1959 №7

Черкасов А.
ЧЕЛОВЕК НАХОДИТ СЕБЯ
Роман
45
В библиотеке Таня долго перебирала книги, отыскивая что-то по электротехнике. Неожиданно она извлекла сборник рассказов Мопассана.
— Странно, французский классик среди авторитетов в области электричества. По ошибке, наверное?— сказала она, передавая книгу Вале, и та не знала, куда деться от стыда.
Найдя книгу, которую искала, Таня обрадовалась.
— Вообще электрические схемы в памяти восстановить хочу,— сказала она Вале перед уходом.
Валя покачала головой:
— Когда вы только поспеваете?— Она знала, как много Тане приходится работать, и не могла представить себя на ее месте.
Как и все на фабрике, Валя знала об успехах Алексея и о том, как помогла ему Таня. «Счастливая. Она постоянно с ним вместе, в одной смене, а я здесь, отрезанная от всего!»
После того, как ее большая и такая радостная вначале любовь не встретила ответа, Валя еще острее почувствовала себя отрешенной от жизни. Она болезненно переживала свое одиночество. Работа в библиотеке отвлекала лишь на самое короткое время. Роясь в каталоге, записывая, отыскивая и выдавая книги, Валя ненадолго приближалась к жизни. Только приближалась, но войти в нее не могла. Работала она без души.
Придя домой с работы, она обычно уже никуда не выходила. Чаще всего сидела над книгой в своей комнате. Даже Егора Михайловича видела редко.
Считавший работу в материальном столе делом первостепенным Егор Михайлович Лужица никогда не укладывался в рабочее время и много трудился по вечерам. Кроме своей бухгалтерии, он не хотел знать ничего. В прошлом году у него скоропостижно умерла жена. Хозяйства он не вел, обедал и ужинал в столовой. Только вечером пил чай дома. И, когда чай поспевал, звал Валю. Разделавшись е' шестым стаканом чая, Егор Михайлович разворачивал газету. Валя мыла посуду, благодарила и уходила к себе и снова бралась за книгу.
Чтение сделалось главным ее утешением. За книгой незаметно шло время и можно было не думать ни о чем своем. Но иногда от неотвязных мыслей не спасала и книга. Валя вдруг отвлекалась и начинала думать об Алексее.
В такие минуты Валя жалела, что когда-то выбрала библиотеку вместо стайка в цехе, но тут же убеждала себя: «Ну какой толк был бы от меня там? Разве смогла бы, как Таня, помочь Алеше в чем-нибудь? Да и кому, вообще, я могу помочь хоть в самом пустяке?»
Но тут Валя вспоминала случай, когда она помогла Егору Михайловичу. Из-за пропавшей копейки у него не клеилось дело с отчетом. Эта копейка была постоянным врагом Егора Михайловича. Она терялась всякий раз перед завершением материального баланса. Начиналось сражение. Егор Михайлович сбрасывал пиджак, оставался в полосатой тельняшке, засучивал рукава и, скинув со счетов все косточки, гонялся за копейкой, пересчитывая свои ведомости по вертикалям и горизонталям.
За то, чтобы сохранить каждую народную копейку, старый бухгалтер сражался всю жизнь. Он любил свою работу упрямой и бескорыстной любовью. Потери в производстве его возмущали, когда возникал вопрос о том, что надо описать что-то, он ворчал, рассматривая акт: «Насобирали миллион подписей, безалаберники, и похоронили народную копейку!» Часто шел прямо к директору и доказывал: «Не списывать, а наказывать надо!»
Валя как-то вечером зашла к нему в бухгалтерию за ключом от дома и застала Лужицу в отчаянных поисках копейки. Она робко предложила помочь, и Егор Михайлович с радостью согласился. Он стал диктовать Вале цифры. Дубовые косточки грохотали под ее пальцами, как снаряды, ударяя в незримый заслон, за которым пряталась каверзная копейка. Вале повезло: потеря отыскалась в течение двадцати минут, к великой радости Егора Михайловича и ее самой. Потом она стыдила себя за эту минутную радость по такому пустячному поводу, представляла, что переживают люди, в руках которых спорится большое дело, и чувствовала себя ничтожной.
За чаем Егор Михайлович был в великолепном настроении. Допив третий стакан, он перевел разговор с потерянной в балансе копейки на государственные средства и ошеломлял Валю страшными цифрами.
— Нет, ты только прикинь, Валюта,— говорил он, наливая новый стакан,— до чего иногда мы невнимательны к пустякам. Бюджет государства строится из копеек, именно из них слагаются миллиарды! Без одной копейки нет миллиарда, как же не драться за нее? Каждый сбережет по копейке в день, сколько это получится? В целой-то стране, а? Да весь год? Вот и в производстве так. От одной дощечки сантиметровый обрезок пропал, посчитай, за смену тысяча дощечек — тысяча обрезков — десятиметровая доска! Помножь на три смены, да на триста дней в году, да приведи к пятилетке, да возьми сотню фабрик, хотя их, конечно, больше всех-то, что получится? Четыре с половиной миллиона метров! Вот такой компот! Полсотни тысяч кубометров добра братья-мебельщики за пятилетку ногами истопчут! Тебе, Валюша, не страшно?
Валя слушала и наливали кипяток мимо стакана.
Шли дни. С трех часов до девяти вечера Валя работала в библиотеке. Принимала и выдавала книги, рылась в путанице разноцветных корешков и переплетов, в беспорядке, созданном ею самой, да изредка поглядывала на дверь, не войдет ли Алеша...
Но входили другие.

46
Есть на земле тишина, которая страшнее бури,— это тишина одиночества. Ничто не движется, даже время. Движутся только мысли, но движение их >не организованно. Они проносятся, гаснут, не оставляя следа. Отдельные вспыхивают ярко. В них угадывается что-то теплое и хорошее, нужное. Но эти мысли тоже умирают. Тишина. Слышны только удары твоего сердца. Оно стучит, стучит. И ничем не может помочь.
Когда-то эта тишина для Вали стала спасением. Теперь она начала угнетать. От нее нужно было уходить, но куда? У Вали даже подруг не было. С тех пор, как познакомилась с Таней, ее тянуло к этой девушке, хотелось сойтись поближе, поговорить хоть когда-нибудь, бывать с ней вместе. Таня, правда, часто звала ее к себе. Но прийти Валя все как-то не решалась.
Однако однажды в начале сентября Валя все-таки пришла. Таня ее приходу обрадовалась, долго не хотела отпускать.
«А она, оказывается, совсем простая и такая приветливая»,— думала Валя. Таня всегда представлялась ей строгой, неразговорчивой и назидательной. В маленькой комнатке было светло, уютно и чисто. Свеженькая занавеска на окне, цветы. Аккуратная постель под белым вышитым покрывальцем. В углу этажерка с книгами. И как много их!
Вале очень хотелось расспросить, как именно Таня помогла Алексею. Но она не расспросила. Рассматривала книги, одну достала.
— А это что, Пушкин? Вы и стихи читаете? — а обратной стороне переплета Валя прочла: «Танюше Озерцовой в знак ее чудесного музыкального дарования...» — Неужели вы еще и музыкой занимаетесь? — вовсе уж удивилась Валя.
— Да нет, это так... в детстве еще, немного... Теперь где же?— ответила Таня.
— Я тоже люблю музыку,— призналась Валя,— только не всякую понимаю. Классическую особенно. Красота в ней какая-то трудная очень: к себе манит, а в себя не пускает.
Валя замолчала и подумала о том, что вот, как бы совсем нечаянно она про себя сказала, про свою жизнь, про любовь к Алеше. Мысли ее прервала Таня. Они прозвучали задумчиво и как будто незаметно тоже тронули Валины мысли.
— Все красивое, все хорошее — почти всегда трудное.
— Да, да! — подхватила Валя.— Это вы очень правильно сказали: именно почти всегда трудное и такое, что не знаешь, как пройти в него.
—- В него не проходить надо, для него надо очень много делать. Все и изо всех сил! Чтобы трудное обняло тебя, твоим стало. Совсем, совсем твоим. Это я про музыку,— как бы извиняясь, пояснила Таня.
— Да? А я сейчас подумала совсем о другом,— произнесла Валя и сосредоточенно повторила:— «Чтобы трудное обняло тебя. Обняло!» А, вы, знаете, оно, трудное, едва меня не задушило. Извините, это страшное слово. Я когда на фабрику приехала...
И Валя рассказала о несложившейся своей жизни, работе на фабрике, о неудачах, не обмолвившись, конечно, и словом о своем чувстве к Алексею.
В это вечер у Вали были очень трудные мысли, на которые пока не находилось ответа: «Что-то делать надо, чтобы иначе все как-то, чтобы хоть чуточку на человека походить».
За окном погасал неяркий закат. Валя сидела у окна, пока вовсе не потемнело небо.
За стеной послышались шаги и «акая-то, особенно сердитая сегодня, воркотня усилилась, очевидно, Егор Михайлович опять уронил крышку от чайника.
Он позвал Валю пить чай. Когда она вошла, усы его все еще топорщились, и губы выпятились больше обыкновенного.
— Ну и ну! Ну и дела, Валюша! — приговаривал он, сердито сдвигая брови.— Вот вещички-то открываются, залюбуешься! — Он наливал себе чай, излишне сильно наклонив эмалированный чайник. Сердитая струя выплескивала содержимое стакана через край.
А возмутило Егора Михайловича вот что. Составляя месячный отчет, он обнаружил нечто совсем неожиданное: по рабочим листкам мебельных деталей получалось куда больше, чем было сделано. Он учел и те, что уже попали к сборщикам, и те, что хранились пока на промежуточном складе у Сысоева. Прежде, до введения рабочего взаимоконтроля, тоже случался разрыв, но такого не бывало. Стоит ли удивляться, что бережливая душа Егора Михайловича переполнилась от этого гневом и возмущением.
— Но это же понятно,— сказала Валя,— бывает так, фуговалыцику запишешь, например, три сотни деталей, и он их действительно сделал, а пока они дойдут до конца, то на строгальном, то на фрезере, то на долбежке детали отсеиваются: ну, брак там обнаруживается или при настройке...
— При долбежке! При настройке! Брак! Отсеиваются! — вскипел Егор Михайлович.— Да ты знаешь сколько за август «насеялось»? Знаешь? Ах, нет! А всходы когда ждать, в сентябре? В ночь под рождество, да?! А сколько, позвольте узнать, в одном кустике червонцев нарастет? А виды на урожай? Сам двадцать?! Так, что ли? Производственники! Техники-инженеры! «Сеятели» вы копеечки народной. На первой фабрике такое вижу. А знаешь, отчего все?
Валя не знала. Она съежилась и с опаской поглядывала на бухгалтера. Впервые приходилось видеть его таким возбужденным.
— Все этот рабочий взаимоконтроль?! Дело, конечно, большое, правильное,— заговорил он уже несколько спокойнее,— но как можно его без нас, бухгалтеров, начинать, не посоветовавшись с нами! — резко подвинув к себе стакан, Егор Михайлович невзначай опрокинул его и плеснул на колени. Он вскочил, стал отряхиваться, и лицо у него вдруг сделалось виноватым. От этого он еще поостыл и теперь говорил уже спокойно:
— Ты вот говоришь, отсеиваются. Согласен, прежде тоже отсеивались, да разве сейчас так отбраковывают? Рабочий контроль — дело строжайшее. Если тогда по десятку в смену теряли, то нынче по сотне! Я нарочно, в цех сбегал, посмотрел, как идет все. И получается совсем, как ты говорила только что.
Валя терпеливо слушала, а Егор Михайлович все втолковывал ей, что в связи с введением рабочего контроля нужно перестраивать весь учет.
Выполнив свою обычную «чайную норму», Егор Михайлович решительно заявил:
— Завтра с утра к директору. Так и скажу: пускай нашего брата в этот рабочий контроль тоже затягивает. Новый учет — и платить по готовому! Сколько у Сысоева на складе — столько и в рабочих листах, хватит!

47
Алексей все сильнее, все отчетливее начинал понимать, что Таня ему не просто нравится. Это уже было что-то такое, чего не спрячешь от других, не говоря уже о Василии, его излишне догадливом и проницательном друге, чье поэтически обостренное чутье помогало угадывать многое с полуслова или с полунамека. Подтрунивая над товарищем, Вася испытывал удовольствие уже от одного смущения Алексея, которое угадывалось по его колючим ответам. Но однажды наступил день, когда Вася понял, что всем его шуточкам пришел конец.
Они работали в третью смену. Алексей велел Васе переделать фиксаторы на копировальных шаблонах, как ему подсказала Таня.
Через час он принес Алексею новые фиксаторы. Помогая их устанавливать, он заметил взгляд Алексея в сторону проходившей мимо них Тани и толкнул товарища локтем.
— Итак, она звалась Татьяной...— начал он и осекся, таким небывало строгим показалось ему лицо Алексея. Но уже через минуту, не удержавшись, спросил: — Алеш, можешь мне по-честному на один вопрос ответить?
— Опять с трепотней со своей?— насторожился Алексей.
Вместо ответа Вася положил на грудь товарища перепачканную ладонь и проговорил, придав голосу оттенок таинственности:
— Ты скажи, как другу, вот здесь царапает, ага?
Глаза Васи стали глубокими и задумчивыми. Алексей некоторое время молчал, потом сгреб его обеими руками за комбинезон на груди и, притянув к себе, обжигая горячим дыханием, произнес:
— Слушай, Васёк...— И это необычное «Васёк» прозвучало с такой нежностью, что Васе стало немножечко страшно. Алексей поднимал его, и пола касались только носки Васиных сапог.— Слушай, Васёк! — повторил Алексей.— Человек, набитый стихами, дурью и любопытством, слушай! Есть в жизни такое, куда не всякий, даже самый поэтический нос можно совать! Если ты настоящий друг, отстань! Ясен вопрос?
— Ясен,— покорно прошелестел Вася, чувствуя, как натянулся и трещит на его спине комбинезон.
Подошла Таня:
— Что это вы, Алексей Иванович, сменным слесарем на близком расстоянии любуетесь или изучаете какие-то изменения на его лице?— Она засмеялась.
Васины каблуки возвратились на твердую землю.
— Я просто ему насчет фиксаторов объясняю, Татьяна Григорьевна, чтобы лучше понял,— ответил Алексей, слегка оттолкнув Васю.
А потом был еще один день. После трех суток обложного моросящего дождя и холодного ветра вдруг снова стало тепло, и сентябрьское небо неожиданно сделалось похожим на апрельское, голубое, со стремительно бегущими над самым горизонтом легкими облачками.
Алексей шел по берегу Елони. У самого края над обрывом стояла Таня. Ветер раздувал ее легкое серое платье. На фоне голубого неба и белых облачных хлопьев она сама напоминала маленькое и далекое грозовое облачко.
Алексей почувствовал, как все его существо наполняется необыкновенным чувством, когда человека вдруг ослепляет весь раскинувшийся перед ним мир: небо, темные ели, багряный наряд осинок, мелкая солнечная рябь на воде, когда все сливается в едином ощущении чего-то самого праздничного, необыкновенного и прекрасного.
Алексею вдруг захотелось подойти к Тане, взять ее за руки и сказать без всяких предисловий, что он не может больше без нее! И пусть делает с ним все, что хочет. Он подошел незаметно.
Таня, почувствовав, что сзади кто-то стоит, вздрогнула и обернулась.
— Алексей Иванович! — воскликнула она и едва заметно улыбнулась, как умела улыбаться только она, одними уголками губ.— Как вы незаметно подошли!
Внезапно Алексей почувствовал, что не может сказать ровно ничего: не только тех больших слов, но и других, самых обычных. Вдруг все это невпопад? Вдруг пропадет и эта теплая товарищеская простота и непринужденность? Успокоившись немного, он сказал:
— Красиво здесь, правда?
— Очень!— просто и душевно ответила Таня. Алексей сел на траву, свесив с обрыва ноги.
— Хорошо у нас на Урале,— убежденно произнес он,— смотришь на эту красоту и чувствуешь, как руки силой наливаются и голова светлеет, а внутри все волнуется, ровно и там ветер...
— Родина,— тихо сказала Таня. Она сняла прилипший к волосам принесенный ветром багряный листок осинки и долго держала его на ладони. Ветер сдул его. Листок закружился над Елонью, как алая бабочка, и медленно опустился на воду. Река неторопливо понесла его. Алексей не сказал больше ни слова. Молчала и Таня.
Но уже тогда Алексей знал, что обязательно наступит день, когда никакие силы не помешают ему высказать все.
48
Егор Михайлович Лужица, не застав директора, пошел к Гречанику и увидел там Ярцева. Он не мог ждать и сразу же высказал свое предложение. Гречаник обрадовался. Он только что разговаривал с Ярцевым о том, как усилить контроль, который то и дело погасал: чего-то не хватало.
Токарев, вернувшийся из поездки в Новогорск, узнав об этом, поручил плановому отделу и бухгалтерам разработать необходимые формы учета.
Но как только были введены маршрутные листы на каждую партию деталей, начались новые затруднения. Рабочие, не привыкшие к новой системе, путали, записывали выработку не в те графы. Таня сбилась с ног, изо всех сил стараясь наладить дело. А тут еще досаждали боковцы. Они стали смирнее, но недоразумения из-за них возникали по-прежнему чуть не каждый день. Таня решилась на смелый шаг — перевести Бокова в подручные вместо Ильи. Но на это требовалось согласие начальника цеха, а Костылев ответил просто и коротко: «Нет!» Однако терпеть больше не было сил: «Сделаю сама, и будь, что будет!»— решила Таня. Она подошла к Шадрину, у которого работал подручным Новиков.
— Бокова мне? — поморщился Шадрин.— Ну, это номер будет!..
— Если вы поможете, Петр Гаврилович, все получится,— с надеждой в голосе проговорила Таня.— Я к вам не просто так, а как к партийному товарищу, к коммунисту, обращаюсь.
— Задача,—• пробасил Шадрин, но, подумав, сказал: — В общем, если для пользы дела, то пожалуй...
Нужно было еще переговорить с Новиковым. Таня помнила, как он держал себя, когда пришел в ее смену. Она не знала, как лучше к нему подойти.
В смене у строгального станка не хватило заготовок. Нужно было подвезти их из раскройного цеха. Новиков укатил туда тележку. Таня пошла следом. Указав, где брать заготовки, она тут же стала помогать Илье укладывать пиленые бруски на платформу тележки.
— Вы идите, товарищ мастер,— хмуро посоветовал Новиков.— Сам управлюсь.
— Вдвоем и быстрее и веселее,— ответила Таня.
— - Один управлюсь,— упрямо повторил он и добавил:— Мне веселья-то в жизни мало сходилось, так что и сейчас не нуждаюсь.
— Вы еще все из-за брака расстраиваетесь?— не отступала Таня, пытаясь вызвать Новикова на разговор.
Он только махнул рукой.
— Бросьте, не надо,— продолжала Таня.— Все это мы скоро поправим. Вы успокойтесь...
В глазах Ильи появилось необъяснимое упорство:
— Товарищ мастер, очень вас прошу, не трогайте вы меня, не помогайте! Делайте свое дело. Я же к вам не лезу с расспросами. И без того тошно, а вы...
Сдернув с головы кепку, он вытер ее подкладкой вспотевшее лицо и больше ничего не сказал. Разговор не получился. Но отступать Таня не собиралась. На другой день она попросила Новикова остаться после смены. Он вошел в цеховую контору и остановился в стороне, настороженный, какой-то ощетинившийся.
— Товарищ Новиков,— сказала Таня, подходя к нему,— я все-таки ставлю вас станочником. Подручным у Шадрина будет Боков. Я не верю, что вы откажетесь и решитесь подвести коллектив.
— Могу подвести,— глухо сказал Илья.
— Неправда, такие люди, как вы, не подводят. С вашей волей...
— Полно басни-то рассказывать! Чего вы меня агитируете? Таня подошла совсем близко и положила руку ему на плечо:
— Послушайте, давайте говорить иначе. Забудьте на минуту, что перед вами мастер. Перед вами обыкновенный человек, такой же, как и вы, и тоже, кстати, видевший не мало горя. Вы воспитывались в трудколонии, я — в детском доме. Ну, давайте поговорим, как товарищи. Илья медленно наклонял голову.
— Вы присядьте,— предложила Таня и, когда он неохотно повиновался, продолжала: — Знаете, почему хочется, чтобы вы снова были станочником? Да просто потому, что верю: трудиться вы станете очень хорошо, вам будет радостно, а это так важно. Ведь до того случайного брака вы работали хорошо, верно?
— Хоть бы один, хоть бы маленький брусочек когда запорол,— угрюмо отозвался Илья.
— Ну вот видите! Вы переживаете, мучаетесь. Сознайтесь, вы ведь любите свою работу?..
— Для меня только здесь и житье,— проговорил Илья, неподвижно уставившись в угол.— Загудят станки, запахнет стружкой, и сразу тут вот отпускает будто...— Он положил руку на грудь, как будто силясь вдавить в себя ладонь, потом рывком вскинул голову и спросил: — А вы знаете, что меня здесь блатным прозвали? — его губы болезненно искривились.
— Успокойтесь, Новиков, и прошу вас, никогда не произносите это дикое слово.
— Нет, я такой,— с неожиданной твердостью сказал он.— Я все могу! Что не по мне — и нагрубить могу... Вот вам вчера нагрубил...
— Бросьте вы,— улыбнулась Таня,— не нужно вспоминать. Я понимаю: все это оттого, что вам самому-то очень, очень больно. Правда ведь? Ну скажите...
Илья ничего не ответил, но Тане показалось: что-то вдруг произошло, потому что в глазах его, где-то в самой глубине, как будто осторожно зажглись две далекие тоненькие свечечки.

49
Боков испортил сто пятьдесят комплектов ящичных стенок. Он знал уже по опыту, что незамеченным это не останется, шлифовщицы не примут от него детали.
«Дьявол с ним, с заработком,— подумал он,— вот за материал удержат, натурально!» Записать работу в «маршрутку» на ура (авось пройдет!) было делом совершенно пустым. «Раскопают черти!» Гораздо проще было уничтожить маршрутный лист, там пускай ищут и доказывают.
И маршрутку Боков порвал. Возможно, ему удалось бы спрятать следы, если бы не Нюра Козырькова. В обед в ночной смене она видела, как Боков, разорвав маршрутный лист, вышел из цеха и выбросил обрывки в водосточный желоб. Нюра сразу побежала к Тане и взволнованно сказала ей, что «никак Боков маршрутку-то напрочь изорвал!»
Таня пришла к станку:
— Где маршрутка на стенки, Боков?— строго спросила она.
Боков нахально таращил глаза и молчал. Таня позвала его в конторку. Он, на удивление, послушно пошел за ней.
«Сейчас акт писать станет, гадюка,»— подумал он, входя и затворяя за собой дверь.
Но Таня акт писать не стала.
— Все с вами, Боков,— сказала она,— люди устали от ваших вывертов. На фрезере больше работать не будете. Пойдете подручным к Шадрину.
— Не выйдет! — огрызнулся Нюрка.
— Выйдет,— со спокойной твердостью ответила Таня.
— А я не встану подручным — и все!
— Я не буду упрашивать, но с фрезера вас снимаю. Образумитесь — видно будет.
— Натурально! Любимчикам первый почет,— съязвил Боков,— вошли в доверие! У меня таланту нету подлизываться, вот! У меня талант на работу. Пятый разряд у меня еще до вашей фабрики, слыхали? Я на любом станке могу! Не думайте, по самые ноздри этим талантом начинен!
— Перестаньте шуметь и слушайте меня,— попробовала остановить его Таня, но Нюрка расходился все больше и больше.
— У вас к человеку подходу настоящего нет!— не унимался он.— Вы людей не воспитываете, а малюете по-смешному для паники: ты, мол, такой разэтакий, «плюнуть вслед вам каждый рад!» — процитировал он памятные слова из первого номера «Шарошки».— Проплюетесь!.. А ваш рабочий контроль все равно накроется. Поиграют в игрушки и отменят!
— Хватит, Боков.— Таня подошла к двери и, взглянув в цех, попросила одну из девушек сходить за Шадриным.
А Боков все кипятился. Когда вошел Шадрин, Нюрка разглагольствовал:
— Все равно без нас коммуниз-ь-ма не построите! Шагу без нашего брата, без простого человека не шагнете, и ко мне обязаны особый подход иметь.
— Петр Гаврилович,— громко, чтобы боковский разговор не заглушил ее слов, сказала Таня,— Боков с завтрашнего дня пойдет к вам в подручные, прошу иметь это в виду.
Боков на эти слова не обратил внимания, будто они вовсе не относились к нему. Он стоял, разухабисто привалившись плечом к конторскому шкафу и закинув ногу за ногу. Шадрин подошел сзади и легонько ткнул его в спину:
— К себе внимания требуешь, а перед мастером стоишь, как у пивной стойки,— грозно пробасил он.
— На вытяжку прикажешь?— скривил длинные губы Боков, не меняя позы.— Я простой человек, без интеллигентских замашек, закон и точка!
— Эва ты что знаешь, герой!— награждая Нюрку презрительной усмешкой, сказал Шадрин.— Нет уж, Боков, не ври! Знаем мы тебя не первый день. Вовсе ты не простой человек, а пока еще довольно замысловатая дрянь. До тебя в каком месте ни коснись — на руке след останется.— Шадрин положил свою тяжелую длинную руку на плечо Бокова и, стиснув, рванул его, заставив выпрямиться. Боков слегка опешил, но сразу вновь принял независимый вид.
— Долго мы тебя терпим,— продолжал Шадрин,— только ты еще жил маловато, не знаешь, что такое, когда долгое терпение лопается. Это, я тебе доложу, штука — не приведи бог! Ну, а насчет коммунизма, ты тут обмолвился, так запомни: мы его без тебя, такого вот, построим и туда на порог не пустим. Не ступишь! Вот тебе и закон, и точка. А на счет подходу особого, что ж, уважим, коли уж больно здорово запросишь. Только смотри, чтобы без обиды после!
— А ты не запугивай, не страшно.
— Да знаю, что не страшно. Чего мне тебя пугать? Дурака зеркалом не испугаешь — глянет и залюбуется, а особый подход потребуется, к таким вроде тебя — один: через строгальный разов десяток без передыху прогнать на полную стружку, чтобы разом лишаи сдернуло, и все!
— Ну, хватит играть на моих нервах,— попробовал отмахнуться Боков,— не уговаривай, все равно никто меня к тебе идти не заставит.
— Сам придешь,— успокоил Шадрин,— а вы, Татьяна Григорьевна, нервы с ним не тратьте. Нас-то ведь больше, живо научим, как по земле ходить. Говорить с ним без толку, слов-то у него больше нашего с вами, только сам он, как пустое ведро. Чужие мысли о стенки брякают: звон да гром...
— А ты не слушай, коли грому не любишь,— продолжал язвить Нюрка,— идти в подручные у меня желания нету, закон и точка!
— Ну вот чего, — строго и таким сочным басом прогудел Шадрин, видимо, теряя терпение, что Нюрка вдруг трусливо съежился,— рассусоливать с тобой не будем. Желания, говоришь, нету? Ну, ну. А у нас, у рабочего коллектива, слышишь ты, у всего цеха, значит, нету никакого желания при работе об дубовые чурбаки ногами запинываться, притом, заметь, здорово трухлявые! Силой не поволокем, но уж, слово даю от имени всего цеха, завтра к директору отправлюсь и заявлю: нам тебя больше такого не надо! Ни нам, ни мастеру нашему крови больше не портить! Как думаешь, что выйдет?
Нюрка угрюмо молчал. Невесть куда пропала охота болтать и, как говорили про него, «брать на пушку». Он знал, как уважают Шадрина в цехе, знал, что если тот, старый коммунист, в самом деле пойдет с таким делом к директору, которого, кстати, Боков основательно побаивался, дело наверняка обернется плохо.
Оставшуюся часть смены он работал нехотя, а когда Колька с Мишкой стали расспрашивать его о разговоре в цеховой конторке, он сперва отмалчивался. Приятели продолжали наседать. Нюрка выключил станок, отряхнул руки и, поймав Зуева за длинный нос, помотал его голову из стороны в сторону и проговорил:
— Вот согну тебе шпиндель на сторону, тогда будешь спрашивать, икра баклажанная!
50
Алексей забрал у Гречаника свой первоначальный проект полуавтоматической линии. Теперь, когда автоматический переключатель действовал безотказно, настала пора взяться за это, еще более интересное дело.
Проект, собственно, не был еще проектом в полном смысле этого слова. Было в нем несколько общих и довольно кустарно выполненных самим Алексеем чертежей, с десяток разрезов отдельных конструктивных узлов и довольно пространное, хотя и не везде технически ясное описание самой линии.
В размышлении над изменением деталей проекта Алексей просидел больше недели. Когда сложилось главное, пошел к Горну.
Александр Иванович был дома, он только что вернулся с фабрики, навстречу Алексею вышел голым до пояса и с полотенцем через плечо.
— А-а, юноша? — он почему-то всегда обращался к Алексею так, несмотря на то, что «юноше» перевалило уже за третий десяток.— Как раз вовремя! К пирогу поспел. Ну проходите, проходите. Я сей же час! А это, собственно, у вас что?— немного нагнулся он, разглядывая папку в руках Алексея, и вдруг пропел разочарованно: — Э-э-э, я думал вы с охотничьим инвентарем...— Александр Иванович махнул рукой.— Когда же мы с вами на косачей-то соберемся, а?
— Соберемся, Александр Иванович,— обнадежил Алексей,— сползаем в выходной пораньше.
— Ну, ну. Так вы идите в комнаты. Я пополощусь после трудового дня.
Горн толкнул дверь. Навстречу Алексею, радостно покручивая обрубком хвоста и подскакивая от радости, вылетел коротконогий, вислоухий спаниель, носивший не совсем охотничью кличку — Писарь. Путаясь у Алексея в ногах, Писарь тоже пошел в комнату и улегся у его ног.
Горн вернулся, энергично растирая полотенцем мокрые волосы и грудь. Потом, звонко пошлепав себя ладошкой по мясистому животу, предупр�