, все правильно, только не горячитесь, — успокаивал Петров. — Что вы с вашим «комплексным планом» решили делать?
— Пошлем в газету — пусть опубликуют, — быстро ответил Морогов. — Сталевары Магнитогорска, Запорожья, Кузнецка, Жданова расскажут в ответ нам о своем опыте —сообща резервы будем поднимать,
— Хорошо задумали. Держите высоко тагильскую марку! Слышали о «Старом соболе»?.. Слышали. Ну, желаю успеха, мне пора.
Вслед за Петровым вышли из кабинета и остальные. Под столом остался кем-то брошенный скомканный лист пожелтевшей бумаги, на нем виднелся заголовок: «Смета... вращающейся печи...»
...B тот же день Сафронов пошел в горком партии. Его принял первый секретарь Виталий Иванович Довгопол. О чем они долго беседовали — неизвестно.

ТЕХНИКА-ТО НАШЕНСКАЯ!..
Конверт. На его большом светло-синем поле появились одна за другой буквы: «М-о-с-к-в-а». И пониже строкой вечное перо старательно вычерчивало: «Центральный Комитет КПСС». Сильная сухощавая рука остановилась, и человек облегченно выдохнул — от напряжения он задержал дыхание. Вот глаза его вновь приблизились к конверту, и мягкие русые волосы скользнули на лоб. Солнечный луч, отпрянув от холодной поверхности воды в графине, заглянул человеку в глаза, и они засветились теплой глубокой синевой.
Проверив адрес, Сафронов решительно вложил стопку белых листов в конверт, заклеил его и встал. Большая золотистая стрелка часов начала уже спускаться вниз, а малая перешла цифру три: «Четвертый час! Опаздываю...»
Выйдя из-под арки дома на главную городскую улицу, он пошел быстро, и полы его незастегнутого плаща развевались. Среди других пешеходов он не выделялся: невысокого роста, худощавое лицо с крупными скулами и лбом. Шел он порывисто, и в угловатой жилистой фигуре угадывалась выносливая сила.
С перезвонами двигались красные трамваи. Вот ближайший приостановился, словно вспоминая дорогу, и неуверенно свернул влево. Сафронов побежал за трамваем к остановке, которая виднелась за углом, но вдруг остановился и заторопился в противоположную сторону, оглядываясь: не ушел ли вагон?
На почте подал в стеклянное окошечко конверт. Девушка прочла адрес и взглянула на клиента так внимательно, что он, не понимая почему, смутился. Девушка медленно выписывала квитанцию, и он, как ни спешил, не решался ее торопить.
Все же он опоздал — трамвай ушел. На остановке людей не было: те, кто заступал в дневную смену, уже проехали. «Ну, застрял теперь». Он беспокойно мерил шагами площадку. Из-за угла натужно заскрипел на повороте вагон и, круто затормозив, остановился. Распахнулись с шипением узкие двери, и кондуктор закричала:
— Поторопитесь, граждане!
— И так тороплюсь, опаздываю... да я тут один.
— И мы задерживаемся, — беспечно хохотнул кондуктор. — Не хотели и останавливаться из-за вас, да пожалели.
— Что ж, один опоздавший другого выручил... У меня проездной билет.
Он сел у окна и хотел выбросить тоненькую бумажку, все еще зажатую в руке. Расправил ее, прочел: «Авиа. Заказное. Москва. ЦК КПСС». Перевернул, посмотрел зачем-то на штемпель с цифрами: «16. 10. 58» — и бережно положил в нагрудный карман пиджака.
Слева за трамвайным стеклом бежали новые многоэтажные дома, целые кварталы — и быстро отставали. Вагон, постукивая, катился вдоль речной долины, круто уходящей вниз. За нею, на просторе, появились горы. На ближнюю из них — Высокую — по склону карабкаются коробочки домов, все выше и выше. По отчетливо видневшейся лесной просеке на дальней горе убегают вдаль длинноногие мачты линии электропередачи. Внизу, в долине, несет свои воды река Тагил.
...Сколько видела небольшая река на своих берегах разных людей, свидетелем скольких событий была! Если бы научиться понимать ее то грустный полноводный шелест, то звонкое журчание на перекатах...
Невдалеке отсюда ее воды, шумливо пенясь, когда-то усердно вертели огромное колесо, приводившее в движение молодой завод. Да-да, молодой! Было это два века назад...
Трамвайный звонок залился и заставил вздрогнуть: «Не удержался, замечтался...» А все-таки есть притягательная сила в медленно текущих водах реки. Всмотришься, и они невольно заманят взор, уведут за собой...
Повинуясь душевному порыву, однажды в осеннюю пору дошел он по берегу реки до бывшего демидовского Нижне-Тагильского металлургического завода.
...В каменном, здании вращалось огромное маховое колесо. Смотришь на убегающие вверх его тяжелые спицы, задрав голову, и едва различаешь закопченный свод. В воздухе плавает копоть и садится на все, словно мягкий черный снег. На верхней площадке прокатных клетей — рулевые колеса, точь-в-точь какие видишь на картинах, изображавших парусные корабли. В темном воздухе мелькают белыми квадратами раскаленные куски железа — сутунки, задаваемые в валки клети. Рабочий клещами подает сутунку, другой принимает прокатанные полосы и, посыпав их графитовым порошком, вновь возвращает безостановочно вращающимся валкам. Из клети, словно из пасти сказочного чудовища, вылетают снопы красных звездастых искр — горит графит. Наверху у рулевого колеса виднеется силуэт рабочего. Он крутит колесо, и оно устанавливает зазор между валками для обжатия прокатываемых листов.
Вот клеть заскрипела, застонала — рука вальцовщика взметнулась вверх, поворот колеса — и клеть натужно проглотила сложенные в пакет листы жести.
— Давится. Легче, легче нажимай, — кричит наверх осторожный вальцовщик.
— Она у нас беззубая — два века с хвостиком живет, — блеснул белками глаз его подручный.
Верхний только рукой махнул в ответ: «Сам, мол, знаю». И вновь ритмично замелькали белые сутунки, превращаясь в вишневые листы жести.
...Уходя, он оглянулся — все это   видение в снопах разлетающихся искр показалось ему на миг порождением собственной фантазии. Он нагнулся и вышел по ступенькам наружу. Солнечный свет ослепил, в носу нестерпимо защекотало. Чихнул и рассмеялся.
«Ни в сон, ни в чох не верю, а все-таки в преисподней побывал... Для грешников ад таким и разрисовывали».
В молотовом цехе он невольно заулыбался: «Какой же это молот!» Великан кедр окован с одного конца толстыми пластинами железа. Лежит словно сказочный таран. Вот его окованный конец медленно и высоко поднимается и из-под крыши свободно падает на жалобно звенящую стопу жести. Кедровую махину вновь бесшумно возносит скромный электромоторчик — он в наше время заменил хитроумное сплетение громоздких деревянных колес старого водяного привода.
— Не скаль, не скаль зубы-то, — без обиды, но сурово прицыкнул неслышно подошедший дед. Снял поношенные брезентовые рукавицы, а морщинистые руки в узлах синих вен — чистые-чистые, — видно, не на смене дед. Рукавицы засунул за ремень.
— Молод еще над старым насмехаться. Откуда? С Ново-Тагильского? Вот-вот, все там честите: «демидовская техника», такая она да сякая... Она-то и не демидовская вовсе. Соображаешь? Нет? — Помолчал и доверил огорчительно: — Почитай, силком выставили на пенсию: давно, мол, пора отдыхать. А как отдыхать-то — не научили. Я только робить умею. Без работы да без заботы плохо живется, вот и захаживаю на завод — молодые годки вспоминаю. — И озорно вскинул клинышек седоватой бородки. — Ванны по омоложению тут принимаю. — В глазах под серыми бровями родилась веселая искорка, перебралась в уголки сухих губ и заиграла в улыбке. — А ты — «демидовская» техника...
—  Нет, нет, я не говорил...
— Не говорил, так думал. Музейное, мол, старье. — И неожиданно громко согласился: — Да, музейное. Вот и говорю: давно надо музей сделать, сохранить тут все для потомков — пусть посмотрят да подивятся, что их прадеды могли сотворить. Заметь, заруби на носу: они первыми в мире такую технику своими руками сделали, смекалкой до всего доходили. Ихняя техника, как вы теперь говорите, — самой передовой в мире для тех времен оказалась. А ты что думал: и бабушки невестами были...
Приду сюда, смотрю и душою приобщаюсь к своему корню, к предкам — тут они, у огня, жизнь прожили. И не зря. — Дед хитренько улыбнулся. — Вы грамотные ноне пошли, все знаете. А вот знаешь ли, что было как раз два века назад? Пустили уральцы самую крупную домну в мире — двадцать аршин высотой. Мастеровой Григорий Махотин впервой устроил в ней две фурмы для дутья воздуха — для быстроты плавки. Печка-то наша почти по девятьсот пудов чугуна за сутки давала. По-нынешнему — четырнадцать тонн. Рекорд был мировой! Об этой плавке писал писатель европейский: «каковая мощность тогда не была достижимой даже для величайших английских коксовых домен». Нарочно слова запомнил, — ты не верь, что у стариков память слабовата: это смотря на что. Так вот, к нашим печам Иван Ползунов вскоре цилиндрическую машину для воздушного дутья оборудовал и для ее движения паровую машину. Полвека спустя таких домен, как наши, еще ни англичане, ни немцы не умели ставить. Всю Европу мы снабжали металлом. «Старого соболя» мир хорошо знал...
За разговором оба вышли на заводской двор. Дед прищурился и вытянул руку.
— Видишь вон ту гору?.. Да, была Высокая, а теперь яма глубокая. Два века с гаком руду копаем. По той паровой «слон» начал ходить, вроде первого трактора. И землеройная лопата была — наш первый экскаватор. О Ефиме и Мироне Черепановых слыхал? Те, что железную дорогу с Медного рудника на Выйский завод проложили и свой паровоз для нее создали? И пролегла тут более столетия назад первая в России железная дорога. Памятник Черепановым теперь изладили — долгонько они ждали, а не забыли их. В народе так ведется: добрые умирают, а дела их не пропадают... Смекай, что же в Тагиле «демидовского» — одно название. Для себя они жили, собою и слыли, а техника-то нашенская... Ну, заговорил тебя, милый. Старый хрыч в распропагандисты подался...
—  Мне интересно, дедушка...
—  Да как зовут-то?
— Михаил Николаевич, сталеваром я в первом мартеновском... — Дед покосил недоверчивым глазом, но смолчал.
— Вправду сталеваром поставили, я учился.
— Вот они какие дела, Михаил, — Мишатка, значит. Таких молодых сталеваров не видывал, разве за третьего подручного сошел бы, с грехом пополам. На нашем заводе в мартеновской печи сталь сварили впервой... — когда же? — в 1876 году, если не запамятовал... Нет, верно сказал... Что же новенького соображаете, сталевар?
— Кислород начали в печь давать...
— Кислород? Слыхал, слыхал, а вот поработать с ним мне не пришлось, да и не придется. Рановато, видно, родился... Помню, мальчонкой был — от своих стариков узнал — печь дышать любит. И словцо «домна» пошло от «дмения», от «дутья», значит. Да, о кислороде мы тогда не знали. И печи, верно, задыхались. Не дошли уральские мастера до выработки кислорода в старое время. Что сказать: время для народа тяжелое было — то крепостное право да посессионная работа, то капитал душил. И растерял Урал славушку. Отстали наши деды да отцы от заграницы. Получилось: не все в гору, ино и под гору. В советское времечко догоняем, пора бы нам перегонять — время самый раз подоспело. Первенство в металлургии по всем статьям пора вернуть, и больше, уж вы, молодые, не упускайте его... Ну, поговорили, пора и по домам. Озяб, поди.
И сухонькая фигура старика, сутулая, но с широкими плечами, стала удаляться.
— Дедушка, а как вас найти, как звать-то? — не выдержал, крикнул ему вдогонку.
— Дедушка Гриша, а ищи тут. Если здесь не найдешь — так боле не ищи...
...Со встречи прошло более трех лет. Быстро пролетели они у огня для молодого сталевара. Было о чем рассказать дедушке Грише — о победе кислорода, о новых задумках, приоткрывающих окно в завтрашний день отечественной металлургии.
На днях Сафронов наведался на старый завод — теперь небольшой цех Нижне-Тагильского металлургического комбината. Расспрашивал, где дед Григорий. Ответили — не ходит сюда больше старик: по земле свое отходил... Слеза показалась и медленно покатилась по щеке, за ней другая... Сочувственно спрашивали: «Не родственник ли был?» — «Нет...» — и быстро ушел.
Вот ведь как бывает — раз в жизни с человеком встретился, а на всю жизнь душою сроднился. Ругал себя: почему раньше не пошел, увиделся бы. Обидно: и в последний путь не проводил... «Не забуду никогда тебя, мой случайный друг — дедушка Гриша!»
...Стеснило тоскливо в груди, и навалилась тьма, пронзительный шум ударил в уши; трамвай въехал в туннель под мостом. И тотчас же вагон, торопясь, выскочил к свету. Солнце пронзило лучами стекла окон, отовсюду выгоняя притаившуюся тьму. Остановка у недостроенного красно-кирпичного высокого здания. Часы показывали без двадцати минут четыре. Мешкать нельзя, и молодой сталевар, прыгнув с верхней ступеньки вагона, заторопился к высокой арке — к проходной. Не взглянув на нарядное, с широкими парадными дверями управление Нижнетагильского металлургического комбината, открыл, узкую дверь. Трубы мартеновских печей слегка курились. Ему нужно было к самой дальней. Мысленно он уже там, на своей рабочей площадке. Смотря на бегу под ноги, он задел кого-то, но не остановился.
— Эй, Михаил Сафронов, ты что же начальство с ног сбиваешь?
Оглянулся и только теперь увидел, что толкнул низенького, но плотного человека в коричневом пальто — Петрова. Тот улыбался, и глаза его, немного навыкате, быстро и весело бегали.
— Ой, Георгий Александрович, простите, простите, опаздываю...
— Что задел, конечно, прощаю, а вот что опаздываешь... — Петров всмотрелся в лицо сталевара. — Замечтался? Смотри, не заметишь, как и кислород у цеха отнимут... — И улыбка сошла с лица главного сталеплавильщика комбината. Оно посерьезнело и будто постарело.
— Как отнимут? Кто же отнимет? Вы шутите?..
— Не шучу. Нашлись такие работники в совнархозе — побаловали, мол, сталеваров и хватит.
— Ничего не понимаю. — Сафронов просто не мог поверить услышанному.
— После поговорим, поймешь, торопись-ка, там тебя ждут.
Высокие синие ящики раздевалки. Пиджак, галстук, сорочка — все долой, в ящик. Спецовка надета, кепка с прикрепленными синими очками накинута — и по галерее прямо к печи № 9. Она в цехе крайняя справа. В кабине управления печью его встретил сталевар утренней смены.
— А, появился... Здорово!
— Здравствуй.
— Что-то опаздываешь сегодня. Все учишься?..
— Да нет, задержался, дело, знаешь, Морогов, важное.
— Ну-ну, принимай печь и плавку.
Сафронов привычно быстро, но внимательно вгляделся в стекла, за которыми трепетали язычками самописцы. Поблескивающие стекла приборов заняли весь черный щит. Вышел на площадку к печи. Смена началась. На рабочей площадке Сафронов осмотрелся, заглянул сквозь синие очки в окно печи — жидкий металл кое-где горбился: не вся шихта расплавилась. Поднял тепловую нагрузку печи. Сегодня, отправив свое письмо в Москву, ему все хотелось сделать быстрее!
Словно чувствуя его настроение, обдав жаром, появились ковши с жидким чугуном, привезенные маленьким, хлопотливым электровозом. Раздалась его громкая сирена — и разбудила, и привела в движение могучие краны, легко подхватившие ковш. Желто-красная река металла устремилась по желобу в печь. Мириады звездочек вспыхнули, закружились, бешено понеслись друг за другом в огненном хороводе.
Сафронов любил их. Вспомнил, как в первый раз привели его к печи, а звездочки заполыхали кругом: «Сгорю... Как в огне работать?..» — и побежал от печи. Сейчас он шел им навстречу, и они покорно перед ним гасли.
«Огневые люди» открыли ему древнюю тайну власти над огнем. Снова вспомнился сухонький, но могутный в плечах дед Григорий... Он, Сафронов, тоже не зря проводит свои молодые годы у огня: он — пусть на крупицу! — но помог расширить эту власть человека и выше поднять его над природой.
А письмо неслось быстрой птицей в Москву...

«МЫ МИРНЫЕ ЛЮДИ, НО...»
Левой лапкой Мурка слегка тронула коричневый шнурочек. Он стал покачиваться. Прицелившись, котенок когтями схватил шнурок и сильно потянул, но попал в грязь, налипшую на подошву полуботинка. Возмущенно фыркнул от неожиданного холодного прикосновения и подскочил, сердито вздыбив шерстку.
— Фу-ты, бесенок, и тут поспел — шнурки запутал. — Лицо, наклонившееся к полу, наливалось кровью — распутывать мокрый узел было неудобно. — А, чтоб тебя! — И одна нога натужно выскользнула из нерасшнурованного полуботинка, за ней — другая. Блик электрической лампочки на блестящем паркете погас.
— Георгий, что ты копаешься в прихожей?..
— Да иду, иду... — И зашлепал в носках в ванную комнату.
— Туфли надень, опять забыл. — Грудной голос приблизился, и в открывшуюся дверь показались домашние шлепанцы и полная рука. — Вечно забываешь. Когда только приучу тебя?..
Он намылился и молча плескал в лицо чистой холодной водой, которая тотчас скатывалась и с гулом падала на дно ванны, унося клочья серой мыльной пены.
Крепко, с нажимом вытерся мохнатым полотенцем и пальцами погладил подбородок. «Да, щетинка... Безобразие, и бриться не успеваю». Заглянул в настенное зеркало, и оно вернуло ему изображение кругловатого, широкоскулого лица с полными щеками, негусто заросшими седеющей щетиной. Глаза под белесыми бровями покрасневшие, смотрят вприщур. Ежиком подстриженные жесткие волосы торчат острыми вихрами.
— Ну, что опять застрял, Георгий? Ужин на столе.
— Иду, иду.
Она ждала его в столовой. Седые волосы кое-где украдкой серебрили ее тугую прическу. Платье пыталось скрадывать полноту. Сидела прямо, властно и с нетерпеливым ожиданием смотрела на дверь. Внимательно посмотрела на мужа, стараясь поймать его взгляд. Неожиданно  плечи ее поникли, и полнота фигуры стала заметнее.
— Зайди к дочке, больна ведь, а я налью борща.    
— Иду, иду. - Он прошел, не взглянув на круглый обеденный стол, в соседнюю комнату. — Что, Иринушка, получше сегодня? Мы уже и книжки читаем? Роман?
Приподнято-бодрый тон родного голоса оторвал больную от книги.
— Ну, что ты, папа! — И на бледных от перенесенной ангины худеньких щечках девочки показались и расплылись розовые пятнышки. — Я уроки смотрю, не хочу отставать...
— Хорошо, дочка, я ведь пошутил. А врач разрешил тебе заниматься?.. Понемножку? А ты уж и рада стараться. Бросай, бросай, отдохни.
Он погладил угловатые плечики, поправил марлевую с ватой повязку на горле и отошел к остекленной двери на балкон.
...Сколько раз он стоял на этом месте. В наступающей вечерней, еще неглубокой темноте все яснее проступали верхушки труб мартеновских печей. Вон крайняя выбросила буро-краснос зарево. Невольно подумал: «А, мечтатель Сафронов за фришевание кислородом взялся. А над другими трубами свечи горят — при перекидке клапанов так и не прикрывают газ. Ведь говорил... придется завтра опять».
...Сзади раздается негромкий смех, изумленно-веселый, с хрипотцой:
—  Папочка, ты на меня пришел посмотреть или на свои трубы?
— Прости, Иринушка, задумался. — Он поспешно пошел от балконной двери к кровати.
— Прощаю тебя, папа... Иди, кушай, ты, наверное, есть хочешь. — И тише добавила: — А то мама заворчит...
Жена встретила с усмешкой.
— Я ведь не звала, не торопила, с дочерью мог бы и подольше побыть... — Поставила перед ним дымящуюся тарелку и пододвинула хрустальную вазу с хлебом. —  Ешь, опять заработался, мы уже поужинали, а у тебя и обед, и ужин вместе.
— Я на заводе обедал.
— На заводе — не дома.
Ел он молча, все чаще задумывался: жевал хлеб, а ложка задерживалась в руке.
— Что с тобой, Георгий? Неприятности? Нет? Или переутомился? — Антонина Васильевна с ласковой тревогой смотрела на мужа. — Какой-то ты сегодня не такой... Не ешь...
— Все в порядке, Тоня. А есть действительно что-то не хочется.
— Но ведь ты так любишь поесть.
— Не заставляй.
— Пожалуйста, пожалуйста, не раздражайся только. — Она с обидой убрала посуду. — Сидеть будешь?
— Да, немножко.
— Знаю я эти «немножко», — и, недовольная, ушла. Заглянула к дочери, поправила одеяло и отправилась к себе. Вздохнула от наступающего ночного одиночества. Взяла книжку, стала читать. Зевнула, другой раз зевнула, посмотрела на книгу, на пустую кровать мужа и решительно направилась к своей.
...На синей бархатной скатерти стола — старая клеенчатая записная книжка. Она толстая и с обмусоленными краями. Быстрые полные пальцы хозяина перелистывают ее страницы.
— Ну-с, подсчитаем.
На чистом листе появились из-под карандаша колонки цифр. Черта, итог. Черта, итог.
— Н-да, странно. Я предчувствовал, и цифры то же говорят. Как же понять утренний звонок из совнархоза:
«Готовьтесь к отключению кислорода из мартеновских цехов. Что непонятно? Готовьтесь работать без кислорода. Ну, приедете, объясним вам, раз не можете понять...» — и тоненький голос замолк в трубке,
Петров подержал ее: не раздастся ли еще непривычный голос. Но трубка молчала. Петров был немного, туговат на уши, как обычно у металлургов, однако ослышаться он не мог, понял говорившего правильно.
Телефонный звонок не на шутку встревожил. Весь день Петров, не показывая вида, думал о звонке и ждал, когда же останется один на один со своей невзрачной записной книжкой — так надо посоветоваться с ней, принять решение. Интуиция старого сталеплавильщика — одно, а расчет может показать другое. Не ошибиться бы! Но цифры говорили то же, что и интуиция. Он еще раз пробежал глазами их колонки, сверил итоги. Да, именно цифры говорят: кислород у мартеновских цехов отнимать нельзя. Что же делать?
...В юношеские годы Петров, к удивлению всех, у мартеновской печи на Ижорском заводе в Ленинграде оказался находчивее многих инженеров, своих однокурсников. Огненная печь всегда заглядывает в самую душу людей: ее внешним бахвальством не возьмешь. Печь требовала от Петрова серьезного, умного отношения — и он был рад ответить ей. Печь приняла его, доверилась ему — и он остался около нее. Став мастером, начальником смены, он любил постоять на рабочей площадке, сварить ответственную плавку. Отдавшись сталеплавильному делу, он согрелся душой, поверил в себя.
Накануне войны его приняли в партию. На Ново-Тагильском металлургическом заводе назначили начальником мартеновского цеха.
С середины 1957 года Петрова выдвинули главным сталеплавильщиком вновь созданного Нижнетагильского металлургического комбината. И он оказался на своем настоящем месте: на комбинате второй год производство стали идет в гору.
И вот этот звонок о кислороде... Что же делать? Опять появилось забытое с детства чувство беспомощности, за которое так стыдно. Но жизнь — хорошая учительница. В людях он стал разбираться глубже, хотя еще и не так тонко, как в характерах своих печей. Он дорожил признанием людей, работающих у огня, и сталевары его любили. Он для них свой, понятный. Но поддержат ли его в совнархозе?..
Петров обвел комнату взглядом. Слева черным лаком блестит пианино с вышитыми салфетками. Оно, пожалуй, чрезмерно заставлено безделушками. Справа — черного дерева зеркальный буфет. Диван, куда просто проваливаешься, если присядешь. Модный телевизор. Раскидистый фикус. Уют. А на душе? Неуютно стало... Взглядом он словно запнулся о толстую, в простом клеенчатом переплете записную книжку.
«А тебе тоже неуютно на роскошном бархате, дружище! Вот ты меня и выручай, наставляй грешного, как говорится, на путь истины! — шутливо подумал главный сталеплавильщик. — Мы с тобой заодно, два сапога пара. Ты говоришь: нельзя кислород отдавать, и я говорю: завоеванного не отдадим!» — Петров облегченно засмеялся: надо в совнархозе прямо сказать обо всем и не отступать. Поймут! И тихо стал высвистывать мотив песенки времен своей молодости:
                                ...Мы мирные люди,
                               Но наш бронепоезд
                               Стоит на запасном пути...
Часы ударили раз, другой... двенадцать. «Безобразие, опять полночь — скорее спать, главный сталеплавильщик!»
Петров тихо прошел в спальню. Укрываясь одеялом, он поправил на тумбочке телефонный аппарат. Уснул сразу, без раздумий.
...Телефон через час робко звякнул, помолчал, и ворвалась в тишину спальни оглушительная трель. Более по привычке, не проснувшись окончательно, Петров схватил трубку и оглянулся на заворочавшуюся супругу.
— Что-что?
Жена так и не проснулась, и он шепотом произнес в трубку:
— Тише кричите! — Слушал, не открывая глаз. Левая рука его искала сползшее одеяло.
— Так... так... И правильно поступили. Если свод перегрелся, выключить дутье. Завтра вызовем Гордона, пусть отладит свою автоматику, а пока вручную регулируйте. Озеров, вы старый сталевар. Я не беспокоюсь, спите, то есть, я буду спать, а вам счастливо завершить плавку... Нет-нет, спасибо, что позвонили: такая наша работа.
Рука долго не могла нащупать рычаг телефона, и он открыл глаза, но в сумраке ничего не увидел. Зажег ночник, и трубка, наконец, легла на место.
Через час телефон вновь зазвонил. Из-под одеяла раздавалось лишь легкое посапывание.
— Ах ты, боже мой, телефон звонит, Георгий! Спит и не слышит. — Жена встала и взяла трубку: — Сейчас передам. Георгий, да проснись же — тебя.
— Что?
Трубка нырнула под одеяло, и тумбочка закачалась.
— Уронишь телефон, Георгий.
— Не отдавать, не отдавать... Что не отдавать? Да кислород. Как — какой?.. Вы о какой шихте? Кто говорит? А, вы... Понимаю. Правильно решили. Раз нет для печей шихты, отдайте подошедшую вертушку, а в зимний запас отправите следующую. Нарушим приказ по заводу? Нехорошо, но раз надо — значит, надо. Вы сами как думаете? Ах, уже разгрузили. Зачем же звоните? Совесть успокоить? Ну, так и успокаивайте. До свидания, спасибо...
Жена вынула трубку из руки засыпающего мужа. Она хотела что-то сказать, но муж уже спал. Трубка с такой силой легла на рычаг, что внутри аппарата жалобно звякнуло. Молча, поправив волосы, жена тоже улеглась. И долго не спала... Когда кончатся ночные звонки? Просто кошмар! И как Георгий в полусне что-то слушает, командует — уму непостижимо! Работают по-сумасшедшему. И когда его выдвинут на спокойную должность, — всех сослуживцев продвинули, а его вечно обходят. Вздохнула. Стараешься, стараешься — и бесполезно. Ведь даже стыдно сказать о злосчастных ночных звонках: засмеют. А он заладил: связь с производством. Тоже мне, связь. Порвалась бы, что ли, или телефон сломался... А вдруг там несчастье случится, и нужен главный сталеплавильщик?.. Ох, жизнь — сплошная трепка нервов... Пожалев себя, она незаметно заснула.
Телефон долго молчал. Затем опять затрещал. Петров сразу вскочил.
— Что-что? Плавка загустела? Хотел побыстрее, ах, чтоб тебя! Рулить, милый, надо умеючи. Я в молодости тоже... как-то собрался на свидание и решил для ускорения дела порудить — сразу три мульды ахнул в печь.
Жена заворочалась и прислушалась.
— Ну, и загустела — пришлось еще на одну смену оставаться, чтоб довести плавку... опоздал на свидание-то... Ты не на свидание?.. Ну, не огорчайся, порудить у всех руки чешутся: не ты первый, не ты последний. Надо по одной, по одной мульдочке сыпать да прогревать получше. Сейчас давай газ на пределе, а я, — он посмотрел на часы: начинался седьмой час утра, — скоро приду. Да не волнуйся. Поправим дело, поправим.
Потянулся зябко и стал одеваться. Жена приподняла голову:
— Георгий, завтрак на кухне...
— Спасибо, Тоня, ты спи, спи. Извини...
На кухне в термосе нашел горячий кофе. В прихожей стояли начищенные полуботинки. «И когда она успевает, женушка!» Осторожно прикрыв выходную дверь, он вышел на улицу. Легкий, прозрачный туман быстро поднимался и таял, холодок приятно бодрил, забираясь под одежду. С каждым шагом шум, едва различимый вначале, усиливался, приближался — завод дышал, работал.
В спальне телефон больше не звонил — все знали, что в это время Петров обходит перед утренним рапортом цехи. Антонине Васильевне особенно сладко спалось в эти часы раннего утра — может быть, снилось, как спешил он к ней когда-то на свидание...

ПОМОЩЬ ДРУГА
...Не спали долго в субботнюю ночь у Рыбаковых — они принимали гостей.
— Заходите, заходите, колхознички! — радушно приветствовал хозяин своего старого друга Василия Дмитриевича Требухина и его жену Александру Васильевну. — Раздевайтесь, проходите.
— Сами знаем, где и что, не в первый раз. Ты что ж, Паша, в субботний день с инструментом в руках? «Нельзя в день субботний ни боронить, ни пахать», забыл?! — и засмеялся, легонько ткнув товарища кулаком в живот. Тот невольно подобрался.
— Закончу сейчас: ванную переоборудую.
— А Клава где?
— Иду, иду, переодеваюсь, извините, застали нас врасплох за домашними делами. Мама, подай стулья. Саша, я минутку, проходите в столовую — посмотрите нашу покупку.
Мать хозяйки Мария Степановна провела гостей, придвинула стулья и погладила черную крышку пианино:
— Вот и обновка.
— Ба, Павел! — громко воскликнул Василий Дмитриевич, обращаясь к возившемуся в ванной комнате хозяину, — нам просто наворожили, и мы купили пианино «Урал». Как и у вас. — Он поднял крышку, и клавиши блеснули ровной белизной. Тонкие пальцы пробежали по ним. — Ну, на твоем не сыграешь: настраивать надо.
— Не умеем, Василий Дмитриевич. — Из спальни вышла худенькая хозяйка. — Помогите!
— Поможем, поможем, деревня городу поможет. — Он ненадолго задержал ее руку. — А рука, доктор, у тебя сильная и красивая — музыкальная.
— А, какой я музыкант...
— Это сыну Наташке купили, пусть учится, — донесся сильный голос из ванной.
— Павлик, не смей так дочь называть!
— Скорее сына родишь.
— Перестань, Павлик, постыдись, — жена пристукнула каблучком по полу. — Не слушайте его.
B ответ раздался раскатистый хохот:
— Стыдиться жены, так и сыновей не видать.
— Выходи скорее, мастеровой...
Женщины отправились на кухню. Требухин, сняв пиджак, возился с пианино, постукивая негромко по клавишам, подбирая лады.
— Вот и я. Знаешь, Вася, руки чешутся — порой так хочется самому что-то сделать — и вожусь по хозяйству.
— Я сейчас тоже кончу возиться. — И по комнатам полились, понеслись, все быстрее и быстрее, мягкие звуки вальса.
— Веселее дело пошло! — Хозяин убрал со стола большого кота в бордовом плаще и с зеленой шапочкой. — Наташа этого разбойника сюда водрузила. — В центре квадрата серой скатерти с переливами красных узоров появилась вишневого цвета бутылка коньяку. — В тон со скатертью, — улыбнулся Павел Александрович, — как находишь, Вася? — Тот обернулся, мотнул головой и продолжал играть.
Все уселись за раздвинутым столом.
— Угощайтесь, чем богаты, тем и рады, — приглашала старшая за столом Мария Степановна. — Вот грибочки, их ноне мало было — сама собирала. Наливай-ка, хозяин, по рюмочке.
— С превеликим удовольствием, кому по маленькой, кому по большой: поднесем — не пронесем.
— И тост хочу сказать сама: за здоровье того, кто любит кого. Вот. — Мария Степановна и за ней остальные выпили.
Дружно заработали ножи и вилки. Немного погодя все оживились, завязался разговор. Потом танцевали, дурачились, пока не устали. Василий Дмитриевич сел, наконец, за пианино и под его аккомпанемент запел:
                             ...Позарастали стежки-дорожки,
                             Где проходили милого ножки,
Все дружно, старательно выводили:
                             ...Позарастали мохом, травою,
                             Где мы гуляли, милый, с тобою...
Пели долго — друзья любили, встретившись, отдаться русской песне. Сколько в ней приволья, сколько чувств и дум будят милые сердцу напевы!
Жены ушли пошептаться о своих секретах в спальню, Мария Степановна стала убирать  со стола.
— Сыграем?
— Сыграем, Паша!
На столе появляется шахматная доска, за которой друзья любят посидеть вдвоем, отдаваясь игре и задушевному разговору.
Рыбаков и Требухин сдружились, работая секретарями Тагилстроевского райкома партии. Рыбакова затем избрали секретарем парткома Ново-Тагильского металлургического завода, потом вновь организованного огромного комбината. С 1954 года он бессменно секретарствует. Требухина вот уже три года, как колхозники артели имени Чапаева выдвинули своим председателем. Друзья разъехались, но дружбу не забыли, встречаются. Колхоз находится в Коптеловском районе, над которым шефствует коллектив комбината. Поговорить, посоветоваться у них всегда находится о чем!
—  Шах, дорогой...
— Шах — не беда, сейчас мы из нашего огорода выгоним этого козла, то бишь твоего копя... А как дела, Павел?
— Неплохо. Последние два года уверенно на ноги становимся. И рудную базу подтягиваем, и новый стан «650» готовим к пуску. Ты ведь помнишь — не хотели его наши строить, и всё пытались оправдаться: мол, прироста выпуска металла стан не даст, а только облегченные профили проката пойдут. В этом-де мы мало заинтересованы. Я выступил против такого мнения — мне и попало. Вмешался, наконец, Центральный Комитет партии, и противники стана приумолкли....
— Ну, ты не гордись — не твоя заслуга. Говорил ты правильно, против местничества вовремя выступил. Но вот теперь стройка-то отстает?
— Откуда знаешь?
— Земля слухом полнится. Дорогостоящие работы строители выполнили, остались недорогие, зато трудоемкие, а времени-то мало до срока пуска.
— Бьемся-бьемся с ними, ругаемся. Сейчас всю стройку партком взял под свой партийный глаз. В срок стан сдадим, во что бы то ни стало!
— Сдадим, сдадим, — поддразнил друга Василий Дмитриевич, — а электрооборудование для монтажа до сих пор не завез комбинат...
— Ты-то был на стройке, что меня отчитываешь?
— Конечно. Не забываю, что секретарем райкома по промышленности работал. Вот и заглянул.
— Мы вопрос о стане «650» на партком готовим.
— Пока ты готовишь, тебя на бюро горкома партии успеют вызвать.
— Об этом я уж знаю. Попадет, конечно. Но стан мы все-таки вытянем — к двадцать первому съезду партии подарок готовим. Такие станы раньше за три года пускали, а мы за один год! Ты заметь, как люди работают и растут — просто прут вверх...
— И у нас, Паша, веселее в деревне работается. Вот что значит ленинская линия. Как только кто свернет в сторону, смотришь — в болото угодил. Далеко вперед смотрел Ильич.
— Мудр был!
Помолчали.
— Эх, и про игру забыли, Вася. И эта осталась, — кивнул Павел на недопитую бутылку. — Убрать ее с глаз. Стареем, что ли, но как-то из моды выходит бутылочка. Или культурнее жить начинаем...
— Да, Паша, а ты об истории с кислородом у сталеваров слышал?
— Приходил ко мне Петров, и сталевары были, Сафронов, а что?
— Интересная, по-моему, история. Они окно в будущее себе открывают, ну и спорят. Да и мешают им.
— Я Василенко, своему заместителю, поручил разобраться.
— Тебе самому надо разобраться — с тебя первый спрос будет.
— В понедельник узнаю. Понимаешь, стан «650» — не успеваю,..
— Надо нам успевать — никуда не денешься.
— Узнаю, друг, все узнаю, сказал — не беспокойся. Ну, расскажи-ка сам, как ты крестьянствуешь...
Беседа длилась бы до утра, если бы не помешали жены.
— Все не наговорились? Хватит, спать пора — все нас, женщин, упрекаете за разговоры, а сами... Водой не разольешь. Павел, стели гостям.
...Погасли огни и в квартире Рыбаковых. Глухая ночь успокоила старый город с молодой, неугомонной жизнью.




ВРЕМЯ НЕ ЖДЕТ!
Советом друга Рыбаков не поторопился воспользоваться: то одни, то другие дела — текучка! Откладывал — у сталеваров отставания нет, можно и подождать... А время не ждет!
Однажды утром серая автомашина Довгопола подъехала к первому мартеновскому цеху.
Довгопол зашел в цех через левые ворота и поднялся по железной лесенке на рабочую площадку. Вдали, справа, появлялись то красные, то белые отсветы заправочных окон стоящих в ряд мощных мартеновских печей. Внизу, перед ним, зажигались и гасли голубые огоньки электросварки — здесь шел монтаж конструкций вращающейся печи. На металлической раме лежал пузатым бочонком небольшой металлический барабан с конусами по краям. Его опоясывала блестевшая свежими зубьями большая шестерня. Сквозь грохот и пронзительные звонки бегавших под крышей кранов подошедший на площадку Петров пытался прокричать краткие пояснения о конструкции новой печи прямо в ухо Довгополу.
Вскоре в кабинете начальника цеха Галахматова открылось многолюдное совещание. Довгопол попытался выяснить, что практически нужно для пуска печи. Беседу секретарь горкома вел спокойно, тихо задавая вопросы, добиваясь ясных ответов, которые заносили в блокнот. Чего же все-таки не хватает?.. Вспоминали медленно, с натугой — сразу чувствовалось: печью не жили. Кто-то случайно напомнил: провода-то лежат, а трубы для них забыли включить в заявку на материалы, и их нет. Нужна медная труба, поставить ее может Кольчугинский завод, но с ним все еще не связались. Неясно, как через пару дней приступать к огнеупорной набивке — с вращающимися печами встречаются впервые. Для пуска печи необходимы быстродействующие анализаторы на окись углерода для контроля процесса выгорания, а где их взять? И куда, наконец, сливать получаемый продукт из печи — ковша-то для стали нет... В то, что печь будет жить и работать, пока мало верили.
Картина ясна: видимо, от этого в кабинете стало еще тише. Для выполнения плана выплавки стали печь не была нужна, ее строили по отдельной от нужд текущего производства программе — внедрения новой техники. А она, нечего греха таить, порой отнимала много сил и средств, не принося ожидаемых результатов. На действующем предприятии приживалась только та новая техника, которая сразу же увеличивала производство: так происходил ее «естественный» отбор.
Что это за неизвестный сталеплавильный, агрегат собирают в углу цеха? — о нем немногое знали. Он пока не влиял на хлопотливую цеховую жизнь, и на  него не обращали внимания, а если вспоминали, то недобрым словом, как обузу. У новой печи были и немногие сторонники, но они тянулись к ней скорее чутьем, главного — опыта не было.
Приезд на монтажную площадку первого секретаря горкома партии Довгопола, знающего металлурга, многих озадачил.
Он сидел за столом немного боком, грузновато, подставив ладонь левой руки под открытый, слегка выпуклый лоб. Седеющим волнистым волосам был в тон галстук в крупную белую крапинку. Карандаш Довгопола мягко постукивал о клеенку слегка запыленного стола.
— Еще раз хочу напомнить: ничего не забыли? Вспоминайте, — говорил Довгопол по-южному, певуче, упирая на «ш». — Что ж, соберемся здесь через два дня. Пригласим наших цементников — у них есть свои вращающиеся печи. Уралвагонзаводцев — они имеют опыт использования огнестойкой массы мастера Барина. И посоветуемся, как быть. А вы, товарищ Петров, посмотрите, что можно сделать силами комбината, особенно по приборам. Все. До свидания.
Совещание оказалось на редкость в заводской практике кратким. Уезжая, Довгопол пригласил к себе секретаря парткома комбината Рыбакова и Петрова.
...Когда они поднялись по деревянной лестнице двухэтажного светлого здания с большими окнами в приемную секретаря горкома партии, Довгопол их уже ждал. Встретил, пригласив мягким жестом садиться в глубокие, уютные кресла. На его письменном столе справа, под настольной лампой с зеленым абажуром, лежала стопка книг с белыми вкладышами. У книжного шкафа, стоящего у противоположной стены, дверцы были приоткрыты. Над дверью в кожаной обивке висели большие круглые электрические часы, стрелки которых ежеминутно передвигались скачками.
— Был у меня на днях коммунист сталевар Сафронов. Вы его знаете. Он большой мастер варить сталь с применением кислорода, особенно с продувкой ванны. Пишет даже диплом о работе своей печи на кислороде — он летом техникум заканчивает. Его рассказ заставил меня кое-что вспомнить да порыться в книгах. Не скрою, что и в цехе сегодня побывал для проверки своих мыслей. Хочу и с вами посоветоваться, вы не возражаете?..
Так вот. Все мы с вами как-никак наследники уральских мастеров. А они кое-что нам оставили в наследство. Над решением задачи — превратить чугун в сталь — металлурги бились и бьются со времен средневековья. Кто первый заметил, кому пришла гениальная идея использовать для окисления чугуна кислород воздуха, — установить трудно.
Виталий Иванович далее напомнил: Бессемер построил для этой цели свой первый грушевидный конвертор в Шеффилде в 1859-1860 годах. Но он практически не мог быть использован. И только когда француз Мэшет выручил английского металлурга, предложив применять в конверторе «зеркальный чугун» для раскисления жидкой стали, бессемеровский способ в семидесятых годах прошлого века, наконец, распространился по заводам.
Но факт остается фактом. Еще в 1857 году на тогдашнем Всеволодо-Вильвенском заводе у нас, на Урале, работал свой первый конвертор. Но мы, тем не менее, отстали с применением конверторного способа. Почему? Вспомним слова великого русского ученого Дмитрия Константиновича Чернова: «Не буду касаться тех причин, которые тормозят у нас это дело, скажу только, что никак не наши чугуны в том виноваты». Надо винить не чугуны, а чугунные головы тогдашних правителей России да ее социальную и экономическую отсталость.
Бессемеровский процесс до сих пор идет без точного регулирования процессов в продуваемом металле, поэтому и сталь получается невысокого качества. Чернов первый нашел путь к регулированию конверторного процесса. Он предложил и блестяще осуществил спектральный анализ пламени в конверторе, позволил мастеру практически точно руководить продувкой. Он создал знаменитый «русский способ бессемерования».
Между прочим, тот же Чернов предлагал обогащать дутье чистым кислородом — для ускорения процесса и повышения температуры. Гениальная идея! Она сейчас широко используется.
Спросите, что же нового в этой истории? Пока ничего.
А вот другая история. Французы Мартены около девяноста лет назад создали конструкцию пламенно-отражательной печи. Она в основе сохранилась до наших дней. Но вот вопрос: что происходит в ванне мартеновской печи? На заводах бывшего Нижне-Тагильского горного округа восемнадцать лет работал наш инженер и ученый Владимир Ефимович Грум-Гржимайло. Теория подвижного равновесия физико-химических реакций в металлической ванне, которую он предложил, рассеяла, по его словам, окружавший их туман незнания.
Инженер Николай Илларионович Мозговой в 1933 году предложил продувать расплавленный металл кислородом. Опасались взрыва иные ученые — он и произошел. Только взрыв не ванны, а старых традиций. В 1947 году академик Иван Павлович Бардин повторил продувку металла кислородом и подтвердил ее целесообразность...
Рыбаков и Петров слушали секретаря горкома внимательно, хотя и знали эти факты. Непонятно еще было — к чему он клонит.
— Скажете, знаем и сами эти азы, зачем повторяете? Вот зачем. И в одной, и в другой истории мы приходим к кислороду. В этом соль! Кислород — об этом пишет и Бардин — сближает оба процесса производства стали — конверторный и мартеновский.
Когда наш Сафронов продувает ванну трехсотсемидесятитонной печи кислородом — это уже не мартеновский процесс. Но ведет его Сафронов в прежней мартеновской печи, которая не рассчитывалась па применение кислорода. Заметьте это себе...
Довгопол напомнил, что американцы добились неплохих результатов с кислородом и в мартеновских печах, использовав наши достижения по продувке кислородом ванны более широко, чем мы. Это горький урок, и его нельзя забывать! В США на трехстах мартеновских печах есть оборудование для применения кислорода. Во Франции для получения кислорода применили агрегаты конструкции нашего академика Капицы. Мы обязаны сейчас и догнать, и перегнать передовые капиталистические страны по уровню техники и по самой выплавке стали.
Рычагом технического переворота в сталеплавильном производстве, безусловно, послужит кислород — это в очищенном виде та же многовековая идея окисления чугуна в сталь. Но кислороду нужен такой сталеплавильный агрегат, в котором он полностью сможет проявить свое могущество.
Довгопол задумался, посмотрел на собеседников.
— Не является ли вращающаяся печь тем практически подходящим новым агрегатом для широкого использования кислорода при продувке расплавленного металла?..
— Нам, металлургам, — убежденно продолжал секретарь горкома, — нельзя опаздывать с ответом на этот вопрос — может быть, именно здесь открывается окно в завтрашний день отечественной металлургии!.. По-моему, мы имеем все для успеха в создании новой, вращающейся печи. Механическую часть нам помогут отработать цементники, огнеупорную набивку — уралвагонзаводцы, кстати, они дадут и ковш — я звонил им. Контрольную аппаратуру изготовите сами. Обязательно подумайте об идее Чернова: спектральном анализе. За границей устройства для спектрального анализа и замера температуры уже применяются в производственных условиях. Надо и в этом деле наверстать упущенное — мы должны идти впереди... Надо серьезнее подготовиться и к самим испытаниям печи. Особенно с фурмами для вдувания кислорода быть повнимательнее. При вращении печи, возможно, не будет необходимости опускать глубоко фурму в самый металл — это сохранит ее на длительное время... Всесторонне изучить процесс во вращающейся печи — наша партийная обязанность. Перспективы заманчивы! Если даже будет получаться не готовая сталь, а только полупродукт, который затем переработается в мартеновских печах, — выгоды колоссальные! Мартеновские печи, работая на полупродукте, в два-два с половиной раза увеличат свою производительность. Стоимость же вращающейся печи ведь в несколько раз меньше, чем мартеновской печи. Плавка в ней будет идти не более часа и затем в мартене — пять и меньше часов.
Собеседникам уже передалось и волнение, и уверенность секретаря горкома. Довгопол это чувствовал и продолжал говорить о том, что вращающаяся печь может дать не только полупродукт, но и готовую сталь. Продувка чистым кислородом конверторов позволила на заводах получить высококачественную сталь, не уступающую мартеновской.
Но вращающиеся печи имеют перед конверторами бесспорные преимущества. При вращении жидкий металл хорошо перемешивается, уменьшается расход дорогостоящего кислорода, хотя температура остается высокой. Выгорание вредных примесей серы, фосфора, а также углерода происходит полнее, и качество стали выше. Можно вводить больше дешевой руды для экономии чугуна. Кроме того, можно использовать и металлолом. Бурого дыма, загрязняющего все вокруг, выделяется немного. Весь процесс продувки поддается автоматизации. Сама конструкция вращающихся печей проста, и они недороги. Короче, все говорит за вращающуюся печь. Это — новый сталеплавильный агрегат.
Раньше, до применения в производстве чистого кислорода для продувки ванны с металлом в мартеновской печи, она появиться не могла: не было опыта. Не знали, как поведет себя кислород в жидком металле. Теперь можно опираться на свой опыт — на работу мартеновской печи Сафронова. Логично пойти дальше: оставить кислород с жидким металлом один на один в ванне — мартеновская печь просто не нужна для этого нового технологического процесса. Так рождается новая печь — вращающаяся. Ее породил кислород.
Наконец, имея вращающиеся печи, можно будет использовать любые, даже многосернистые чугуны. Вскоре Качканар даст свою руду — и ванадиевые шлаки получим в новых печах. Одним словом, игра стоит свеч!
По этому пути в будущем не так уж трудно дойти и до непрерывных агрегатов производства стали, такие опыты ведутся. Кислород проложит дорогу новой технике.
— Главное — время, — Довгопол пристально посмотрел на собеседников. — Мы обязаны доложить двадцать первому съезду партии о практических возможностях вращающихся печей. Вы сами понимаете — нужно больше металла, а тут открывается путь получить дешевую сталь в необходимых стране количествах и в самый короткий срок. Ясно?..
— Ясно-то, ясно, — после раздумья сказал Петров, — да не совсем. Выходит, надо шире применять кислород, расширять его производство. А вот Вечер из совнархоза хочет отнять у нас, мартеновцев, и то немногое, что имеем...
—  Как то есть «отнять»? — удивился Довгопол.
— Просто очень. Отключить подачу кислорода в мартеновские печи... Передаем, мол, теперь доменщикам.
— Что ж, товарищ Петров, мне не рассказали об этом факте?
— Вот, рассказываю. Показал я Вечеру свои расчеты — к чему такая затея приведет.
— Покажите, покажите...
— Вот они.
Три головы наклонились над старой клеенчатой записной книжкой главного сталеплавильщика.
— Да, — протянул Довгопол.— Выходит, производство стали сократится на триста тысяч тонн — это убыток более семи миллионов рублей. Да в доменном, на возрастании себестоимости чугуна, потеряете еще пять миллионов рублей. Дорогая затея выходит....
— Вечер? Николай Александрович?
— Да.
— Бывший начальник мартеновского цеха?
— Да.
— Ну, продолжайте.
— Нечего уже продолжать. Вечер увидел мои расчеты, зло посмотрел на меня и сказал: «Можете ехать, мы учтем, что вы против нового выступаете...»
— Это уж слишком! — возмутился Рыбаков. — Какой это новатор! Мы его, Виталий Иванович, в свое время на парткоме разбирали. Мастер Данилов подал рационализаторское предложение: вдувать сжатый воздух в мартеновскую печь. Вечер в письменном виде категорически отверг предложение. А потом взял Данилова в соавторы и предложил «головку Вечера», продуваемую сжатым воздухом. Его головка без воздуха не стояла — сгорала, а воздух и без головки улучшал теплотехнический процесс в печи. Общее их предложение мы, правда, одобрили. А когда переходили с доломитных  на хромомагнезитовые, на основные своды и на кислород, сталевары и ремонтники все «головки Вечера» убрали из печей, как непригодные.
Рыбаков помолчал и тише продолжал:
— Зато Вечер успел завоевать славу «изобретателя». Мы ему на парткоме советовали: технически доказывай свои предложения, а он только идеи подает, да и те... Вообще он за все берется, да не все ему удается. Неужели он решил теперь кислород от первого мартеновского цеха отнять, чтобы взять реванш и свои «головки Вечера» насаждать?  Это по меньшей мере безголово!..
— Надо комбинату развивать свою кислородную  станцию — и в мартеновские цехи, и в доменный давать кислород, да дешевый! Использовать и азот. А перебрасывать из цеха в цех кислород — это ведь не игрушки. Я думаю, вам опасаться нечего, товарищ Петров.
— Мы, Виталий Иванович, откровенно сказать, теперь и не опасаемся.
— Прошу вас, займитесь вплотную вращающейся печью — и доводите это дело до конца. До свидания, — он крепко пожал им руки, провожая до приемной. — Скажите, пожалуйста, шоферу Володе, чтобы отвез вас домой.
— Да мы сами доберемся, спасибо, Виталий Иванович.
— Ничего, ничего, поезжайте, — я еще посижу...
... Домой Довгопол вернулся поздно. Медленно поднимался по лестнице на третий этаж. Жена не спрашивала, почему и где задержался:  привыкла.
... «Понял или не понял? — почему-то вспомнил он Рыбакова, который, нечего греха таить, знал о вращающейся печи пока понаслышке. — Нашему брату, партийному работнику, сейчас надо не хуже, а лучше производственника знать технику. А его текучка заела. Поправлять надо: в будущее не заглядывает. Увидел новое в технике — не проходи мимо, изучи, посмотри, на что сгодится. Глубже нам надо залезать... Да, жизнь быстро шагает вперед».
...Утром, еще не было шести часов, к дому подошла автомашина. Довгопол быстро спустился на улицу. По дороге на вокзал встречали много прохожих — город просыпался рано: рабочие торопились на утреннюю смену. Довгопол потирал порезанную щеку — брился второпях.
— Володя, ты отдохни без меня — замучил тебя, — прощался с шофером Довгопол. — Приеду завтра вечером, в горкоме узнаешь, с каким поездом. До свидания.
— Счастливо съездить, Виталий Иванович!

МНЕНИЯ РАЗОШЛИСЬ...
В поезде  Богословск — Свердловск Довгопол недолго  смотрел в окно, дорога известна! Промелькнули пригородные сады, побежали теряющие осенние одежды леса. «Садами теперь увлеклись да музыкой, — подумал он. — Все лучше, чем пьянство». Потянуло на мягкий диван вскоре быстро и крепко заснул.
...Свердловск встретил снежными вихрями, бившими в лицо. Поискал глазами «такси» и махнул рукой — в Свердловске их не найдешь, когда нужно. Довгопол успел в отходивший троллейбус. Широкая с многоэтажными домами улица имени Свердлова вынесла на горку, к веселому, чистенькому Дворцу пионеров — и вот остановка «улица Ленина». Длинное, вросшее в асфальт здание, похожее на слоистый пирог, — оно, сложено из чередующихся рядов бетона и стекла - Дом печати. За ним появляется с непомерно большими колоннами, накрытыми тяжелым треугольником крыши, здание совнархоза.
В большом зале в десять часов утра 22 октября началось пленарное заседание технико-экономического совета. После пленарного заседания все разошлись по секциям. Довгопол остался в зале — здесь начала свою работу интересовавшая его секция металлургии.
За длинным столом президиума — трое в темных костюмах, все в очках. Лиц не видно — склонились над толстыми пачками бумаг.
Блеснули стеклами очки, и над столом возвысилась худощавая длинная фигура. Послышался размеренный, без выражения голос — академическим тоном зачитывался поставленный на обсуждение секции план по новой технике на 1959 год. Список тематических заданий оказался длинен.
На заседании присутствовало десятка два людей, сидевших кучкой возле президиума. Позади них — огромная пустота нарядного, в светло-кремовых панелях, зала. На его стенах теплились лучи полуденного солнца, проникавшие с улицы сквозь высокие проемы окон. Тишина. Одинокий голос не мог ее вспугнуть... Вот высокая фигура опустилась, и беззвучно поднялась из-за стола средняя — полная, но тем же тоном продолжала: председатель секции зачитывал свои бесконечные поправки к плану. Тишина. Она особенно чувствуется в зале с радостным убранством.
— У меня все. — Голос замер, и это несколько нарушило звуковое однообразие, в креслах зашевелились.
— Замечания? Нет? У кого есть замечания?..
Сталевар Владимир Николаевич Лукьянов спросил:
— Почему же нет в плане нашего предложения о внедрении пакетир-пресса? Ведь он за год себя окупит, и производство стали возрастет на столько, сколько дает мощная мартеновская печь!
Председательствующий Василий Петрович Ревебцов, директор Института металлургии Уральского филиала Академии наук СССР, выслушал. Молча посмотрел на соседа за столом президиума. Тот встал — главный инженер управления черной металлургии совнархоза Евгений Михайлович Баринов.
— У вас на комбинате есть малый пресс, мы считаем — достаточно: у других пока ничего нет, — невесело улыбаясь, отвечал он на вопрос. Посмотрел на неудовлетворенного Лукьянова и еще тише добавил: — Можно еще в рабочем порядке посмотреть ваше предложение, а записывать, по-моему, не стоит. И так план большой.
— Еще замечания есть?
Встал Вечер, заместитель начальника технического управления совнархоза. Он произнес натужно, стараясь говорить тише, целую речь. Вечер говорил о плохом использовании кислорода в мартеновском цехе Нижне-Тагильского металлургического комбината, о низком качестве стали и потребовал переключить кислород на домны, а мартеновским печам давать сжатый воздух.
— Николай Александрович, вы нас убедили, достаточно, — успокаивал Вечера председатель секции. Взглянул в сторону Баринова. Тот сказал:
— Важно сформулировать. Запишем: «Провести опыты по применению в доменных и мартеновских печах кислорода и сжатого воздуха». Так можно.
— Вы, надеюсь, не возражаете, Николай Александрович? — обратился к Вечеру Ревебцов.
— Возражаю, — резким голосом ответил Вечер. — Надо прямо записать: перевести мартены на сжатый воздух.
Ревебцов посмотрел на Баринова, тот — на него.
— Так прямо мы не сможем, видимо, записать, Николай Александрович. Ваше предложение интересное, но нужны исследования...
Вечер опустился, и кресло жалобно скрипнуло. Рядом с ним сидевший Довгопол попросил слово.
— Пожалуйста, Виталий Иванович.
— Предложение товарища Вечера совершенно неправильно. Столько лет внедряли кислород, люди освоили новую технологию и хорошо, повторяю, хорошо работают. Сталевар Сафронов уже довел в предсъездовские дни съемы до двенадцати с лишним тонн стали с квадратного метра трехсотсемидесятитонной печи — это небывалый результат. Сталевар мастерски использует кислород для продувки ванны. Средний же съем по всему первому мартеновскому цеху достигает десяти с половиной тонн — это высокий результат, выше съемов американских печей. Разве Вечер не знает об этом?.. О качестве. Действительно, качество бандажной и колесной стали вызывает тревогу, но она, товарищ Вечер, выплавляется не в первом, а во втором мартеновском цехе, где большинство печей как раз еще не имеют кислорода, а работают на сжатом воздухе, с давлением в шесть атмосфер... Экономически предложение Вечера принесет только убыток. Возможно, в плане внедрения новой техники такая затея позволит сразу поставить «птички» и в графе о внедрении кислорода в доменную плавку, и в графе внедрения сжатого воздуха в мартеновские печи. Но новая техника — не самоцель, она должна увеличивать производство, а не быть показной безделушкой... Наконец, тагильчане заканчивают сталеплавильную вращающуюся печь, и есть полная уверенность — она пойдет. Кислород нужен для новых вращающихся печей. Вскоре начнет поступать и ванадиевый чугун из качканарской руды — для его переработки также нужен кислород. Убрать кислород — значит сорвать важную, государственного значения работу по новой технике.
Следует учесть, что стан «650» скоро войдет в строй — надо увеличивать сейчас выпуск стальных слитков, а не уменьшать. Тагильчане, по-моему, вполне резонно отвергают непродуманное предложение Вечера... Прошу понять правильно. Сжатый воздух надо внедрять, и быстрее, пока мы мало производим кислорода. Но недопустимо противопоставлять сжатый воздух кислороду — это ведь тоже кислород, только разбавленный азотом. Сжатый воздух надо быстро внедрять там, где нет возможности иметь кислород.
Вечер молчал. Довгопол посмотрел на него и спокойно сел на свое место.
— Вы не возражаете, Николай Александрович? — спросил председатель.
Вечер исподлобья взглянул на него и ничего не ответил. Довгопола поддержали и доменщики,  и сталеплавильщики. Вечер молчал.
Объявив заседание оконченным, Ревебцов оживился, его широкое лицо приняло обычное добродушное выражение, белеющие пряди волос рассыпались. Он подошел к Довгополу.
— Спасибо, Виталий Иванович, за помощь. Электромотор от комбината получили, отремонтируем — и будем свою вращающуюся печь собирать. Правда, небольшую, лабораторную, емкостью на полтонны.
— Отстает наша наука от производства — тагильчане на днях опытную промышленную печь емкостью в двадцать тонн пускают.
— Мы ведь планируем длительные исследования, просим триста тысяч рублей.
— Ну, а тагильская промышленная печь стоит всего около миллиона. Вы бы присылали научных работников прямо в цех.
— Как же, как же! Мы уже поручили диссертации писать о тагильской печи... А Вечер, конечно, необдуманное предложение внес, он не прав.
— Вы бы и сказали.
— Скажем, скажем, еще успеется...
Вечер вышел, демонстративно не простившись.
Лукьянов подошел к Баринову, и тот рассказал ему, что малый пресс работает только в одну смену, да и тяжеловесный лом на самом комбинате плохо собирается. Лукьянов обещал все узнать и поставить вопрос перед парткомом комбината. Но все же просил Баринова о быстрейшем приобретении мощного пакетир-пресса. Тот обещал.
«Странно, — думал Довгопол, спускаясь по широкой лестнице. — Кончилось заседание, и все стали иными. К чему соблюдать псевдонаучную традицию академизма? Ведь родилась она специально для подчеркивания отрыва науки от жизни, от народа, от производства. В худшие времена с академизмом боролись передовые ученые. А теперь соблюдаем в угоду формальности, вредной формальности. Оживленнее, откровеннее, самокритичнее проводить научные заседания — и плодотворнее обсуждение пойдет. Вот ведь записали: «Изучить работу тагильских мартенов с кислородом в четвертом квартале 1959 года». Не торопятся научные институты! После трех лет применения кислорода планируют, наконец, ознакомиться с опытом, да и то... через год! А Вечер упрямится. Много показного в его предложениях, хочет на виду быть, а нечем похвастать — народ и раскусил его. Ничего, заставят работать...»
На улице сияло солнце, снег таял — переменчива уральская осень! Довгопол с удовольствием глубоко вдохнул свежий, вкусный воздух и пошел по мокрому асфальту в обком партии просить помощи в снабжении Тагила картофелем: и с этим делом медлить нельзя!
23—31 октября
Нижний Тагил — Свердловск

ЧЕРЕЗ ДВА МЕСЯЦА
Прошло два месяца. Это небольшой срок в жизни героев очерка. Все же его автора вновь влекло к ним: хотелось повидаться да побеседовать по душам, узнать, что у них нового. Не скрою — захотелось также проверить и свои впечатления. Конечно, факты изложены в очерке с документальной точностью. Но быстротечное время пролило на них новый свет.
* * *
...Зима пришла в Тагил. Она выбелила заводской двор, и коробки цехов четко обрисовались на свежей хрустящей снежной скатерти. Воздух от мороза словно загустел и, вливаясь в легкие, обжигал. Людей в мартеновском цехе у вращающейся печи собиралось все больше. В ожидании ее пуска они мерзли, пританцовывали на месте или прохаживались, но никто не уходил. От дыхания поднимался кверху легкий парок. А сверху, пробившись сквозь щели в стеклянной крыше, опускались, кружась, снежинки все ниже, ниже — и вдруг исчезали. Они таяли в теплом потоке, поднимавшемся над разогретой вращающейся печью.
Минуты текут медленно. Трунов подает, наконец, ожидаемую команду — прекратить подачу газа в печь. Шум газовой струи стих, и от внезапно наступившей тишины в ушах стоит звон. На открывшуюся горловину печи устремляются десятки глаз — что там? Кроме раскаленного добела круга, невооруженным глазом ничего не различить. Подняв к глазам синие стекла, Трунов с тревогой замечает, как внутри печи от раскаленного толстонаваренного слоя отделяются и падают тяжелые капли.
— Плачет. Перегрели малость, — говорит Трунов и, подумав, принимает решение. — Ну, это не беда: хуже, если бы не разогрели печь и наварили плохо. Надо окалиной присыпать.
Вскоре цвет в печи из белого переходит в желтый, затем в красный — она остывает.
— Проверьте, пожалуйста, не помешает ли столь толстая наварка движению фурм? — настаивает худощавый, небольшого роста пожилой человек. Его черное, с каракулевым воротником пальто выделяется среди спецовок, в которые одеты сталевары.
— Не беспокойтесь, Сергей Аркадьевич, — успокаивает его Трунов. — Все в порядке.
— А все-таки, Евгений Алексеевич, не откажите в любезности — проверьте. Бережливого, сами знаете... — и он выразительно взглянул на Трунова, старавшегося казаться беззаботным.
Теплотехники быстро приступили к проверке движения фурм в печи. У Сергея Аркадьевича Красовского основания для беспокойства были: вращающуюся печь он сконструировал впервые, в ней могли обнаружиться всякие непредвиденные «мелочи». Неприятные минуты он не раз пережил во время монтажа печи. Монтаж — это проверка правильности его решений, его расчетов. И был придирчив. Но этого он не может сказать о механике Пиньжакове из технического отдела цеха, ведавшего монтажными работами. Собрали печь, но при ее провертывании заедало ролики балансиров. Оказалось, допущен перекос при установке на них барабана. Что делать? Пиньжаков легкомысленно утверждал: «Попищат ролики и раскрутятся». А разогретая печь совсем не стала проворачиваться: вот тебе и «раскрутилась»... Выручили слесари: заменили ролики на подшипники, и барабан легко можно было вращать даже от руки. Одно исправили, другое выплыло. Уменьшили зазор между обоймами и упорными роликами, и перекос барабана сказался. Выручили вновь слесари: сточили ролики. И, наученный горьким опытом, Красовский сам стал все проверять. Вот и сейчас ему хочется выяснить: не заденут ли фурмы за наварку в горловине, не поломаются ли? Сталевары на всякий случай наварили огнеупорный слой потолще — не проел бы его жидкий металл при вращении печи. Да, у всех вопросы, вопросы — и печь на все сейчас даст ответ...
— Движение фурм проверено. Будем заливать чугун? — оторвал Красовского от раздумий бодрый голос Трунова. Тот только кивнул головой.
Краном осторожно приподняли ковш, слегка повернули его, и красноватая струйка упала в желоб, затем она потолстела, и чугун полился в печь. Вскоре в воздухе сверкнули последние звездочки игловатых искр и погасли — заливка окончилась. Барабан печи начинает заметно вращаться, и в его открытую горловину вдвигаются охлаждаемые водой две фурмы. Все невольно замирают. Красовскому кажется: время остановилось, и он машинально смотрит на часы: без пяти минут три. «Сейчас, сейчас все выяснится, начинается главное...» Пуск кислорода. Вот одна струя его ударила в жидкий металл, и он   вспучивает, бурлит. Вторая струя кислорода прошла над поверхностью металла, и в ней горит выделившаяся из него окись углерода. Пламя захлестнуло печь. Клубы красно-ржавого дыма устремились вверх, к самой крыше. Люди невольно отпрянули от печи.
«Раз, минута; два, минута... десять минут», — отсчитывает Трунов. — Выключить кислород! — Его голос не слышен, и он машет рукой. Фурмы медленно выдвигаются из печи. Дальний край ее опускается, и из ее горловины устремился в ковш полученный полупродукт. Сверху, с тележки для фурм, торопливо спускается Красовский.
— Не ожидал столь бурной реакции, вот и забрался повыше, — радостный, он охотно делится своими впечатлениями. — Двадцать лет на этом заводе проработал, и то самому не верится: не печь, а просто чудо!
— Первая плавка выдана. Разрешите продолжать испытания вращающейся печи? — громко, не без торжественности докладывает Трунов присутствующему здесь же директору комбината Захарову.
— Продолжайте, — разрешил Захаров. — А ведь если такие печи пойдут быстрее, чем подсчитывали, — обгоним США. Как, Трунов?
— Обгоним, Анатолий Федорович! Вам это теперь виднее. Ведь вы только из Америки, — ответил тот.
Действительно, Захаров на днях возвратился из длительной поездки по заводам США, где был в составе делегации  советских металлургов.
— Испытания ведите тщательнее, Трунов, и мне докладывайте. Желаю удачи, до свидания, — попрощался Захаров.
Директор шел и думал о чудодейственной силе кислорода, о новой печи. «Надо вторую кислородную станцию быстрее ставить. Всем печам — и мартенам, и домнам — пора дать кислород. И находятся же еще мудрецы вроде Вечера, предлагают из сталеплавильного производства чистый кислород убрать! Приезжал Вечер недавно на комбинат, произнес перед инженерами бестактную речь, обидел их, а против наших расчетов ничего возразить не мог. Ну, да вращающаяся печь убедит теперь всех — будущее сталеварения в кислороде!»
...Случилось так, что в момент пуска вращающейся печи на девятом мартене нес смену сталевар Сафронов. Нет-нет, да и поглядывал он в другой конец цеха. Нервничал. «Пойдет или не пойдет? Почему так медлят?..»  У возвращавшихся с испытаний он кратко спросил: «Ну как?» И его поняли.
— Пошла, пошла!
Сразу стало легче на сердце. «Ну, старушка, — обратился он мысленно к своей мартеновской печи, — вот сегодня, двадцать седьмого ноября — и свершилось. Родилась новая, так сказать, кислородная печь. Пожалуй, скоро не угнаться нам за ней. Что ж! Пусть берет эстафету из наших рук и несет ее вперед, в будущее...»
...И потекли вновь будни. Так необыкновенно в самые обычные дни идет жизнь людей у огня.

19 декабря 1958 года