1959 №5

1
На станции Северная гора Таня сошла одна.
Красный фонарь последнего вагона быстро уплыл вперед. Над лесом повисло облачко паровозного дыма. Вскоре оно растаяло, и Тане показалось: вместе с ним исчезло последнее, что связывало ее с Москвой.
Было раннее июньское утро. Тускло желтели вдоль путей огни стрелок. Поодаль темнело станционное здание. Рельсы, мокрые от обильной росы, влажный песок с пятнами мазута, черные на фоне рассветного неба столбы — все выглядело неприветливым и чужим.
Вокруг — ни души. Таня стояла возле двух своих чемоданов, и чувство одиночества все больше овладевало ею.
Неподалеку от путей белела деревянная будка с дощатой дверью и крохотным, в радужных переливах, оконцем. За нею возвышался навес, заваленный ящиками, бочками, рогожными кулями.
«Наверно, там сторож»,— подумала Таня, подходя к будке. Нужно было узнать, как попасть на мебельную фабрику. Девушка потянула за ржавую скобу. Дверь подалась и... сорвалась с обеих петель. Девушка испуганно отскочила. Гремя железной накладкой, дверь рухнула на влажный песок. Таня беспомощно оглянулась и вздрогнула от неожиданности. Позади нее стоял высокий молодой человек в рабочем комбинезоне и кепке. На большой прямой лоб его выбились вьющиеся русые волосы. Карие глаза под резко очерченными и очень подвижными бровями были прищурены. Губы насмешливо улыбались.
— Ясен вопрос! — с деланной строгостью произнес незнакомец, запуская руки в карманы.— А я-то смотрю, кто там у склада орудует? Ладно, подоспел вовремя.
Он замолчал, окидывая Таню изучающим взглядом. Во всем ее облике, в выражении лица, в больших и немного усталых серых глазах была растерянность. Она поправила пеструю косыночку, из-под которой виднелись светлые косы, уложенные кольцами на затылке, и, поеживаясь от утренней сырости, одернула рукава тонкого серого плащика.
— Товарищ, вы не скажете, как найти мебельную фабрику? — спросила она, чуть заметно улыбнувшись уголками губ.
— Вы с московского, что ли? — не очень любезно спросил незнакомец.— Ваши чемоданы?
Незнакомец поочередно приподнял оба чемодана, покачал головой:
— Шариковые подшипники везете? Хорошо!.. Это хозяйство у нас на фабрике постоянно требуется.
— Там книги,— не обращая внимания на иронию, ответила Таня.— Вы разве с фабрики?
— Так точно. А вам туда зачем?
— Я инженер-технолог, на работу приехала.
— Вот оно что!.. Ясен вопрос. Ну что ж, инженеры нам нужны,— сказал незнакомец таким тоном, будто именно он решал судьбу приезжей девушки.— Месяца два-три поработаете, если раньше не съедят.
— У вас что, людоеды водятся? — усмехнулась Таня.
— Людоеды не людоеды, а так... В общем, дамский персонал в нашем производстве не ко двору. Не подумайте, что запугиваю, сами увидите. В вашем положении только один запасной ход — неженатых парней в поселке хоть отбавляй.
Таня вспыхнула.
— Вы на фабрике штатной гадалкой или свахой по совместительству? — с холодной строгостью спросила она.
Лицо незнакомца оставалось серьезным и даже, показалось ей, немного грустным. Таня успела заметить, как резко у него меняется настроение и тон разговора. На этот раз он ответил просто и почему-то задумчиво:
— Нет, по механической части я... Багаж-то понесем? Куда вам его?
— У вас, наверное, общежитие есть?..
— Общежитие?.. Там теснота!.. Вам на квартиру бы надо...
— Ну, какая у меня здесь квартира?
— Если хотите, найдется. Могу хоть сейчас отвести. — В глазах парня не было и тени насмешки.— У нас тут в поселке музыкальный мастер живет, Иван Филиппович Соловьев. У него комната сдается. Вам вполне подойдет.— Он дернул за козырек свою кепку, надвинув ее на лоб.— Ну, решаете?.. Впрочем, могу и в общежитие проводить, — с нарочитым безразличием заключил он.
Таня колебалась недолго.
— Ну что ж, ведите к музыкальному мастеру, если время у вас есть.
— Времени у меня вагон...— Он разом поднял оба чемодана, но тут же снова опустил.— Постойте, девушка, на квартиру-то я вас приведу, а кого привел, не знаю. Имя, фамилию скажете? — Парень приподнял брови и улыбнулся.
— Моя фамилия — Озерцова Татьяна Григорьевна, двадцати четырех лет. Биографию рассказывать? А вас я тоже еще не знаю, ни фамилии, ни должности вашей. Вдруг вы какой-нибудь «людоед» по специальности?
— В людоедах век не бывал. А зовут Алексеем. Биографию рассказать не постыжусь: самый что ни на есть рабочий класс, в стружках родился. Все рассказывать?
— Ладно уж, идемте,— улыбнулась Таня,— а то на работу опоздаете.

2
Алексей шел быстро, Таня едва поспевала за ним. На переезде у шлагбаума он поставил чемоданы, недолго разминал затекшие пальцы, потом снова подхватил багаж и свернул в сторону от проезжей дороги. Через низкорослый березнячок, через огороды они вышли на главную улицу большого поселка.
Утро омыло уже край неба. Над рекой струилась молочная полоска тумана. Бездымным алым пожаром горели окна дальних домов. Из-за невысоких изгородей выглядывали подсолнухи. Петухи голосисто орали по дворам. Из труб тянулся розоватый дымок.
Алексей свернул в переулок и привел Таню к палисаднику уютного домика с зеленой крышей.
На крылечке, вытирая полосатым фартуком алюминиевый таз, стояла пожилая женщина. Алексей поставил чемоданы и рукавом вытер лоб.
— Квартирантку привел, — коротко сказал он, как будто все было условлено заранее.
Женщина поставила таз на перила крыльца, вытерла руки о фартук и, сказав радушное: «Милости просим»,— отворила дверь в дом.
Поднимаясь на крыльцо, Таня не видела, как Алексей за ее спиной приложил палец к губам, загадочно прищурив правый глаз. Пройдя в дом, она остановилась у порога. Алексей внес чемоданы и, ничего не сказав, вышел. Таня не могла услыхать, как он объяснял:
— Ты, мама, приготовь комнату, только не говори, что я... Ну, в общем, я сказал, что знаю квартиру. В общежитиях у нас уж больно тесно... Если проговоришься, не останется еще, пожалуй. Ясен вопрос?
— Да уж кто, кроме меня, Алешенька, твои чудеса понимает, — с глубоким вздохом проговорила женщина. Добродушное лицо ее стало грустным. Она хотела сказать еще что-то, но Алексей осторожно отстранил ее и прошел в кухню, затворив за собою дверь.
— Ну вот, теперь все в порядке, устраивайтесь, а я пошел. На фабрике, возможно, встретимся,— негромко сказал он, обращаясь к Тане, и уже собирался уйти, когда из соседней комнаты донесся старческий, но довольно бодрый голос, в котором слышались нотки раздражения:
— Ты, Алексей, пластинки для циклей мне когда-нибудь обдерешь? Или прикажешь самому подпилком елозить? Экой ты беспамятный стал, пустяковое дело для отца выполнить не можешь!
Алексей сразу как-то съежился: маленький заговор его с треском лопнул.
— Сделаю сегодня, к обеду будут,— проговорил он, растерянно. Из сеней вернулась хозяйка и засуетилась около Тани.
— Вы, голубушка, раздевайтесь. Давайте пальто ваше, на вешалку его... Ох! Да у вас ноги-то мокрехоньки! Где это вам помогло? — всплеснула она руками, увидев мокрые Танины чулки и туфли.— Снимайте все, посушим...
Не обратив внимания на растерянный вид Алексея, она сказала с нарочитой вежливостью:
— Вы бы, Лексей Иванович, чемоданы-то в сторонку отодвинули, а то поставили на самой дороге.
— Ладно уж, мама, сеанс отменяется,— хмуро проговорил Алексей.— Разоблачил нас батя.— Он отставил чемоданы и, сняв кепку, набросил ее на гвоздь у дверей и уселся на табуретку в стороне.
— Вы проходите в комнату... не знаю, как вас по имени-отчеству,— обратилась к Тане хозяйка.
— Называйте просто Таней... А с квартирой я постараюсь сегодня же устроиться. Я совсем не предполагала...
— Да нет, что вы это? Зачем же,— решительно перебила Таню женщина,— разве только вот не поглянется вам у нас.
— Не в этом дело, я не капризная, только хлопоты ваши...
— Полноте! Какие там хлопоты,— поспешила уверить хозяйка.— До войны семья большая была, привыкли к хлопотам.— Она вздохнула и дотронулась до глаз краешком своего фартука.
Радушие женщины тронуло Таню. Узнав, что хозяйку зовут Варварой Степановной, она обрадовалась и удивилась совпадению. Это было имя самого дорогого для нее человека, имя ее матери, погибшей в самом начале войны.
...Забыв про ранний час, Таня сразу же собралась на фабрику, но Вар-кара Степановна заявила:
— И не думайте, голодную не отпущу, не ссорьтесь лучше со мной и порядок в хозяйстве не нарушайте, с меня этого чудушка довольно,— сказала она, кивнув в сторону Алексея.
Он встал, как бы очнувшись от раздумья, шагнул к двери, сдернул с гвоздя кепку.
— Куда же ты, Алешенька? — спросила Варвара Степановна.— Хоть бы один разок вместе со всеми позавтракал. Да и Таню за одно на фабрику проводил бы.
— Пойду, мама. Дело у меня,— бросил он на ходу и, толкнув носком сапога дверь, вышел.
— Вот каждый божий день так, — сокрушенно вздыхая, сказала Варвара Степановна и направилась к русской печи.— Вы уж не сердитесь на него, чудной он... но зато честный. А с квартирами в поселке в самом деле плоховато,— говорила она, гремя посудой.
Таня хотела помочь Варваре Степановне по хозяйству, но та и слушать не стала.
— Сама, сама управлюсь, не в диковину! Вы лучше в комнату пройдите, с дедом моим познакомьтесь... Иван Филиппович! — окликнула она мужа,— выглянул бы на минутку, гостья к нам.
В ответ из задней комнаты, отделенной занавеской, раздался голос Ивана Филипповича:
— Повремени минутку, Варюша, бросить никак нельзя, клей...
— Ну, тогда у себя принимай, — сказала Варвара Степановна и подтолкнула Таню вперед.— Проходите, Танечка, не стесняйтесь, он у меня дед общественный.

3
«Общественный дед» сидел за столом спиною к двери. Таня остановилась у порога. В лицо ей пахнуло чудесным знакомым запахом древесной стружки, нагретого дерева, клея, острым ароматом спиртового лака и еще чем-то приятным и теплым, но, чем именно, она не могла разобрать.
Комната, в которую вошла Таня, служила Ивану Филипповичу мастерской. В простенке над столом висел портрет Горького в простой липовой рамке, под ним, в рамке поменьше — какая-то грамота. На стене слева были развешаны скрипки, готовые и разобранные, смычки. В углу стояла этажерка с кусками дерева разных пород, повыше — полочка с инструментом. Возле стола — шкаф со стеклянными дверцами, через которые виднелись бутылочки и флаконы с лаком... Но самым интересным в комнате был стол Ивана Филипповича со множеством небольших рубанков непривычных форм, тонких, похожих на хирургические инструменты подпилочков. Здесь лежали детали скрипок: обичайки, шейки с улиткообразными завитками головок, деки...
Длинные, узловатые в суставах пальцы Ивана Филипповича действовали, как пальцы хирурга: быстро, но без торопливости, без лишних движений. Не отрывая глаз от работы, он брал нужный инструмент или деталь.
Закончив работу, Иван Филиппович обернулся: теперь можно было и поздороваться. Он глянул на Таню поверх очков совсем еще молодыми глазами.. На щеках шевельнулись морщинки. Густые усы, нависшие над гладко выбритым подбородком, дрогнули.
«Как он похож на Горького!» — подумала Таня.
Мастер встал и протянул руку:
— Присаживайтесь, присаживайтесь, пожалуйста, вот сюда... Будем знакомы: Иван Соловьев, скрипичный мастер, — он показал на кресло возле стола: — Располагайтесь...
Таня назвала себя и послушно уселась.
— Вы скрипки чините? — спросила она.
— Да нет, новые инструменты делаю,— с доброй усмешкой ответил он,— с малых лет деревцем балуюсь. Вот грамоту от музея музыкальных инструментов имею...
— А на стене это все ваши скрипки?
— Все, что здесь видите, своими руками сработал,— не без гордости ответил Иван Филиппович и добавил задумчиво: — Интересно у матушки-природы тайны выпытывать, из деревца душу добывать, чтобы пело по-настоящему. А вы, простите, сами-то по какой специальности?
— Я инженер-мебельщик,— ответила Таня,— на фабрику приехала.
— Так, так. Значит, мы с вами вроде бы как родственники, — засмеялся Иван Филиппович. — Прямо из института или практику имели?
— Я на вечернем отделении училась шесть лет, а работала все это время в Москве на фабрике. Начала подсобной работницей, кончила мастером... Теперь сюда направлена.
— Ну что ж, это хорошо, поживите у нас, на Урале. Хороший здесь край... Прежде-то бывали или нет?
— Всю войну в Новогорске жила, совсем недалеко от вас.
— Да, километров тридцать... А тут не бывали?
— Не приходилось. Большая здесь фабрика?
— Как вам сказать, вообще-то порядочная, да в полсилы пока работает. Непорядки. Директор новый, месяц назад заступил. Главный инженер, правда, работает давно. Теперь, говорят, не ладит с начальством. Токарев, знаете, директор крутоватый, Алешка мой частенько про него рассказывает...
— Я вас, наверно, Иван Филиппович, от дела отрываю своими расспросами?— вдруг забеспокоилась Таня,— так вы не обращайте внимания.
— Ну, от дела-то меня ничем нельзя оторвать. Я могу и говорить, и работать. А сейчас как раз передышка полагается. В пятом часу сегодня поднялся, а почему, думаете?.. Бессонница?.. Ничего подобного! Спать могу по двенадцать часов на одном боку. Времени мало, вот что!..
Иван Филиппович запустил пальцы в свою густую белую шевелюру.
— Видите? Солома над чердаком начисто повыгорела, а сделано сущие пустяки! Вот и поторапливаюсь.
— А я время у вас отнимаю,— виновато проговорила Таня, поднимаясь.
— Сидите, сидите! Я ведь совсем не в том смысле сказал, и вот доказательство — работу продолжаю.
Иван Филиппович усадил Таню и снова принялся за прерванное дело. Укрепил в зажимах нижнюю деку скрипки, выбрал циклю и начал снимать с внутренней стороны деки тончайшую, похожую на шелк, стружечку. Таня долго и внимательно наблюдала.
Наконец Иван Филиппович промерил толщину деки в нескольких местах каким-то особенным кронциркулем, улыбнулся.
— Вы замечали, наверно,— сказал он, снимая очки,— частенько в пути бывает так: сперва идешь — все хорошо: и дорога нетрудная, и расстояния вроде не замечаешь, и поклажа спину не давит. Но вот дорога к концу, километр, а то и меньше остается, и этакое нетерпение вдруг: «Когда же дойду?» Дойти бы поскорей, а тут на беду и шажки поменьше, и поклажа спину мозолит. Думается, чуть поднажми — и дома: уже и крылечко показалось, а тебе все еще дальше далекого кажется... И у меня так: почти разгадал секреты звучания скрипки, почти дошел! Крылечко видать, а еще не дома. Считанные метры остались, а дела сколько? Открыть надо, людям передать успеть, чтобы после меня сумели распорядиться...
Он нацепил очки, еще раз промерил деку и, как будто не доверяя кронциркулю, это же место прощупал пальцами. Потом склонился ухом к вычищенной поверхности и провел по ней кончиками пальцев, прислушиваясь к чему-то.
Солнечный луч ударил в окно, осветил волосы и лоб старого мастера.
В луче засуетились золотые пылинки, а Тан показалось, что это из глаз его брызнула струйка света, тоже золотая... Наконец, дека была готова.
Иван Филиппович освободил ее, отложил инструмент и откинулся на спинку стула.
— Люблю деревце, без меры люблю,— проговорил он.— Музыку люблю... А еще люблю из последних сил на эту музыку, на искусство человеческое работать!.. И ничего ровным счетом не жаль для этого. Над иной скрипкой, бывает, год сидишь, а думаете, жалко времени? Ничуть: лишь бы в эту скрипку душа вместилась. Вся целиком!
Он взял теперь верхнюю деку и начал укреплять ее, продолжая начатый разговор:
— Вот взять вашу профессию, она тоже сродни искусству. Знаете, какие у нас в Северной горе мебельные мастера прежде были! Кое-кто и сейчас на фабрике работает. Познакомитесь, порасскажут вам... Только нынешней мебелью, да и вами, мебельщиками, я, признаться, недоволен. Ну, скажите, почему, если мебели требуется много, ее надо плохо делать? Недавно я на фабрике был, смотрел мебель. Не признаю я такую стряпню, не признаю!
В голосе Ивана Филипповича послышались гневные нотки:
— Ив чем дело, не пойму. Все, думается, есть: люди, материал, техника. От вас, специалистов, многое требуется, понять вам надо, для чего вы есть! Да, да!..
Гневные нотки становились все слышнее. Иван Филиппович обернулся к Тане и хотел сказать еще что-то, но осекся.
Лицо девушки было растерянным и чуточку виноватым. Она не ожидала этой маленькой атаки, а, может быть, просто вспоминала сейчас лето 1947 года, свою московскую квартиру и похожие слова другого человека о красоте дерева, об искусстве человеческих рук...
— Вы на меня не обижайтесь только... Простите, имя и отчество ваше запамятовал,— начал отступать Иван Филиппович.
— Таней зовите...
— Так вот, Танюша, я все это не в ваш адрес, сами понимаете... Просто за мебельщиков обидно. Я к этому делу сам отношение имею, занимался прежде, пока за скрипки не взялся. Отец серьезный мебельный мастер был, да и братья тоже...
Договорить Иван Филиппович не успел: Варвара Степановна позвала к завтраку. Таня снова пыталась отказаться.
— Нет уж, уговор дороже денег, — сказала Варвара Степановна, нахмурясь.
Усадив Таню за стол, она поинтересовалась, «не заговорил» ли ее Иван Филиппович до головной боли:
— Он у меня это умеет, только попадись ему свежий человек, зальет разговором, как из пожарной кишки.
— Да, да,— ответил Иван Филиппович,— точь-в-точь, как ты, Варюша, попадись тебе свежий человек, до потери сознания закормишь, ведь так?— и рассмеялся.
На фабрику Таня ушла в девятом часу. Иван Филиппович обстоятельно разъяснил ей, как побыстрей дойти до фабрики, и даже начертил на бумаге план.
Тане не повезло.
В конторе секретарша сказала ей, что у директора совещание и что придется набираться терпения и ждать, так как заниматься ею сейчас некому.

4
Директор мебельной фабрики Михаил Сергеевич Токарев возвратился накануне с Ольховского лесопильного завода. Когда запыленный шумливый «газик» въезжал в поселок, солнце уже зашло. В темнеющем небе над Елонью тонким рубиновым прочерком догорало единственное облако. Было свежо и сыро.
«Газик» остановился у самого крыльца конторы. Отпустив шофера, Токарев поднялся на второй этаж, прошел в кабинет. От пола и стен, нагретых за день солнцем, исходило тепло. Было душно. Токарев распахнул широкие створки обоих окон. Сел к столу. Устало откинувшись на спинку кресла, погрузился в раздумье.
Поездка была неутешительной. Ольховский завод поставлял фабрике сырье с большими перебоями, и директор ездил договориться о том, чтобы в августе досок дали больше, иначе сорвется план. На заводе задерживался монтаж второй лесопильной рамы и, чтобы ускорить его, у Токарева попросили помощи. Значит, нужно посылать туда с фабрики бригаду слесарей вместе с главным механиком, и это, когда своих дел по горло!
Токарев снял телефонную трубку, вызвал квартиру главного механика Горна.
— Алло... Александр Иванович?.. Да, только что вернулся. Опасения оправдываются, нам придется помогать заводу. Что? Вот именно! Так вот: утречком пораньше забирайте людей и на машине в Ольховку, ясно?..
Просмотрев корреспонденцию, Токарев отодвинул папку с бумагами, взял свежие газеты и уже собрался идти домой, но внимание его привлек заголовок передовой статьи в областной газете: «Больше удобной и красивой мебели населению». Токарев углубился в чтение.
В статье говорилось о быстром росте населения в области, о жилищном строительстве и растущем спросе на мебель. И о том, что пора мебельщикам понять, наконец, какую продукцию ждут от них.
«...Но померкла, видимо, былая слава мебельщиков Северной горы — слава мастеров, еще до революции участвовавших на Парижской выставке. Новая мебельная фабрика, недавно построенная на родине знаменитых уральских мастеров, до сих пор вырабатывает мебель низкого качества. Это, однако, нисколько не волнует руководителей предприятия: директора тов. Токарева и главного инженера тов. Гречаника. Они все еще не приняли мер к решительной перестройке работы...»
Настроение Токарева испортилось окончательно. Он встал, прошелся по кабинету, по привычке заложив руки за спину. Постоял у отворенного окна. Из темноты доносилось гудение станков, взвизгивание пил, постукивание колес катившейся по рельсам вагонетки...
«Все еще не приняли мер!» — вслух повторил Токарев. Вернулся к столу и положил руку на телефонную трубку, раздумывая: звонить или нет, потом снял ее решительным, резким движением, вызвал квартиру главного инженера.
— Александр Степанович, прошу срочно прийти ко мне... Да, я у себя в кабинете...
Директором фабрики Токарева назначили месяц назад. Прежнего директора сняли весною, и дела Токарев принимал от главного инженера. Он молча и быстро обошел цехи, пустующую лесобиржу, зато на складе готовой мебели задержался. Внимательно и придирчиво осмотрев мебель, сказал:
— А вот теперь снова пойдем по цехам и посмотрим, отчего на склад приходит такая дрянь.
В цехах он пробыл до вечера. Прямой, широкоплечий, с военной выправкой и твердой грузноватой походкой, Токарев произвел впечатление решительного, волевого человека. Темные щетинистые брови, складки в углах рта придавали его лицу суровость, а обильная, несмотря на далеко не прожитый, еще «пятый десяток», седина и шрам на лбу говорили о нем как о человеке, видавшем виды.
— Ну, у этого, знать-то, все по струнке заходят,— поговаривали рабочие.
Весь первый день новый директор обстоятельно знакомился с технологией, говорил с рабочими, мастерами, вникал в деятельность цеховых браковщиков.
Вечером он сказал главному инженеру, что пока больше беспокоить его не будет, вначале вникнет еще в хозяйственные дела, а соображениями по производственной части поделится позже.
На другой день Токарев издал приказ о своем вступлении в должность. Он очистил от хлама ящики письменного стола, повыбрасывал из-под толстого стекла выгоревшие бумажки годовой давности. Вызвав секретаршу, торжественно вручил ей тяжелый чернильный прибор из серого камня с медведями, резными чашами и шарами.
— К числу идолопоклонников я не принадлежу,— сказал он,— передайте этот монумент кому-нибудь из желающих. А мне попроще рабочий комплект: чернильницу, ручку и карандаш.
На столе он оставил еще только пепельницу, часы и календарь.
Когда Токарев как следует ознакомился с делами, он поехал в обком партии и вернулся оттуда еще более озабоченный и хмурый. «Мебель должна радовать человека, как радуют его произведения искусства, а не отравлять ему настроение», — вспомнил Токарев слова секретаря обкома, который в разговоре особенно напирал на былую славу северогорских мебельщиков.
Токарев много времени проводил в цехах, еще и еще раз присматриваясь к работе, говорил с людьми. «Что, что сделать, чтобы качество неузнаваемо изменилось?!»
Ясно стало одно: причины брака коренятся в станочном цехе. Здесь обрабатывались детали, бруски, узлы для будущей мебели. Малейшая небрежность рабочего, малейшая неточность приводила к порче всей вещи.
Внешне в цехе как будто все было на своих местах. В каждой смене, кроме мастера, находились два контролера, которые разбраковывали детали, но проверить все они не успевали, и поэтому брак не прекращался. Мастер при этом был в стороне, он отвечал только за план.
И Токарев решил: надо убрать всех контролеров. Пускай мастер отвечает за качество.
Он поделился мыслью с главным инженером. Гречаник схватился за голову: как это так — снять бракеров?!
Токарев доказывал, что дело выиграет обязательно. Пусть не сразу, но качество улучшится. Когда мастера заставят отвечать, он обязательно позаботится о том, чтобы рабочие не нарушали технологию, будет учить тех, кто плохо знает станок.
— Брак-то ведь рабочий делает своими руками! Почему? Или по неряшливости, или от желания заработать побольше, или от того, что не умеет делать хорошо. Мастер должен будет его научить.
— Если не справлялись двое контролеров, как же управится один мастер? Наоборот, ОТК нужно усиливать! — убеждал Гречаник.
Не поддержало Токарева и созванное совещание мастеров и начальников цехов. Еще бы! Столько хлопот принимать на свою шею!
И Токарев провел временную перестройку, назвав ее генеральной репетицией. Он упразднил должности цеховых контролеров. Вменил в обязанность приемщику промежуточного склада, куда поступали из станочного цеха детали и узлы, строго контролировать все, что приходит на склад.
— Безжалостно возвращайте мастерам весь брак, — предупредил Токарев, — пускай сами разбираются, кто там у них виноват, это их дело!
Вскоре Токарева вызвали в Москву, откуда он вернулся накануне поездки в Ольховку и даже не успел еще проверить, как идет в цехах работа по-новому. И вот уже попал в газету! «Не принимает мер к решительной перестройке...»

5
Гречаник появился вскоре после телефонного звонка. Это был высокий человек, с худощавым лицом и тонкими губами. Темные усталые глаза его казались маленькими из-за сильно вогнутых стекол больших роговых очков. Черные волосы, разделенные прямым пробором, такие же черные густые брови, нос с горбинкой — все это делало его похожим на южанина, хотя родился и вырос Гречаник в Ленинграде. В Северную гору он приехал с первых дней пуска фабрики, сразу попал в труднейшую обстановку. Не хватало ни материалов, ни рабочих рук. Приходилось брать на работу людей без квалификации, учить их. Сколько времени и сил уходило на это! Но когда, наконец, магазины Новогорска стали заполняться платяными шкафами — единственной мебелью, которую выпускала фабрика, Гречаника и бывшего директора Гололедова пригласили в обком партии.
— Где же, по-вашему, наши шахтеры, нефтяники, металлурги будут брать остальную мебель?— спросил секретарь обкома.
— Такая специализация предусмотрена проектом, — оправдывался Гречаник.
— И все-таки профиль придется пересмотреть, — настаивал секретарь обкома.— Мы поставим вопрос перед вашим министром... А вы подумайте, как изменить положение.
И производственный план был изменен. Кроме шкафов, фабрика начала выпускать и другую мебель. Вот тогда-то и пришла главная беда. Технология усложнилась, учет запутывался, контроль за качеством стал еще труднее.
Гречаник весь ушел в поиски новых конструкций мебели. Дня ему не хватало. В окнах его квартиры часто по ночам горел свет. Вот и сейчас, отправляясь в контору по вызову директора, он отложил чертежную доску и расчеты.
Войдя в кабинет, Гречаник сразу заметил: у Токарева какое-то особенно озабоченное лицо: щетинистые брови нахмурены, над переносицей вздулся сердитый бугорок, и заметнее сделались складки в углах рта.
— Неприятные новости из Ольховки? — спросил Гречаник, усаживаясь в глубокое кресло.
— Кое-что похуже. Читали? — Токарев протянул газету. Гречаник еще не читал. Он взял газету и пробежал глазами строки, подчеркнутые директором: «Все еще не приняли мер к решительной перестройке работы». Начал читать сначала. Токарев прохаживался по кабинету. Окончив, Гречаник положил газету на стол и спокойно сказал:
— Я ждал этого. Токарев круто обернулся:
— В том-то все и дело, Александр Степанович! Вы ждали, вместо того, чтобы действовать. — Голос директора прозвучал негромко и сухо.
— Я не согласен с упразднением бракеров. Как же мне прикажете действовать?
— Вы мой помощник и обязаны организовать исполнение даже тех указаний, которые вам не по душе.
— Михаил Сергеевич, будем откровенны, вы сами-то верите, что правильно решили?
— Верю! Но этого мало, надо бороться. Наблюдать же со стороны — дело не хитрое.
Брови Гречаника обиженно изогнулись. Он встал.
— Вы ошибаетесь! Я не наблюдатель. Я просто убежден, что в наших условиях годится только одно: строжайший нейтральный контроль.
— Этот нейтральный контроль давным-давно захлебнулся, а вы все еще держитесь за него!
— Мастер не управится физически! — возвысил голос Гречаник.
— Да, если вы не поможете! Только с душой, по-настоящему! — последнее слово Токарев произнес раздельно.
Гречаник нахмурился.
— Душа — плохой помощник в том, во что я не верю.
— Вот мы и договорились! — в глазах Токарева промелькнул решительный огонек. — В таком случае и вы мне помощник плохой!
— О чем спор? — неожиданно раздалось из дверей.
В кабинет быстрой походкой вошел секретарь партийной организации-фабрики Мирон Кондратьевич Ярцев, худощавый и очень подвижный человек с высоким лбом и непослушными волосами, тронутыми на висках сединой. В его руках была газета. По выражению лица главного инженера, по сведенным бровям директора парторг быстро оценил обстановку.
— Все шумим?
— На то есть причина, — хмуро ответил Токарев, направляясь, к столу.
— Ну, и прибыло что-то в результате шума?
— Пока ничего. — Токарев опустился в кресло.
— Зря, значит, шумели,— убежденно сказал Ярцев. Сел на диван и> развернул газету.— Одним словом, хорошо, что вы оба здесь. Статью, конечно, читали? Так вот, товарищи коммунисты, завтра созываю партийное собрание с вопросом о мерах по улучшению качества. Кто из вас будет докладывать?
— Я сделаю доклад, — решительно проговорил Токарев. — Главный инженер может выступить, это его право, но, полагаю, завтра у нас должен произойти принципиальный и откровенный разговор.
Когда Гречаник ушел, Токарев задумчиво проговорил:
— Скажи мне, Мирон, по совести, как ты смотришь на все это?
— Как смотрю я?.. Сегодня у меня был разговор кое с кем из коммунистов. Большинство считает, что начато правильно, но сделано не все. Чтобы мастера управлялись, нужен рабочий контроль, контроль со стороны тех, кто своими руками создает вещи. Вот об этом завтра будем говорить. Ты сейчас куда, Михаил?
— На фабрику зайду. А ты?
— Я тоже, пошли!..

6
В станочном цехе вечерняя смена кончала работу. На второй линии у фрезерных станков столпились рабочие. Сменный мастер Шпульников, коренастый и вечно небритый человек, отчитывал кого-то.
Токарев и Ярцев подошли. Им дали дорогу.
На стеллаже у станка сидел молодой парень с удивительно плоским лицом и заплывшим левым глазом. Поодаль, отвернувшись лицом к стене, стоял другой, рослый, крепкого телосложения, с подстриженными ежиком волосами.
— Я тебе, Новиков, говорю, — с нудной назидательностью тянул мастер Шпульников, — еще раз говорю... должен был мне заявить, а кулаки в ход пускать — это тебе не трудколония, понял? Вот. Не с блатным народом дело имеешь, вот...
Тот, кого называли Новиковым, вдруг круто повернулся и сжал кулаки. Черные, немного раскосые глаза его горели гневом и ненавистью. Он сделал шаг вперед. Шпульников переступил с ноги на ногу и попятился.
— Что здесь происходит? — строго спросил Токарев.
— Нюрка Боков «норму перевыполнил»! — хихикнул тоненький девичий голосок.
Послышался смех. Все посмотрели на парня, сидевшего на стеллаже. Вперед выступила пожилая женщина в халате и серой косынке.
— Разделить их, товарищ директор, надо, в разных сменах пущай работают, — сказала она, показывая сначала на Новикова, потом на Бокова. — Мы давно Костылеву говорим, а он внимания не обращает. Этот вон, тоже... недаром Нюркой прозвали: харя бабья, а повадки, как у хомяка. У Новикова, у Ильи, две сотни без малого ножек стульных от фрезера к своему стеллажу переволок... На браке прогорел, так: чужим горбом наверстать думал. А тот, Аника-воин, тоже самовластно разделывается, ишь разукрасил как, кулачище-то, словно утюг...
— Уберите вы от меня этих двух, Михаил Сергеевич, — взмолился Шпульников, — только вот и делаю, что дрязги ихние разбираю.
Токарев подошел к Бокову. Тот отвернулся, прикрывая рукою подбитый глаз.
— Ну-ка, поднимитесь, Боков, — строго сказал директор. Боков неохотно повиновался, все еще закрывая глаз рукой.
— Объясните, за что это Новиков вас ударил?..
— Известно, трудколоновская привычка,— не поднимая головы, пробубнил Боков, — все время лезет ко мне из зависти... А я-то виноват, что больше его зарабатываю?..
— Но вы же украли у Новикова детали!
— Не крал я, а свое взял...
— Позвольте, Михаил Сергеевич, я все разъясню,— вмешался Шпульников. — Это вчера у них заваруха началась, вот... Боков по первому копиру фрезеровал и напортил сотни две, вот... А Новиков порченые откинул от своего фрезера, не стал пропускать. Ну, само собой, у Бокова заработок за вчерашнюю смену слетел. Он и потащил от Новикова сегодня, благо, оба по одному копиру фрезеруют, вот...
В это время Ярцев перебирал стульные ножки у фрезера Новикова. Подал несколько штук директору.
— Сравни, Михаил Сергеевич!
Токарев положил детали рядом с теми, что обработал Боков,— они имели совершенно иной вид: гладкие, без единого скола. Директор подозвал Шпульникова и Бокова:
— Скажите мне, товарищ мастер, и вы, Боков, есть разница? Боков искоса глядел на детали и молчал.
— Новиков обрабатывает, а Боков прогоняет, ясно вам, товарищ Шпульников? — продолжал Токарев.— Так вот, пишите обо всей этой истории докладную. Завтра перед сменой зайдете ко мне вместе с Новиковым и Боковым... А ты, Новиков, запомни: руки не распускать!
А то, знаешь, что за это полагается?..
Токарев хотел идти, но вдруг вспомнил что-то.
— Да, а кто в этих ножках будет гнезда высверливать?..
— Я,— отозвалась пожилая работница в серой косынке.
— Подойдите сюда, пожалуйста, и скажите, какие из этих вы возьмете в обработку, а какие отбросите?
— Как это? — не поняла женщина. — Если не поколоты и без сучков, все возьму...
— Все?.. А ведь боковские-то не годятся. Выходит, вы их тоже будете прогонять, а? Вот хоть эти...— директор подал работнице две ножки.
Покраснев, женщина растерянно молчала.
— А зачем бракеров отменили? — раздался тоненький девичий голосок. Вперед выдвинулась маленькая круглолицая девушка с озорными глазами.— Мастер-то не поспевает разбраковывать, ну, мы и берем, не-спрашиваем!
— А вы-то сами? Совесть ваша? Разве не подскажет, что отбросить надо? — спросил ее Токарев.
— Иф-ф!.. — фыркнула девушка, — что я дура, что ли! Мне заработать надо!— и на всякий случай скрылась за чьей-то спиной.
— Как ваша фамилия? — отыскивая се глазами, спросил директор. Но девушка промолчала. За нее ответила пожилая женщина:
— Козырькова ее фамилия, Нюрой звать. На шипорезе работает. А я, товарищ директор, вот что сказать хочу: совесть-то нам подскажет, это без сомнения, да мы еще мебельщики-то без году неделя. Кабы знать, что годится, что нет...
Токарев спросил фамилию женщины. Она ответила: «Федотова я».
— Хорошо. Спасибо за честный ответ, товарищ Федотова.
...Из цеха директор и парторг прошли на лесобиржу. Посредине ее проходил железнодорожный путь. Он вел через западные ворота к лесозаводской ветке, протянувшейся на десяток километров и соединявшей Ольховский лесопильный завод с Северной горой. За веткой, отделенная стеною высоких елей и пихт, протекала Елонь. Туда и направились Ярцев с Токаревым.
Не раз хаживали они этой дорогой после того, как совсем неожиданно встретились здесь — закадычные друзья школьных лет и старые институтские товарищи — Мишка Токарев и Миронка Ярцев. То был радостный день. Вечером они уединились на берегу Елони. Долго бродили по береговым кручам, спускались к воде, сидели на старой коряге в густом ракитничке. Вспоминали все: от первой драки в школе до последней встречи в сорок четвертом, когда Ярцев, раненый, ехал в санитарном поезде на Урал, а Токарев после выздоровления возвращался в свою часть на Белорусский фронт. Встреча была короткой. Они тогда ни о чем не успели поговорить. Дороги, скрестившиеся на несколько минут, вновь разбежались на целых одиннадцать лет.
Ярцев приехал в Северную гору в мае 1955 года, на месяц раньше Токарева.
Недавно он перевез из Новогорска семью: жену и «боевой комплект», как любовно называл он троих сыновей, старшему из которых шел десятый год. Токарев жил один в небольшом флигеле возле конторы. Жена с восьмилетней дочкой осталась пока в Москве. Дома бывал редко, приходил с фабрики только поздно ночью. Утром задолго до гудка его уже видели в цехах. Работе отдавал он все время, а если к вечеру особенно сильно начинала гудеть голова, уходил на берег Елони, всякий раз уводя с собою и Ярцева, с которым любил поговорить о фабричных делах или вспоминать далекие годы давней дружбы и беззаботной мальчишеской жизни в любимом городе на берегу старого Волхова.
Ярцев от этих прогулок никогда не отказывался, хотя и ворчал шутливо на своего друга, что тот не дает ему покоя, таскает за собой по ночам, черт знает куда...
Вот и сейчас... Они остановились на высоком берегу. Ярцев тронул Токарева за плечо:
— Ну вот, опять с разговорами к реке приволок, товарищ директор! Токарев не ответил. Парторг легонько толкнул его и сказал:
— Смотри, красота какая!..
Над Елонью клубился и медленно плыл вдоль русла голубоватый туман. Он скрадывал очертания заросшего кустарником берега, который казался совсем черным. Внизу слышалось сонное журчание воды.
Перехватываясь за кусты и тонкие стволы низкорослых осинок, друзья спустились к самой воде. Здесь было тепло и сыро. Токарев закурил: трубку. Красноватый отсвет скользнул по его лицу.
— Скажи, Мирон, какое у тебя впечатление от Гречаника? — спросил он, присаживаясь на большую корягу.
— Что это ты сегодня о нем заговорил?..
— Так... Ты ответь.
— Ну... Опытный инженер. Труженик, привыкший не считаться со, временем.
— Добавь: не в меру упрямый и однобокий.
— То есть как это однобокий?
— Очень просто. Уперся в свой нейтральный контроль — и никаких чертей!.. А я вот походил сегодня по фабрике, посмотрел и вижу, что поступил совершенно правильно.— Помолчав, Токарев добавил: — Вот посмотришь, «преподнесет» он завтра на партсобрании...
— Не будем гадать, Михаил. Во всяком случае, сообща как-нибудь» разберемся.
Наступило молчание. Потом Токарев выколотил трубку и поднялся.
— Хорошо здесь, — задумчиво проговорил он. — Кабы не ждали тебя дома, честное слово, до утра не ушел бы.
— Ну, утром-то тебя отсюда, пожалуй, и трактором не утянуть. Нигде я не видел таких рассветов, как здесь, над Елонью.
— А я все новгородские вспоминаю... над Волховым, помнишь? Ну, ладно, пошли! Дождусь же я, наверно, когда-нибудь от твоей жены выговора с предупреждением.
Ярцев рассмеялся. Они медленно поднялись наверх и пошли к фабрике.

7
Перед Токаревым на столе лежали Танины документы: путевка, диплом, экзаменационный лист.
Таня ждала, сидя в кресле перед столом, и волновалась: куда-то поставят?
А Токарев задумался и, по-видимому, не торопился с ответом. Наконец, он вернул документы и медленно проговорил:
— Значит, будем работать... На какой бы участок вы хотели?
— Туда, где не слишком легко,— просто ответила Таня.
— Но и не слишком трудно? — с едва заметной улыбкой спросил Токарев.
— Если мне доверят самый трудный, я буду благодарна. Директор некоторое время думал, потом нажал кнопку звонка.
— Попросите главного инженера, — сказал он появившейся в дверях секретарше.
На лице Токарева застыло недовольство. В самом деле, фабрике нужны опытные инженерные кадры, а министерство направляет на работу девчонок, едва успевших окончить институт. И это называется практической помощью!..
Вошел Гречаник и сухо поздоровался с Таней.
— Знакомьтесь, Александр Степанович,— сказал Токарев,— инженер Озерцова... Куда направим?
— Мне бы хотелось в цех,— робко попросила Таня.
— А, в самом деле, Александр Степанович, если сменным мастером в станочный? Костылева надо разгружать....
Гречаник молча пожал плечами. По его лицу Токарев понял, что главный инженер в душе не соглашается с ним. Не дождавшись ответа, директор обратился к Тане:
— Вы просили не очень легкой работы. Там, в станочном, будет трудно—Подумав, он добавил: — И даже очень трудно. Видите ли, с качеством обработки у нас плохо, а отвечает за это качество сам мастер, никаких бракеров нет. И спрос, надо сказать, будет строгий. Так вот...
Глаза Тани просияли. Она сдержала невольную улыбку и тихо, но твердо проговорила:
— Я буду стараться, товарищ Токарев, пусть только вначале мне помогут.
— Это будет сделано.
Токарев вызвал к себе начальника станочного цеха |Костылева. Это был человек высокого роста, с узким угловатым лицом и тонким прямым ртом. Его маленькие, широко посаженные глаза произвели на Таню неприятное впечатление. В них затаились и любезность, и настороженность, и холодное безразличие.
Токарев велел обстоятельно ознакомить Таню с производством и помочь на первых порах. Костылев понимающе наклонил голову. Его маленькие темные усики чуть заметно дернулись.
Когда Таня ушла вслед за начальником цеха, Гречаник сказал:
— Вы не жалеете девушку. Сразу в цех, в такие условия! Я бы на вашем месте...
— Поручили бы ей чертежную работу? — перебивая, спросил Токарев.— Если бы я не жалел молодого инженера, я сделал бы то же самое: месяца на два — на три поручил бы какую-нибудь архиспокойную работенку. Нет! Солдат проверяется в бою. Мне нужно знать, кого нам прислали, понимаете?
— Вот увидите, она не управится.
— Вы же, помнится, говорили мне, что Костылев опытный, знающий работник. Так вот, пусть он и поможет.

8
Костылев повел Таню по фабрике. Он подробно рассказывал о работе разных цехов. И все время лицо его не покидало выражение любезной предупредительности и готовности ответить на любой вопрос. И в движениях, и в уверенном тоне его угадывалось самодовольство. В пространных объяснениях Таня не нуждалась, однако из вежливости терпеливо выслушивала их.
В станочном цехе — просторном светлом помещении, в проходе между станками двое слесарей собирали электромотор. Уступая Тане дорогу, черноволосый красивый паренек с цыганскими глазами нечаянно задел ее замасленным рукавом комбинезона. Он извинился, обнажая в улыбке ровные белые зубы:
— Просим прощения...— На минуту оставив работу, он посмотрел вслед удаляющейся девушке и восхищенно проговорил: — Ананас!..
— Да не про вас, — в тон ему сказал товарищ и спросил:
— А ты, Васька, признайся, кроме редьки-то фрукты видывал?
— Фрукт вроде редьки для слесаря Федьки,— не растерявшись, залпом продекламировал Васька и довольно рассмеялся.
Таня прошла за Костылевым в фанеровочный цех. И чем дольше она ходила с ним, тем все больше обращала внимание на то, что с рабочими он говорит резко, с оттенком высокомерия, в то время как с нею предупредителен и вежлив. И ей было неприятно, что придется работать в его подчинении. Разговаривая с Таней, Костылев, как бы между прочим, обмолвился несколькими словами о себе. На фабрике он работает со дня ее пуска, дел по горло, вот и сейчас он совмещает две должности: начальника цеха и сменного мастера, и вроде бы успевает неплохо.
— Во всяком случае, на мою смену никто из начальства не обижается, впереди идем, вот так...— похвалился он и добавил: — Так что можете не беспокоиться, трудно вам не будет. Ну, а в случае чего, где подзаест, поможем по мере сил, сколько вот здесь хватит,— и постучал себя пальцем по лбу.
Закончив обход фабрики, Костылев посоветовал Тане побродить по цехам еще, поближе познакомиться с фабрикой.
— Вон туда, в гарнитурный загляните,— сказал он, показывая на дверь в соседний цех,— а я пойду, дела!..
Таня вошла. То, что она увидела здесь, поразило ее. Мебель совсем не походила на ту, что была в остальных цехах. «Да, вот здесь совсем другое дело!» —подумала Таня. Два почти законченных спальных гарнитура ласкали глаз причудливым рисунком ореха и карельской березы, зеркальным блеском полировки. Пахло политурой, лампадным маслом и дорогим деревом. В цехе работало несколько «старичков».
— Вам друг-товаришш, кого? — спросил Таню работавший возле дверей сутулый старик с очень подвижными глазками, глубоко спрятанными в покрасневших веках.
— На работу вашу посмотреть зашла,— ответила Таня.
— А что рядом-то не смотрите? — старик показал на дверь,— аль не глянется?.. Хе-хе!.. Там у нас для рядовых лепят, ну а мы — для начальства...
Глазки старика вдруг стали колючими и забегали еще быстрее, словно изнутри кто-то дергал их за ниточку.
— Что, внучка, работой любуемся? — спросил Таню другой столяр. Обращаясь к старику с подвижными глазками, он сказал:
— Ты бы, Ярыгин, взял да по цеху девушку провел, со всеми бы познакомил. А ты только и знаешь, что шипишь, как пила в креневой доске... Посмотрите, посмотрите на художество наше,— снова обратился он к Тане.
Новый собеседник был постарше Ярыгина. У него было доброе простое лицо со светлыми глубоко запавшими глазами и совсем белой реденькой бородкой, которую он то и дело подергивал пальцами.
Таня подошла поближе к ореховому гарнитуру и долго стояла возле, к как очарованная, хотя и не впервые видела такое.
— Не хотите ли купить гарнитурчик? — спросил старый столяр, улыбаясь и подергивая бородку.
— Не отказалась бы только...
— Чего там! Не стесняйтесь,— подбодрил старик.— Тыщонок двенадцать свободных найдется?
— Это столько стоит?! — ужаснулась Таня.— У нас на московской фабрике...
— Три рубля семь гривен такие игрушки? — посмеиваясь, прищурился собеседник.— Нет уж, милая, чуть получше да почище — тут тебе и тыщи! Так-то вот. Я худого не скажу, только мы, мебельщики, за последнее время вовсе совесть потеряли... Вы работать к нам или так, наездом?
— Работать.
Вернувшись в станочный цех, Таня долго еще присматривалась к работе. Шесть лет провела она на московской фабрике и добрых пять из них прошли возле станков. Здесь она чувствовала себя, как в родной стихии.
Подходя к приотворенной двери с надписью: «Промежуточный склад», она услышала знакомый голос Костылева:
— ... Ерунда! Все придется пропустить, Сысоев,— говорил он тоном, не допускающим возражения, — иначе у сборщиков срыв, вот так.
— Да ты сам посмотри, можно ли нет пускать, — отвечал тот, кого назвали Сысоевым. — Любченко-то я такие же обратно вернул, чего же ради от тебя-то принимать буду?..
— Да ладно, подумаешь, большое дело! — продолжал наседать Костылев.— Принимай. Пойми, сборники остановятся. Конец месяца. Неужели план заваливать?!
Таня вошла в склад.
— Вот, кстати, познакомьтесь,— обращаясь к ней, сказал Костылев.— Я вам не успел показать, здесь у нас полуфабрикат хранится... А это вот контролер-приемщик Сысоев. Работать будете — детали сдавать ему придется, вот так.
Костылев ушел. Таня назвала себя, протянула Сысоеву руку.
— Будем знакомы.
Светлые глаза Сысоева, да и само лицо чем-то напомнили Тане лицо старого мастера, недавно в шутку предлагавшего ей купить гарнитур. На вид Сысоеву было лет сорок. Халат его и надвинутая на лоб кепка были обильно припудрены древесной пылью.
Сысоев показал Тане свои владения. В складе в несколько рядов стояли трехъярусные стеллажи. На полках аккуратными стопками лежали мебельные детали: бруски, стульные ножки, оклеенные фанерой стенки шкафов и буфетов...
Сысоев рассказал Тане о новом порядке контроля, который ввел. Токарев.
— Только все равно браку не убавилось,— закончил приемщик.— Валят и валят, разбираться не поспеваешь. До чего дошло, в газете про нас пишут. Не читали? Могу познакомить.— Достав с полки газету, он протянул ее Тане.
— Беда,— заключил он, когда девушка вернула ему газету,— вот, посмотрите, вам полезно, ежели мастером собираетесь работать у нас.
Он повел Таню в конец помещения и толчком отворил невысокую дверь. Все за ней было завалено бракованными деталями, уже покрытыми толстым слоем древесной пыли.
— Это все брак?! — пришла в ужас Таня.
— Стопроцентный,— ответил Сысоев, — списывать надо. А сколько добра погублено?! Лесоводы по сосенке в землю, ровно цветы сажают, а мы?.. Э, да что там говорить!..
«Да, трудно будет, ой, как трудно! — думала Таня, возвращаясь в этот день с фабрики.— Даже подумать страшно!»

9
Алексей выключил карусельный фрезер за полчаса до вечернего гудка: пневматические прижимы продолжали отказывать. На половине прохода фреза выбрасывала бруски. Они со свистом летели на середину цеха. Один едва не задел Костылева, на беду проходившего мимо.
— А экспериментики-то придется прекратить, Соловьев,— с язвительной улыбочкой процедил Костылев.— А то как бы вовсе не пришлось запретить тебе станок включать.
— Запретишь — и только! — буркнул Алексей, не оборачиваясь.— Видно, толку в тебе ни на что, кроме запрета, нет.
— Поговори у меня! — меняя тон, резко сказал Костылев.— Я под твою машинку быстренько технику безопасности подведу, вот так! — Начальник цеха ушел.
— В чем дело, не понимаю,— озадаченно произнес Алексей, совсем не думая о словах Костылева.— Неужели золотник барахлит?..— Он осмотрел выброшенные из-под прижимов бруски и задумался.
Подумать было над чем. С тех пор, как Алексей стал к карусельному фрезеру, его не оставляла мысль заменить ручное включение прижимов автоматическим. Ручное утомляет, делает работу напряженной, даже на малых скоростях. Попробуй успеть, особенно на коротких деталях, и освободить, и уложить новую, и включить прижим! Алексей подсчитал: станок даст в полтора, даже два раза больше. Да, за это стоило бороться!
Возвращаясь со смены, он ужинал наспех, а часто вовсе ничего не ел, и принимался рисовать па чем попало, порою на полях газеты, детали переключателя. Иной раз просиживал до утра с тяжелой гудящей головой. Тревожный сон его прерывался фабричным гудком. Алексей шел на фабрику, включал станок. А в голове неотвязно стояла запутанная, неясная, желанная идея.
Наконец, удачно решив конструкцию распределительного золотника, Алексей изготовил деревянную модель и принес ее главному инженеру. Гречаник назвал идею интересной, но сам практически помочь не смог — не было времени.
Главный механик фабрики, Александр Иванович Горн, разрешил Алексею в неурочное время пользоваться станками ремонтно-мехапического цеха, подсказал несколько конструктивных изменений. Алексей принялся за работу. Сутками не выходил из «механички», являлся домой за полночь и снова уходил с рассветом.
Дежурный слесарь Вася Трефелов, черноволосый паренек с цыганскими глазами, которого товарищи прозвали «стихоплетом» за страсть к рифмованной речи, помогал Алексею изо всех сил — идея друга увлекла его...
Наконец, автомат был готов. Его смонтировали на фрезере Алексея, как раз в тот вечер, когда Токарев ездил на лесопильный завод в Ольховку. Несчастья начались сразу же: автомат сбрасывал давление, бруски вылетали из-под прижимов.
«Неужели придется переделывать? — с досадой подумал Алексей.— Да это черт бы с ним! Хуже другое, — никак не поймешь, в чем дело!..
А посоветоваться не с кем. Гречаник был вечно занят. Горн уехал.
Но если бы только этим кончались неприятности! В столе у главного инженера лежало предложение Алексея создать небольшую полуавтоматическую линию для обработки деталей стула. Вставить в эту линию карусельный станок было невозможно без автоматического переключателя прижимов. Все рушилось...
Стиснув в руке гаечный ключ, Алексей начал снимать со станка свою «хитрую машинку», как он мысленно окрестил ее.
— Алеш, ты что это?— спросил Вася Трефелов, подходя к станку.
— Что! Видишь, снимаю свою гармонь к чертовой бабушке,— угрюмо произнес Алексей,— мозги мне окаянная закрутила!..
— Чего с ней?
— Давление сбрасывает. Детали, как из миномета, швыряет. Костылеву в череп едва не угодил...
— Тогда верно, дрянь машинка, — вздохнул Вася,— добрая бы обязательно по самому абажуру ему треснула... А может, в сальниках сосет, а?.. Ты не проверял?
— Там все плотно. Другое здесь... Эх!.. Васька, Васька, плохо, брат, дураком быть!.. Руки вот, кажется, все могут, а башка, как лапоть!..
— Ничего себе лапоть! — глубокомысленно произнес Вася.— Я бы за такой лапоток без раздумья свой «абажур» отдал да еще с придачей!
Вася облокотился на стол фрезера. Помолчав, спросил:
— А ты, Алеш, видал, дивчина днем по цеху с Костылевым ходила?— Он вытер руки об комбинезон и загадочно прищурил правый глаз.
— Ну, видал, а что? — ответил Алексей, собирая отвернутые гайки.— Познакомиться хочешь?
— Познакомиться!.. Смеешься?.. Это же корреспондент из Москвы!..
— Дурак ты, Васяга, вот что,— спокойно ответил Алексей, снимая головку автомата.
— Как это?..— не понял Вася.
— Очень просто, самый обыкновенный дурак!
— Постой, мне ведь Федор сказал.
— Ну, значит, два дурака. Задержи втулку, укатится...
Вася задержал втулку и, передавая ее Алексею, спросил:
— Kтo же она, по-твоему?..
— Инженер, работать у нас будет. Трефелов протяжно и звонко свистнул.
— Вот это зря,— разочарованно проговорил он.— Вовсе это не девчоночье дело — инженерия. Тоже вроде Валентины Светловой, наверно, сперва попыжится, потом поревет, а там, глядишь, в контору или в библиотеку заберется... Да-а... А я-то думал, верно —корреспондент.
Алексей внезапно задумался, глядя куда-то мимо Васиной головы. Потом, подняв корпус освобожденного автомата, сунул его в руки Трефелову:
—На, держи. Отнесешь в механичку. Утром я пораньше приду — займусь. А сейчас до партсобрания дело одно надо успеть сделать. Постой! — удержал он собравшегося выполнять поручение Васю.— Гайки захвати.
Алексей собрал гайки и другие мелкие детали автомата, рассовал их по карманам Васиного комбинезона.
— Смотри, не растеряй только, ясен вопрос?
— А сам-то куда? — поинтересовался Вася.
— В библиотеку,— коротко ответил Алексей, направляясь к двери.

10
«Только бы достать эту книгу!» — думал Алексей, шагая к маленькому домику, в котором помещалась фабричная библиотека.
Название книги он помнил: «Пневматические приборы и инструменты». Он мельком видел ее весной, когда заходил за свежими журналами. Запомнился и цвет обложки, и рисунок на ней, и формат — все, за исключением фамилии автора.
— И как я, пустая голова, раньше про нее не вспомнил! — вслух упрекал себя Алексей.
В библиотеке оказалось двое посетителей. Близорукий чертежник из технического отдела, низко склонясь над столом, рассматривал свежий номер «Крокодила». У барьера сосредоточенно рылся в каталоге парнишка лет шестнадцати в форменной фуражке ремесленного училища — Саша Лебедь.
Библиотекарша, «бывший инженер» Валя Светлова, голубоглазая девушка с русыми вьющимися волосами, перебирала на полке книги. Когда вошел Алексей, она обернулась. Глаза ее засветились радостью, которая уступила место растерянности. Волнуясь, Валя нервно перебирала пальцами листы только что взятой книги.
— Привет, Валя,— сказал Алексей и, подойдя к барьеру, протянул РУКУ-
— Здравствуйте, Алеша,— тихо проговорила Валя.
Алексей пожал ее холодную руку и, оглядывая стопку книг на столе, спросил:
— Валя, помнишь, я в апреле, кажется, заходил. Книга здесь так же вот на столе лежала. Рисунок еще во всю обложку —«Пневматические приборы и инструменты» называется... Она у тебя далеко?..
— А кто автор, Алеша?..
— В том-то и дело, что не знаю. Только мне она вот так нужна!— Алексей провел по горлу указательным пальцем.— У нее еще корешок такой... сероватый.
Валя наугад взяла с полки несколько книг с серыми корешками, пересмотрела их. Из отдела электротехники вытащила сказки Салтыкова-Щедрина. Сконфузилась и спрятала книгу под стопку газет на соседней полке.
Алексей прошел за барьер. Вдвоем с Валей они просмотрели книги еще на нескольких полках. Перебрали почти все карточки в каталоге. Книга не отыскивалась.
— Валентина Леонтьевна, вы не Гельцера ищете? — неожиданно спросил близорукий чертежник, возвращая Вале журнал. — Как раз такую и в сером переплете я видел у нас в отделе.
— У кого? — почти в один голос спросили Валя и Алексей.
— Не помню. Да вы поищите по формулярам.
Чертежник ушел. Валя снова стала искать.
— Вот! — обрадованно воскликнула она, но, заглянув в карточку, погрустнела.
— Тут записано на Горна, а мне кажется... Нет, я даже хорошо помню, что Александр Иванович ее вернул... Кому же я выдала ее?.. — И Валя снова стала перебирать карточки. Наконец нашла нужную, но почему-то сразу поспешно спрятала.
Первый раз после долгого перерыва — почти с самой весны — она снова близко увидела Алексея. Пришел за помощью, и она поможет ему! Только она не скажет, у кого эта книга, она сегодня же достанет ее сама, а завтра принесет ему. И завтра снова увидит его! А увидеть обязательно надо! Подойти, постоять рядом хоть одну минутку, посмотреть на него... Это было невыносимо, мучительно и... необходимо!
— Алеша, я ничего не могу найти,— солгала Валя, краснея,— но дома у меня есть тетрадка, может быть, в ней... В общем, я вечером обязательно разыщу эту книгу.
— Да, не везет мне,— с досадой проговорил Алексей.— Ну что ж, приду завтра. Только ты постарайся, Валя... Ну, пока!..
Он вышел. Валя смотрела ему вслед и боролась со слезами.
— Мне бы, Валентина Леонтьевна, какую-нибудь книгу поинтересней, роман или повесть,— попросил парнишка в фуражке «ремесленника».— Хорошо бы про дерево вообще, про лес.
Валя как бы очнулась от раздумья и проговорила так тихо, что сама едва услышала свой голос:
— Возьми «Русский лес», Саша... Хорошая книга.
— Ну, давайте,— согласился паренек.
Валя нашла карточку с его фамилией, записала название книги, взяла с полки объемистый том и, поставив в карточке номер, протянула книгу юному мебельщику.
Лебедь озадаченно повертел книгу в руках, улыбнулся:
— Вы мне Гончарова дали, «Обрыв».
Валя, опустив глаза, молча приняла, книгу. Исправила запись в карточке. Руки ее дрожали. С пера упала жирная клякса. Валя долго прикладывала к ней промокашку...
Получив, наконец, «Русский лес», Саша довольно сказал:
— Вот теперь Правильно! — и ушел развалистой, совсем еще мальчишеской походкой.
Когда за ним затворилась дверь, Валя беспомощно опустилась на стул, и, уткнувшись лицом в стопку газет, сложенных на столе, разрыдалась.

11
Правый берег Елони не очень высокий, но крутой, у излучины — обрывистый. Наверху высокие ели и пихты. По склонам, похожие на язычки зеленого пламени, сбегают кустики можжевельника вперемежку с молодыми елочками. Молодые, редко разбросанные осинки стыдливо поднимают серовато-серебряные стволы над густой и колючей хвойной зеленью.
Жаркое лето уводит Елонь в сторону от береговых круч. Тогда обнажаются песчаные косы и отмели. В сухой год они выдаются чуть не досередины реки. А совсем рядом, у отмелей, таятся омуты. Вода в них замедляет свой бег, словно задумывается, заглядывая в непроглядную свою глубь, и, только вдоволь наглядевшись, бежит дальше, переливается струйчатым говорком на перекатах.
Осенью, в пору дождей, Елонь становится гневной и темной. Она буйно радуется ледяному промозглому ветру, косым струям дождя, низким синеватым тучам, стремительно летящим над ней. Хлесткие волны набивают в бурном ивнячке кудреватую пену, опоясывая его белой кружевной оторочкой.
Тогда зеленое пламя можжевельника темнеет, ослепленное пожаром осинок. Неистовый ветер срывает с них желтые и багряные листья и швыряет пригоршнями во все стороны.
Но в полную силу разгуливается Елонь по весне. Когда сходят снега, вода в ней становится рыжей. Река вспухает, надувается и идет напролом, подмывая кручи, слизывая огромные оползни. Они с пушечным гулом бултыхаются в воду, и на месте их падения долго еще шипит землистая пена.
Левый берег, поросший высокими соснами, в половодье скрывается под водой до самых деревьев. Тот берег — пологий и ровный, и река там течет спокойнее, образуя кое-где заводи, поросшие травой и кувшинками. Когда солнце опускается к горизонту, левый берег начинает светиться. Солнце зажигает сосновые кроны и прямые стволы оранжевым пламенем... Вот и сейчас они словно пылают. За стволами елей показалось светлое платье. На кручу вышла девушка и остановилась, вглядываясь в противоположный берег. Толстые светлые косы тугими жгутами уложены на затылке. На плечах — пестрая косынка. Серые глаза задумчивы и немного печальны.
Обходя кусты можжевельника, придерживаясь за стволы осинок, она сошла к реке и остановилась у самой воды, пушистой пихтовой веточкой отмахиваясь от комаров.
Напрасно Варвара Степановна уговаривала выспаться как следует с дороги, Таня отказалась наотрез.
— Пойду лучше воздухом подышу,— сказала она.
Иван Филиппович посоветовал сходить к Елони, которую северогорцы справедливо считают самым красивым местом во всей округе.
Солнце растекалось по воде блестящими чешуйками ряби. Чешуйки бежали к берегу и погасали. У Таниных ног блестела мокрая галька и чуть слышно плескалась вода.
Таня подняла несколько камешков, будто лакированных. Девушка долго любовалась ими, потом поочередно стала подбрасывать в воздух, ловя па лету.
«Если ни один не оброню, все будет хорошо,— как в детстве загадала Таня.— Все будет хорошо»,— следя за полетом камешков, повторяла она. 1Камешки взлетали, блестя на солнце, и послушно ложились па ладонь.
Вдруг синяя кругленькая галька озорно сверкнула на солнце гладким бочком и звонко шлепнулась в воду. В стороны побежали разбитые рябью круги.
Таня вздохнула:
— Так тебе и надо, не занимайся ерундой, не задумывай! Дура! Девчонка! А еще инженер.
Скорей бы завтрашний день! Скорей бы за дело, на фабрику! Уйти в работу, утонуть в ней, чтобы не думать о том, что произошло в Москве, в самый последний день отъезда и заслонило все, как темное облако.
— Георгий, Георгий!..— прошептала Таня, и камешки с ее ладони скользнули в воду.— Как все это нелепо!..
Она медленно повернулась, чтобы идти назад, и замерла от удивления. Чуть правее поднимался высокий береговой выступ. Он выдавался далеко вперед, как бы врезаясь в воду. На верху его, обвисая корнями над красной осыпающейся громадой и накренившись в сторону реки, стояла высокая ель. Было непонятно, как она держится там, цепляясь за землю всего одной третью своих корней, как бы попирая все законы природы. От этого невероятно легким казался ее громадный ствол с обвисающими ветвями, покрытыми серебристым налетом лишайника.
Отыскав боковую тропку, Таня с замирающим сердцем подошла к наклонившейся ели. Осторожно, словно боясь уронить ее, она дотронулась рукою до ее потрескавшейся коры: «Как она не упадет?!.. На бесстрашного человека похожа...»
Высоко в небе проплыл ястреб. Он покружился над елью, снизился к воде, взмахнул крыльями и помчался вдоль реки, поблескивая опереньем. Таня проводила его глазами и вдруг, слабо вскрикнув, испуганно отскочила от ствола ели.
Два черных, немного раскосых глаза почти в упор смотрели на нее снизу. У корней, на самом обрыве сидел крепкого сложения парень с волосами, подстриженными ежиком. Лицо у парня было хмурое, почти злое от больших насупленных бровей.
— Кто вы?— прерывающимся от волнения голосом спросила Таня.
— А вам не все равно? — медленно, как будто ему было тяжело произносить слова, проговорил парень. Он отвернулся и прислонился спиной к стволу, обхватив руками колени.
Таня продолжала стоять. Первый испуг прошел, но теперь она чувствовала себя немного виноватой в том, что невольно помешала этому человеку. Она не знала, как поступить: просто уйти или сказать что-то в свое оправдание.
— Ну, чего стоять-то? — снова оборачиваясь к ней, сказал парень.
Таня повернулась и медленно пошла прочь. Когда она скрылась, парень рывком встал. Это был Илья Новиков. Он часто приходил сюда, на этот выступ к «падющей ели» — так называли это место — подолгу сидел, обняв руками колени и о чем-то думая.
Сейчас он стоял неподвижно и глядел на воду. Потом вдруг с размаху бросился на землю, уткнувшись в жесткую траву лицом и обхватив голову сильными большими руками...

12
Рано осиротев, Илья Новиков попал в компанию жуликов, научился воровать. Но шайка скоро угодила за решетку. Одиннадцатилетнего Илью отправили в трудовую колонию. Там он работал в мебельном цехе. Ему полюбились шумные деревообделочные станки. Он стал фрезеровщиком.
На фабрике его поставили к станку в смене Шпульникова. Поселили в общежитие, по старинке именуемое бараком, где обитали неразлучные приятели Юрий Боков и Степан Розов, клеильщик из фанеровочного цеха. Илья ни с кем не дружил. Его молчаливость принимали за нелюдимость. Вырос, мол, в трудколонии, а там, кто его знает, всякий попадается народ.
Но, когда по вечерам Илья, сидя на крылечке, играл на баяне, музыку слушали все внимательно и молча. Напротив, на куче бревен, рассаживались девчата из второго барака, лущили подсолнухи и вполголоса подпевали знакомой песне, а синеглазая тоненькая Люба Панькова не сводила с парня больших завороженных глаз.
Илья играл каждый вечер, и на душе становилось спокойно и радостно. Но однажды пришла к нему еще большая радость. Она взглянула на него синими глазами Любы Паньковой, улыбнулась хорошей, задорной ее улыбкой... Проходя по цеху, Люба плечиком невзначай задела Илью. Он обернулся.
— Приходи вечером на речку с баяном к падающей елке, ладно? — сказала Люба, рассмеялась и убежала, на ходу подвязывая косынкой рассыпающиеся каштановые волосы.
На берег Илья пришел раньше Любы. Он сидел у ствола ели и играл.
Незаметно подошла Люба. Илья обернулся и увидел ее. На мгновение перестал играть. Люба села рядом. Снова запел баян...
Илья глядел то на Любу, то на дальние сосны на том берегу и играл, играл... Играл все, что умел, и все это было про что-то одно, про очень большое, хорошее и неожиданное. Люба понимала. Когда Илья кончил, она дотронулась до его руки и вдруг, прижавшись щекой к его крепкому плечу, сказала:
— Сыграй еще...— и заглянула в глаза.
Люба пришла и на другой, и на третий, и на четвертый день. Илья почти не говорил с нею. Он только играл, наклонив голову к баяну, словно прислушивался: то ли, что нужно, и так ли, как следует, говорит за него его верный друг.
А Люба ждала и томилась. Провожая ее в поселок, Илья всякий раз, думал: «Завтра обязательно скажу», по завтра повторялось все то же...
А потом на пути встал Степан Розов, кудрявый парень, со злым красивым лицом. Он носил пиджак нараспашку, выставляя напоказ малиновый в голубую полоску галстук. Портрет его красовался на Доске почета, стоявшей на фабричном дворе.
Началось с того, что вечером в бараке, когда Илья сидел на своей койке, к нему с пакостной улыбочкой подплыл подвыпивший Нюрка с гармонью. Сплюнув, он заявил:
— Бросай птаху, парень, не то мы со Степкой «варвару» тебе устроим, понял?..— Для убедительности он растянул гармонь и шумно, через все басы, выпустил из нее воздух.
Илья вначале не понял, удивленно смотрел на Бокова.
— Чего шары пялишь? — сдабривая вопрос ругательством, спросил Нюрка.— Сказано: за Любкину юбку не цепляйся, закон и точка!..
Илья молча встал и, взяв Бокова рукою за голову, повернул ее, как заводную головку часов, придавил книзу. Нюрка взвыл и сел на пол под дружный хохот обитателей барака.
На другой день вечером Илья снова достал баян, но едва поднял его, как баян рассыпался на части. Глаза Новикова округлились — он ничего не понимал. Только заглянув в пахнущий сыростью, клеем и какой-то дрянью футляр, он догадался, что это и есть обещанная Нюркой «варвара». На рассвете, когда Илья спал, Боков осторожно вытащил из-под его койки баян и, окунув в пожарную бочку с застоявшейся водой, аккуратно уложил все на место.
Это было первой неприятностью. За ней начались несчастья. Вечером Люба не пришла на берег. Илья прождал ее до темноты. Утром, увидев Любу в цехе, он подошел к ней, но она отвернулась и ушла, обиженно подняв плечи. Новиков не понимал, что случилось...
А Люба стала избегать его. Через несколько дней Илья увидел ее с Розовым перед началом киносеанса возле барака, где обычно приспосабливалась кинопередвижка. Нюрка был здесь же. Увидев Илью, он сказал что-то на ухо Степану. Все трое обернулись, но Люба тотчас отвела взгляд. Новиков начал догадываться, что его оговорили перед нею.
Мстительный Нюрка начал подстраивать Илье пакости. По его милости Новиков часто делал на станке брак. Костылев, переговорив с бывшим директором Гололедовым, прогнал Илью из цеха. Его перевели грузчиком на автомашину. Никакие просьбы Ильи оставить его в цехе не помогли. Он озлобился, стал работать плохо. Как-то поскандалил с начальником гаража. Его перевели в кочегары. В его смене в котле потекла труба, из котельной Илью убрали. Нигде он не работал больше недели, и везде его преследовали неудачи.
Только когда на фабрике пустили еще два фрезерных станка, в судьбе Новикова наметилось некоторое улучшение. Рабочих не хватало, и Костылев вынужден был временно взять его в цех.
Постоянно мучаясь на фрезеровке стульных ножек, — работе кропотливой и невыгодной, потому что резцы часто раскладывали древесину и много ножек шло в брак — Новиков придумал фрезу особой конструкции. Резцы ее, по мысли Ильи, разбивались на отдельные зубцы, расположенные по винтовой линии. Если при такой фрезе еще увеличить число оборотов вала, брак исчез бы совершенно.
Илья обратился к мастеру Шпульникову, тот доложил начальнику цеха. Костылев заявил:
— Чепуха! Скажи этому бывшему ворюге, что если он вместо работы будет заниматься изобретениями, он снова у меня загремит отсюда!
Узнав об этом, Илья стиснул зубы и продолжал работать по-старому. Вскоре он прочел приказ. Костылеву объявлялась благодарность и назначалась денежная премия за... изобретение новой фрезы!..
Илья опешил. Он вернулся к станку и увидел, что рядом, на станке Нюрки Бокова слесарь под наблюдением Костылева устанавливает его фрезу, фрезу конструкции Ильи Новикова.
Он подошел к Костылеву, проговорил дрожащим от волнения и гнева голосом:
— Зачем вы мою фрезу украли?
— Твою фрезу? — давясь неестественным смехом, проговорил Костылев.— Ты что, совсем ошалел?.. Может быть, благодарность в приказе тоже тебе объявлена? Может быть, и деньги за это дело прикажешь тебе отдать?..
Новиков пошел к Грсчанику. Главный инженер выслушал его, нахмурился и вызвал мастера Шпулышкова, но тот заявил, что ничего не знает и что Новиков с предложением новой фрезы к нему никогда не обращался. После этого Илья возненавидел Костылева.
Потом в конторке у Костылева пропал из стола фабричный секундомер. Его выкрал Нюрка Боков и незаметно подсунул в инструментальный шкафчик Ильи. Костылев хватился на третий день после пропажи, и, конечно, секундомер отыскался у Новикова, в его шкафчике.
Костылев подошел к Илье и, показывая ему секундомер, проговорил:
— Воры мне не нужны! Придется познакомить тебя с участковым милиционером...— Глаза его сделались маленькими и хищными, верхняя губа дергалась.
Однако в цехе Илья все же остался — лишь потому, что Гречаник, которому Костылев доложил об этой истории, отнесся к ней с недоверием. Но брошенная Боковым кличка «блатной» повисла над Новиковым. Жизнь сделалась невыносимой. В цехе на Илью начали смотреть косо. В общежитии стали запирать чемоданы и тумбочки на висячие замки... Из барака Илья ушел. После работы он скитался по берегу, спал где попало и начал уже подумывать о том, чтобы сбежать с фабрики, но после передумал: это всякого убедило бы, что Новиков в самом деле виноват.
А потом Нюрка начал потаскивать от его станка детали, заменяя их бракованными. Острое чувство ненависти разрасталось в душе Ильи подобно грозовому облаку. Это уже была не просто ненависть к одному Костылеву, Шпульникову или Нюрке Бокову, это была ненависть к людям вообще.

13
Газетная статья нашумела порядком. В этот день на фабрике только и было разговоров, что о ней да о назначенном на вечер партийном собрании. «Правильная статья! — хмуро говорили люди.— А то и в самом деле невмоготу больше, уши со стыда горят!..»
Илья Тимофеевич Сысоев, тот самый старичок со светлыми глазами и реденькой бородкой, с которым днем познакомилась Таня, переживал событие особенно сильно.
— Я худого не скажу,— хмуро заявил он, сдергивая с плеч фартук и сердито бросая его на прибранный верстак,— только самочувствие у меня дрянное. — Он присел на край верстака, очевидно, не собираясь уходить домой, хотя смена уже кончилась.— Ведь это разве можно придумать злее беду, чем от своей же собственной работенки наплевательство получить?..— продолжал старик, сокрушенно покачивая головой и глядя на работавших с ним рядом столяров.— Вы-то не знаете, а мне памятно времячко, когда слава наша с Урала-батюшки, с Северной горы в лапотках до Парижа хаживала... Три раза умельцы уральские медаль на той Парижской выставке за мебель получали. Вот он помнить должен,— кивнул Сысоев головой в сторону Ярыгина, который все еще копошился возле своего верстака.
— Было дело, Тимофеич, было, хе-хе... — отозвался Ярыгин, поскабливая ногтями кадык и кривенько усмехаясь.
— То-то вот, что было,— сердито сказал Сысоев. — Меня, помню, хозяин Шарапов за самый пустяк аршином по шее полоснул, сейчас метка есть,— карнизик, слышь, косовато приклеил. Вот как нас художеству учили...
Столяры гарнитурного цеха один за другим начали собираться к верстаку Ильи Тимофеевича. Зашел в цех и стал в сторонке паренек из сборочного, Саша Лебедь: «Илья Тимофеевич рассказывает, как тут пройти мимо!»
— ...Я и желаю спросить: что же сильнее-то, хозяйский аршин или своя совесть? — продолжал Сысоев, оглядывая собравшихся вокруг него людей.— Я вчера с Сергеем, с сыном говорил, наказывал, чтоб на партийном собрании от нашего имени выступил, от старых мастеров, поскольку считаю, что с качеством полнейшую революцию делать надо, как скажете? А то, выходит, на фабрике у нас от былой-то славы махонький островок всего-навсего остался — мы, гарнитурщики. А что, разве всю такую мебель делать нельзя?
— Это как же ее, Тимофеич, ладить-то, поясни, друг-товарищ? — приближаясь, спросил Ярыгин. За сморщенными красноватыми его веками перекатывались маленькие глазки с колючими зрачками.— Уж не через все ли цеха, не через все ли станочки да руки пропущать? Хе-хе... Нет, добренькая-то из одних рук выйти может, a с механикой-то этой со всей...
— Я худого не скажу,— резко перебил Ярыгина Илья Тимофеевич,— но за такие слова сам бы аршином по шее навернул, Пал Афанасьич. Ты откуда взял это?.. Или, по-твоему, топор да долото больше могут, чем машины?.. Нет, брат, не в том дело, а в любовности к искусству своему, вот что! Мне до семи-то десятков два годика осталось, из них полсотни с пятком столярствую, а единой вещи не испортил, окроме того карнизика, да и тот выправил после. А почему, думаешь, не испортил, а?.. Да потому, что для себя делаю, для радости для своей, для души, и других тоже хочу порадовать, вот и весь тебе секрет...
— Как ты, Тимофеич, насчет того понимаешь, что директор браковщиков сместил? — спросил один из столяров, стоявший поодаль.
— На мой глаз, ладно,— ответил Илья Тимофеевич.— Коли уж я не захотел по-доброму вещицу соорудить, вы ко мне хоть сотню браковщиков ставьте, все одно погано сделаю.
— Так дело-то разве при всем при том подвинулося?— подмигивая, спросил Ярыгин.— В газетке-то небось продергивают, хе-хе...
— Ну и что? — строго произнес Илья Тимофеевич.— Будет срок, подвинется, коли все за одно возьмемся.
— Это как же, друг-товаришш?
— А так вот! Как собрание общее соберут, я давно задумал дело одно внести. Пускай поручат нам, старикам, образцы соорудить такие, чтоб и делать просто, и красота чтоб была, и удобство, а после по образцам мебель всей фабрикой ладить. Сначала понемногу, бригадку для этого сколотить, после — побольше, да чтоб считать это на фабрике самым почетным делом и рабочих туда самолучших выделять, кто браку да шалопайства в работе не допускает. Тут и задумается каждый, как попасть па такое дело. Ну и чтоб насчет заработку обеспечено было все, побольше чтоб за работу на такой мебели платили. Я, конечно, не больно складно поясняю, но, полагаю, всем понятно.
— Понятно-то понятно,— потер затылок рабочий, стоявший возле Сысоева.— Только где мы, Илья Тимофеевич, столяров-то добрых столько наберем?.. На фабрике-то, почитай, одна молодежь, нас-то много ли?..
— А так вот и наберем,— не смутился Илья Тимофеевич,— учить станем, отбирать и учить. А в бригаду попасть всякий захочет, красота-то, она всех манит. Так мало-помалу и насобирается наша мебельная сила... Сделаем — оживет наша слава, завалим — худого не скажу— всех нас березовым батогом по хребту, вот.
— Правильно, Тимофеич! Добро будет!..— раздалось сразу несколько голосов.
— А меня возьмете в бригаду, Илья Тимофеевич? — подходя поближе, робко попросил Саша Лебедь.— На настоящей мебели поработать охота.— Глаза паренька светились огоньком большого, заветного желания.
— Ишь ты,— усмехнулся Сысоев.— Бригады-то еще нет, куда ж я тебя возьму?.. Да и бригадиром не меня, может, назначат...
— Ну, а если будет бригада? — негромко произнес Саша.
— Как начальство еще посмотрит,— уклончиво ответил Илья Тимофеевич.
— Коли с головой начальство, так на все это дело при всем при том наплюет,— с улыбочкой съязвил Ярыгин.— Не согласен я, Тимофеич, на молодежь надежи нету. Все твое искусство-то для них, что щепотка перхоти: — Ярыгин поднес к подбородку ладонь и, выпятив губы, подул на нее: — Ф-ф-ук! И всему почету конец. Так-то, друг-товаришш, хе-хе!..— Ярыгин подвинулся совсем близко к Сысоеву и дохнул ему в лицо перегаром от выпитой политуры.
Илья Тимофеевич недовольно посторонился, а у Саши Лебедя надулись губы и в чистых карих глазах сверкнул гнев:
— Вы, Павел Афанасьевич, про молодежь не врите! — сказал он дрогнувшим голосом.— Нечего с одного, с двоих пример брать. На себя лучше посмотрели бы....— Как и многие на фабрике, Саша не любил Ярыгина.— Вам бы только политуру потягивать,— неожиданно добавил он.— И не стыдно?!
— А ты, друг-товаришш, мне сольцы в политурку подсыпал при всем при том? — не повышая голоса и молитвенно закатывая глаза, огрызнулся Ярыгин.
Па его слова никто не ответил.
— Ладно, Александр,— хлопнув Сашу по плечу, сказал Илья Тимофеевич,— договорились: будет бригада — возьмем к себе, идет? — Он подергал бородку и, не обращаясь ни к кому, задумчиво произнес: — Что-то паши решат сегодня на партийном-то собрании?
14
Обстоятельный доклад Токарева подходил к концу. В просторной комнате красного уголка, где проходило партийное собрание, было тихо. Люди слушали с тем сосредоточенным вниманием, какое бывает, когда разговор идет о самом близком и наболевшем. В докладе не было цифр, но были живые примеры, и каждый из них ударял, заставлял думать. Токарев рассказал о ночном посещении цеха и разговорах с рабочими:
— ... Вы поймите, товарищи, сами люди говорят: научите нас, и мы не пропустим брака! Почему же воинственная непримиримость фрезеровщика Новикова, который не стал обрабатывать брак станочника Бокова, из случая не должна стать системой борьбы, само собой без драки, конечно!? Разве не звучит ирония в наш адрес в словах работницы: отменили бракеров, вот и брак! Мастер не поспевает, а мне, работнице, —Токарев развел руками,— выходит, наплевать: хоть и вижу, а пропущу: заработать надо! А разве мы деньги платим за негодное? Разве не говорит это о порочности системы «нейтрального контроля»? — Токарев сделал паузу и показал рукой на Гречаника, сидевшего в первом ряду и быстро писавшего что-то в блокноте.— Зря наш главный инженер все еще пробует поклоняться этой системе! Ежегодно фабрика тратит десятки тысяч рублей на зарплату бракерам. А за что эти деньги платились?.. За неверие | совести рабочего, за наше неумение научить его делать хорошо!
Токарев еще не успел сесть, а председатель собрания подняться со своего места, как попросил слова Гречаник.
— Мастеров из организаторов мы превратили в бракеров, но брака не стало меньше. Один не управится за шестерых! А рабочий контроль? Что может дать эта мера, пока мы по-настоящему не воспитали в людях сознание! Нейтральный контроль — вот что нужно сейчас. Иначе в газете появится еще не одна статья!
Когда Гречаник кончил говорить, в помещении наступила настороженная тишина. От этого где-то глубоко внутри его существа осторожно шевельнулось что-то очень похожее па сомнение.
Гречаник подошел к столу, налил полный стакан воды и выпил его торопливыми большими глотками, проливая воду па пиджак и галстук. Потом сел в стороне, вытерев ладонью влажный лоб и едва не уронив очки...
Тишину нарушил густой бас председателя собрания, строгальщика Шадрина. Он поднялся, высокий, с длинными руками, которые держал всегда как-то неловко, словно не знал, куда деть. Лицо его, заросшее черной щетиной, казалось суровым.
— Кто хочет выступать? — спросил он.
— Без бракеров толку не ждать! — донеслось из заднего ряда. — Неверно Токарев делает...
— Лошадь два воза не везет! — поддержал кто-то из угла.
— Не четыре руки у мастера!..
— Вот, вот!.. И в газетке раньше не бывали!..
— Давай по порядку! — Шадрин постучал карандашом по стакану. — Кто слово берет?
Неприятное чувство у Гречаника углубилось. Реплики с мест принадлежали кое-кому из мастеров, недовольных перегрузкой, и тем из рабочих, за которыми водились грешки по части брака. Получалось как-то нехорошо.
Чем дальше, тем все яснее становилось, что большинство на стороне Токарева. Даже мастер Любченко, один из тех, кто острее остальных переживал вновь заведенный порядок, и тот высказался против возвращения вспять:
— Только рабочий контроль сможет облегчить нам работу, — сказал он.— Не для легкой жизни, конечно, а для пользы дела. Надо гак, чтобы друг от друга, с операции на операцию принимали по всей строгости, и чтобы тот отвечал за брак, кто его от соседа принял, под крылышко свое бракодела укрыл. А на склад и из цеха в цех, чтобы мастер мастеру сдавал безо всякой скидки! Нас-то подстегнуть тоже иной раз требуется!
Долго отмалчивавшийся Сергей Сысоев, наконец, взял слово. Говорил он спокойно и неторопливо, но в голосе его звучала неподдельная обида:
— Почему главный инженер па одних бракеров да на технику надеется?.. А человек?.. Выходит, в бою ни патриотизма, ни геройства не требуется?.. Знай, нажимай на спуск, благо сама «машинка» стреляет!.. Неверно!.. Нам нужно такой принцип в человеке воспитать, на точку его поставить: «Могу только хорошо! Плохо не смею!» Нас же много, неужто ж нам сообща-то сознание у людей не воспитать?! Зря сомневается товарищ Гречаник, ей-богу, зря!.. Вам «нейтральный контроль», а у меня возле склада «дровишки» копятся! Зря! — еще раз повторил он.
Гречаник слушал и хмурился. В нем все больше поднималось раздражение на себя, которое он не мог побороть. Это был внутренний голос, убеждавший проверить позиции еще раз, взвесить, пересмотреть. Но голос этот был слаб и пока вызывал досаду.
В самом конце выступил Ярцев.
— Подведем итог,— сказал он, погружая в волосы растопыренные пальцы. —Кажется, мы согласились, что бракеров не надо. Изживают они себя. Совесть — вот наш самый неумолимый бракер. Разве не мы, коммунисты фабрики, должны заботиться о том, чтобы мебель, внесенная в квартиру, рождала хорошее настроение у купивших ее? Как сделать это? Организовать взаимный рабочий контроль. Отвечает за качество сам рабочий, за себя и соседа, а мастер — за весь цех... Все, что поручается рабочей совести, все, что делается с верой в рабочего человека и начинается с большой помощи ему, всегда правильно, всегда приносит успех! Как вы скажете, товарищи?!
— Правильно! — послышалось в ответ. И это многоголосое, решительное и несокрушимое слово ощутимее остального ударило по сомнениям Гречаника.
Собрание закончилось поздно, но Гречаник, вместо того чтобы сразу идти домой, пошел в цех. Там работала смена Шпульникова. Мастер метался от станка к станку, не успевая пи принять, ни проверить обработанные детали.
— Смотрите, что вам подсовывают,— недовольно сказал Гречаник, выбрав несколько деталей и передавая их Шпульникову.
Тот оправдывался:
— Ну, прямо хоть стой, хоть падай! — разводил он руками. — Где же мне одному поспеть?! Без бракеров погибель! Пропаду и только! Добавлять их надо было, а не последних снимать, вот...
— Подождите, скоро рабочий контроль вам организуют, — сказал Гречаник и мысленно упрекнул себя за то, что обнажает собственное отношение к сказанному: «Почему я не сказал — организуем? А, да не все ли равно!»
Дома он отказался от ужина. Попросил только чаю и долго сидел, помешивая в стакане ложечкой, отвечая на тревожные вопросы жены: не случилось ли чего на фабрике?
— Ничего особенного, просто устал, голова гудит.
Залпом выпив остывший и показавшийся приторно сладким чай, он ушел к себе. Убрал чертежную доску с приколотым к ней чертежом, достал стопку бумаги и написал на первом листе крупными сердитыми буквами: «Мероприятия по введению рабочего взаимоконтроля». Поставил цифру «I», возле нее крупную, набухшую чернилами точку и задумался.
Мимо станции, не останавливаясь, прошел скорый поезд. Стук колес в ночной тишине слышался долго. Потом он затих. Ветер донес высокий, протяжный свисток паровоза, после—еще один, чуть слышный.
Гречаник откинулся на спинку. Сняв очки, провел по лицу рукой. Долго протирал платком запылившиеся стекла и, щуря близорукие глаза, просматривал на свет перед настольной лампой. За окном ветер встряхивал ветку рябины. Освещенная из комнаты, она казалась желтой, как осенью...
Сзади к Гречанику неслышно подошла жена и положила ему на плечо руку.
— Ты бы поужинал все-таки,— ласково оказала она,— нельзя же так...
Он долго не отвечал. Все не сводил глаз с рябиновой ветки. Потом, словно очнувшись от какого-то забытья, устало проговорил:
— Ужинать?.. Нет, нет... Впрочем, завари мне, пожалуйста, па ночь черного кофе... Только покрепче.

15
Утро выдалось пасмурное. Дул холодный северный ветер. Сплошные низкие тучи неслись над кронами тополей. Если смотреть наверх, то кажется, что тополи куда-то плывут. Листья их шелестели тревожно и зябко, совсем по-осеннему. Еще не успев дойти до фабрики, Таня основательно продрогла.
Был седьмой час утра. Ночная смена еще работала. Таня долго ходила между гудящих станков. Зашла в цеховую конторку. Мастер Любченко щелкал на счетах.
— Костылев так рано не ходит, — ответил он, когда Таня назвала себя и сказала, что будет работать мастером.
Любченко сбросил косточки па счетах, полистал пачку нарядов, отодвинул ее.
— Вы, товарищ Озерцова, меня извините, что вмешиваюсь не в свое дело, только зря вы мастером согласились. На нас столько дел сейчас навалено, просто беда!.. В общем, будь здоров — поворачивайся!..
Костылев пришел ровно в восемь. Он приветливо поздоровался с Таней и даже спросил, как спалось ей на новом месте.
— Первые дни вместе работать будем, привыкайте! — сказал он.— А вот месяц кончу, закрою наряды и с первого августа самостоятельно начнете, договорились? Вот так.
И Таня начала работать. В первые дни она выполняла отдельные поручения Костылева, принимала работу у станочников, подсчитывала наряды, готовила мебельные детали и узлы к сдаче на промежуточный склад.
Начальник цеха был очень любезен и с видимой охотой знакомил будущего мастера смены с особенностями цехового хозяйства.
Но вскоре: все переменилось. Неудачи начались сразу после того, как Таня полностью приняла смену от Костылева. В первый же день она запуталась в сменном задании. В нем было множество различных деталей. Почти двадцать наименований, шутка ли: партии были мелкие. Таня долго не могла распределить работу по станкам. Рабочие нервничали, ходили за ней по пятам, настойчиво требуя себе дела. Таня волновалась и ошибалась. Она едва успевала распределить первую очередь, а с нее уже требовали новую работу. Небольшие партии оказывались законченными прежде, чем она могла сообразить, что именно и на какой станок давать.
— Николай Иванович,— обратилась Таня к Костылеву,— мне стыдно признаться, но я... Задание такое обширное, что я просто не поспеваю...
— Заело, значит? — сочувственно проговорил Костылев. — Ну, что ж, бывает. Работа напряженная. Привычка нужна.
— Дело в том, что в задании много новых деталей, которые в этой смене не бывали раньше; рабочие путают размеры, а я теряюсь и не успеваю...
— А вы не тушуйтесь, Татьяна Григорьевна,— успокоил Костылев,—распределяйте пока вот эти детали,— он подчеркнул в бланке несколько строчек,— а я через несколько минут подойду и помогу вам разобраться в остальных, вот так...
Таня так и сделала, но, когда подошла очередь браться за остальное, Костылев, вопреки обещанию, не появился. Снова пришлось распорядиться самой... Когда, не без затруднений, все было сделано, пришел Костылев:
— Ну что, управились?.. Вот и хорошо! А я, знаете, задержался.— Усики его чуть заметно дернулись. На губах появилась неестественная улыбка.
Так повторялось все время. Таня обращалась за чем-нибудь к начальнику цеха, он сочувственно выслушивал ее, обещал сию же минуту помочь и... исчезал, вновь появляясь уже после того, как Таня справлялась сама.
Наконец, ее вызвал главный инженер.
— Что у вас происходит, товарищ Озерцова? — развел он руками. — Вам, очевидно, трудно, вы не справляетесь?.. Ну, скажите же об этом прямо, и мы переведем вас на более легкий участок.
Таня хотела объяснить, что все это не от того, что она не умеет работать или не знает дела, а от того, что ее смене наваливают дел выше всяких возможностей, но не сказала об этом, подумав: «Ведь Костылев как-то оправлялся? И потом, я сама просила участок потруднее...»
Она ушла от Гречаника с мучительным сомнением в своих силах, в способности организовать работу по-настоящему.
В этот день неприятностей прибавилось: к концу смены с промежуточного склада от Сысоева вернулась партия неожиданно забракованных деталей.
— Изрядно же вы, Татьяна Григорьевна, брачку наковыряли,— вкрадчивым голоском говорил Костылев, перебирая испорченные бруски.
— Я размеры давала по спецификации,— оправдывалась Таня, чувствуя, как лицо ее делается горячим. — Я сейчас принесу ее вам.
Таня убежала в цеховую конторку, где в рабочем столе Костылева хранились все технические документы, и вернулась оттуда растерянная и взволнованная.
— Николай Иванович!.. Это... Это не та спецификация...
— Спецификация на этот шкаф у меня одна,— невозмутимо заявил Костылев, — другой никогда не было, — и снова неестественная улыбка появилась на его губах.
— Этого не может быть! — сказала Таня после нескольких минут раздумья. — Я найду ту... другую!..
— Вы зря не волнуйтесь,— старался успокоить ее Костылев. — Ну ошиблись, ну с кем не бывает?.. А спецификации другой нет, это совершенно точно. Да вот, Шпульников на смену пришел!.. Ну-ка, подойди к нам, Кирилл Митрофаныч!..— позвал он.
Шпульников подошел, по обыкновению почесывая небритую щеку. Он ответил на вопрос Костылева утвердительно: да, другой спецификации он никогда не видел.
...Ночью Таня не могла заснуть. Она лежала с открытыми глазами, устремив взгляд в окно. Ветер разгонял облака. Они обнажали далекое темное небо, усеянное звездами. Хотелось плакать, но Таня сдерживала слезы: «Нет, не реветь надо, а разбираться в этой невероятной путанице,— думала она, стараясь отогнать мысли о другом, московском несчастье, вспоминать о котором строго себе запретила. — Здесь что-то не то!.. Не может этого быть, чтобы я не умела работать! Шесть лет у станков... все через мои руки проходило, а тут? Нет, нет! Неправда! Только не раскисать, Татьяна, слышишь?!»

16
Днем Таню вызвал Токарев. В его кабинете был Ярцев. По лицу директора Таня поняла, что разговор будет о вчерашнем браке. Она не ошиблась.
— Ну, товарищ Озерцова, вы, помнится, просили участок потруднее. Что ж, хвастайтесь первыми доблестями!
— Михаил Сергеевич, я сейчас ничего вам не могу объяснить, — чистосердечно призналась Таня. — Я просто запуталась и не знаю, как разобраться во всем.
— Вот это заявление! — усмехнулся Токарев. — Кто же будет разбираться.
— Я обязательно разберусь, даю вам слово.
— Мне нужны не слова, а четкая работа смены, которую вы заваливаете. Пока разбираетесь, еще браку наделаете? Запомните, от вас мне нужна настоящая, инженерная организация дела. У вас есть опыт и скидок не будет! Вы меня поняли?
— Да.
Когда Таня вышла, Ярцев сказал:
— Нельзя быть таким безжалостным, Михаил. Девушка попала в новую, непривычную обстановку, а ты сразу так строго.
— А что же я должен делать, по-твоему? Присматриваться? Миндальничать? Это не в моем характере! Ее диплом не пустая бумага, и обязанностей он накладывает в тысячу раз больше, чем дает прав. Моя тактика оправдывалась всегда, это, так сказать, метод естественного отбора в производстве: стоющие будут настоящими инженерами, остальные сойдут с круга... А ты что, пожалел?
— Нет, просто подумал, что бы ты сказал, если бы какой-нибудь директор так разговаривал с твоей дочерью.
— Причем здесь моя дочь?
— А при том, что к любой строгости нужна хоть небольшая добавка отеческой теплоты. Мы с тобой людей растим.
— Мы их куем, — поправил Токарев. — Л ковать — это штука не очень ласковая.
Токарев снял трубку внутреннего телефона и вызвал станочный цех:
— Алло?.. Разыщите Костылева и пошлите ко мне. — Положиз трубку, он обернулся к Ярцеву:
— А, говоря между нами, Мирон, мне кажется, что из этой девушки будет толк. В ней есть что-то деловое.
Пришел Костылев. Он подошел к директорскому столу, чуть склонив голову и метнув короткий настороженный взгляд на Ярцева, сидевшего в стороне.
— Николай Иванович, Озерцова за помощью к вам обращается? — спросил Токарев.
— А как же! И довольно часто,— ответил Костылев.— А что?
— И вы помогаете?
— По силе возможности.
Начальник цеха не понимал, к чему клонит директор. Токарева он еще не успел как следует изучить.
— Мне хочется, чтобы «сил-возможностей» у вас было побольше. И делайте это не дожидаясь, пока она обратится за помощью. Озерцова пробует все решать самостоятельно, но вы отвечаете за ее рост, поняли?
— Будет сделано, Михаил Сергеевич,— ответил Костылев, слегка наклоняя голову.

17
В этот день в фабричной столовой Таня встретила Валю Светлову библиотекаршу, с которой накануне ее познакомил Алексей. Валя сидела в стороне за дальним столиком и рассеянно доедала остывающий борщ. Таня заняла место напротив.
Кончив обедать, Валя не ушла. Она сидела, облокотись на стол, и катала в пальцах шарик из хлебного мякиша. После первой встречи с Таней хотелось познакомиться с нею поближе, но она не знала, с чего начать разговор. На столе не оказалось соли. Таня поискала глазами.
— Вам соль? — осведомилась Валя и, поднявшись, принесла солонку.— Здесь постоянно недосаливают.
Таня поблагодарила. Девушки понемногу разговорились.
— Трудно в станочном, правда? — спросила Валя.
— Очень.
— Я тоже работала там в прошлом году, так вконец измучилась,— произнесла Валя.
— Интересно, от чего именно?
— Да так...— неопределенно ответила Валя: — Обстановка такая создалась.— Помолчав, она добавила: — В библиотеке спокойнее.
Больше о своей работе она не сказала ничего.
— У вас тут родные? — спросила Таня.
— Нет, я одна.
— В общежитии живете?
— На квартире. Тут недалеко, у Лужицы, минут десять ходьбы.
— У какой лужицы? — не поняла Таня. Валя едва заметно улыбнулась:
— Это фамилия такая,— пояснила она.— Егор Михайлович Лужица, бухгалтер. А вы у кого устроились?
— У Соловьевых.
Хлебный шарик в Валиных пальцах как-то сам собой сплющился.
— У Соловьевых? — переспросила Валя. Ей показалось, что ослышалась.
— Да. У меня отдельная комната, довольно удобная. Вы заходите как-нибудь, если будет время.
— Спасибо. Я все больше в библиотеке по вечерам, а то дома. Даже в кино редко хожу.
Таня проводила Валю до дверей библиотеки, пообещав заглянуть, когда будет посвободнее. Она спешила в цех.
Выполнить обещание Тане не удалось. Дел было столько, что рабочего времени никак не хватало. Домой Таня возвращалась поздно. Всякий раз отказываясь от чая, который предлагала ей Варвара Степановна, она, обессиленная, валилась на кровать с единственным желанием уснуть как можно скорее. Но сон большей частью приходил не скоро, был тревожным и не приносил отдыха...
История с браком вскоре повторилась. Сысоев не принял на склад большую партию брусков. На этот раз виновата была не таинственно подмененная спецификация, а сама Таня. Это она показывала работнице, как настроить станок и, проверяя размер брусков, торопилась: на двух фрезерных станках простаивали рабочие и нужно было бежать туда.
К счастью, на этот раз бруски оказались длиннее, чем требовалось, и после смены Таня сама осталась, чтобы переделать их. Когда она уходила с фабрики, уже смеркалось. Усталая, она медленно шла по главной, самой широкой улице поселка. Было тепло и тихо. Собирался дождь.
Возле одного из домов Таню остановила музыка. Она лилась из раскрытых освещенных окон. Кто-то очень хорошо играл на рояле «Лунную сонату» Бетховена.
Таня подошла к забору палисадника, разбитого перед домом, и, взявшись за две заостренные гладкие рейки забора, оперлась на руки подбородком.
На улице никого не было. Таня стояла, не шевелясь, забыв про усталость, про вес свои неудачи.
— Музыку слушаете? — неожиданно раздался над самым ухом голос Алексея.
Таня вздрогнула и обернулась. Рядом с Алексеем стоял Ярцев.
— А вы, оказывается, любительница музыки,— сказал парторг.
— Заслушалась, — виновато призналась Таня. — Любимая вещь..:
— В чем же дело? Пошли в дом, там слушать удобнее, — предложил Ярцев.
— Как в дом? — не поняла Таня.
— Очень просто, здесь я живу,— ответил Ярцев и обернулся к Алексею:— Заходи, Соловьев.
Он взял Таню под руку. Она отговаривалась. Сказала, что идет домой, что устала, так только на минутку остановилась послушать и что совсем не собирается беспокоить людей своим появлением. Ярцев не слушал:
— Пошли, пошли! Не стесняйтесь!
— Зайдите, Татьяна Григорьевна,— подтолкнул под локоть Алексей,— вместе домой пойдем. Мирон Кондратьевич у нас человек простой.
Они поднялись на крыльцо. Навстречу вышла женщина средних лет в темном платье. Густые, очень светлые и гладко причесанные волосы придавали ее лицу приятную, располагающую простоту.
— Знакомьтесь: Лиза, моя жена,— сказал Ярцев.— Вот мастера нашего затащил музыку слушать.— Он представил Таню.
Лиза пожала Танину руку.
— Доставай-ка, Елизавета Николаевна, наши любимые пластинки,— сказал Ярцев, подвигая Тане стул.— Усаживайтесь.
— Я думала у вас на рояле кто-то играет,— призналась она,— так чисто звучит.
— Это мой секрет, собственное усовершенствование обычной радиолы, — пояснил Ярцев, многозначительно поднимая вверх указательный палец.— До смерти люблю фортепианную музыку, хотя сам не смог бы извлечь из рояля ни одного настоящего звука. При распределении талантов мои достались кому-то другому.— Он рассмеялся и, обращаясь к Алексею, сказал:— Вот книжки, Соловьев, выбирай.
Ярцев подвел Алексея к большой многоярусной полке с книгами. Алексей вначале разглядывал названия на корешках, потом стал доставать отдельные книги. Листал. Откладывал те, что интересовали его. У Ярцева было много редких книг, сохранившихся еще со студенческих лет, и он давно уже обещал показать свою библиотеку Алексею.
Ярцев сел на диван. Лиза достала пластинки и начала перебирать их.
— Интересно то, что прежде я был равнодушен к роялю,— сказал Ярцев, обращаясь к Тане.— Фортепианная музыка казалась мне скучной. Никогда не думал, что полюблю ее так. В войну это случилось..: Лиза, отыщи, пожалуйста, эту...
— А я уже отыскала,— ответила Лиза, не дав мужу досказать. Она повернула к нему пластинку с темно-синим кружком в середине. — Она?
— Ну, ну... Вот послушайте эту вещь, Татьяна Григорьевна. Хорошо? Только внимательно послушайте.
Лиза поставила пластинку.
— Этюд Шопена «до-минор», — тихо сказала Таня, услышав первые звуки.
Ярцев молча кивнул и откинулся на спинку дивана. Лиза подсела к мужу. Алексей перебирал книги и, казалось, не обращал внимания ни на что другое.
Таня слушала, наклонив голову и положив на колени руки. Алексей случайно задержал взгляд на Танином лице. Оно показалось ему окаменевшим и бледным. Какие-то новые черточки появились в нем. Рука Алексея, державшая книгу, замерла. Он стоял, не шевелясь, пока не кончилась музыка.
«Хорошая девушка...»— подумал он.
Несколько мгновений в комнате было так тихо, что даже слышался шорох крыльев ночной бабочки, которая билась под абажуром.
— Вот такая же тишина была и тогда в зале,— задумчиво сказал Ярцев и, помолчав, спросил:— Нравится вам эта вещь?
— Очень!— Таня подняла голову.
— У нас с вами вкусы сходятся,— улыбнулась Лиза.— Мы с мужем эту вещь любим больше всего. Когда он был в Германии уже после войны, мне было очень трудно одной. Детей еще не было. Приду домой с работы и тоскливо, тревожно так. Вот я поставлю эту пластинку и слушаю, слушаю. А наслушаюсь — полегчает, как будто с ним поговорила.
— По-моему, в каждом человеке заложено музыкальное зернышко,— все так же задумчиво сказал Ярцев.— Нужны только условия, чтобы оно дало ростки... Со мной так, очевидно, и получилось. Вообще, это грустная история...
— Расскажите,— несмело попросила Таня.
Ярцев не ответил, он продолжал думать о чем-то своем. Несколько минут прошло в молчании. Лиза перебирала пластинки. Алексей листал книгу;
— Да,— сказал, наконец, Ярцев,— это навсегда останется в памяти. Как будто снова все перед глазами проходит...— говорил с большими паузами и как будто для себя, забыв о присутствующих:
— Это было здесь, на Урале, в феврале 1942 года. Я кончил танковую школу, собирался на фронт… Наша дивизия состояла из добровольцев. Они тоже прошли специальную подготовку... Накануне отъезда на фронт для нас был концерт в Новогорском оперном театре. И вот среди известных артистов оказалась совсем неожиданная «артистка» — девчурка лет десяти-одиннадцати, кажется, ученица Новогорской музыкальной школы. Славная такая, светловолосая, с косичками. А глаза у нее были большие и озабоченные. Помню, она вышла на сцену робко, неуверенно, и очень смутилась: в зале долго и настойчиво ей аплодировали.
За рояль она села осторожно и играть начала не сразу: наклонила голову и все смотрела на клавиши. Такой крохотной, беспомощной казалась она рядом с огромным, неуклюжим роялем. А я испытывал чувство какой-то особенно теплой, хорошей радости при виде этой девочки. Это трудно передать. Она играла до-минорный этюд Шопена. Его называют еще «Революционным». Сразу так начала, вдруг. Ее маленькие руки с тонкими пальчиками упали на клавиши, и я вздрогнул от неожиданности и удивления — с такой силой звуки хлынули в зал, как водопад,— стремительно, неудержимо! Я слушал и чувствовал, как во мне напрягаются мышцы. Пальцы мои впились в подлокотники кресла. Никогда я не слушал музыки с таким восторгом! Сколько я пережил, сколько передумал в те минуты!..
Ярцев замолчал, провел рукой по лбу. Таня сидела по-прежнему неподвижно, наклонив голову, только пальцы ее нервно перебирали уголок скатерти.
— Представьте себе,— продолжал Ярцев.— Завтра в дорогу, на фронт. Потом в бой... В огонь, в грохот... А сегодня ребенок, девочка играет солдатам Шопена! И не просто играет, а бросает в людей горячие звучащие мысли, словно говорит: «Идите на смерть, но не бойтесь, вы не умрете! Умереть нельзя, невозможно!.. Потому что вы понимаете, какая это невыносимо прекрасная, какая потрясающая штука — жизнь! Отвоюйте ее детям, отвоюйте им счастье, мир!..»
Девочка играла, не глядя на клавиши, и даже голову немного запрокинула. Глаза ее смотрели куда-то далеко-далеко... Она взяла последний аккорд и вдруг вся как-то поникла, уронила на колени руки. Обычно в такие минуты зал взрывается рукоплесканиями, но тогда в нем стояла необыкновенная тишина. Но едва маленькая пианистка поднялась, зал загремел. Многие аплодировали стоя. Девочка сделала несколько шагов вперед. Глаза ее были большие и влажные. Она вдруг опустила голову, и руки ее обессиленно повисли. Кажется, она дрожала... И вот тогда произошло совсем неожиданное. На сцену из зала поднялся солдат. Он был уже не молодой, с хмурым усатым лицом. После я познакомился с ним, это был сталевар, уралец. Фамилия его — Струнов. Он подошел к девочке, молча поднял ее на руки и поцеловал в лоб. Потом опустил, достал из кармана что-то блестящее и сунул ей в руки. Я сидел в первом ряду и услышал, как он негромко уговаривал ее: «Возьми пустяковинку эту для памяти... Бери, бери, дочка, а то обидишь — и еще добавил:— А за нас не бойся... только сама живи так, чтобы...— он чуть-чуть замялся, очевидно, не умея подобрать слова,— ну вот как для нас сегодня... понимаешь?»— Он сделал шаг в сторону рампы, как будто собирался что-то сказать, но только махнул рукой, быстро сбежал со сцены и исчез в зале. После он сказал мне, что подарил девочке старенькую серебряную табакерку. Она переходила в семье из поколения в поколение еще от прадеда. Наверно, побывала и в рабочих, и в солдатских руках. На ее крышке был выгравирован портрет Суворова. Рассказывая мне про табакерку, Струнов говорил каким-то виноватым тоном, а под конец сказал: «За живое задела музыкой своей, понимаешь?.. Талантище, видать... Ну, а подарить, как на беду, ничего под руками не оказалось...»
Бывало в минуту отдыха он доставал из кармана простую помятую жестянку, что заменила ему табакерку, свертывал махорочную закрутку и всякий раз подолгу задумывался. Я однажды спросил его, о чем он думает. Струнов ответил: «Дума, гвардии лейтенант, оттого и дума, что болтать про нее вовсе не обязательно». Однако в другой раз выкурил свою цыгарку и задумчиво сказал, будто бы самому себе, даже не глядя в мою сторону: «За такую музыку я ту светловолосую кроху ни за что не забуду». А потом, как бы опасаясь, что я не пойму или не смогу разделить его чувство, пояснил: «Это ведь какую силу надо, какой жар, чтобы у сталевара душа расплавилась!» После мы с ним долго не виделись. Он ушел со своим танком глубоко во вражьи тылы. Я в одном из боев был ранен. Через несколько дней в полевой госпиталь, где я находился, доставили Струнова с тяжелым ранением. Только после, в части, я узнал что задание он выполнил, но гитлеровцы подбили и подожгли его танк. Струнов вместе с экипажем покинул пылавшую машину и продолжал сражаться. Уцелел из экипажа только радист; он и рассказал мне про все.
К вечеру Струнов ненадолго пришел в сознание. Он узнал меня, застонал и с усилием проговорил: «Закурить бы мне, гвардии лейтенант... жестяночка моя где-то...» От папиросы он отказался. Закрыл глаза. Лицо его дрогнуло и напряглось от боли:
— Рано плавку-то выдавать, рано... пускай бы еще покипело...— он попытался возвысить голос, но в горле у него захрипело. Я с трудом расслышал его слова: «В переплав, видно... на шихту только...»
Это были последние слова солдата и сталевара Струнова. Той же ночью он умер. Я все время не переставал думать о нем, и в моей памяти неотступно вставал тот февральский вечер в Новогорске и эта маленькая девочка у рояля, а после на руках у Струнова. Лиза, поставь еще разок... Не возражаете?
Ярнев замолчал, потом обратился к Алексею:
— Ну, товарищ изобретатель, а тебе как? Нравится?
— Сильная вещь,— ответил Алексей,— хоть не здорово понимаю, а задевает... — он положил руку на отобранные книги: — Я, Мирон Кондратьевич, вот эти возьму, можно?
Снова зазвучал этюд. Потом Лиза поставила еще мазурку Шопена, вальс Чайковского. Она уговаривала Алексея и Таню остаться пить чай, не они отказались. Прощаясь, Лиза заметила, что у Тани взволнованные глаза.
Алексей вышел вместе с Таней. Домой шли молча. Начался дождь. Он мягко шелестел в листве тополей и придорожной траве, как будто шепотом разговаривал с землей.
У дверей Таниной комнаты Алексей пожелал спокойной ночи. Таня тихо поблагодарила. Она вошла к себе и долго, не зажигая свет, стояла у отворенного окна. Темнота, наполненная шелестом дождя, скупо поблескивала мокрой листвой, дышала влагой, теплой, как материнские слезы.
Кто-то постучал в дверь. Таня не услышала. Мысли се были далеко-далеко... Так и не зажигая света, она подошла к кровати, нагнулась и нащупав в темноте чемодан, вытащила его. Открыв, ощупью отыскала в уголке что-то, завернутое в бумагу. Развернула и присела на край кровати, с силой сжимая в руке старенькую серебряную табакерку с неразличимым в темноте портретом Суворова на обтертой, помятой крышке...

Продолжение следует