top-right

1960 №1

Владислав Николаев

Подснежники

Повесть

Глава первая
За вагонным окном нескончаемо тянулась тайга. Густые чащи в низинах, беспокойное море хвои на увалах. Леса, всюду леса.
Прислонившись к окну, Димка Кашин неотрывно смотрел на незнакомые дикие места. Хоть бы полянка мелькнула, показалась, хоть бы тропинка где пролегла... Из-за косматого угора вывернулась река и погналась за поездом. Долго бежала стороной, поблескивая меж сосен и, наконец, стремительно ринулась на вагоны, бросилась под колеса. Потом поднялся, потянулся бурый склон. Плотной толпой стоят на нем мертвые деревья без коры, с обломанными сучьями. В стволах густо торчат острые камни, всаженные какой-то чудовищной силой. Потом к окну придвинулись скалы, раздробленные взрывом. Все здесь незнакомо, непривычно, все напоминает Димке о том, что далеко-далеко остался родимый дом. И парня охватывает тоскливое чувство одиночества.
Словно угадав настроение Димки, к нему подсел Борька Гарламов и, обняв за плечи, покровительственно сказал:
— Страшновато?.. Что и говорить, места дикие! Опрокинь-ка стаканчик, сразу веселее станет.
Димка оторвался от окна, нетерпеливым движением сбросил с плеча руку Гарламова и сказал, подавляя раздражение:
— Вот что... не лезь в душу, когда не просят.
Гарламов, моргнув желтыми веками, пробормотал:
— Ничего уж и сказать нельзя.
— Не ссорьтесь, ребята, — добродушно и примиряюще пробасил Петя Белый. — Может, пообедаем? Делать все равно нечего.
Петю все в вагоне звали Рыжим, потому что его широкие скулы были густо усыпаны большими веснушками, а короткие, торчком стоявшие волосы имели огненно-красный цвет. Петя не обижался. С его лица ни на минуту не сходило выражение мягкого, невозмутимого добродушия. Петя недавно демобилизовался из армии и не успел еще износить ни гимнастерки, ни добротных солдатских сапог.
В купе был еще один паренек. Шелковистый румянец на щеках, длинные ресницы, серые чистые глаза делали его похожим на переодетую в мальчишеский костюм девушку. Может быть, за это сходство и звали его нежно — Сима. Сима Репкин. Он очень стеснялся, и ему мучительно трудно было сходиться с новыми товарищами, которые к тому же были старше его.
Гарламов с первого взгляда угадал в Симе неискушенного в житейских делах юнца. На одной из станций попросил его сбегать в буфет.
— Вот тебе деньги и бутылка. Купи керосину.
Сима озадаченно посмотрел на Гарламова, и тот со страдающей гримасой на лице пояснил:
— Горло болит. Надо прополоскать.
Когда Сима вышел из вагона, Гарламов хлопнул ладонями по коленкам и весь сморщился от ликующего смеха.
— Бьюсь об заклад: Репка не знает, что такое керосин. Вот увидите, придет с пустыми руками.
Сима скоро вернулся, смущенно и недоверчиво сказал:
— Нет в буфете керосину.
— Как это нет? — сердито напустился на него Гарламов, но не выдержал роли и, необычайно довольный, что шутка удалась, торжествующе рассмеялся:
— Эх ты, Репка-пепка. Керосин, по-нашему, вино. Так неужели в буфете не было никакого вина?
— Было.
Шелковистый румянец на Симином лице медленно переходил в кирпично-багровый, выдавливая из глаз слезы. Скрывая их, Сима отвернулся.
—  Запомни, пригодится в будущем! — наставительно добавил Гарламов.
— Можно не запоминать всякую ерунду, — вмешался Димка. — Ох, и любишь же ты, Борька, над слабыми потешиться. Хоть бы на сильного раз наскочил!
— Уж не себя ли ты считаешь сильным?
— Попробуй, задень.
Готовую вот-вот вспыхнуть ссору предупредил Петя, сказав своим басовитым спокойным голосом:
— Ну, настоящие петухи. Как сойдутся, так и соймутся.
Парни замолчали.
И сейчас предложение Пети коллективно пообедать приняли все. Тесно сдвинулись около откидного столика. Он был заставлен консервными банками, помятыми алюминиевыми кружками, бутылками.
Петя вытащил из мешка синеватый, густо подсоленный кусок сала и разрезал его на тонкие ломтики. Гарламов разлил вино по кружкам, порожнюю бутылку сунул под скамейку. Там уже каталось по полу несколько таких же бутылок, под ними похрустывал песок.
— Поехали! — поднял он свою кружку и повернулся к Симе. — И ты бери... Пей, не стесняйся, здесь все свои.
Сима посмотрел робко на Димку, как бы ища у него поддержки.
— Я что-то не хочу.
— И не надо, — согласился Димка. — Вылей, Борька, себе.
Гарламов запротестовал: после двойной порции он с места не поднимется, но, хотя его особенно не уговаривали, все-таки перелил Симино вино в свою кружку.
Закусывали салом и рыбными консервами. Петя попросил Димку:
— Спой что-нибудь.
Димка достал с полки гитару, старенькую, в белых царапинах, с красным измятым бантом около грифа. Поперебирав струны, запел сипловатым, но верным голосом:
Я помню Рязанский перрон,
Еще не остывшие губы,
Когда закачался вагон
И маршем загрохали трубы.
Россия — великая мать —
Полями легла и лесами.
Тебя невозможно обнять,
Как ту, что осталась в Рязани.
А за окном мелькали кедры. Их стволы, толстые, в зеленовато-медной чешуе, будто одетые в старинные кольчуги, тускло золотились на солнце. С сучьев свисали седые бороды мха. Их всклоченные черные вершины островками поднимались над другими деревьями, низкорослыми и светлыми.
Димка ладонью приглушил звучание струн и задумчиво засмотрелся в окно. Кедры вдруг перестали быть кедрами и превратились в сказочных седобородых стражей-великанов. Что они берегли? Драгоценные клады, скрытые в далеких, окутанных прозрачной дымкой горах? Или дворец из голубого хрусталя, затерявшийся в безбрежной и неумолчно шумной, как море, тайге? А в том дворце, в самой солнечной комнате, тихо спит девушка необыкновенной красоты. И каждый день видит она один и тот же сон: не побоявшись грозных стражей-великанов, во дворец приходит смелый парень, будит ее и уводит в веселый, звонкий многолюдный мир. Какая она, эта девушка? Наверное, высокая, стройная, с белым, светящимся, словно выточенным из мрамора, лицом и длинными, до колен, пушистыми косами? Такая, как в сказках? Нет! Она смуглая, маленькая, а прямые черные волосы у ней коротко подстрижены. Такая, как Галя Мальцева.
...Отогнав от себя видение, Димка глухо проговорил:
— По-собачьи мы, братцы, живем... Едим, пьем. Никакой культуры. Может быть, дам пригласим? Женщины, как говорится, облагораживают.
— Вот это мысль! — взвизгнул от восторга Гарламов и широко, неестественно улыбнулся, открывая белые десны.
Димка встал со скамейки. Вытащив из нагрудного кармана зеркальце, погляделся в него. Темный, чуть выгоревший чуб густ и упрям. Ярко-коричневые глаза смотрят смело, а над глазами смоляные с разломом у висков брови. Нос хрящеватый, с горбинкой. Зубы один к одному, ровные и крепкие.
На Димке спортивного покроя пиджак — с пояском и накладными карманами. Рукава у пиджака несколько коротковаты, но ничего, зато все могут полюбоваться татуировкой на Димкиных запястьях: согнутой ветром березкой и парусной лодкой летящей по синим крутым волнам.
Закончив осмотр, Димка сказал:
— Если я не парень, то девки зазнались.
Ребята рассмеялись. А Димка отправился по узенькому проходу между полок в дальнее купе.
Там, склонившись над «Огоньком», сидела девушка в синем мохнатом свитере, свободно облегающем ее худенькие узкие плечи. Девушка разгадывала кроссворд. Ей помогал паренек, толстоносый, в роговых очках и очень опрятный, он будто и не ехал вместе со всеми пять суток в поезде: на пиджаке ни складочки, к отутюженным брюкам не прилипло ни одной пылинки, а воротник клетчатой ковбойки лежал ровно и мягко. Димка уже знал, что паренька зовут Мишей Семеновым.
Миша первый заметил Димку.
— А, Кашин, — холодно проговорил он. — Не напрасно я возражал против тебя и Гарламова. Всю дорогу занимаетесь пьянством. Втянули в свою компанию и Симу Репкина. Он же совсем мальчик, постыдились бы разлагать его. Предупреждаю: ведите себя по-комсомольски. Иначе придется отослать вас обратно.
— Я не ошибся в вас, — невозмутимо и прямо глядя в Мишины очки, отвечал Димка. — С первой встречи угадал моралиста. Вас, верно, хлебом не корми, дай только прочитать кому-нибудь нотацию. А? Но я плохой для вас объект: страсть не люблю моралей и нотаций. Может, примете это во внимание? А насчет Симы не беспокойтесь: у него своя голова на плечах.
Девушка, качнув головой, откинула с лица волосы, подняла на Димку глаза, большие, зеленые, с жаркими искорками в темных зрачках.
— Галя, — галантно и с достоинством поклонился ей Димка, обрывая тем самым разговор с Мишей. — В нашем купе для дружеской беседы собралось мужское общество. Но, понимаете, без прекрасного пола беседа не клеится. Не посетите ли вы нас?
С улыбкой выслушав витиеватую Димкину речь, Галя ответила в тон ему:
— Спасибо за приглашение, но принять его не могу.
— Вот как! — с деланным удивлением вскинул бровями Димка. — Вы, наверное, мужененавистница?
— Просто я не из разговорчивых и не смогу поддержать вашу... светскую беседу, — Галя нахмурилась и снова склонилась над журналом.
Димка не уходил. Положив небрежно руки на полки, он стоял, слегка подавшись вперед и, наморщив лоб, думал о том, как бы еще побольнее уколоть заносчивую смуглянку.
— А вы всех приглашаете? — спросила его белокурая девушка с большой золотисто-коричневой родинкой посредине лба, как у индианки. Дня три назад, когда Димка впервые увидел девушку, он спросил, бесцеремонно показав пальцем на родинку: «Косметика?» — «О, нет, это с рождения».
— Конечно всех, Люсенька! И тебя тоже. Ты, надеюсь, ломаться не станешь, как некоторые.
Люся встала, вскинула пухлые, с тенистыми ямочками на локтях руки, взбила и без того пышные волосы и пошла в Димкино купе. Оттуда сразу же донесся ее певучий голос:
— Здравствуйте, мальчики! Бедные, скучаете? Ох, сколько бутылок!
В Димкиной хмельной голове возникла шальная мысль. Изобразив на лице самое любезное выражение, он снова обратился к Гале:
— Поговорить хотелось бы с вами.
— Говорите.
— Разговор конфиденциальный. При посторонних неудобно, — покосился Димка на Мишу. — Может, выйдем в тамбур?
Раздумывая, о чем собирается с ней говорить Димка, Галя посмотрела сначала на него — Димка одобряюще улыбнулся — потом на Мишу — тот сквозь очки нарочито безразлично глядел прямо перед собой, в стенку, и нервно постукивал пальцами по столику.
— Хорошо, я выйду.
Галя нагнулась, отчего ее прямые черные волосы снова упали на лицо, нашла под скамейкой тапочки, надела их и, легко, не оглядываясь, пошла по проходу в конец вагона.
В тамбуре Димка с минуту молча стоял против девушки. Им овладела какая-то непривычная робость, и он не смел взглянуть Гале в глаза. Но насмешливый голос Гали: «Слушаю вас», — подстегнул. Димка положил руки на Галины плечи, сжал их, с волнением ощутив хрупкость и беспомощность девичьего тела, рывком прижал девушку к себе и поцеловал в полураскрытые сухие, словно обветренные, губы.
Толчок в шею отбросил Димку к двери. Он не сразу поверил, что сделала это Галя, но, оглянувшись, кроме нее в тамбуре никого не нашел.
Галя вытерла рукавом свитера губы и, глядя на Димку злыми глазами, веско произнесла:
— Хулиган!
Димка с усилием выдавил на своем лице улыбку:
— Догадываюсь, что твое сердце отдано этому, очкастому.
— Ты, оказывается, к тому же сплетник и дурак!
В пылу ссоры незаметно для самих себя они перешли на «ты».
— Нет ума, считай калекой, —  развел руками Димка.
— Правильно! — и Галя ушла, хлопнув дверью.
«Вот девка! — беззлобно подумал Димка, оставшись один в тамбуре.— Неказиста, составлена из трех лучинок, а не подступись. Впрочем, в ней что-то есть, черт возьми! Какая-то изюминка!»
В купе ребята времени зря не теряли: к тем бутылкам, что перекатывались под ногами, присоединилась еще одна. Под потолком качался дым. Петя снял с себя гимнастерку и сидел в одной майке. Круглые плечи и руки у него были покрыты такими же большими веснушками, как и скулы.
— У, бесстыжий! — стучала кулачком по его широкой, лоснящейся от пота спине Люся. — Хоть бы меня постеснялся.
— Не смотри, — невозмутимо гудел Петя. — А, между прочим, смотри не смотри, все равно бесполезно: женат. Димкой вот займись.
— Фу, больно интересно! Он на меня не смотрит, он в черную Гальку влюбился.
— Не болтай, — устало попросил Димка.
— Ага, не в бровь, а в глаз попала! Задело! — звонко рассмеялась Люся, и на полных щеках ее и подбородке запрыгали тенистые треугольные ямочки.
На этот раз смех ее, действительно, задел Димку, и  он процедил сквозь зубы.
— Ты так хохочешь, будто вот-вот яичко снесешь.
Люся враз оборвала смех, растерянно и обиженно заморгала загнутыми, подкрашенными ресницами.
— Зачем же так? — ни к кому не обращаясь, укоризненно сказал Петя.
Димка полез на полку.
— Постой! Куда ты? Выпей с нами. Налито вот для тебя, — сорвавшись с места, ухватил его за ногу Гарламов.
— Отстань! Не хочу.
Вагон лязгнул буферами, подпрыгнул, громко стуча колесами: проехал стрелку. Мимо окна пронеслись клубы мокрого клочковатого пара, а когда они осели, запутавшись в придорожных кустах, показались светлые бараки, прижатые задами к горе. В гору, до лесной кромки, взбирались желтеющие полосы огородов. На них, как суслоны, торчали кучи вывороченных пней с ржавыми корневищами.
В вагоне поднялся шум, суетливое передвижение, споры, какие обычно бывают перед конечной станцией. Послышались выкрики:
— Кедровая! Кедровая! Кедровая!
Выйдя вместе со всеми из вагона, Димка огляделся. Маленький станционный поселок со всех сторон окружали горы, у подножий каменисто-серые, а вверху синие. И непонятно было, откуда, через какую щель приполз поезд в этот каменный мешок.
И Димка, и Петя, и Сима, и Галя, и еще двести пятьдесят ребят и девушек приехали сюда строить железный рудник. Говорят, он где-то за этими горами.

Глава вторая
В последнее время Димка все чаще задумывался над своей жизнью. И почему складывается она так неровно и кособоко? В двадцать два года не кончил средней школы, не нашел среди людей места, к которому бы прирос сердцем. Уж не из породы ли он неудачников, неумелых, бесталанных и бессильных? Пожалуй, нет. Он верит в свои руки, жесткие, в белых шрамиках и с побитыми ногтями, верит, что при любых трудностях не повиснут они бессильно вдоль тела.
Но почему так трудно Димке идти по жизни? Может быть, дело в характере? А характер у него не из легких. Вот за что, спрашивается, в вагоне обидел девушек? Ну, Люсю, положим, надо было одернуть. А Галю? Вспоминая, как глянула на него Галя, вытирая рукавом свитера губы, Димка морщился и проклинал себя в душе.
И не этот ли самый характер толкнул его, еще мальчишку, в первую дальнюю дорогу?
...Стояло прозрачное и звонкое утро, какие бывают только поздней осенью перед самым снегом. Под ногами стеклянно крошился серебряный ледок: лужи под ним вымерзли. Скрипел иней, густо и курчаво побеливший землю. Воздух был морозен и чист, на многие километры просматривалась даль — окраина города, где дома казались не больше спичечных коробок, бирюзовое озеро, а за ним рыжая кромка липовой рощи. На озере невидимые бабы били вальками белье, удары доносились раскатисто и сочно, как выстрелы.
На перекрестке, возле продуктового магазина, сверкающего белизною стен и широких выпуклых витрин, Димка нашел свечу. Она лежала у бровки тротуара, толстая, жирная, огонь еще ни разу ее не касался. «Пригодится», — решил Димка и сунул свечу в карман пальто.
На первых двух уроках должна быть контрольная работа по математике. Когда Димка вошел в класс, там уже стояли вымытые до лакированного блеска две доски... Через несколько минут пробренчит звонок, и, как всегда, неслышно появится Зинаида Петровна, сухонькая, с копной седых волос, в пенсне, очень похожая па классных дам, какие изображались в старинных книжках. Она бросит на стол желтую кожаную папку и, постукивая мелом, выведет крупными печатными буквами на одной доске «Вариант I», на другой — «Вариант II». Потом густыми мелкими буквами запишет задачи и объяснит: те, кто сидят на партах слева, решают первый вариант, а кто справа — второй... И потей. И не у кого списать. Невесело, в общем!
Но не одному Димке было невесело. Долговязый Борька Гарламов лихорадочно листал учебник — рвались с треском страницы — и заунывным голосом молил всевышнего, чтобы «классная дама» поскользнулась на улице и вывихнула ногу... Он не жестокий и большего не просит, хорошего вывиха ведь вполне достаточно, чтобы не дойти до школы.
А Гриня Пустырев, маленький крепыш, с огромными оттопыренными ушами, прозванный в классе «химиком» за страсть ко всяким опытам, особенно с пиротехническими веществами, обреченно смотрел на дверь и потерянно, как во сне, повторял:
—  Завтра бы я смог писать, а сегодня не могу. Завтра бы...
— Слушай, химик, — крикнул ему Борька, — перестань ныть, лучше придумай что-нибудь такое, чтобы контрольной не было. Не зря ведь мы присвоили тебе такое высокое звание.
Гриня помолчал, потеребил сначала одно, потом другое ухо, — не от этой ли привычки они у него были столь большими и оттопыренными? — рассудительно сказал:
— Придумать нетрудно... Натереть парафином доски, и тогда ни одного варианта на них не напишешь.
— Химик! У тебя не голова, а целая лаборатория! — привскочил с парты Борька. — Но где взять парафину?
—  Свечка не подойдет? — вспомнил о своей находке Димка.
— Подойдет, — авторитетно и одобрительно кивнул головой «химик». Перепрыгивая сразу через несколько  ступенек,  Димка спустился в гардеробную, достал из кармана свечу и  бегом вернулся обратно. «Химик», сопя, разрезал перочинным ножиком свечу на три части, и они в шесть рук принялись натирать доски.
Димка косил глазами на дверь: только бы успеть до прихода «классной дамы». От сознания того, что он совершает наказуемый поступок, и от боязни, по спине пробегали холодные мурашки. Его кто-то тронул за локоть. Он оглянулся: перед ним стояла смуглая девчушка с жесткими черными косичками и вздернутым носиком — Галя Мальцева, новенькая, она всего второй или третий день ходила в их класс.
— Не делай этого, — почему-то шепотом попросила Галя, — все равно узнают и тебе попадет.
Димка отдернул локоть и тоже шепотом сердито ответил:
— Не тебе попадет... И не беспокойся, отойди.
Громче обычного прозвенел звонок. Ребята стремительно отпрянули от досок. Расселись по партам девчонки. В классе повисла непривычная тишина — только слышно было, как в окне между рам сонно билась муха.
Вошла Зинаида Петровна. Захлопали крышки парт.
— Садитесь, садитесь. Не будем терять времени. Работа сегодня большая и сложная.
Зинаида Петровна бросила на стол папку, взяла граненую палочку мела и подошла к дальней доске. Двадцать человек, затаив дыхание, не спускали с нее настороженных горячих глаз. В окне снова сонно зажужжала муха.
— Ну-с, вариант первый, — мел брызнул белыми крошками, противно скрипнул по доске, не оставив на ней никакого следа.
Зинаида Петровна озадаченно поднесла граненую палочку к пенсне, повертела ее и снова попробовала писать — не получалось. Тогда она перешла ко второй доске, и на ней мел лишь пронзительно скрипел, крошился, но не писал.
Не оглядываясь, она спросила:
— Что сделали с досками?
Борька Гарламов из-под парты измененным голосом пропищал:
— Химический опыт.
— А, понимаю, — оживленно повернулась Зинаида Петровна. — Вам не хочется писать контрольную работу. Хорошо-с...
Она взяла папку и вышла из класса.
Борька подбежал к двери, приоткрыл ее и выглянул.
— К директору пошла, — сообщил он. — Ну, что-то теперь будет! А вы если пикнете... — Борька не договорил, но то, что он хотел сказать, красноречиво выразил его кулак, направленный в сторону притихших девчонок. — Шухер! Идут сюда!
Директор школы был высокий худой мужчина. Узкая спина у него сильно сутулилась, а с костлявого лица не сходила прозрачная нездоровая бледность. Когда-то он тяжело болел туберкулезом, многие считали, что уже больше не встанет, но он встал и продолжал упрямо жить и работать.
Звали его Виктором Семеновичем, но за глаза все ученики почему-то ласково называли его Витей, хотя особенно нежных чувств никто к нему не испытывал. Витя редко улыбался, никогда не повышал голоса, но уж если что говорил, то так, по сказанному, и было.
Витя поскреб ногтем по доске, раздумчиво посмотрел на палец и равнодушно проговорил, будто поставил диагноз примелькавшейся болезни:
— Жиром намазана.
Ученики стояли вытянувшись около своих парт. Витя обвел их усталым взглядом и добавил:
— Пока те, кто натер жиром доски, не признаются, все будут стоять. А мы с Зинаидой Петровной посидим.
Пододвинув стул, он сел.
Димка стрельнул глазами на Борьку, на «химика». Головы у них были высоко подняты, лица лучезарно спокойны: Борька под партой Димке и «химику» делал рукой энергичные жесты — не признаваться, ни в коем случае не признаваться, девчонки побоятся выдать, а «химик» по привычке теребил то одно, то другое ухо.
— Кто принес в класс жир? — снова послышался буднично спокойный голос Вити.
Теперь Димка уже не смотрел на своих приятелей, потому что директор обращался только к нему одному: ведь свечку-то принес он, Димка.
— Какой-то один трус, — продолжал Витя, — срывает урок всему классу. Трус! А как же? Испугался контрольной работы, а сейчас боится признаться.
«Это я-то трус?» — с вызовом подумал Димка и почувствовал, как в душе поднимается решимость, какую он уже однажды испытал перед прыжком с крыши двухэтажного дома; тогда его упрашивали ие делать этого, и сам он знал, что прыжок может плохо кончиться, но какая-то непонятная, непокорная внутренняя сила подвела его к краю крыши и столкнула вниз... «Неужели скажу? Неужели?.. А почему бы и нет!? Скажешь!» И опять та же, уже знакомая внутренняя сила подняла его из-за парты и заставила произнести:
— Я принес жир, то есть свечку.
— Кашин? Вот что, Кашин, забирай книжки и иди домой. Ты исключен из школы.
И на этот раз голос Вити не повысился ни на полтона.
Димка не торопясь сложил в портфель учебники, тетрадку по математике, ручку и в чуткой тишине громко и независимо прошел по классу. На пороге он оглянулся и увидел лишь почему-то одни Галины глаза, большие, испуганные, влажные. «Вот, дура, ревет».
— До свидания, ребята, — бодро сказал он и стукнул дверью. Звякнула стеклянная дощечка,  на которой  было написано 9 «А» класс.
Над улицей низко висело большое и косматое осеннее солнце. Курчавый иней успел уже растаять, и дорога влажно и жирно блестела.
«Как теперь быть? — размышлял Димка. — Если по утрам уходить с портфелем в кино? Надоест смотреть одну и ту же картину, да и денег на билеты не наберешь. На озеро? Холодно сейчас там, купаться нельзя... Э, да что там! Ломай не ломай голову, все равно узнают. Не сегодня — так завтра, не завтра — так послезавтра. Узнают. И отец отлупит как сидорову козу. Безжалостная и железная рука у отца. Не дамся ему! Пусть только замахнется — убегу из дому».
На белой стене продуктового магазина Димка увидел плакат. На нем был изображен краснощекий, самодовольно улыбающийся парень в шапке-ушанке и ватнике. Парень держал на плече пилу, похожую на велосипедную передачу. За его спиной стояли деревья. В их зеленых кронах алел призыв: «Больше леса стройкам!» А ниже мелкими синими буквами сообщалось, что леспромхозы Карелии объявляют набор рабочих.
«Это как раз то, что нужно, — решил Димка. — Зачем дожидаться, пока отлупят».
Дома он разыскал в чуланчике старый порванный рюкзак, суровыми нитками зашил дыры. Столкав в мешок все свои рубашки, майки, трусики, вынес его во двор и спрятал за поленницей. Потом сидел в кухне, листал, не читая, книжку: дожидался, когда мать выйдет из дома. Гремя ведрами, она ушла за водой. Димка подскочил к сундуку, обитому белыми полосками жести, открыл его, дрожащими руками нашарил на самом дне завернутые в тряпку деньги и отсчитал триста рублей.
Вечером Димка был готов в путь. У него защипало глаза, когда он подумал, что, может быть, в последний раз смотрит на своих стариков. Отец только что смыл с лица красную кирпичную пыль и засохшие ошметки раствора, принесенные со строительства, где он работал каменщиком, и расчесывал перед зеркалом рыжие толстые усы; на кончике его хрящеватого с горбинкой носа еще висела мыльная капелька, коричневые глаза смотрели устало. Мать, крупная, рыхлая, в пестром платке, неторопливо и неслышно собирала на стол.
Завтра они, конечно, все узнают. Отец засунет в рот острые кончики усов, что всегда делает, когда сердится, и будет долго ходить по комнатам, повторяя: «Ах, сукин сын, что придумал! Но никуда не денется, вернется! Тогда уж попляшет ремень по его спине! На всю жизнь отучится бегать!»
Мать лишится сна, как тогда, в сорок пятом, когда одну за другой принесли похоронные на обоих Димкиных братьев. Димка помнил, как много-много ночей подряд, просыпаясь в своей кровати, он видел неподалеку мать. Из окошка падал на нее синеватый свет. Затихшая и черная, будто неживая, стояла она на коленях, обхватив руками табуретку. На табуретке лежала и ее голова. Димка пугался и кричал: «Мама, мама!» Мать не шевелилась. Димка кричал громче. Не поднимаясь с колен, мать подползала к нему, с тихим стоном роняла на постель голову и опять затихала.
«...Но ведь со мной ничего не случится, — успокаивал себя Димка. — Я когда-нибудь вернусь...»
Чувствуя, что если он еще минуту простоит у двери, то совсем не сможет уйти, Димка как можно спокойнее сказал:
— Пошел к Борьке Гарламову уроки готовить. Может, и ночевать у него останусь.
На вокзале написал родителям открытку: «Обо мне не беспокойтесь. Это даже хорошо, что исключили из школы: смогу теперь вам помогать. Как только приеду на место и устроюсь, сразу напишу. 300 рублей взял в долг. Димка».
В поезде вспомнил, как весной вместе со всеми учениками высаживал возле школы деревья. Это были трехметровые ветвистые ясени. Ездили за ними за город, в питомник. Там каждое дерево со всех сторон глубоко окапывали. Под корни подводили веревку, прикрепленную к задку машины. Витя махал рукой, машина срывалась вперед, с хрустом рвались корни, и дерево вылетало из своего гнезда.
Перед школой ясени долго стояли поникшими и голыми. Только к середине лета выбросили листочки, которые уже через несколько дней сморщились, высохли по краям и скорбно и тихо упали на землю.
Схожей показалась Димке судьба школьных ясеней с его судьбой. И у Димки теперь оборваны корни, связывавшие его с прежней беззаботной жизнью, где-то в черноте ночи остались школа, друзья, родные. И, как школьным ясеням, ему долго, наверное, не зеленеть в полную силу, не шуметь радостями, не звенеть весельем... До тех пор, пока не врастет новыми корнями в незнакомую землю.
С поезда Димка сошел на лесном полустанке. На другой день он уже грузил дрова в вагоны, поставленные в тупик лесобиржи.
Спустя месяц получил от Борьки Гарламова письмо. Борька обзывал его дураком и просил немедленно вернуться. «В тот день, — писал Борька, — Галька Мальцева, новенькая, сходила к Вите и рассказала все, как было. Витя отменил старый приказ и огласил новый: тебе, «химику» и мне за срыв урока объявлен выговор. Всего-то! Радуйся и приезжай обратно!»
Но Димку уже захватила новая жизнь, и на письмо Борьки он махнул рукой.
В леспромхозе Димка проработал два года грузчиком, вальщиком, плотником, а под конец, окончив курсы механизаторов, — трактористом. Как раз здесь он выколол себе на левой руке склоненную ветром березку.
Почему-то надоело Димке в леспромхозе, и он уехал в Мурманск. Два года плавал на траулере. На правой руке появилось изображение летящей по волнам парусной лодки.
Из Мурманска он проехал мимо дома в Казахстан, на целину. Весной и летом пахал на тракторе, осенью стоял на мостике комбайна.
И везде Димка чувствовал себя, как в командировке, временным. В совхозе дали комнату — не порадовала. Мебели никакой не покупал. Спал на принесенной из общежития продавленной раскладушке. Знал, что рано или поздно уедет. Куда? А все равно!

Глава третья
Однажды Димка получил письмо от матери. На измятых, в желтых, маслянистых пятнах клочках бумаги, которые, по-видимому, уже послужили где-нибудь в хозяйстве, она писала скребущим неуверенным почерком, что вся изболелась, думая о Димке, советовала избегать плохих «товаричей», «на пусто дело» денег не тратить, не ходить в «ристоран» (рад бы сходить, да какие в совхозе рестораны!) и не пить «вотки».
Мать когда-то кончила два класса начальной школы и умела писать, но с годами за ненадобностью разучилась. И вот теперь, в пятьдесят пять лет, она снова осваивала грамоту, чтобы изредка посылать письма сыну.
На последнем лоскутке она сообщала, что отец упал с лесов и до сих пор не может поправиться: не ходит.
«Может, навестишь нас, сынок, а то и совсем приедешь. Жить, слава богу, есть где: дом-то свой, не казенный. Тоскливо одним доживать век».
Димка прочитал письмо и до поздней ночи хмурый сидел в своей каморке, узкой и темной, похожей на коридорчик. На другой день он уволился.
Против Димкиного ожидания, отец его встретил на ногах. Он только слегка прихрамывал, опираясь на суковатую вересковую палку. Немножко потучнел. А в остальном будто бы и не изменился: усы отливали чистым золотом, крылья хрящеватого носа чутко вздрагивали, коричневые глаза были по-прежнему яркими, а на этот раз еще и веселыми.
— Ну, ну, показывай, какие богатства нажил в чужих краях, — говорил он, улыбаясь и постукивая палкой по Димкиному чемодану, дермантиновому, грязно-желтому, с обмятыми боками, на котором хозяин, вероятно, много раз и подолгу сиживал в вагонах и на вокзалах.
— Да подожди, отец, дай ты ему с дороги умыться, поесть, — оттягивала его за рукав мать. На ее широком, в редких оспинках лице прибавилось несколько морщинок, серые, начинающие выцветать глаза смотрели, как и пять лет назад, скорбно и тревожно: давнее горе не забывалось.
Потом они сидели за столом. Отец подливал Димке темно-красной настоенной на вишне бражки, хитро подмигивал и говорил:
— Пей, браток, и чувствуй, что ты дома. Там, — он махнул рукой на стену, — в другой раз, наверное, и выпить хочется, да не на что. А у меня этого добра пятидесятилитровый бидон. Кончится — еще заведу. Не веришь? Пойдем, посмотрим.
Он крепко взял Димку за руку и повел в сени. Там, действительно, стоял луженый бидон, в каких возят молоко, Димка с трудом оторвал его от пола.
Когда вернулись к столу, Димка спросил:
— Ты все еще по бюллетеню?
— О, нет... Совсем в отставку ушел. До пенсии недолго ждать, полгода. Стажу хватает. А деньжата мы с матерью умеем и дома зарабатывать.
Мать молча подкладывала Димке пирожки с мясом, пирожки с капустой, треугольные куски пирогов с черемухой и брусникой и не сводила с него тревожного задумчивого взгляда.
— Ты что, мама? — наклонился к ней Димка.
— Один ты у меня...
Бражка ударила в голову. Димка поднялся из-за стола, покачиваясь, ушел в горницу, разделся и лег на жаркую с пуховой периной постель. Сразу же заснул.
Утром он с каким-то детским наслаждением ходил босиком по шершавым домотканым половикам, по мохнатым коврикам-мешковинам с густо-густо нашитыми на них черными, белыми, синими, рыжими, зелеными лоскутками. Нога утопала в них мягко и неслышно.
В горнице появилась новая мебель: кургузый пухлый комод, застекленный посудный шкаф и диван, высокий, на точеных ножках, с гремучими пружинами.
На стене в новых рамках, расписанных ядовито-яркими оранжевыми и зелеными цветами, висели портреты братьев и Димкин. В углах рамок приткнуты фотографии, которые Димка посылал из Карелии, с Баренцева моря и целины.
Пробили десять стенные часы, сползла вниз одна из двух гирь, отлитых в форме еловых шишек.
В другой комнате стучала швейная машина. Димка вышел туда. Мать, сгорбившись над машиной, прострачивала полу стеганки. Отец теребил грязную, свалявшуюся вату и укладывал ее ровным пышным слоем на кусок черного простенького материала. Когда вата была уложена, он прикрыл ее серым подкладочным материалом.
— Вот и еще одна пола готова, — прихлопнул он ладонью свою работу.
На улице у калитки постучали. Надев на босые ноги калоши, Димка выбежал во двор.
— Кто там?
— Анна Семеновна дома? — откликнулся девичий голос.
Димка открыл калитку. Навстречу шагнула девушка, тоненькая, смуглая, с прямыми коротко остриженными волосами, синий свитер свободно облегал ее покатые плечи, подпирал высоким колючим воротником маленький подбородок, отчего девушка закидывала голову немножко назад. Димке показалось что-то знакомое в ее лице, и с минуту он озадаченно рассматривал его.
Девушка улыбнулась, открыв ровные и влажные зубы.
— Здравствуйте, Дима. Не узнаете?
Димка покачал головой: нет:
— А помните девятый класс...
Еще бы Димке не помнить! Ведь в этом классе случилась история со свечкой, после которой вся его жизнь пошла кувырком. Но при чем тут эта девушка? Димка напряг память, и из каких-то потаенных уголков ее выплыл образ маленькой, с жесткими, черными косичками девочки. Она, кажется, тогда дергала Димку за локоть и просила не тереть доску. «Новенькая». Как ее звали? Галькой, как будто?
— Галя? — не совсем уверенно сказал Димка.
— Ага.
— К моей маме?
— Да. К Анне Семеновне. Заказала ей ватнушку. Понимаете, в Сибирь еду. На строительство рудника. Вот и надо соответствующим образом одеться. После техникума у меня работа была чистая — в лаборатории, а там придется и землю копать, и кирпичи носить, и лес валить... А вы надолго, насовсем?
— Не знаю еще.
— Поедемте с нами. Нас много — целый эшелон. В горкоме комсомола можно путевку получить.
Ничего не ответив, Димка провел Галю в комнату. Мать поднялась из-за машины и вытащила из шкафа новенькую, пухлую, с пояском на спине стеганку. Галя ее надела, запахнулась и, повернувшись возле зеркала, спросила:
— Ну, как, Дима? Хорошо?
— В Сибири сойдет.
— А мне так очень нравится. Я и здесь ее снимать не стану. Сколько заплатить вам, Анна Семеновна?
Отец, проведя ладонью вправо и влево по усам, сказал:
— Вот и подсчитайте: восемьдесят рублей за материал и нитки, двадцать рублей за вату, и работа рублей тридцать стоит.
Димка нахмурился, покраснел, слова отца точно хлестнули его по лицу.
— Значит, сто тридцать, — Галя разжала кулак и протянула отцу смятую пачку стареньких почерневших пятерок.
Еще раз бросив на зеркало быстрый взгляд и не снимая стеганки, она попрощалась.
— До свиданья!
Мать пошла провожать ее.
Отец, поплевав на пальцы, шепотом пересчитал деньги:
— Раз, два, три... двадцать шесть. Смотри, Дмитрий, как надо зарабатывать. Три часа с матерью посидели и сорок рублей чистыми в карман положили, — коричневые глаза его весело блестели, в голосе звучала хвастливая нотка. — Вату-то в магазине не берем. Дорого. На толкучке покупаем старые матрацы, потрошим их и, глядишь, десяточка на каждой фуфайке экономится.
— Обманываете, значит, людей, — зло заметил Димка.
— Какой тут обман? — дернул головой отец. — Не камни же кладем в фуфайку, а вату. Может, не такую белую, как из магазина, но мягкую и теплую.
Димка нетерпеливо махнул рукой. Отца обидел этот жест, он громко и сердито напустился на Димку:
— Ты вот пять лет ездил по белу свету и деньги большие, рассказываешь, получал, а что привез? Что? Мы с матерью смотрели, носков даже парных нет, как будто так, по одному, и в магазине продавали. Зимнего пальто вообще не завел. Рубашки без пуговиц — нараспашку и ходил? Два костюма, но один хоть сейчас выброси: брючки узенькие, да короткие, такие и старики не носят. Тьфу!.. Старинная пословица говорит: помногу черт мелет, да подсыпать не умеет. Какой толк, что тыщи зарабатывал, если не умел с ними обращаться? Все уходило, — он сцепил руки, — как вода сквозь пальцы.
Появилась мать.
— Парень не успел приехать, а ты его пилишь, — вступилась она за Димку.
— А как не пилить? Пилить надо до той поры, пока разум в голове не появится.
Отец покружил, хромая, по комнате и уже спокойно и благодушно добавил:
— Поживешь у нас, устроишься на работу, и у тебя все будет. Научим копейку ценить.
Димке хотелось крикнуть, что не нужна ему такая наука, что он завтра же снова уедет из дому, хоть к черту на кулички, но уедет. Но сдержался. Ушел в горницу и упал, провалившись в перину, на кровать.
Новые вещи назойливо лезли в глаза. «Ишь, натащил, — раздраженно думал Димка, — комод, диван, шкаф... Хоть бы настоящие были, а то неуклюжие, уродливые. В какие-то пошленькие рамки с цветочками-расцветочками втиснули портреты братьев. А эти половички, коврики! Всю комнату забили, закупорили — дышать нечем!» И Димка с грустью вспомнил свою пустую прокуренную каморку в совхозе.
Днем он пилил с матерью дрова. Мягко и беззвучно сыпались белые опилки на черную землю. Смолистый запах сосны щекотал ноздри. Димка размеренно водил пилой и думал о своем. Нет, с отцом ему не поладить. У каждого из них своя правда. У отца — деньги, вещи. А у Димки... Ему хочется чего-то другого, большего.
— Уедем, уедем, уедем, — звенела пила.
Но куда? Может, с эшелоном в Сибирь? Смертельно обидятся старики. Но ничего не поделаешь. Дети стремятся сделать больше, чем отцы, красивее прожить жизнь.
А пила звала:
— Уедем, уедем, уедем!
На другой день Димка отправился в горком комсомола. Длинный без окон коридор, освещенный двумя лампочками, был до отказа заполнен шумливым возбужденным народом. Пестрели клетчатые ковбойки, белые майки, разноцветные блузки. Из общего гула долетали отдельные фразы.
— Говорят, секретарь комитета стройки Миша Семенов очень строгий и не всех берет.
— Возьмет. Сибирь не избалована народом.
Димка протиснулся к двери приемной первого секретаря.
— Добровольцам можно и без очереди, — шутливо сказал он.
— Тут все добровольцы, — ответило враз несколько голосов.
— Но я особый, — огрызнулся Димка и нырнул в приоткрывшуюся дверь.
В кабинете было душно. Ветерок, проникающий через распахнутую форточку, чуть шевелил кисти розового абажура, но совсем не освежал застоявшегося воздуха.
За письменным столом сидели двое парней. Одного из них, широкоплечего, с растрепанными волосами и с засученными выше локтей рукавами белой рубашки, Димка принял за Мишу Семенова. Конечно, это он. После стройки ему невмоготу сидеть в кабинете, недаром снял с себя пиджак и галстук и бросил их на спинку стула. Другой был при галстуке и в пиджаке, ни одного волоска не выбивалось из его аккуратной прически. Сквозь очки в черной роговой оправе, плотно сидевших на толстом носу, он строго и изучающе смотрел на Димку.
— Изъявляю добровольное желание поехать в Сибирь, — стукнув каблуками, отрапортовал Димка.
Толстоносый, прищурившись за очками, заметил:
— А кепку надо бы снять.
— Мне и в ней неплохо, — пробормотал Димка, но кепку все-таки стянул с головы.
— Где это наколки сделали? — спросил толстоносый, кивая на Димкины руки.
— Далеко, отсюда не видно.
— Вы работаете? — обратился к Димке другой, без пиджака
— Нет.
— А работали?
— Ну, конечно.
— Где?
— В совхозе «Первомайский», Павлодарской области.
— На целине, значит, — чему-то обрадовался толстоносый. — И сбежали, разумеется, оттуда.
— Уехал.
— А еще где работали? — носатый теперь не сводил с Димки своих очков.
— Рубил лес в Карелии, плавал в Баренцовом море.
— И отовсюду сбегали?
— Нет, просто уезжал.
— Птицу видно по полету, а бродягу — по рукам, — повернул носатый голову в сторону своего товарища. — Нам таких не надо. Сбежит. Да еще хвост за собой уведет.
«Ага, вон кто Миша-то Семенов. Ну и фигура!» —  понял свою ошибку Димка.
Настоящий секретарь горкома, сочувственно глядя на Димку, спросил:
— Как ваша фамилия?
— А это уже не имеет никакого значения.
— Вы слышали, что сказал представитель рудстроя... Если бы мне с вами работать, я бы, возможно...
Не дослушав, Димка повернулся, вышел. В коридоре он чертыхнулся и сплюнул со злости. В темном углу раздался радостный вопль:
— Димка, дружище!
К нему кинулся долговязый парень. По открывшимся в улыбке белым деснам Димка узнал Борьку Гарламова.
— Сколько лет, сколько зим! — кричал Борька, размахивая руками и вихляясь всем своим длинным телом. — К старикам приехал? И опять в дорогу собрался? Ух ты, непоседа! А мне, знаешь, этот очкастый не дал путевку. А она вот как мне нужна! — Борька провел ладонью по худой шее. — Четвертый месяц без работы... И тебя не взяли? Значит, мы вдвойне друзья. И по несчастью еще. Но не тужи.
Он схватил Димку за руку и, заговорщически подмигнув, потащил его через коридор на улицу. Там он вполголоса и воровато оглядываясь по сторонам, сказал:
— Во-первых, давай договоримся: как приедем на стройку, так покажем Мишке Семенову, где раки зимуют.
— Как мы покажем, если ни тебя, ни меня на стройку не берут?
— А это, во-вторых... Слушай Борьку Гарламова. С Борькой Гарламовым никогда не пропадешь... В Пригородном районе тоже набирают людей на строительство рудника. Поедем туда. Полтора часа на автобусе. Голову даю на отсечение, что возьмут. И билеты, как миленьким вручат, и подъемные. Району разверстали сто человек, а где их насобирают?..
— Идея не гениальная, но испытать ее можно. Поехали!
Вечером Димка вернулся домой с комсомольской путевкой — красной твердой книжечкой.

Глава четвертая
Галя не похвастала Димке: она, в самом деле, не сняла стеганки до-своего дома. Но чего это ей стоило! На улице не по-осеннему горячо, припекало солнце. Прилипли к вискам волосы и стали влажными руки. Прохожие с веселым недоумением посматривали на ее наряд.
«Ах, вы ничегошеньки-ничего не понимаете, — говорила про себя Галя. — Я еду на стройку в Сибирь. Я та, о которой вчера печатали в газете. Если бы вы знали это, то смотрели бы на меня по-другому».
Она завернула в подъезд старинного, из красного кирпича, дома. Звонко гремя каблучками по чугунным решетчатым ступенькам, взбежала на третий этаж. В стеганке она совсем распарилась, но не сняла ее, хотелось еще раз увидеть себя в зеркале.
Галя прошла в конец узкого длинного коридора с бесконечным количеством дверей. У последней двери остановилась и нашарила ключом замочную скважину.
На нее пахнул привычный запах старых книг, полыни (она мела пол веником из полыни) и духов «Белая сирень».
Пройдя в свою комнату, Галя встала перед высоким, во всю стену, трюмо. С синеватого зеркального стекла на нее смотрела девушка с красным распаренным лицом, с бусинками пота над тонкими бровями, с рассыпавшимися волосами. Девушка была знакомая и незнакомая. Знакомы были непослушные волосы, которые Галя по утрам, уходя на работу, стягивала желтой косынкой. Знакомы были брови, глаза, губы. Но стеганка с глубоко вмятыми в ткань линиями строчки придавала всем чертам лица какое-то новое выражение, которое было проще и значительнее прежнего.
«Вот я теперь какая!» — подумала Галя и в первый раз со всей очевидностью поняла, что она уезжает. Уезжает в суровый, холодный и почти безлюдный край. Ей уже не стоять больше перед этим зеркалом, не спать на узкой девичьей кровати, которую стерегли стройные, тонконогие олени с коврика, не вести длинных и интересных бесед с отцом. И как она решилась оставить отца одного?
От этих мыслей Гале стало до того грустно, что она неожиданно для самой себя расплакалась. Расплакалась громко, самозабвенно, с детским безутешным отчаянием. Слезы текли по остывшему и побледневшему лицу, капали на новую стеганку, оставляя на ней мокрые темные дорожки.
Слезы эти были как дождик в летний солнечный день: неожиданно пролились и также неожиданно высохли. Галя улыбнулась зеркалу и сказала:
— В последний раз поревела, на стройке не буду. Она сняла стеганку, бросила ее на кровать и прошла в отцовский кабинет.
Собственно кабинета никакого не было. Был закуток, отгороженный от Галиной комнаты низенькой, не достающей до потолка деревянной заборкой, обклеенной коричневыми обоями. Заборку отец поставил сразу же, как только они поселились в квартире. Это было давно, в первый год войны, когда они приехали из Ленинграда. Отец ночами долго работал, и деревянная стенка защищала Галю от неяркого света его настольной лампы.
Вдоль заборки и капитальной стены стояли стеллажи, серые, непокрашенные, туго, как обоймы патронами, забитые книгами — тоненькими и толстыми, новыми и такими старыми, что их боязно было брать в руки: как бы не рассыпались в желтую труху.
Галя наклонилась к самой нижней полке. Безо всякого видимого порядка вместе с книгами на ней стояли брошюрки, пухлые папки с журнальными и газетными вырезками. На корешках книг она прочитала: «Л. Г. Мальцев», что означало Александр Григорьевич Мальцев.
Галя провела пальцем по отцовским книжкам — палец почернел от пыли и стал неприятно сухим. Тихо вздохнула: так и не прочитала, о чем пишет отец. Вот если бы он сочинял романы или повести, Галя, наверно, выучила бы их все наизусть, а то пишет о псковских, новгородских, пермских диалектах, о том, где и как произносят одни и те же слова. Галя подумала немножко и дала себе слово, что как только приедет в отпуск, так засядет за эти книжки. Все не все, но одну-то обязательно одолеет!
Распрямившись, придвинулась к столу, массивному, непомерно широкому, занявшему перед окном все место между заборкой и стеной.
Здесь ее взгляд остановился па фотографии молодой, смеющейся женщины в белой пуховой шапочке и белом свитере: женщина сфотографировалась после лыжной прогулки. Это была Галина мама. Галя ее совсем не знала: она умерла в тот час, как Галя появилась на свет.
Галя стерла невидимую пыль с фотографии, поднесла ее к губам, подержала так и бережно поставила на стол.
Окинув взглядом комнату, она решила, что со всем, с чем можно здесь попрощаться, она попрощалась. И пошла к себе.
В ее комнате над пианино висел портрет мальчика, смуглого, большеглазого, с прямыми и блестящими, упавшими на виски волосами.
Галя остановилась перед портретом и сказала:
— Ну вот, Валька, уезжаю... Одно только беспокоит меня: правильно ли я поступила по отношению к отцу. Ты же знаешь, какой он у нас. Сто раз будет плохо — никому не скажет. Мне он заявил: «Ты уже большая, и делай, как считаешь нужным». Я считаю нужным ехать. Сибирь — передний край. Все честные и смелые уезжают туда, как на фронт. И если бы я не поехала, я бы, наверно, всю жизнь не могла открыто и прямо смотреть в глаза людям. Боялась бы вопроса: «А где ты была в пятьдесят седьмом, когда мы строили рудник в Саянах?» Ты-то бы уехал! Я уверена. Убежал же ты совсем мальчишкой на фронт! Убежал, никого не спросился... А я теперь тебя старше на целых шесть лет... Ты меня понимаешь и поддерживаешь? Да? Спасибо, Валька! И еще пожелай мне счастливого пути! А я, если хочешь, на прощание тебе что-нибудь сыграю... В каком-то письме ты писал, что с удовольствием слушал «Баркароллу» Чайковского и вспоминал своего Галчонка...
Она села за пианино. Раздумчивые и грустные звуки заполнили комнату, а когда смолк последний аккорд, Галя положила голову на холодные клавиши и долго сидела не шелохнувшись.
Потом спохватилась: скоро придет отец, а у нее обед не готов. Она захлопнула крышку пианино и выбежала к кухонному столику, стоявшему почти у самой двери в коридор. Через несколько минут сочно рдел на столике салат из помидор, на электроплитке в кастрюле кипели сосиски и дожидался своей очереди разогреваться борщ.
В коридоре послышались усталые, слегка шаркающие шаги. Открылась дверь и вошел Александр Григорьевич.
— Добрый день, папка! — Галя, спрятав за спину мокрые руки, придвинулась к отцу и поцеловала его в теплую морщинистую щеку.
— Чуть не опоздала с обедом.
— Ага, подмазываешься! А сама поди рада не рада, что уезжаешь от старика, — ворчливо проговорил Александр Григорьевич.
— Неправда, — возразила Галя.
Александр Григорьевич снял плащ и остался в серой рубашке, подпоясанной тонким ремешком.
Он был ученым, кандидатом филологических наук, преподавал в институте. Кандидатов обычно почему-то представляют молодыми, в элегантных костюмах. Александру Григорьевичу же было под шестьдесят, и одевался он до чрезвычайности скромно: то носил, как и в этот раз, серую рубашку, то синюю рабочую блузу с огромными карманами. Костюм одевал по большим праздникам.
Поздно он пришел в науку. Прежде чем стать ученым, работал сапожником, печником, портовым рабочим, воевал в гражданскую.
Александр Григорьевич чисто брил голову, отпускал седые, вислые, как у Тараса Бульбы, усы.
...Сосиски прокипели. Галя сняла их с плитки. Положив на тарелки салат, пригласила отца к столу.
— Не ожидал я, что на старости лет лишусь персонального повара, — попробовав салат, хмуро пошутил Александр Григорьевич.
— Да какой я повар! Я все готовила по книжке «О вкусной и здоровой пище». Я тебе оставила ее.
— Книжки, книжки! — ворчливо и обиженно сказал Александр Григорьевич. — Они мне не заменят тебя. Ну, уж ладно. Я тебе сказал: делай, как знаешь! И все! — последние слова он произнес сердито. Помолчав немножко, спросил:
— Как идут сборы?
— Хорошо, папка. Купила сегодня сапоги и принесла стеганку. Хочешь покажу?
— Потом.
Но Галя выскочила из-за стола, сбегала в свою комнату и принесла покупки: стеганку и черные, тускло поблескивающие лаком резиновые сапожки.
Александр Григорьевич небрежно и сердито потыкал в них рукой и заключил:
— Стеганка подходящая, хоть в окопе сиди в ней, а сапоги никуда не годные. Я же говорил тебе: нужно было покупать яловые или кирзовые. В этих ноги испортишь.
— Не нашла других, папка.
— Ладно. Найду и пришлю тебе.
Александр Григорьевич громко стучал вилкой, сопел носом и старался не глядеть на Галю.
Чтобы отвлечь отца от мрачных мыслей, Галя весело сказала:
— Знаешь, папка, кого я сегодня встретила?
— Кого же?
— Диму Кашина.
— Что-то не помню такого. Он ходил к нам?
— Нет. А припомни, я еще в школе, в девятом классе тебе рассказывала, как мальчишки натерли свечкой доску, как пришел директор и как один мальчишка вышел из-за парты и признался и взял на себя всю вину.
— Было что-то такое. Ты еще ходила к директору и потом мучилась целую неделю: ябеда ты или нет.
— Ага, — покраснела Галя.
— И еще жалела мальчишку. Он ведь из дома, кажется, убежал?
— Да.
— А сейчас что из себя представляет этот герой?
— Он недавно приехал к своим родителям. Загорелый такой, крепкий. Совсем взрослый. Нигде пока не работает. Я его позвала на стройку.
— Поедет?
— Не знаю.
— Тебе нравится этот юноша?
Галя гневно взглянула на отца и протестующе крикнула:
— Папка!
— Ну, ну, извини меня. Глупость сказал. Все потому, что никак не могу привыкнуть к мысли, что останусь без тебя.
— У нас есть холодное какао. Хочешь? — ласково предложила Галя. Ей стыдно было за свой выкрик.
— Нет.
— А молока?
— Тоже не хочу.
Александр Григорьевич задумался, собрав в кулак свои длинные усы, потом тихо и необычайно серьезно сказал:
— Ты, дочурка, уже стала взрослой. Скоро кого-нибудь встретишь, полюбишь...
Галя недовольно тряхнула волосами.
— Не мотай головой. Это обязательно должно случиться... Я был бы очень рад, если бы этот человек в главном походил на нашего Вальку.
Александр Григорьевич отвернулся, стыдясь блеснувших на глазах слез.
— Папка, я тебе обещаю это, —  прошептала Галя.
— Верю, — сказал отец.

Глава пятая
На другой день после приезда новоселов в Кедровую, Миша Семенов рано утром зашел в клуб. В нем было темно: накануне показывали кино, и окна были плотно закрыты черным толем. На грязном полу, в котором возле стен синевато светились щели, спали девушки. А может, уже не спали, просто спасались от утренней, пронизывающей до костей свежести. В темноте было видно, как, по-утиному подвернув головы под пальто и стеганки, они тесно прижимались друг к другу. На скрип двери шевельнулась вся куча тел, и вскинулось несколько голов.
Миша стеснительно кашлянул и негромко, интонацией голоса извиняясь за несвоевременное появление, попросил:
— Мне бы Галю Мальцеву...
В самом конце зала у стены всколыхнулся шумок, и через минуту появилась Галя.
Они вышли на улицу.
К горам жался молочно-белый и тугой, как пласты снега, туман. Он закрывал каменистые подножия, и зеленые вершины, словно висели в воздухе. На самой высокой вершине, разрезанное на несколько частей угольно-черными стволами деревьев, сидело оранжевое солнце, огромное и неяркое, на него можно было смотреть простым глазом.
Галя по-мальчишески обеими руками пригладила свои короткие волосы и сонно, виновато улыбнулась, как бы прося у Миши прощения за то, что не причесана, в измятом свитере, с белой полоской на щеке от твердой сумки, которая, вместо подушки, лежала под головой.
Эта доверчивая домашняя улыбка смутила Мишу, она как бы впускала его в Галину жизнь. Он неожиданно разволновался, затеребил очки на носу и, отвернувшись, глухо произнес:
— Начальник стройки уже на ногах. Попросил пригласить активистов: познакомиться хочет.
— Какая же я активистка? — удивилась Галя.
— Самая настоящая.
— Ну, если так считаешь...
Они пошли по улице, которая пока больше походила на лесную просеку, чем улицу. По сторонам стояли ели, старые, со студенистыми наплывами смолы на стволах. Кое-где они расступались, и там белели дощатые бараки, многие из них были без окон и крыш, но этой ночью, кажется, и они не обошлись без жильцов.
Из одного барака вышел Димка. Он зябко потер руки, поднял воротник пиджака, надвинул поглубже на лоб серую с коротким козырьком кепку и сел на кучу досок, облитых холодным оранжевым светом. Рядом с ним устроился Гарламов, вялый и сонный.
— Еще одна такая ночь, и я дуба дам, — плаксивым голосом сказал Гарламов. Потом несколько живее добавил: — А вон наши знакомые идут, — и кивнул на Галю с Мишей.
Галя, глянув на Димку, вспомнила, что произошло в вагоне, и заспешила, торопливо обходя встречающиеся на пути пеньки и кучи валежника. Настроение у нее вдруг испортилось, на душе стало тоскливо, в голову полезли беспокойные мысли: не напрасно ли сорвалась из дома, бросила отца, свое пианино и приехала в эту дикую и бесприютную
глушь. Что она тут сможет сделать, слабая, маленькая? В дороге многие словно взбесились. Сопливые мальчишки сквернословят. Кто ее защитит от их грубости? Здесь надо быть или очень уверенным в себе и спокойным, как Миша, или наглым и отчаянным, как Кашин и Гарламов. Вот два сапога — пара: у них ничего святого нет. А когда-то она, дурочка, считала Димку чуть ли не героем, жалела его. Видите ли, сам признался, что принес в школу свечку. Ну и что? Все равно бы узнали. И признался для красивой позы. И вообще он позёр...
Гале стало так невыносимо жалко себя, что она чуть-чуть не расплакалась. И расплакалась бы вопреки данному себе обещанию не реветь на стройке, слезы сами подкатывались к глазам, но Миша сказал:
— Пришли.
Контора помещалась в недостроенном бараке. В кабинет начальника пробрались по шатким певучим доскам.
— Ага, появились! — дружелюбно и нетерпеливо сказал начальник. Шумно отодвинув табуретку, он встал из-за стола.
Если не считать табуретки, то стол был единственной вещью в большой, едко пахнущей олифой комнате.
— Полагается вас усадить, — говорил начальник. — Но, сами видите, не на что. Вот так и на стройке у нас все надо начинать с самого начала... Впрочем, девушку мы посадим, — он легко подхватил рукой табуретку и вынес ее на середину кабинета.
— Спасибо, — поблагодарила Галя.
Начальник был молодой, очень молодой, наверное, лет тридцати, не больше, а если бы не его ответственное положение, Галя дала бы ему даже меньше. Черные жесткие волосы косой челкой падали на лоб, яркие, узкие, монгольские глаза озорно, весело, изучающе поглядывали то на Галю, то на Мишу.
В дверь постучали, басовитый голос спросил:
— Можно?
— Входите, входите, — крикнул начальник.
Вошел Петя Белый.
— Больше никого не будет, — значительно сказал Миша. — Я их наметил.
Галя строго посмотрела на Мишу: что за таинственность?
— Антон Иванович объяснит, — ответил на ее взгляд Миша.
— Будем знакомиться, — широко шагая по комнате, заговорил Антон Иванович. — Как меня зовут, вы уже слышали. Фамилия — Казак. Запоминающаяся. А вас? — он остановился перед Галей, высокий, улыбающийся, уверенный.
— Галя. Галя Мальцева.
— Хорошо. А вас? — повернулся он к Пете.
— Петр Белый.
— Совсем хорошо.
Галя улыбнулась: эти «хорошо» и «совсем хорошо» не имели никакого смысла, может быть, только подчеркивали уверенность молодого начальника в своих силах. А в них у него недостатка, как будто, не было: качнувшись над Галей, он с прежней нетерпеливой и напористой энергией продолжал расспрашивать:
—  Вы где-нибудь учились, работали?
— Да. Сначала училась в техникуме, потом работала в заводской лаборатории химиком.
— Хорошо. А теперь будете строить и, боюсь, не вернетесь больше к своей химии. У нашей профессии неотразимые чары. Они мгновенно вас околдуют. Я ведь тоже околдованный. В свое время кончил текстильный техникум, но стоило как-то попасть на стройку — и уже не смог вернуться на свою фабрику... Был рабочим, прорабом, заочно учился в строительном институте, а сейчас вон какое у меня хозяйство, — Антон Иванович доверительно улыбнулся и обвел своими длинными руками кабинет — этот жест относился, конечно, не к кабинету, а к тому, что было за его стенами: к улице, похожей пока что на лесную просеку, к белым дощатым баракам и к людям, которые вчера приехали.
«Ой, какая у него интересная жизнь! Когда же он все это успел?» — думала, волнуясь, Галя.
— А вы, товарищ Белый? — Антон Иванович качнулся в сторону Пети.
— Я не так давно из армии. Год работал в колхозе.
— Замечательно! И весь народ у тебя такой? — спросил начальник у Миши.
— Весь! — ответил тот и покраснел, вспомнив о Димке и о Гарламове.
— Что ж, давайте вместе работать. Для меня эта стройка тоже немалое испытание: впервые руковожу таким крупным делом. Не справлюсь — по шапке, — Антон Иванович энергично и звонко шлепнул себя по затылку и рассмеялся.
Галя подумала: кокетничает, сам-то уверен, очень даже уверен, что, справится.
Антон Иванович переменил тон на деловой и озабоченный:
— Миша, кажется, не сказал, зачем я вас пригласил. Прошу подойти к столу.
Он шагнул к окну, взял свернутый в трубку лист и развернул его на столе. Приколол кнопками. Поднялась с табуретки Галя. Пододвинулись Петя и Миша.
На светло-коричневом листе, на разных его краях двумя кучками - одна поменьше, другая побольше - были рассыпаны вычерченные тушью прямоугольники. Обе кучки соединялись черной ломаной линией.
— Вот смотрите, — Антон Иванович ткнул смуглым длинным пальцем в кучку прямоугольников, которая была поменьше. — Это станция Кедровая. Построим мы здесь перевалочную базу, несколько жилых домов, а сам рудник будет в сорока километрах от Кедровой, — палец метнулся к противоположному краю листа. — Через пять лет там вырастет настоящий город — со школами, больницами, Домом культуры, асфальтированными улицами. А сейчас по существу — пустое место. Трудность в том, что туда нет дороги. Изыскатели доставляют продукты и оборудование вьюками на лошадях. Им немного надо. А мы на лошадях далеко не уедем. Нам нужна дорога, чтобы ходили по ней любые машины. С дороги и начнем строительство, — длинный палец из конца в конец листа пролетел над черной ломаной линией. — Пробивать дорогу будем, разумеется, от Кедровой. Здесь мы пустим в ход все наши экскаваторы, бульдозеры, машины. Но для ускорения строительства мы решили человек тридцать направить в Безымянку — так пока называется наш поселок — будущий город. Там довольно норовистая речка Безымянка, деревянным мостом от нее не отделаешься — снесет. Придется заковывать ее в железобетонную трубу. И нужно подготовить просеку под дорогу... Двух бригад будет достаточно. Вот я и попросил Мишу подыскать мне деловых людей, способных возглавить эти бригады. С его выбором я вполне согласен, — Антон Иванович посмотрел на Галю и Петю.
Такой оборот дела был для них совершенно неожиданным. Галя потупилась, а Петя категорично и отрицательно закачал головой:
— Я не смогу...
— Почему? — строго спросил Антон Иванович.
— Я же ничего не понимаю в строительстве.
— Дело несложное, — разберетесь, кроме того, с вами будет техник, вот он, — Антон Иванович кивнул на Мишу. —  Мы его назначили прорабом Безымянского участка.
— Все равно, — удрученно вздохнул Петя. — Мне бы лучше простым рабочим. Не привык я как-то командовать...
— Послушайте, Белый, вам совсем не к лицу такие рассуждения. Кого же мы еще будем подбирать в помощники? Вы из армии. Мальцева закончила техникум. Таких немного наберется... А вы как, товарищ Мальцева?
— А кто в моей бригаде будет?
— То есть, как кто?
— Ну, девушки или ребята? Если хоть один мальчишка будет, то я категорически отказываюсь, — запальчиво сказала Галя.
— Требование основательное. С ним можно посчитаться. Что ж, организуйте женскую бригаду. А то, что вы говорите, Белый, несерьезно... Вот втроем и подбирайте людей. Желательно уже сегодня в полдень отправить вас на Безымянку. Не скрываю, там будет трудно: палатки, никакой техники...
Петя что-то недовольно прогудел и вышел. Галю задержал Миша. Он секретарь комсомольской организации стройки, нужно принять на учет новых комсомольцев, подготовить собрание, чтобы выбрать комитет. Одному ему трудно... Галя пообещала помочь.
Когда она проходила мимо недостроенных бараков, Димка и Гарламов сидели все на той же куче досок. Был тут и Сима. Вернувшийся от начальника Петя рассказывал о чем-то своим густым, добродушным  басом.
— Палатки, говоришь? Нечего нам там делать! — донесся до Гали Димкин голос.
— Поедут еще девчонки. Командует ими Галя Мальцева, — сказал Петя.
— Черт возьми, а почему бы и нам не пожить в палатках? — это опять был Димкин голос.
— Брось ты из себя героя разыгрывать, — крикнул Гарламов.
— Полегче на поворотах! Сима, ты поедешь?
— Поеду.
И последнее услышала Галя, как Гарламов проворчал:
— Больно уж идейные товарищи у меня...
«Это что же, — подумала она, — Димка из-за меня переменил свое решение и собрался на Безымянку? Страшно он там нужен!» Она попробовала огорчиться — не получилось, почему-то было даже приятно, что Димка снова едет за ней.

* * *
Машина бежала рядом с Южсибом.
Галя стояла, положив руки на разогретый солнцем железный верх кабины. Со всех сторон на нее давили, а под ногами мешались чемоданы, рюкзаки и кастрюли, которые взяла в Безымянку толстая, пышногрудая, занявшая чуть ли не половину места в кузове повариха.
Но до чего было хорошо! Встречный ветер больно сек глаза, трепал волосы, и они щелкали сухими электрическими разрядами. Дорога разворачивала невиданные чудеса.
Мягко прошуршав колесами о деревянный настил переезда через Южсиб, машина въехала в распадок. Несколько минут она катилась в сумеречной прохладе, потом взбежала на карниз, врезанный в склоне горы, и ее снова достало солнце, такое доброе и веселое, какого Галя еще не знала.
Справа, с глинистой стенки карниза, свисала на дорогу густая сетка высохших дряблых корней, покрытых белыми волосками. С другой стороны, прямо за бортом, обрывался вниз крутой откос. Где-то в головокружительной глубине ворковала речка.
Нет, Галя не ехала, а летела. И плещущиеся на ветру волосы были не волосы, а крылья. Летела над речкой, которая вся была в белой пене, над пронизанными солнцем лесами, летела в край неведомый, в котором, она твердо знала, ее ждет великое счастье. Утренние горькие мысли — вздор! Только ради одной этой дороги, ради этого сладкого головокружительного полета стоило сюда ехать! И не такая уж она маленькая и слабая! И совсем, совсем не боится Димки!..
Обрывая Галин полет, машина осторожно спустилась с карниза и, переваливаясь на трухлявых колодах, медленно поползла по берегу.
Все теснее сдвигались горы, все реже брызгали в лицо солнечные лучи. Из прибрежных тальников, схваченных осенней ржавчиной, тянул сладковатый запах гнилого дерева.
Стало уже казаться, что машине негде пробиться вперед, тогда она неожиданно свернула на дно речки.
За десятилетия, а может быть, и века речка нанесла в свое ложе много гальки, песка — выстлала чудесную дорогу. Машина даже ускорила бег, зелеными веерами раскидывая из-под колес воду.
Натужно взревев, машина выскочила на берег и остановилась на небольшой, избитой колесами и подковами лошадей полянке. На ней были разбросаны какие-то станки, ящики, мешки с цементом, трубы.
— Приехали! — крикнул Миша. — Вылезай! Дальше — пешком!
Через полчаса тридцать человек, оставив сидеть на кастрюлях в ожидании лошадей толстую повариху, вступили на тропу, уходящую в горы.
Миша взял у Гали чемодан. У нее остался рюкзак за спиной, да стеганка в руках. Идти было легко. На тропе толстым слоем, кое-где разворошенным подковами коней, лежали золотистые кедровые иголки; нога ступала в них мягко и пружинисто.
Почти у самой тропы, далеко оттеснив своей черной тенью меньших собратьев, вознесся в небо кедр-великан. Его толстые шершавые корни упруго и страстно обхватывали землю, от которой оторвать их, казалось, нельзя было никакой силой.
«Какое здесь все огромное, — думала Галя, — деревья, горы. А сами мы маленькие, и неужели выйдем победителями в борьбе с этими великанами — проложим дорогу, построим город?»
Другая Галя, та, которая со сладостным замиранием сердца летела сегодня над кручею, ответила:
«Тебе не хватает, девочка, воображения. Конечно же, построим и дорогу, и город!»
Над головой тоскливо плакал канюк: «Пи-ить, пи-ить!» Галя вспомнила слышанную от отца легенду об этой скучной птице... Давным-давно слетелись все птицы вместе и стали своими клювами рыть русла для рек. Только один канюк не прилетел. Когда же по руслам потекла вода, и канюк захотел испить ее, она убежала от него. С тех пор летает ленивая птица и канючит: «Пи-ить, пи-ить!» — накликает дождик, потому что может напиться лишь дождевой водой.
Рюкзак, казавшийся вначале очень легким, стал больно давить на плечи. Устала почему-то шея, Галя опустила голову — тропа плыла вверх однообразной полосой. Разгоряченное дыхание обжигало крылышки носа.
Перед глазами замелькали чьи-то ботинки, поцарапанные, со сбитыми каблуками. Галя подняла голову, и ее взгляд уперся в рюкзак, зеленый, с обшитыми кожей клапанами карманов, огромный и до того туго набитый, что грозил лопнуть по швам. Хозяина рюкзака не было видно: он скрывался за своей ношей. Галя назвала его про себя Маленьким Муком.
От неосторожного движения Маленького Мука рюкзак мотнулся в сторону, и в ту же сторону качнулся он сам, еле устояв на ногах.
Хотелось помочь Маленькому Муку, но Галя уже сама шаталась от усталости. Она остановилась перевести дух.
Мимо прошел, тяжело дыша и скосив на нее коричневые угрюмоватые глаза, Димка. Он догнал Маленького Мука и тронул его за плечо.
— Снимай-ка рюкзак. Понесу его.
Маленький Мук отрицательно мотнул головой, но тут же, увлекаемый ношею, упал на бок в кусты, и Галя узнала в нем Симу. Димка помог ему высвободиться из-под рюкзака.
— Ого! Да ты камни, что ли, несешь? — удивился он.
— Книги...
— Ишь ты! — с уважением сказал Димка и взвалил рюкзак на спину.
В это время с ними поравнялась Люся. В треугольных ямочках на ее щеках и подбородке дрожали капельки пота. Косынка сползла на плечи, и всегда пышные волосы спустились, опали и прилипли тоненькими мокрыми колечками к белому лбу. Она устало и измученно улыбнулась.
— Ох, Дима, не могу! Взял бы мой чемодан, я бы тебя даже поцеловала за это!
«За поцелуй он и самое тебя унесет», — ревниво подумала Галя.
Димка подхватил Люсин чемодан, тряхнул его, как бы взвешивая, и зашагал по тропе, взбирающейся все выше и выше в гору. Люся, заметив Галю, подмигнула ей, счастливо хихикнула и побежала вслед за Димкой.
Обошел Галю Петя, обвешанный своими и чужими мешками; вылинявшая гимнастерка на его широких лопатках потемнела и дымилась. Вскоре Миша объявил привал. Потом снова шли.
Солнце скрылось за дальними горами, облив старинной бронзой их заснеженные вершины. В лесу все смолкло, не плакал больше канюк. На тропу из леса лился холодок, напоенный целительным запахом хвои.
На перевал поднялись в совершенной темноте.
— До Безымянки и десяти километров не осталось, — сказал Миша. — Но все равно придется ночевать здесь. Кстати, есть и избушка. Когда-то золотоискатели ее поставили и назвали «Золотой ключик».
Галя вгляделась в темноту и увидела покосившуюся, черную, страшную, словно вышедшую на курьих ножках из сказки, избушку.
Хозяйственный Петя уже разжигал костер. Затрещали, вспыхнули сухие сучья, и отсветы пламени заплясали на черной стене избушки.
— Раз «Золотой ключик», значит, и настоящий, родниковый, имеется? — спросил Петя.
— Вон там, левее избушки, — откликнулся Миша, показав рукой направление.
Неутомимый Петя где-то разыскал ведро и принес воды.
— Будем кипятить чай.
А костер разгорался все сильнее, выхватывая из темноты старую ель, трепетную рябину и розовые лица людей с глубокими черными впадинами глаз.
Розоватый дым, поднимающийся над костром упругим столбом, шевелил мохнатую, многопалую лапу ели. Скоро ее достало и пламя. Вспыхивали иголки, щелкали и стремительными  маленькими ракетами взлетали вверх, беспорядочно чертили темноту, гасли и, кружась, белыми хлопьями падали на землю. Ветка обгорела и, голая, мертвая, уже не качалась, а дрожала ознобно и судорожно.
А вокруг костра ворочалась, дышала густая темнота. Гале мерещились в этой темноте глаза зверей, она вздрагивала и успокаивала себя тем, что не одна, что рядом много людей. И, несмотря на страх, ей было необыкновенно хорошо: такого красивого костра, таких стремительных рыжих искр, такой слепой и на курьих ножках, словно из сказки, избушки она еще никогда не видела, и все это представилось ей сейчас очень красивым, романтичным.
Вода в ведре закипела. Петя бросил в него горсть каких-то листьев и пригласил пить чай.
Миша зачерпнул алюминиевую кружку и подал Гале. Кружка обжигала губы. Чай пах хвоей, смородинным листом и еще чем-то лесным, душистым.
В очках у Миши метались два желтых огонька, а глаза из-за них смотрели на Галю растроганно, нежно, влюбленно.
На другой стороне костра Люся кого-то уговаривала:
— Ну, съешь, пожалуйста.
— Не хочу больше, Люсенька, — отвечал Димкин голос.
Спали в избушке: девушки — на нарах, ребята — на полу.
...На другой день новоселы вышли к Безымянке. Моросил дождик. В глубоком логу кипела, пенилась, рокотала речка. На противоположном ее берегу заброшенно и сиротливо стоили бревенчатые домики, без крылечек, пристроек. Людей не было видно, но над одной крышей качался синий дымок, и где-то несильно гудел движок — значит, люди все-таки были.
В стороне от домиков белели две палатки. «Это для нас», — вздохнула Галя: было жутковато.
А за палатками, насколько хватало глаз, синела, горбясь, тайга, которая все больше и больше заволакивалась серой пеленой дождя.
Оставив рюкзаки и чемоданы в палатках, парни и девушки разбрелись по поселку изыскателей, по окрестным горам. Всем было интересно взглянуть — какие они, эти места, о которых в пути было столько разговоров, места, которые должны стать родными.

* * *
Вечером Сима долго ворочался на койке. Ребята уже все спали. На полотняный верх палатки сыпались и сыпались мелкие капли дождя. В железной печке догорали дрова: отблески огня, вырывавшиеся из отверстий в заслонке, становились все слабее. Наконец, они совсем исчезли. От дверей по полу потянул холод. Сима поднялся, сунул в печку три сосновых поленца. Вскоре они вспыхнули, отблески стаями забегали по палатке. Сима достал из рюкзака толстую в ледериновой обложке тетрадь, сел на пол перед печкой. На первой странице тетради вывел: «Дневник, сюжеты, наброски». И потом записал в тетрадь следующую историю:
«Давно сменил Халтар пастушью палку па охотничье ружье. Из степи, взбугренной древними курганами, под которыми, как доносят предания, лежали его предки, ушел в тайгу.
И не было в Западных Саянах такого заповедного уголка, куда бы Халтар ни протоптал свою тропку, где бы ни оставил сизую горку золы — след ночевки.
Его деревянная юрта в родном улусе осела на один бок, крыша из пихтовой коры густо поросла лебедей и коноплей, а внутри по земляному полу вилась худосочная, совсем белая без дневного света трава. На ржавом гвозде дотлевала уздечка с зелеными медными бляхами.
Изредка появлялся Халтар в улусе. Его издалека узнавали по седой реденькой бородке, загнутой вперед, по высокой войлочной шляпе, короткие поля которой, время ли, дожди ли, свернули в трубку, по овчинному полушубку, с вывалившимися через дыры грязными клочками шерсти. Этот полушубок он не снимал ни зимой, ни летом.
Узенькие глазки Халтара, от которых далеко к вискам лучиками разбегались морщинки, светились смышленостью и наблюдательностью.
Подвернув ноги, он усаживался у своей юрты и раскуривал длинную пеньковую трубку. Вокруг него собирались черноголовые, узкоглазые ребятишки и просили рассказать что-нибудь. Подходили взрослые и тоже просили:
— Расскажи, Халтар, где ходил, что видел.
Халтар еще некоторое время молча и сосредоточенно сосал трубку и безо всяких предисловий рассказывал:
— Шел я нынче по Голубому логу и носом к носу столкнулся с медведицей. Чуть о трубку мою не обожглась. За ее спиной прыгали два медвежонка. Никогда, однако, со мной не бывало, чтобы зверя не почуял за полверсты. Стар, что ли, стал, и глаза плохо видят, уши плохо слышат?.. Ну, не разойтись нам с хозяйкой. И ружья не можно снять: не успею, разорвет. Я прыгнул за толстую лиственницу. И медведица подошла к ней. Пробовала достать меня, обхватила лапами дерево — не достала. Пошла вокруг. Я от нее. Так мы кружились, однако, часа два. Медвежата уже забыли про нас и возились между собой на полянке. Ну, думаю, конец твой пришел, Халтар, не хочет медведица отпустить тебя живым. Раз так, надо над ней маленько позабавиться. Я снял с головы шляпу и повесил на сучок. Медведица как дошла до нее, сразу и остановилась. Смахнула шляпу и — рвать ее. Я в это время за другое дерево прыгнул, снял ружье и выстрелил... Однако, некогда мне рассказывать... Медвежата вон там, в тальнике, привязаны, — Халтар показал трубкой в сторону речки.
Ребятишки, привыкшие к тому, что Халтар обязательно приносит им из тайги какие-нибудь подарки, с визгом бросились к речке.
К вечеру Халтар, запасшись хлебом и порохом, снова уходил в тайгу.
Провожая взглядами его спину, родственники — хакасы чмокали губами и говорили:
— Бродяжка! Однако здешние места верст на пятьсот у него в голове лучше, чем на карте, обозначены.
Однажды, появившись в улусе, Халтар не присел, подвернув ноги, возле своей юрты, не раскурил длинную трубку, не рассказал ребятишкам охотничьей побаски. Он выпросил у родственника коротконогую гривастую лошаденку и уехал в село. Там он зашел в сельсовет и сказал людям, сидевшим за столами:
— Знаю, где есть руда, где есть золото. Много руды, много золота. Пойдемте, покажу.
Встал один из-за стола и, улыбаясь, ответил:
— Наверное, приснилось тебе, старый. Ученые люди годами ищут руду и не находят. А ты раз, два — и покажу. Поезжай-ка лучше в лес да стреляй своих белок.
— Не веришь — ладно. По-стариковски я и до райцентра доберусь. А там не послушают — в область поеду.
Халтару все-таки пришлось доехать до областного центра, где он, пройдя через несколько учреждений, встретился, наконец, с человеком, который выслушал его с беспокойным интересом. Это был профессор Иван Баженов.
Халтару все в нем понравилось: и голубые смеющиеся глаза под лохматыми бровями, и большая растрепанная борода, и легкая походка, и особенно то, что профессор много раз бывал в тех местах, где Халтар промышлял белку и коз. И как только  их тропки  не перекрестились раньше!
— Поеду с тобой, Халтар, — сказал Баженов.
Халтар прищурился, скрывая под веками недоверчивый блеск своих глаз. Баженов заметил это и засмеялся.
— Ты думаешь, что старый пень уже ни на что не способен. Посмотрим, посмотрим...
Через несколько дней Халтар по одним только ему известным приметам вывел Баженова к шумливой и белой от пены речке Безымянке.
— Копай пол-аршина, руда будет, — показал он пальцем на землю, покрытую ржавым мохом.
Баженов стал копать. Скоро его кирка ударилась о что-то твердое. Он отбил кусок, взял в руки. И уже по тяжести почувствовал — руда. Оттер, волнуясь, землю. На аспидно-черном камне золотом блестели квадратики пирита, матовыми змейками разбегались вкрапления кальцита. Руда! Настоящая магнетитовая руда!
На другой день Халтар захотел показать Баженову чудо-озеро, находящееся па вершине горы верстах в пятнадцати от речки. По словам Халтара, на солончаковых берегах озера кормилось великое множество маралов, а самое озеро просто кипело от рыбы.
Они уже с час шли по тайге, когда Баженов у вывороченного с корнями огромного кедра вытащил из кармана компас и спросил:
— На какой горе озеро?
— А на той вон, с плешивыми боками.
— Так, значит, на юго-западе.
— Что за машинка? — полюбопытствовал Халтар, показывая на компас.
— А вот эта машинка нас в точности выведет на озеро. Халтар нахмурился и обиженно проворчал:
— А мы и без машинки дойдем. Пошли, однако.
Через полчаса в сумрачных зарослях пихтача они заспорили. Халтар говорил, что надо идти прямо, а Баженов, сверившись с компасом, уверял охотника, что нужно сворачивать направо.
— Обманывает твоя машинка, — сокрушенно покачал головой Халтар, но все-таки послушался Баженова. Другого бы не послушался, а этому верил.
Долго они еще шли по топким мхам, перелезали через трухлявые валежины, продирались через молодую поросль хвойняка, а озера все не было.
Халтар вдруг остановился.
— Так и есть — обманула твоя машинка. Смотри, — показал он на вывороченный с корнями кедр. — От него мы пошли. Вот и следы наши.
Баженов тоже узнал кедр и разглядел следы. Выбирая из бороды застрявшие сухие палочки, он вслух рассуждал:
— Круг, значит, обошли... Нет, дело тут не в компасе. В другом чем-то...
И глаза его осветила догадка. Схватив за рукав Халтара, он повлек его вглубь обойденного круга. Минут через десять остановился и, тяжело дыша, сказал:
— Попробуем и здесь еще покопать.
Из неглубокой ямки он извлек камень — тяжелый, аспидно-черный, с золотыми крапинками пирита и матовыми прожилками кальцита, такой, какой уже лежал в его рюкзаке.
— Руда!
— Шайтан, настоящий шайтан! — бормотал Халтар. — Сквозь землю видит!
— Не я вижу, машинка видит, — и Баженов как можно проще рассказал об устройстве компаса, о способности железной руды притягивать его стрелку.
— За два часа с помощью компаса мы обошли с тобой вокруг еще одного месторождения.
...Когда старики прощались, Баженов обнял Халтара и поцеловал.
— Спасибо тебе. От науки спасибо, от народа спасибо.
...С маленького подвига охотника-хакаса начался наш рудник. Будут и еще подвиги!»

Глава шестая
Димка проснулся весь мокрый и липкий от пота. Сквозь полотняный верх палатки синими булавочными головками просвечивал рассвет. В углах палатки было темно, а посредине раскаленная докрасна железная печка отбрасывала багровые отблески на кучи дров, на развешанные и разложенные вокруг сапоги, носки, портянки. От них пахло застарелым прокислым потом.
Еще пахло поджаренным луком. «Тихон жарит свои макароны», — подумал Димка и увидел у печки самого Тихона, сутулого, с широкой спиной и желтой лысиной, которую на этот раз прикрывал носовой платок с узелками на углах.
Тихон вместе со всеми шел пешком до Безымянки, шел молчаливо, тихо, никого не попросил помочь нести его большой фанерный чемодан и сам никому не помогал. И его как-то не замечали. Чужой. Наверное, к изыскателям бредет. Заметили лишь тогда, когда он оказался в этой палатке.
— Откуда еще такой комсомолец взялся? — удивился Димка.
— Понимаешь, начальник сказал: поезжай с ними, то есть с вами. И я, понимаешь, приехал. Я печник. Мне бы только до кладки дорваться, и я, понимаешь, показал бы, как надо работать.
Старик говорил миролюбиво и ласково. Его припухшие, красные, точно пьяные или невыспавшиеся глаза, смотрели тоже миролюбиво и ласково.
Он раскрыл чемодан с хитрым висячим замком, открывающимся набором букв, достал пачку каких-то бумаг и стал их по одной прикалывать к полотняной стенке над своей кроватью. Это были почетные грамоты с Куйбышевской ГЭС, с Братской ГЭС и еще какой-то Заполярной стройки, данные Гущину Тихону Петровичу «за успехи в предмайском соревновании...», «за успехи в предоктябрьском соревновании...», «за выполнение нормы на 300 процентов».
— Да ты, старик, с  заслугами, — заметил Димка, просмотрев все грамоты.
— А как же, понимаешь...
— Только ты их напрасно повесил: размочит дождь.
К вечеру толстые, твердые листы, действительно, разбухли, поползли, и старик, огорченно вздохнув, убрал их в свой чемодан.
В столовую он не ходил, спать ложился сразу же после работы, вставал в середине ночи, топил печку и жарил себе макароны.
Однажды вечером он засиделся за чаем дольше обычного, заснул за столом, стакан выпал у него из рук и разбился. Рассказывал он об этом так:
— Сижу, понимаешь, сплю, понимаешь, стакан выпал, понимаешь, и разбился, понимаешь.
Его стали звать «Понимаешь».
...Тихон, кряхтя, согнулся, открыл палкой печку и бросил в нее несколько полешков. Полешки были пихтовые и сразу же начали звонко стрелять. «Старик уморит нас жарой», — усмехнулся Димка.
Две недели, как они в Безымянке, а Димке кажется целая вечность: все здесь уже знакомо и привычно.
Справа от него под тонким байковым одеялом, подтянув ноги почти до самого подбородка, спит Сима. Из-под подушки у него выглядывает толстая тетрадка в черной обложке с нанизанной на ней авторучкой. Каждый день Сима что-то записывает в тетрадку. Возможно, стихи. Он учился на заочном отделении литературного института.
Слева, красиво раскинув на подушке сильные крепкие руки, лежит Петя. Его толстые губы во сне беспокойно двигаются и мокро шлепают, а между рыжих бровей залегла складка.
На днях в Кедровой состоялось комсомольское собрание стройки. Идти на него всем комсомольцам с Безымянки было, конечно, немыслимо. Выбирали делегатов. Гарламов для смеха, как он выразился, предложил Димку — и выбрали. Все делегаты безымянцев, кроме Димки, вошли в комитет комсомола, а из кедровчан только двое: хорошенькая беленькая Лиля, приехавшая на стройку со второго курса института, и спортивного вида паренек, которого обязали наладить спортивную работу на стройке. Секретарем избрали Мишу. Комитетчики договорились свои заседания проводить попеременно в Кедровой и Безымянке: ходить одинаково далеко.
...По палатке осторожно прохаживался дождик. С небольшими перерывами он сыплется с того самого дня, когда строители пришли в поселок.
Тихон съел макароны, шумно выскреб ложкой сковородку, ладонью смел крошки в синюю тряпку, в которой еще оставался ломоть хлеба, и, побрякав хитрым замком, спрятал тряпку в чемодан. Потом вытащил из кармана ватного жилета большие, тускло поблескивающие часы, посмотрел на них и подошел к Пете.
— Вставай, бригадир. Пора, понимаешь, будить народ.
Петя сел на кровати и, ошалело выпучив глаза, по-солдатски, с растяжкой закричал:
— Па-адъем!
Его могучий бас, колыхнув стенки палатки, разнесся над всем поселком.
В темных углах палатки послышалась возня, сопение, покашливание.
— Чтоб тебя разорвало! — ругнулся Гарламов.
Димка сбросил с кровати ноги, натянул сапоги и, схватив полотенце, выбежал из палатки.
В лицо брызнуло дождевой пылью. Низко цепляясь за деревья, ползли облака, укутывая поселок серой водянистой мглой. Облака никак не могли переползти через горы и сбрасывали весь свой мокрый груз на поселок.
Безымянка кипела, пенилась сильнее обычного. Над нею плыл легкий синеватый туман. Зачерпнув в пригоршню воды, Димка плеснул ее на лицо, за распахнутый ворот рубашки, крякнул от леденящего ожога и счастливо подумал: сейчас он увидит Галю. Хорошая девчонка, только недотрога!.. А как славно здесь: горы, леса, хрустальная студеная вода. Можно и насовсем остаться... Город вырастет. Хорошо, должно быть, жить в городе, который построил сам. Надо только побыстрее закончить школу, а потом институт. А что? Институт! Не последний же он, Димка, дурак.
Под тесным навесом, за длинным, поставленным на крестовины столом, шершавым и лохматым от ежедневной скоблежки, ели кислый консервированный борщ и сухую, тоже консервированную гречневую кашу. Гарламов кричал на толстую повариху:
— Сама-то ешь свеженькое, да мясное! Вон ведь как разнесло тебя. А от рабочего класса хочешь сухой кашей отделаться!
Повариха тоненьким голосом оправдывалась:
— Все на кухне переройте — никакого мяса не найдете. Ем то же самое, что и вы. Я же не виновата, что ничего другого не привозят. Вот когда дорогу построят...
— А если ее век не построят? — Гарламов сплюнул под стол и повернулся к Пете.
— На трассу сегодня не пойдем.
— Это почему?
— Такой дождина!
— Вчера и позавчера был дождь, и неизвестно, когда кончится. Начальник сказал...
— Пусть начальник и прорубает в дождь дорогу. А здоровье у меня единственное. Да и одежонку жалко. Спецовку не выдали? Не выдали.
Петя нахмурился, ничего не ответил, встал из-за стола и пошел к палаткам.
Гарламов, победно посмотрев ему в спину, осклабился, показав белые десны, и подмигнул Димке:
— Может, не пойдем? А?
— Что же мы будем делать?
— В палатке поваляемся.
— Ну, это не весело.
В логу, там, где девчата копали котлован для трубы, собралась вся мужская бригада: Петя, Сима, Тихон, стриженный наголо Володя Бойко, молчаливый, неприметный Сема Прошкин и остальные.
Девчата за две недели сделали немало: прорыли отводной канал и пустили по нему Безымянку, перегородив ее русло запрудой из камней. На самом русле уже довольно глубоко обозначились очертания котлована. Углубить его еще метра на полтора — и можно ставить опалубку, заливать бетон — и труба будет готова. Побежит по ней неугомонная Безымянка, а сверху проляжет дорога.
В ту минуту, когда Димка догнал ребят, к котловану спускались девушки. Впереди шла Галя; желтая косынка, стягивающая ее волосы, трепалась на затылке, как веселый флажок.
— Здравствуй, Галя, — почтительно приветствовал Димка.
— Здравствуй, Дима.
— Тебя девчата не боятся? — любезно осведомился он.
— А почему же им меня бояться?
— Ты такая важная и серьезная, как генерал. При виде тебя у меня даже сосет где-то под ложечкой от страха. А они — девчонки.
— Это хорошо.
— Что?
— Хорошо, что сосет под ложечкой.
— Придется преодолеть свой страх, чтобы лишить тебя этой приятности.
— А мне безразлично, — Галя выдернула из кучи песка лопату и спрыгнула в котлован.
Димку очень кстати окликнул Петя.
— В другой раз продолжим этот интересный разговор, — сказал Димка.
— А, по-моему, страшно скучный и нет смысла его продолжать. Димка уже уходил от котлована и сделал вид, что слов Гали не слышал.
Он шел за ребятами по просеке. В ногах путалась визига — гибкая, стелющаяся по земле трава с тонкими, как у гороха, стручками. Пышные и тяжелые от влаги зонтики белоголовника ударяли о колени. Скоро Димка промок до пояса.
За его спиной ворчал Гарламов:
— Чертова погодка!
Димка пилил в паре с Симой. Тяжело падали на землю кедры. С хрустом, как кости, ломались толстые сучья. С минуту ствол еще тоскливо гудел, и этот гуд походил на предсмертный стон. Березы и осины падали, будто вздыхали глубоко и в последний раз: «О-ах-х!..»
Когда Димка сел под елью перекурить, Сима сказал:
— Посмотри, желтые срезы пеньков похожи на блины — горячие, только что из печки.
— Похожи, — согласился Димка и подозрительно покосился на Симу. — Ты стихи, что ли, сочиняешь?
— Нет, стихов не сочиняю, — смутился Сима.
— Ну, в общем, что-то пишешь. Да ты не красней, плохого в этом ничего нет. Как-то даже я написал стихотворение. Но оно с такой страшной силой подействовало на моих читателей, что я больше не брался за перо.
— Ты его помнишь?
— Я в первый раз тогда уехал из дома. Соскучился по матери. Можно было бы отпроситься на работе и съездить, но денег опять не было. Вот я свои раздумья и излил в стихе... Как же там у меня?.. «Две тысячи верст... Далеко. Полнедели мне надо, чтоб быть у тебя в колыбели. Мне надо бумажек блестящих, хрустящих, чтоб лечь и забыться под лаской любящей...» И все в таком духе. Запечатал стишок в конверт и послал. Через две недели получил письмо от отца. «Что сделал с матерью? День и ночь ходит с какой-то бумажкой. Сама не своя. Все читает и ревет. Собираюсь врача позвать. Прошу, не посылай ты ей больше таких бумажек...» Стишок так растрогал мать, что она, в самом деле, заболела. Видишь, какая сила в поэзии...
Сима рассмеялся.
Рядом, за кустами, послышался визгливый голос Гарламова:
— Штаны порвал! Вот лихоманка! Это ты, рыжий дурак, во всем виноват!
— Причем тут я? — добродушно прогудел в ответ Петя.
— Ты бригадир, ты должен требовать спецовку. Я не обязан дарить стройке последнюю одежонку. Давай спецовку, или я к чертовой бабушке бросаю работу.
— Но где я тебе возьму ее, Боря? — умоляюще произнес Петя.
— Где, где? А какое мне дело!
Всю дорогу, а потом и на стройке у Димки росла ненависть к Гарламову. Димка уже не мог спокойно смотреть на его белые оскаленные десны, слышать его плаксивый и одновременно наглый голос; не мог еще и потому, что Гарламов казался Димке искривленным, обезображенным отражением его самого. Димка вышел из-под ели, раздвинул мокрые кусты и крикнул Пете:
— Что ты с ним мямлишь? Дай под зад, и пусть сматывается!
— А, это Димочка подал голос! Так, значит, расплачиваешься за дружбу! Вместе ведь пролезали на стройку с заднего хода! Забыл? Или надоело мотаться по свету, и решил здесь свить гнездышко? Или правду говорят, что из-за Галькиной юбки стараешься?
Димка слушал, вскинув напряженно голову. На руках у него мелко-мелко запрыгали пальцы. Глаза обволоклись туманной пеленой, за которой скрылись и просека с желтыми, похожими на блины, срезами пеньков, и деревья, и небо. Виделось только бледное, перекошенное злобой лицо Гарламова. Димка шагнул навстречу ему.
— Успокойся! Что ты вздумал! — вырос перед ним Петя.
— Уйди!
Петя, невольно подчинившись, уступил дорогу.
— Я пошутил, — забормотал Гарламов, испуганно улыбаясь и отступая назад.
— А я не люблю таких шуток.
Димка левой рукой схватил Гарламова за воротник, а правой замахнулся.
— Это тебе за нашу дружбу, а это за «юбку». Понял, за что получаешь?
На Димку сзади навалился Петя, сдавил его руки так, что они хрустнули, но Димка еще успел оттолкнуть Гарламова, и тот, споткнувшись, упал в кусты.
Гнев прошел. В глазах прояснилось, и снова над головой ползли серые облака, а в жухлой траве матово светились дождевые капли.
— Теперь можно меня отпустить, — сказал Димка.
Гарламов, поднявшись из кустов, мокрый, с прилипшими к порванным штанам желтыми листьями, слезливо крикнул:
— Ты еще не знаешь Гарламова! Не ходить тебе больше по земле.
Димка отмахнулся от него и пошел к Симе, а Гарламов направился вниз по просеке в поселок.
Снова монотонно жужжала пила, а когда смолкала ненадолго, в воздухе рождался другой звук — свистящий, тревожный: падало, стряхивая воду, дерево.

* * *
Оставшись без напарника, Петя тоже пошел в поселок. Должен же, в самом деле, Миша побеспокоиться о спецовках. На всех горит одежда. Через месяц останемся разутыми и раздетыми. И зачем он пошел в бригадиры? Требовать с людей совершенно не умеет. Гарламова можно было бы и самому приструнить, и драки никакой бы не возникло. Правильно — мямля!
Прораба Петя разыскал в котловане. И здесь, среди перемазанных глиной девчат, Миша был, как всегда, безукоризненно опрятным и подобранным — в светлой кепке, синей куртке и хромовых сапогах, которые ухитрился даже не забрызгать.
— В лесу прямо горит одежда, — пожаловался Петя. — Ребята требуют спецовки.
— Что значит, требуют? — строго спросил Миша. — Мы с тобой не капиталисты, чтобы с нас требовать... А стройка комсомольская... Как только прибудут спецовки, немедленно распределим. Так и объясни рабочим.
— Надо бы поторопиться. Может, начальнику позвонить.
— У него без нас хватает хлопот.
«Как с ним еще говорить?» — подумал Петя и повернулся, чтобы идти на просеку. Миша его окликнул:
— Белый, я чуть не забыл... Передали по телефону из Кедровой телеграмму для тебя. Я записал ее. Где же она?.. Да, нашел. Пожалуйста.
Петя схватил листок, вырванный из ученической тетрадки, и, вглядываясь в незнакомые, прыгающие буквы, разобрал лишь одно слово: сын. Он нетерпеливо сунул листок Мише:
— Прочитай!
— «Родился сын, назвала Дмитрием, здоровы, скоро приедем, целуем. Зина», — прочитал Миша. — Разреши поздравить тебя...
Петя вначале побледнел, потом покраснел так, что не стало видно его лохматых веснушек. Когда Миша сказал «телеграмма», он подумал, что дома беда, что случилось что-нибудь с Зиной. А оказывается, радость: сын! Какой он? Наверное, большой и рыжий, как сам Петя. Будут его всю жизнь дразнить рыжим... Ну, это не страшно. Главное, все обошлось хорошо и приедут. Теперь можно отдохнуть от беспокойных мыслей.
Петя не понимал, что говорил ему прораб, не понимал, что кричали девушки; ступив в лужу и окатив Мишу грязной водой, он побежал на просеку, где были его друзья.

***
Димка разделся до трусиков и развешивал около печки мокрые брюки, рубашку, носки. Сапоги он уже надел на поленья и поставил вверх подметками перед раскрытой дверцой печки. От них густо валил пар. Тускло и сонно мигала на столбике лампочка. Самозабвенно храпел Тихон. В дальнем углу палатки возился на своей кровати Гарламов. Его присутствие было тягостно Димке. Уйти бы куда-нибудь. Но куда? Шуршит по палатке дождик. Во всем мире идет дождик!
Громыхнул, как железо, затвердевший от влаги полог палатки, и появился Сима.
— Тебя, Дим, на комитет вызывают... Из-за Гарламова.
Димка обрадовался даже этой возможности выбраться из палатки.
— Приодеться, или так, в неглиже, примете? — пошутил он. — Скажи, что приду.
Вытащил из чемодана сухую сорочку, брюки свои узенькие, они были измятые, но не на бал же он собирался, за выговором — это самое малое.
В воздухе, словно тушь растворили: нельзя было ничего разглядеть. Только маслянистым желтым пятном расползся по стенке палатки свет от лампочки и отразился в черной луже.
Комитет комсомола находился в единственном теплом помещении, принадлежащем строителям, — бревенчатом домике, который за ненадобностью уступили им изыскатели.
Димка был здесь впервые. Окна выходили на Безымянку. У самой двери стоял столик с подшивкой «Комсомольской правды»; последний номер — двухнедельной давности. За столиком приткнута к стенке собранная раскладушка. На ней спит Миша. Не хочет затеряться в массах. А там что такое? Какой-то железный ящик и висит на нем огромный скуластый замок. А! Сейф для комсомольских документов!
Посредине комнаты за столом, застланным красным сатином, сидели члены комитета: Галя Мальцева, Сима, Миша, хорошенькая белокурая Лиля и паренек спортивного вида.
Галя что-то чертила карандашом на бумажке и не поднимала глаз. Сима болезненно морщился и смотрел в черное окно. Лиля и паренек разглядывали Димку с нескрываемым любопытством.
Сейчас Миша произнесет «начнем» и посыплются вопросы: что, да почему, да как? Что им сказать? Что когда-то Боря Гарламов был его единственным другом, что они с ним вместе ходили в школу и мечтали о будущем? Страшно скверно, когда в это будущее приходишь и сам плохой, перепачканный всякой грязью, а друг еще хуже. Единственный друг не имеет права быть плохим, быть нытиком и шкурником. Это предательство! За предательство он и ненавидит Гарламова, за предательство и ударил его сегодня. Ну и за «юбку» еще...
— Начнем, — откашлявшись, произнес Миша. — На комсомольца Кашина поступило заявление: во время работы избил своего приятеля Гарламова. Я считаю, что Кашин совершил недопустимый для комсомольца, для участника ударной стройки проступок, и его, конечно, придется жестоко наказать. Но давайте послушаем Кашина. За что ты ударил Гарламова?
— Долго объяснять.
— А может, все-таки объяснишь?
— Нет.
— И в свое оправдание ничего не скажешь?
— Нет.
— Ясно, — Миша поправил растопыренными пальцами очки. — Злостное хулиганство. У меня есть предложение: строгий выговор.
— Разрешите мне, — весь, вспыхнув от смущения, сказал Сима. — Я был... Я видел, как это произошло. По-моему, Дима правильно ударил Гарламова. Гарламов очень нехороший человек.
Галя оторвалась от бумажки и, улыбнувшись, посмотрела на Симу.
— Нехороших людей много. Так всех и избивать нужно?
— Нет, что вы, — еще больше смутился Сима.
— Если ты видел драку, то расскажи, из-за чего она произошла, — потребовал Миша.
— Я не имею права. Дима ведь сам не рассказал.
— Твоя позиция, Репкин, совершенно неправильная и, я бы сказал, недостойная члена комитета. Но я с тобой после поговорю. А сейчас ставлю вопрос на голосование: строгий выговор.
— Подождите, — вмешалась Лиля. — Может, в самом деле, стоит внимательно разобраться в этой загадочной истории. Надо прислушаться к Симе. По-видимому, что-то было не так, как мы думаем.
— Нечего разбираться! — с неожиданным для всех жаром сказала Галя. — Избил? Избил. Я бы хотела видеть, как этот герой на фронте себя повел.
Димка побледнел от оскорбления, скрежетнул зубами.
— Жаль, что нет фронта...
— Итак, голосуем. Предложение одно. Кто за?
Все, кроме Симы, подняли руки.
— Кто против?
Торопливо вскинул руку Сима.
«Нашелся хоть один человек, который видит во мне что-то хорошее», — растроганно подумал Димка.
— Строгий выговор. Можешь идти, — долетел до него Мишин голос. Сбежав с крыльца, Димка с маху на кого-то налетел. Вглядевшись, узнал Люсю. Она куталась в мягкую пуховую шаль.
— Какой тебя леший тут носит? — проворчал Димка.
— Чем комитет кончился?
— Строгий выговор.
— Ой!
— Что «ой»? Думаешь, переживаю?
— Совсем не думаю. Я знаю, что ты никогда ничего не переживаешь.
— Дай-ка дорогу. Видишь, негде обойти лужу.
— Не дам... Помнишь, мы шли сюда, а я обещала...
— Поцеловать? Помню.
— Вот хочешь, я сейчас поцелую?
— Ты со всеми такая щедрая?
— Нет. Только с тобой почему-то.
— А не боишься, что я тебя обижу.
— Не боюсь... Хотя все девчонки в пашей палатке и Галька тоже, говорят, что ты тяжелый и страшный человек... Тебе нравится Галька?
— Что вы с ней ко мне привязались?
— Я просто так... Ты с ней в одном классе учился?
— Всего два или три дня и даже не помню ее.
— Да! — Люсин голос радостно дрогнул.
— Ну, раз причитается поцелуй, то отказываться не стану. Димка притянул к себе Люсю, теплую, покорную и мягкую, в пуховом платке, и долгим поцелуем прильнул к ее губам, припухшим и жарким. «Вот еще одна добрая душа», — мелькнула мысль. — А теперь пойду переживать свой выговор.
— Побудь со мной.
— Не могу.
...Долго не засыпал Димка. Дробно стучал по палатке усилившийся к ночи дождик. Шумела, точно волна набегала на морской берег, тайга. А сквозь эти однотонные звуки четко слышался тревожный плеск Безымянки.
Перед Димкиными глазами стояло девичье лицо, нет не то, которое он целовал, другое — строгое и недоступное, с большими зелеными глазами и рассыпавшимися по щекам черными волосами.

Глава седьмая
Во сне Галя почувствовала, что к ней кто-то притронулся. Она открыла глаза и испуганно подняла от подушки голову. В густой, как  тушь, черноте ничего не видно.  
— А? Кто здесь? — вскрикнула она, подтягивая к подбородку одеяло.
— Не пугайся, понимаешь, это я, старый, — послышался почти над самым ухом ласковый и чем-то встревоженный голос Тихона. — Беда, девка! Речка прорвала плотину и заливает, понимаешь, котлован.
— Что ты говоришь, Тихон!
— Правда, девка!
Галя в одно мгновение поняла, что беда произошла большая, страшная. Пятнадцать дней рыли девчата котлован, по горсточкам выбрасывали из него глину, песок, гальку, вытаскивали тяжеленные валуны. Сколько мозолей натерли на руках! Сколько пролили пота вместе со слезами! И все это за какой-то час будет зачеркнуто, уничтожено. Безы-мянка затопит котлован, нанесет в него глины, песку, камней. И котлована не станет. Ах, какая беда!
Галя лихорадочно шарит по табуретке, на которую с вечера сложила одежду, нащупывает свитер и, долго не попадая в рукава и нервничая от этого, натягивает его на голые плечи.
— Поднялся я сегодня, понимаешь, слышу: не так шумит речка, — говорит в темноте Тихон.
— Ты все еще здесь, Тихон? — обрывает его Галя. — Ты иди. Разбуди мальчиков. И Мишу Семенова, прораба. Он в домике живет.
Тихон шаркает по тесовому полу. А  Галя, спохватившись, зовет:
— Девочки.
Никто не шевельнулся в палатке, и она кричит во весь голос.
— Девочки! Да проснитесь вы!
— А? Что? Утро? — послышались со всех сторон заспанные голоса.
— Еще не утро! Безымянка размыла запруду и понеслась в котлован! Вставайте.
Галя всунула ноги в непросохшие резиновые сапожки и бросилась к выходу. За ее спиной с грохотом упала табуретка.
Поселок окутывала мертвая темная ночь — хоть глаз выколи. Ни кривого месяца, ни звезд, ни желтых пятен, растекшихся по стенкам палаток. И ни звука, если не принимать во внимание торопливого, клокочущего плеска Безымянки, который доносился снизу, из-под обрыва. Лучше бы не слышать этот тревожный плеск. От него ночь кажется еще непрогляднее и страшнее.
Рискуя упасть, расшибиться, Галя скользнула на подошвах по крутой тропинке к речке. Руку чем-то обожгло. Она поднесла ее к губам — колючки, в шиповник попала.
Ага, вот и запруда. Перекатываясь, с шумом падала с нее вода. Еще слышно было, как почуявшая силу речка отворачивала от запруды камень за камнем и, глухо ударяя ими по дну, тащила к котловану.
На обрыве зазвучали голоса. Вспыхнул и погас огонек.
Кто-то запыхавшийся подошел к Гале. Чиркнула спичка — огонек блеснул в стеклышках очков. Миша!
— Надо что-то делать! — схватила его за руку Галя.
— В первую очередь костры разжечь. Эгей! — крикнул он наверх. — Собирайте сучья!.. А где Тихон?
— Здесь, начальник, — отозвался где-то рядом голос Тихона.
— Зажигай костер. Да так, чтобы всю плотину осветил.
— Будет сделано!
В руках Тихона заскворчала, разбрызгивая искры, береста, извлеченная, по-видимому, из-за пазухи: старик заботлив.
Береста легла на землю, на нее посыпались сучья, щепки; огонь лениво облизывал их. «Быстрее, быстрее!» — торопила Галя.
Рядом крутилась черная вода, неслись по ней белые хлопья пены, угрюмо блестели мокрые, лобастые камни на запруде, а на берегу стояли люди с бледными лицами.
Загорелся еще один костер. Миша крикнул:
— Что же вы стоите? Собирайте камни и бросайте на плотинку! Камней много в воде! Есть смельчаки?
Галя чуть пониже запруды спрыгивает в речку. В сапожки захлестывает вода, и в ноги впиваются сотни иголочек. Взмахивая руками, чтобы не поскользнуться на голышах, Галя бредет против стремнины к запруде. Здесь она нагибается, нашаривает в колючей воде камень и, подняв его, бросает на запруду. Она с досадой видит, как поток подхватывает камень и швыряет его обратно ей под ноги.
Чьи-то сильные руки подхватывают Галю под мышки, поднимают над водой и выносят на берег. От негодования у Гали загораются щеки и, не зная еще, кто обидчик, она кричит:
— Как вы смеете!
— Снова полезешь в воду, снова выставлю, — сказал грубовато Димка, но в голосе его Гале почудилась нежность. — Вместо тебя пусть он залезет, — Димка показал на Мишу.
Миша не возразил и, придерживаясь руками за высокий берег, осторожно спустился в речку. А Галя подумала: значит, Димка не обиделся за вчерашнее выступление на комитете, это хорошо, он, наверное, очень сильный парень... Присоединившись к девчатам, она стала собирать камни на берегу.
На воде плясали багряно-черные отблески костров. Галя видела, как Димка, Миша и еще человека три, окрашенные тоже в багряно-черный цвет, наклонялись, вытаскивали из воды камни и бросали их на запруду. Видела и то, как многие камни, подхваченные течением, скатывались вниз.
Димка крикнул:
— Кладите большие! Мелкие бесполезно — уносит. А ну-ка, Петя, подсоби! Как раз нашел такой, какой надо.
Две темные тени склонились над высунувшимся из воды мокрым валуном и с минуту раскачивались над ним. Валун громко чавкнул легко, как показалось Гале, выскочил из воды. Холодные брызги с ног до головы окатили Галю: это валун упал на запруду. С грозным ревом бросилась на него вода, но он лежал непоколебимо.
— С десяток таких камней, и считай, что Безымянка бита, — сказал Димка. — Но где их взять?
А Галя размышляла: как бы сделать, чтобы и мелкие камни не уносило течением! И неожиданно придумала простую вещь: укладывать их на запруду в мешках. Она крикнула.
— Дима! А если в мешках укладывать камни?
— У тебя светлая голова, девчоночий бригадир! Беги в палатку, вытряхивай все из рюкзаков и неси их сюда.
Галя окликнула Люсю, и они побежали к палаткам.
С мешками дело пошло быстрее. Набитые камнями, они грузно плюхались на запруду, закрывали путь воде, и она, стихая, вся в белых хлопьях, стала носиться почти по правильному кругу, затем устремилась в отводной канал.
Через запруду еще хлестали две сильные и упругие струи, но ловко брошенные рюкзаки с камнями оборвали и их.
Облака над головой посветлели, на обрыве обозначились плоские очертания домов и палаток, а на востоке, над темной кромкой леса, протянулась нежно-зеленая полоска чистого неба, в первый раз обещая новоселам ясный день.
Люди тушили костры, расходились по палаткам.
— Это я, понимаешь, обнаружил аварию, - говорил Тихон.
— Молодец! Проявил бдительность! — похлопал его по плечу Димка. — Требуй грамоту за бдительность. Есть у тебя такая?
— Нету. А бывают разве такие?
— Грамоты всякие бывают. Проси у Семенова. Я подтвержу твое геройское поведение... Впрочем, в воду ты не лазил...
— Понимаешь, Дима, у меня ревматизм, кости болят. Но ты не сомневайся, понимаешь, работать я умею. Вот начнем печи класть, и я, понимаешь, покажу...
— Ладно, проси грамоту. Скажу, что и ты в воде был.
Димкины слова долетели уже с обрыва.
Галя выплеснула из сапожек воду и подошла к котловану — он до краев был полон мутной водой, которая все еще никак не могла смириться и кружилась вдоль стенок, словно пробовала их крепость.
— Вода не беда, — весело сказал за спиной Миша, — с той стороны уклон, пророем канаву, и сама убежит, а песку не успело нанести... Я покажу, где рыть.
— Спасибо, Миша, — повернулась к нему Галя.
— Устала?
— Угу. Но знаешь, как-то хорошо устала! Так бы всегда работать, быстро бы рудник построили.
Миша молчал. Губы его кривились в робкой улыбке, а глаза из-под очков смотрели нежно и влюбленно. Галя и раньше ловила па себе этот взгляд, и всякий раз почему-то пугалась его. И сейчас она заторопилась.
— Пойдем, Миша. Слишком свежо стало.
— Постоим немножко. Сегодня какой-то особенный рассвет. Зеленая полоска зари, птичка звенит в лесу. Слышишь ее?
— Ты лирик, Миша. Но и лирикам полагается спать.
— Да какой я лирик! Это в последнее время я стал замечать и птичек, и зарю. А прежде знал только свои дела и заботы... Или сил мне мало отпущено и не хватает их на то, чтобы еще любоваться природой, или просто я все свои двадцать пять лет спал.
— О каких ты силах говоришь?
— О жизненных, творческих силах человека... В техникуме у меня был товарищ... Он и выпивал, и влюблялся, и играл в преферанс, наверное, и природой любовался, а экзамены сдавал всегда здорово. На все сил хватало. Мы его часто обсуждали. А недавно я узнал, что он начальник очень большого участка  на строительстве  Братской ГЭС.
— И ты жалеешь, что жил не так, как твой товарищ?
Миша не уловил ехидства в Галином вопросе и серьезно ответил:
— Я жалею о том, что всю жизнь как бы консервировал себя. Я ведь не дружил ни с одной девушкой. Как почувствую, что нравится какая-нибудь, так и бегу от нее.
— Это трагедия! — улыбнулась Галя.
Миша как будто не заметил и этой улыбки.
— Я знаю: то, что скажу, будет преждевременным...
— Тогда не надо ничего говорить, и пойдем, — нетерпеливо проговорила Галя.
— Я полюбил тебя...
— Не надо, Миша. Это, в самом деле, преждевременно.
— Выслушай, пожалуйста, меня, — настойчиво попросил Миша. — Когда я в первый раз увидел тебя в горкоме комсомола, мне показалось, что я уже давно-давно знаю тебя... Видишь ли, я человек долга. Дело для меня прежде всего. И ты ведь такая. Да?
— Не знаю, Миша.
— Ты красивая...
— Ну, уж, — рассмеялась Галя. — В мокрых-то шароварах и грязном свитере?
— Такой я тебя еще больше люблю.
— Не нужно об этом.
— Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Не отвечай ничего. Я буду ждать, сколько угодно, потому что другую такую никогда не встречу! Вот я говорил о творческой силе. Сейчас я очень сильный... Многое понял. И уверен, что жить мы с тобой будем очень хорошо... Через два года я кончаю институт. Вступлю в партию.
— Не обижайся, Миша... Ты добрый, честный... Но замуж я пока не собираюсь.
— Я буду ждать.
— Не нужно ждать. И не нужно больше говорить об этом. Хорошо? Пусть все останется, как было. А теперь побежим. Я совсем замерзла!
Миша еще что-то хотел сказать, но Галя повернулась и по тропинке побежала на обрыв. Миша догнал ее у палатки.
— Чу! — Галя приложила палец к губам. — Ни слова! Приятного сна!
В палатке Галя быстро разделась, нырнула в постель и с наслаждением вытянула ноги под холодным одеялом. Сейчас одеяло согреется, и она заснет.
Но сон не приходил. Перед глазами прыгали желтые языки костров, крутилась багряно-черная в белых хлопьях пены вода, а в ушах звучал Мишин голос... Миша! Он, конечно, не врал сегодня. Он очень честный. Человек долга — так будто назвал он себя. Это хорошо. Она тоже часто размышляет о долге, но понимает его, наверное, по-другому. Для Миши долг — добросовестно выполнять свои обязанности, а для нее — это подвиг, это — первой броситься в объятое пламенем здание, чтобы спасти оставшихся там людей, это, если надо, отдать за людей жизнь. Способен ли на это Миша? Может ли поступить так, как Валька, ее брат, единственный, сильный и красивый?
Валька, Валька! Как Гале не хватает его, и как она все-таки благодарна судьбе за то, что он прошел по земле, был братом и оставил незабываемый пример того, как надо жить.
Воспоминания о брате почему-то всегда начинаются со школьного вечера, на который он взял ее с собой, — отца где-то не было, и Галя боялась оставаться одна дома.
Жили они тогда в Ленинграде, на Кутузовской набережной. Галя училась в первом классе, а Валька в девятом. Была весна. По Неве из Ладожского озера плыли льдины, усыпанные золотой соломкой. Еще недавно, наверное, по этим льдинам проходила дорога, и соломку растрясли колхозники, которые приезжали на базар. С залива тянул ветер. Ветер дул прямо в лицо и больно кололся. Галя защищалась от него руками, но ветер насквозь продувал шерстяные варежки. Валька вдруг обогнал ее и пошел впереди. И так тихо и тепло стало Гале за Валькиной спиной, что она засмеялась от радости.
Теперь она уже не боялась ветра и даже дразнила его, высовывая из-за укрытия руку.
Валька был высокий, смуглый, темноволосый и очень красивый в своем синем строгом костюме. В школе их окружили девушки. Склоняясь над Галей, они радостно щебетали: «Ах, какая миленькая! Какие большие и зеленые глаза! Какие длинные ресницы!»
Теперь-то Галя понимает, что все это говорилось не для нее и даже не о ней, а о Вальке, потому что и у него были большие и зеленые глаза и у него были длинные ресницы.
Для каждого война началась с чего-то своего, с такого, что другие, может, и не запомнили. Для Гали она нанялась с зеленого сверкающего столба воды — в Неве разорвалась бомба.
Через несколько дней Галя, Валька и отец уезжали в Рязань. Перед самым отходом поезда Валька куда-то исчез из вагона и не вернулся. Уже в Рязань он написал, что нарочно убежал, чтобы остаться в любимом городе и драться за него.
Дальнейшую жизнь Вальки Галя восстанавливает по письмам, по рассказам его друзей, но видит ее так ярко и отчетливо, как будто все время была вместе с ним.
...Улица пугающе пустынна. Кроме Вальки, на ней никого нет. Мостовая покрыта крошевом стекла и кусками штукатурки. Где-то близко с плачущим стоном летят снаряды. Валька идет, прижимаясь к красной кирпичной стене. На ней кривыми спешащими буквами мелом написано: «Иди по этой стороне. Эта сторона не обстреливается». За углом — его дом.
С оглушительным треском рвется воздух, горячая волна подхватывает Вальку и швыряет посреди улицы. Он долго, очень долго лежит неподвижно. Но он живой. И в самых отдаленных клеточках мозга бьется мысль: дом рядом, надо добраться.
Валька выкидывает руки и, обламывая о булыжник ногти, подтягивает вперед свое отяжелевшее, словно налитое чугуном, тело. Не память и даже не воля, а сам инстинкт жизни толкает его, почти лишенного сознания. Он вползает на крыльцо своего дома, а потом ступенька за ступенькой взбирается на второй этаж. Руки его перестают выбрасываться и скрестись только в квартире.
Здесь он опять очень долго лежит недвижно. Но вот оживают руки, открывают посудный шкаф, возле которого распростерлось его тело, и достают мешочек с сахаром. (Сахар отец купил перед самой войной, чтобы ехать с Валькой и Галей на дачу). И этими движениями, по-видимому, руководит не столько сознание, сколько могучий инстинкт жизни, потому что, очнувшись на третьи сутки, Валька не знает: и каким образом он оказался в квартире, и куда исчез сахар. Но у него липкие руки и рот, значит, весь сахар съел — это больше трех килограммов! «Папка, твой сахар спас меня!» — писал он отцу.
...Зима в тот год в Ленинграде была необыкновенно холодной. Водопровод не действовал. По обледеневшим дорожкам воду носили из Невы. А в Валькиной квартире к тому же отвалило снарядом стену. Днем Валька ходил на какие-то занятия, о которых упорно ничего не писал отцу. Только после войны отец узнал, что учился он на курсах военных разведчиков. А вечером Валька разламывал очередной стул и топил в комнатке с целыми стенами железную печку. В печке прыгал маленький огонек, он почти не грел, но при нем можно было читать. В эти вечера Валька словно спешил прочитать все книги из отцовской библиотеки: на многих остались его пометки.
Весь город засыпан снегом. На гранитных парапетах он лежит пуховыми подушками, возле домов, в тени, взбился высокими голубыми сугробами. По улицам, как по заповедному лесу, вьются узенькие тропинки с сыпучими краями.
Впереди Вальки, пошатываясь, тихо идет худенький мальчик. А, может, и не мальчик, потому что все носят ватные брюки, валенки и солдатские шапки.
Мальчик останавливается и, качнувшись, оседает в снег. У него маленькое пергаментно-желтое лицо. Серые глаза смотрят безразлично.
— Сам встанешь? — спрашивает Валька.
Глаза бессильно прикрываются тонкими веками. Снежинки падают на них и не тают.
Валька поднимает мальчика на руки и, поразмыслив, несет к себе домой. Положив незнакомца на кровать, Валька снимает с него валенки, стеганку, шапку — на подушку высыпаются смятые, но искристые и прекрасные волосы.
— Как же тебя зовут?
— Ира, — так тихо говорит девушка, что Валька едва понимает ее.
— У тебя есть папа?
Ира слабо качает головой: нет.
— А мама?
Ирины губы что-то шепчут, Валька следит за их движением и угадывает страшный смысл непроизнесенных слов: сейчас только свезла на кладбище.
— Больше ничего не говори, — волнуется Валька. — Тебе нужно лежать спокойно. Ты будешь жить у меня. А сейчас я тебе вскипячу воды.
Из своего курсантского пайка — 250 граммов хлеба, тарелка супа, 25 граммов конфет и десять граммов масла — каждый день Валька половину приносит Ире. И на ее карточку он получает 125 граммов хлеба. Валька расстилает на Ириных коленях старую газету и кладет на нее драгоценные крошки. Ира качает головой, что значит: не надо, ешь сам. Валька подсаживается на кровать и кормит ее из своих рук.
Валька любит мечтать о будущем.
— Скоро придет весна, — говорит он, заглядывая в серые, чуть мерцающие глаза. — Немцев к этому времени разобьем. Будет много цветов. Ты ведь знаешь, сколько их в нашем городе: и в парках, и на бульварах. Первыми появятся подснежники на Островах. Ты любишь подснежники? Я почему-то так и знал, что любишь. Как только они покажутся, я поеду на Острова и привезу тебе огромный букет, весь еще холодный и мокрый от снега.
Ира благодарно улыбается Вальке: она тоже любит мечтать.
Однажды Валька приходит домой раньше обычного. Глаза у него счастливо блестят, а сам он весь такой серьезный и важный, словно повзрослел на год. Он кладет на кровать буханку хлеба, плитку шоколада и банку мясных консервов.
— Это тебе, Ира, — говорит он и не может скрыть в голосе радости. — Сегодня я уезжаю из города. Но обязательно вернусь. Береги себя... В комнате без стены лежат дрова, а не хватит их, жги все, что здесь осталось...
И потом другим, нежным и опечаленным голосом просит:
— Будь умницей, береги себя. Это очень важно.
Ира уже может подняться с кровати, она провожает Вальку до двери, прижимается к нему и шепчет:
— И ты береги себя... Тоже очень важно.
С этого дня след Вальки потерялся.
После войны отцу удалось разузнать, что Валька был заброшен во вражеский тыл где-то на Псковщине.
Во второе послевоенное лето Александр Григорьевич взял научную командировку в Псковскую область и поехал туда вместе с Галей. Они неторопливо ходили из деревни в деревню. Александр Григорьевич расспрашивал стариков о войне, о партизанах и записывал их рассказы в тоненькие тетрадки. Кто читал его книжку «Псковские говоры», конечно, обратил внимание на то, что в многочисленных примерах больше всего говорится о войне.
Галя в первые дни с мучительным напряжением ловила каждое слово стариков, ждала и боялась услышать Валькино имя. Потом она устала ждать и на время, пока отец работал, уходила в лес или в поле за цветами.
В небольшой подлесной деревушке они остановились ночевать у одинокой старушки, необычайно проворной, с высохшим, коричневым лицом. Она принесла им из погреба молока. Отец выпил полкринки, обтер усы, достал из кармана тетрадку и задал свой обычный вопрос:
— А что, хозяюшка, когда война была, заходили в вашу деревню партизаны?
— Как же, заходили, — певуче и радостно заговорила старушка, словно заранее знала, о чем ее спросят; вместо «ч», она произносила «ц». — Раз даже у меня сидели в гостях. Вот так же, как и тебя, подпевала их молоцком. Но не к добру мое молоцко-то обвернулось.
— А что такое?
— Втроем были. Из лесу пришли. Немцы их и выследили у меня. Командир-то партизанский, такой молоденький, церненький, да басконький, увидел их из окошка и велел своим товарицам бежать огородами. А они не хотели без него бежать, тогда он крикнул: я командир и приказываю. Ну, товарицы убежали, а он стал стрелять в окошко. Что тут было! Я с перепугу под кровать залезла. Стрельба стихла, немец-лопотун меня за ногу вытащил, а церненький-то лежал уже мертвый... Как Христос — такой красивый, цистый, не видно было, куда и пуля угодила. А глаза были широко открыты и любовью светились, как будто он перед невестою своею лежал.
У Гали сжалось и точно перестало колотиться сердце. Помутневшими глазами она видела, как у отца тряслась рука, карандаш в ней обломился и отбивал по столу нервную дробь.
А старушка певуче продолжала:
— Меня и страцали и били: все требовали сказать, откуда пришли партизаны. Из лесу. А больше я ницего не сказала.
— Ну, а убитого-то куда? — тихим, осипшим, чужим голосом спросил Александр Григорьевич.
— Ноцью за околицей схоронили. И сейцас там еще холмик остался.
До утра не заснула Галя, по глазам текли и текли слезы, смачивая хрусткую, набитую сеном подушку. Она думала: «Зачем мы его нашли? Лучше бы всю жизнь ходить по земле и ждать встречи с живым». Отец тяжело ворочался, кашлял, тихо стонал: у него плохо стало с сердцем, а утром чуть свет поднялся и пошел к председателю сельсовета просить разрешения раскопать могилу неизвестного.
...Это был он, Валька.
Отец его сразу узнал по черным, прямым волосам, и по большим лыжным ботинкам, на которые когда-то сам накладывал набойки.
До конца лета они жили в этой деревушке. Отец выкладывал на могиле обелиск.
Галя все время видела его склонившимся над камнями. Ветер горбил на спине белую рубашку и относил в сторону длинные усы. Подъезжал на телеге возчик, сваливал камни в кучу и спрашивал:
— Не помочь ли тебе, Григорьич?
Отец, не распрямляя спины, отвечал:
— Спасибо. Один справлюсь. Не в тягость мне эта работа.
Так никого, кроме Гали, и не подпустил к обелиску, до последнего камня положил своими руками.
Высоко поднялся обелиск, за много километров от деревушки видно его.
А самый высокий памятник они воздвигли Вальке в своих сердцах. Когда отцу бывало трудно, он одевался и говорил Гале:
— Пойду с Валькой посоветуюсь. И уходил на улицу.
И недаром, провожая Галю, он обратился к ней с такой странной просьбой.
Валька, Валька! Только однажды показалось Гале, что на него кто-то походит. Это был Димка, и было это тогда, в девятом классе, когда он вышел из-за парты и признался, что свечку принес он.
Но Галя, кажется, ошиблась.
...У Гали слипаются глаза. Все еще мечется пламя костров, крутится красная вода в белых хлопьях пены. Миша и Димка о чем-то спорят... Димка влюбляется, выпивает, плохо учится, играет в преферанс. Нет, в преферанс он не играет... О чем же они спорят? Они не любят друг друга. И Димка сейчас ударит Мишу. Его опять будут обсуждать. Боже мой, этого нельзя допустить!

Глава восьмая
Поселок строителей залег в самом сердце Саян. Ни на одной карте пока еще не появилось его название. Люди чувствовали себя в поселке, как на льдине, — отрезанными от Большой Земли.
Газеты приходили на шестой день, а письма — на десятый. На весь поселок был один приемник. Своему хозяину, начальнику изыскательной партии, он доставлял много хлопот: каждый вечер, когда передавались последние известия, под окнами его домика собирались слушатели и просили включить приемник «на полную катушку», далекие голоса с громом и треском врывались в комнату, и начальник жаловался, что уже стал глохнуть. Приемник вместе с проигрывателем и старыми пластинками часто кочевал по всему поселку: и здесь, в тайге, люди жили, радовались, отмечали свои семейные торжества, на которых приемник был самым почетным, самым дорогим гостем.
Девушки носили сапоги и лыжные шаровары.
Большой Землей считался тот мир, в котором читались свежие, еще пахнущие типографской краской газеты, девушки одевались по-девичьи, и вообще были тысячи всяких приятных вещей, вроде твердой крыши над головой, кино, театра, асфальтированных тротуаров и т. д. Большая Земля начиналась в Кедровой.
До Кедровой — сорок километров. Сорок километров может быть близко и далеко. Близко — когда есть дорога, далеко — когда дороги нет, а карабкается через горы каменистая тропинка.
Вдоль тропинки по веткам деревьев тянулась тоненькая, еле заметная ниточка телефонного провода. Ниточка иногда рвалась, и тогда Большая Земля, будто еще отдалялась на десятки километров.
Лес уже сквозил. Протяжно завывал в его вершинах сырой и пахнущий снегом ветер. Он суетливо обирал с деревьев последние листья, словно торопился уложить их на землю до снежного покрова.
В эти дни стали происходить события, которые знаменовали близкий конец отрезанности Безымянки от Большой Земли. События, правда, настолько незначительные, что не будь Безымянка крохотным поселком, на них никто бы не обратил внимания.
Во-первых, в поселок веселой гурьбой пришли плотники. Их желтые брезентовые куртки пахли сосновой стружкой. Рядом с двумя уже изрядно подвылинявшими палатками они поставили третью — темно-зеленую и новенькую. На другой день их топоры застучали в логу, у котлована: плотники делали опалубку водопропускной трубы и сколачивали из бревен помосты для бетономешалок. А где-то на спинах измученных вьючных лошадей двигались в поселок и сами бетономешалки, и бумажные мешки с цементом.
И, во-вторых, однажды под вечер в бригаде Пети Белого появился начальник стройки. Он сидел верхом на косматой и такой малорослой лошадке, что его длинные ноги свешивались почти до земли. А к его шапке с коричневым кожаным верхом прилип багряный листок, прилип и путешествовал, наверное, от самой Кедровой. Начальника сопровождал Миша Семенов.
Спрыгнув с лошади и шлепком отогнав ее от себя, Антон Иванович заговорил с ребятами, побросавшими пилы и столпившимися вокруг него:
— Не надоело еще с лесом возиться?
— Ох, и надоело, товарищ начальник! — бойко ответил Гарламов. — Ободрались на этой проклятой просеке!
— Просека нужна, — строго сказал Антон Иванович. — Через полторы-две недели по ней пойдут машины. Я к тому спросил, что есть намерение перевести вас на другую работу.
— Это куда же? — обрадовался Гарламов. — В Кедровую? Так мы бы с пребольшой радостью...
Антон Иванович даже не посмотрел на Гарламова.
— Плотники заканчивают опалубку. С бетонными работами тянуть нельзя. И вам недельки на две придется стать бетонщиками. Мы с Семеновым советовались... У нас две бетономешалки и хотелось бы, чтобы каждую обслуживала отдельная бригада. Так легче будет организовать работу. Вам нужно разделиться и выбрать еще одного бригадира... Не возражаете?
— Раз надо, так надо, — сказал Петя. — А в бригадиры я предлагаю Кашина.
— Тебя ушибло, что ли! — Димка от удивления даже привстал с пенька. — Какой я бригадир?
— А я какой? — возразил Петя.
— Кашина, Кашина, — поддержало несколько голосов.
Антон Иванович с любопытством посмотрел на Димку  и сказал:
— Ну, вот вы и бригадир. Ребята вас, как видно, уважают...
— Уважают, да не за то, за что нужно, — вмешался Миша. — Недавно мы ему объявили выговор по комсомольской линии. И не рановато ли его выдвигать в бригадиры?
— За что выговор?
— За драку.
— Ну, ничего. Пусть теперь искупает свою вину на работе.
«Ишь ты! Не рановато ли? — оскорблено думал Димка.— Вот тебя, действительно, рановато было назначать прорабом! С людьми ты обращаться не умеешь. Это факт! А у начальника глаз наметанный, сразу понял, что ребята пойдут за мной».
Первым Димка записал в свою бригаду Симу Репкина. Хороший парнишка! Как здорово он тогда на комитете выступал один против всех. У него силенок маловато, а отставать он ни от кого не хочет, поэтому надо следить, чтобы не надорвался.
Взял Димка к себе Володю Бойко, несколько своенравного, но зато веселого парня. Так как Володя дружил с Семой Прошкиным, то и тот оказался в Димкиной бригаде.
— Ну, а ты пойдешь в мою бригаду? — спросил Димка у Тихона.
— Нет, понимаешь, — ласково ответил старик.
— Почему же?
— А ты, понимаешь, обманул меня. Сказал, понимаешь, что есть грамоты за бдительность. А нет, понимаешь, таких грамот. И я тебе больше не верю. И к тому же ты очень неспокойный человек.
— Никогда я грамотами не интересовался, и ошибка вышла. Извини уж, старик. Значит, у Белого остаешься? Что ж, ладно.
На другой день Миша послал Димкину бригаду вытаскивать из котлована валуны, оказавшиеся девчатам не по силам.
Серые гладкие камни весом в несколько пудов обкапывали со всех сторон лопатами, потом раскачивали ломами, сантиметр за сантиметром выдвигая их из гнезд, в которых они пролежали, может быть, с ледникового периода и, наконец, по жердям выкатывали их на бровку котлована.
... Лопаты, кирки, ломы — почти такой же инструмент, каким люди возводили первые сооружения на заре своей истории. Казалось бы, в век атомной энергии, шагающих экскаваторов, землесосов и других умных машин им лежать в музее материальной культуры под тонким стеклом на бархатных подушках и языком зазубрин, вмятин, царапин рассказывать о том упорстве, с каким человек покорял природу. Но пока этот инструмент в ходу. Природа не сразу пускает человека вместе с умными машинами в свои сокровенные уголки. На какое-то время человек остается с ней один на один, без своих могучих помощников, и тогда легкие кирки, острые лопаты, стальные ломы ему служат так же честно, как и далеким его предкам.
... С последним валуном, самым большим, бригада билась несколько часов и так и не успела до конца смены поднять его наверх.
— Работы на полчаса, — сказал Димка, — обтирая рукавом потный лоб. — Может, останемся, чтобы завтра не возиться?
— Жалко бросать дело на половине, — согласился Сима.
А Сема Прошкин молча взялся за лом — значит, и он не был против того, чтобы остаться.
Бойко саркастически рассмеялся и сказал:
— Перестаньте чудить! Кому это надо?
— Только нам, — ответил Димка.
— Нет, увольте. Я и без того наломал за день свои кости. Пойду.
— Уходи. Но больше не возвращайся в бригаду.
Димка понимал, что горячится, что не так нужно разговаривать с Володей, но обидные слова сами слетели с языка.
— Ты ведь не девка, чтобы не смог я с тобой расстаться, — насмешливо бросил Володя и пошел в поселок.
Через полчаса валун лежал наверху. Димка беспокойно думал: придет завтра Володя в бригаду или нет? Если придет, Димка ничего ему не скажет, или скажет, что оба погорячились и попросит забыть о ссоре.
Но наутро Володя не появился. Ушел к Пете Белому.
Бригада Гали Мальцевой рыла траншеи для фундаментов будущих домов. Димкина и Петина бригады несколько дней помогали плотникам заканчивать опалубку трубы. Длинной деревянной аркой повисла опалубка над котлованом. Снаружи арка обвивалась металлическими прутьями и была разгорожена досками на блоки: изогнутые большие ящики, которые предстояло забить бетоном.
Вечерами Миша Семенов приходил к ребятам в палатку и рассказывал, как приготовляется бетон и как укладывается на опалубку.
— Самое главное, — наставлял он, — доводить каждый блок до конца. Иначе следующий слой бетона не схватится, и тогда не оберешься хлопот.
Начали бетонировать трубу сразу с двух сторон: бригада Белого — с одной, Димкина — с другой. Ревниво следили друг за другом, и все время шли вровень.
... Суббота. Было холодно. В воздухе летали первые редкие снежинки. Именно такие — первые и редкие — зовутся белыми мухами. Вода в лужах затянулась дымным ледком. Только Безымянка клокотала как и раньше. Нелегко сковать ее живую воду.
Работали в этот день до двух часов. Димка поторапливал ребят. Хотелось ему до конца смены уложить последний блок. Сам он успевал везде. Загружалась бетономешалка — он подхватывал наполненные гравием носилки и в паре с Симой по крутой лесенке поднимал их на помост. Полз по желобу сырой бетон — Димка брал лопату и разбрасывал его по опалубке. Рубашка у Димки взмокла, дымилась и противно прилипала к спине.
Но скоро стало ясно, что блок до конца смены не уложить. Димка с беспокойством посматривал на лица ребят: останутся или нет?
Кто-то крикнул: «Шабаш!»
Остановились бетономешалки, перестали стучать о гальку лопаты. Но не было того оживленного говора, тех беззлобных шуток, того легкого смеха, какие обычно возникают вместе со словом «шабаш».
Димка сел на земляной отвал, скрутил цигарку. Ребята не расходились, молчали.
То же самое происходило и в бригаде Белого. С самого утра в ней находился Миша Семенов, и он первый заговорил:
— Что же будем делать?
— Известно что. В столовую, а потом на боковую, — ответил Гарламов.
— А ты как, Тихон? — тронул Миша за локоть старика. — Ты, я знаю, работал на крупных стройках.
— А как же! — радостно сказал Тихон.
— Не случалось там срочного дела?
— Случалось, понимаешь... Когда печки клал, то сутками, понимаешь, не уходил со стройки. Но там, понимаешь, другое дело. Платили хорошо.
— И здесь вам за все заплатят.
— Я, понимаешь, ведь ничего не говорю, — ласково оправдывался Тихон. —            Я - как все. Их агитируй.
— Вообще хватит агитировать! — выкрикнул Гарламов. — Постановления не знаешь? Сказано, в субботу работать по шесть часов, ну, и разговору конец!
— Это так, постановление... —  поддержал его робко Тихон.
— Совершенно верно, — нахмурился Миша. — Только вы должны понять, что сегодняшняя работа вся полетит к черту.
— Да что ты пристал, Семенов, — истерично закричал Гарламов. — Право, как банный лист. Ведь ясно — шесть часов! Чем мы хуже других?.. Идемте.
Петя стоял расстроенный, смущенный, кровь прихлынула к его лицу и закрыла лохматые веснушки.
— А ты что молчишь? — повернулся к нему Миша.
Петя виновато улыбнулся, развел беспомощно руками, как бы говоря: а что я могу поделать? Потом он все-таки попросил:
— Может, останемся, а?
Гарламов открыл в недоброй улыбке белые десны и презрительно сказал:
— Не слушайте вы его! Тоже командир нашелся! Мямля!
И он первый пошел от котлована. За ним нерешительно, оглядываясь и будто стыдясь своей слабости, двинулся Тихон. А за ними потянулись и остальные.
Димка окликнул Петю, но тот безнадежно махнул рукой и побежал вслед за бригадой.
И тут только Димка заметил Володю Бойко. Во время спора Володя не проронил ни слова. А сейчас он стоял, прислонившись к столбу беловского помоста, склонив к плечу круглую голову, и меланхолически жевал красный тальниковый прутик. Глаза его смотрели на Димку плутовато и весело.
— А ты что остался? — спросил Димка.
— Охота посмотреть, что вы будете делать.
— Будем работать.
— А если и твои ребята взбунтуются?
— Один останусь...
— Ты настоящий дьявол, Димка. Я в прошлый раз того... в бутылку полез... Но если хочешь, я помогу тебе.
— Бери лопату. Я тоже тогда погорячился...
Димка повернулся к бригаде.
— Закончим?
— Жалко бросать дело на половине, — произнес Сима свою любимую фразу: всякое дело он стремился доводить до конца.
Когда разошлась Петина бригада, Миша подошел к Димке и молча сел рядом. В разговор не вступал, хотя напряженно следил за ним. Поняв, что Димкина бригада останется на котловане, он весь просветлел и радостно сказал:
— А ты, оказывается, хороший организатор. Выручай... А я схожу в поселок. Позабочусь об ужине. Столовая скоро закрывается, но я девушек попрошу приготовить что-нибудь.
— Это правильно, —  заметил Володя. — У меня уже кишка кишке лупит по башке.
И снова по желобу, сотрясая его, пополз густой влажный бетон. Лопата на этот раз показалась Димке в два раза тяжелее. Ныли мускулы и покалывало в пояснице.
Димка разыскал взглядом Симу. Он работал без кепки. Светлые волосы у него намокли, потемнели, а под глазами расплылись большие синие круги. Совсем выбился из сил парнишка.
— Иди-ка в палатку, — предложил Димка.
Сима упрямо мотнул головой: нет.
К четырем часам бригада закончила бетонировать свой блок и, захваченная вдохновенным порывом — и тяжелую работу можно делать с вдохновением! — перешла на беловский.
У котлована появился Борька Гарламов.
— Ты чего сюда? — уставился на него колючими глазами Володя.
— Помочь пришел, — пробормотал Гарламов.
— Слышите, он помочь нам пришел! А кто бригаду сорвал с места? Кто больше всех кричал? Сволочь ты!
Володя спрыгнул с помоста и подошел к Гарламову. Тот втянул голову в плечи.
— Да не бойся. Бить не стану. Тебе хватит знакомства с Димкиными кулаками, но убирайся отсюда! Чтобы глаза наши тебя не видели!
Гарламов не заставил себя уговаривать, повернулся и, не поднимая головы, торопливо пошел своей вихляющей походкой к палаткам.
— Зачем же он приходил? — удивленно спросил Сима.
— Он трус большой, — сказал Димка. — Боится расплаты за сегодняшнюю агитацию.
Из лесу поползли синие сумерки. На западе занавесила горы серая пелена: сыпал снег из низко нависшей тучи.
— Вот и все, — устало вздохнул Володя, соскребая лопатой последний бетон с желоба. — Какой короткий день был! Жаль даже расходиться.
— А расходиться и не надо, — сказал Миша только что пришедший из поселка. — Девушки приготовили ужин и приглашают к себе.
Инструмент побросали куда попало: не было сил даже сложить его в кучу. Димка с трудом поднялся на обрыв. До слуха донесся непривычный гул, будто где самолет летел.
— Да это же бульдозеры корчуют дорогу! — догадался Димка. — Значит, они близко!
— И там работают, не считаясь со временем, — заметил Миша.
В девичьей палатке посредине стоял стол, накрытый за неимением скатерки белой простынью. На нем дымились ароматным парком кастрюли с борщом и крупитчатой, рассыпчатой картошкой.
— Ужин, конечно, скромный, — оправдывающимся голосом сказала Люся.
— И за этот спасибо, — улыбнулся ей Димка, — Аппетит такой, что если бы камни сварили, то и их съели.
Он налил в тарелку борща и с жадностью набросился на него. Люся скрестила на груди руки и смотрела на парня с добрым бабьим сочувствием.
Сима потянулся к кастрюле за картофелиной и болезненно вскрикнул. Димка поймал его за руку — ладонь на ней распухла и запеклась кровью.
— Что это?
— Мозоли полопались.
— Эх, ты! Так же без рук можно остаться... Кто из прекрасных дам перевяжет молодого рыцаря?
С подушечкой бинта и склянкой йода подбежала Галя. Сима морщился, кусал губы, когда она смазывала йодом его лоскутные мозоли. В первый раз, наверное, Гале пришлось исполнять обязанности медсестры, она побледнела, а над тонкими бровями у нее выступили росинки пота, как будто обжигало не Симины, а ее раны. Она шептала:
— Потерпи, Маленький Мук...
В эту минуту Галя казалась Димке маленькой, хрупкой и беззащитной. Глядя на росинки пота над ее бровями, он испытывал к ней братскую нежность. Вот случилось бы сейчас что-нибудь с Галей, он не пожалел бы себя, чтобы спасти ее. Испугавшись, что Галя заметит его взгляд, и он выдаст его чувства, Димка прикрыл глаза ладонью.
А на душе у Димки было хорошо и светло, и мысли его легко переносились на другое, тоже хорошее и светлое: на то, что теперь всех их, и Симу, и Володю, и Прошкина, и его, Димку, связывает что-то крепкое, настоящее. Сегодня родилась вера в мужество и чистоту товарищей. Родилась дружба. И Димка теперь совсем не одинок, каким он чувствовал себя в вагоне.
Димкины размышления оборвала Люся. Она сказала, что его вызывает на улицу Петя Белый.
Димка вышел из палатки. Туча уже надвинулась на поселок, и из нее валил снег. Хлопья были такие большие и падали так густо, что уже в трех шагах от себя нельзя было ничего различить. Весь белый, как привидение, отделился от дерева Петя.
— Зайдем в палатку, — пригласил его Димка.
— Не могу,— печально покачал головой Петя. — Мне так стыдно, что хочется собрать манатки и убежать со стройки, как Гарламову.
— Гарламов убежал? — воскликнул Димка.
— Ага.
— Ну и скатертью ему дорога. А тебя   я   не   понимаю. Большой и сильный, а хнычешь, как девчонка. Потверже надо с людьми обращаться, и все в порядке будет.
— Знаю, но не умею, видно. Вот я и хочу попроситься в твою бригаду. Теперь мне совсем не до бригадирства: жена с сыном приезжают.
— Когда?
— Завтра пойду в Кедровую встречать. Телеграмма пришла.
— Ты же радоваться должен, а не меланхолию разводить.
— Какая уж тут радость. Зима вон на голову свалилась, а жить где? В палатке? Так через неделю похороним сына.
— Да-а, — поскреб затылок Димка. — Положеньице! Но зачем раньше времени умирать? Что-нибудь придумаем. Отгородим в палатке закуток. Печку поставим. Пойдем-ка, посмотрим, что можно сделать.

***
В этот вечер Сима записал в своей тетрадке:
«Вскоре после приезда на Безымянку я пошел посмотреть огородик, который развел здесь, на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря, один изыскатель. Капуста выросла. Картошка не дала ни одного клубня.
На краю огородика покачивала длинными коричневыми головками какая-то трава. У проходившего мимо Тихона я спросил, как ее зовут. Тихон внимательно поглядел на траву и сильно удивился:
— Понимаешь, это мышей! Полевой сорняк. Как он сюда забрался? Вместе с овощем? А еще, понимаешь, называют его собольком.
Я был поражен. Какие прекрасные и точные названия — мышей и соболек! Не нужно больше никаких красок и подробностей, чтобы представить эту траву с пушистым коричневым лоснящимся цветком, похожим одновременно и на мышонка и на соболька.
С того дня ощущение счастья не покидает меня. Я вдумываюсь в него, и мне кажется, это счастье узнавания.
Я знаю теперь, как страшно болят ладони, когда с них лоскутьями слазит кожа.
Я знаю, какая бывает усталость в пояснице — она сладкая, как сознание исполненного долга.
Я знаю, как пахнут вода, снег, ветер.
Пришвин, уже не помню где, сказал: писателя делает поведение. Только теперь я по-настоящему понял эту фразу. Поведение — это смело жить, любить, бороться, ездить, узнавать, узнавать, а потом, если запоется в душе песня, записать ее.
Полтора месяца назад мне совершенно не о чем было писать. А сейчас? Не знаю. Но в душе уже звучит какая-то своя, прежде нигде не слышанная мелодия.
Я думаю о том, как, наверное, всегда буду счастлив, если пойду по жизни рука об руку с такими самоотверженными людьми, как Петя Белый, как Димка, как Галя, если стану жить ближе к природе, которую очень люблю, если меня каждый день будут обдувать ветры, мочить дожди, обжигать солнце и морозы, если я каждый день буду узнавать новое.
Сейчас мое самое любимое занятие — сидеть по вечерам над картой и прокладывать самые невероятные, самые смелые маршруты по земле. Некоторые я обязательно пройду — после стройки и института. Иначе не стоит жить!»

Глава девятая
За ночь навалило снегу с сидячую собаку. Так сказал Тихон. От снега в палатке было темно. Палатка провисла под его тяжестью, натянулась и стала тугой, как футбольный мяч.
Димка взобрался на спинку кровати, уперся плечами в брезент, и снег, мягко шурша, сполз вниз и шлепнулся за стенкой. Сразу посветлело.
В одном пиджаке Димка вышел на улицу. Глаза ослепила острая первозданная белизна, какая бывает лишь в день первого снега и в таких далеких от дымных городов местах, как Саяны.
Глаза понемногу освоились со слепящей белизной и стали различать деревья, одетые в роскошные белые шубы, кусты, курчавые, напудренные и, казалось, такие легкие, что, подуй ветерок, они поднимутся и облачками улетят в небо.
Но ветра не было. Ни комочка снега не упало с заснувших деревьев.
Димка разыскал лопату и стал разгребать перед палаткой дорожку. Прохладная снежная пыль летела в лицо, а работа была такой легкой, радостной, что ею, думалось Димке, можно заниматься всю жизнь.
В палатке Тихон и Володя играли в домино. Они с таким азартом наваливались на стол, что он шатался и жалобно скрипел. Звонко стучали костяшки о неструганные доски. То Тихон, то Володя выкрикивали: «А вот я тебя на вороных!», «А вот я по-пусто разверну!», «Ага, отсушил тебе баян!»
На печке в алюминиевом задымленном чайнике кипела вода; из-под дрожащей и цокающей крышки, захлебываясь, вырывался пар, тоненькой струйкой поднимался кверху и оседал на брезенте седыми водянистыми точками.
Петя собирался в Кедровую.
Прикрепив к столбу карманное зеркальце и взбив в мыльнице белую горку пены, он соскребал с подбородка рыжую щетину, она сочно хрустела под лезвием.
Когда с бритьем было покончено, Петя по солдатской привычке смазал ваксой сапоги, натер до золотистого блеска латунные пуговицы на гимнастерке и бушлате. Все это он делал неторопливо, сосредоточенно и хмуро.
Димка, следивший за каждым движением Пети, иронически заметил:
— Ну и физиономия у тебя! Жена испугается и уедет обратно. Это как пить дать!
Петя принужденно и сконфуженно улыбнулся, забросил на плечо пустой рюкзак и, не сказав ни слова, ушел.
«А Пете-то, черт возьми, не до шуток,— задумался Димка, — Сегодня ночью в палатке был лютый холодище, хотя Тихон, как всегда, дров не жалел, и печка рдела малиновым жаром. Правду Петя говорит — погибнет ребенок. Надо немедленно строить в палатке закуток. Сегодня воскресенье, все ребята помогут. Сколько же досок потребуется? И где Сима? Он бы моментально мне все высчитал».
— Симу не видели? — спросил Димка у игроков.
— Он к Мише ушел. Стенгазету они сочиняют,— ответил Володя, не отрывая взгляда от костяшек.
— Им там, понимаешь, тепло, можно сочинять, — добавил Тихон. «Тепло, тепло! Да это же идея! — Димка возбужденно зашагал по
палатке.— Мишу нужно переселить в палатку, а домик отдать Пете. Что ж, что он прораб и секретарь комитета? Не велика шишка! Может пожить некоторое время и вместе с рабочими. Но согласится ли? Не полезет ли в амбицию? Поймет ли Петино положение, очкастый сухарь? Надо говорить с ним об этом при людях: труднее будет отказать. Тогда следует идти к нему сейчас же. Там Сима, Галя и еще кто-нибудь».
Димка вышел из палатки, снова ослеп на секунду от сверкающей белизны снегов и по чужому следу зашагал к изыскательским домикам.
Дверь, подвешенная на толстых лосиных ремешках, открылась мягко, беззвучно, и никто в комнате не заметил появления Димки.
Сима, подобрав под себя ногу, сидел на табуретке перед подоконником и что-то быстро писал. Пощелкивала бумага под его карандашом.
Люся полулежала на столе и, высунув кончик языка, с увлечением разрисовывала лист ватмана. Галя следила за ее работой и восторженно говорила:
— Люська, у тебя же талант! Совершенно, совершенно похож, как будто ты его с фотографии срисовывала!
Миша стоял за Галей и через се плечо тоже рассматривал Люсин рисунок.
Димка переступил с ноги на ногу и кашлянул. Все враз повернули к нему свои головы. Люся вскрикнула:
— Ой! Не подходи, Дима. Я только что тебя рисовала. Героем! Как ты с бетоном расправляешься. Вот вывесим газету — увидишь, а сейчас нельзя.
— Рисуй, кем угодно. К славе я равнодушен,— недовольно проворчал Димка.— Я пришел по делу.
— Ко мне? — спросил Миша.
— Ко всем вам... Петя Белый ушел в Кедровую встречать жену с сыном. На первой машине они приедут сюда. А это будет завтра. Ну, и где им жить? В палатках мы уже замерзаем, а как будет чувствовать себя ребенок, я не представляю. Пете необходимо помочь...
— Это похвально, Кашин, что ты заботишься о своем друге,— заговорил Миша,— но подумай сам, как мы ему поможем? У нас ведь нет ни одной теплой квартиры. Дома начнем строить через несколько дней, как только пойдут к нам машины. Можно обещать: в первом же доме Петя получит комнату.
— Есть у нас теплая квартира,— упрямо сказал Димка.— Вот эта,— он обвел руками комнату.
— Что ты предлагаешь? — снисходительно спросил Миша. — Перебраться тебе в палатку и отдать домик Белому.
— Но здесь не только я живу. Здесь собирается комитет, хранятся все комсомольские документы...
— Комитет может собираться в палатке, под любым кустом, в конце концов, а с документами ничего не сделается. Кто разобьет этот железный ящик с амбарным замком, да и кому нужны наши документы? Ну, а вы, члены комитета, что молчите? Вам тоже не хочется расставаться с теплым гнездышком? — Димка презрительно посмотрел на Галю и Симу.
Галя повернулась к Мише и убежденно сказала: — Дима прав. Тебе надо переехать.
— Я тоже так считаю! — крикнул Сима и показал Димке большой забинтованный палец: мол, здорово получилось!
— Мда-а! — невнятно и обиженно пробормотал Миша.— Я, в общем-то, не против. Я могу перебраться и в палатку.
Димка облегченно вздохнул, ему стало вдруг весело, захотелось озорничать, и он предложил:
— Для солидности, может, проголосуете и решение запишете? А? После обеда Димка помог Мише перетащить вещи в палатку. Миша
нес раскладушку и постель, Димка волочил по снегу железный ящик с навесным скуластым замком.
А Галя и Люся занялись в домике уборкой. Они растопили печку, вскипятили в кастрюлях воды. Люся сняла ботинки и чулки и, шлепая босыми ногами по полу, вымыла бревенчатые стены. Галя протерла окна и выскоблила забрызганные чернилами подоконники. Потом они вместе на два раза вымыли пол.
Когда Димка и Миша принесли кровати, девушки заставили их у порога разуться.
Кровати, поставленные возле стенок и покрытые белоснежным бельем, взбитые подушки на них, столик у окошка, половичок у порога, репродукция «Незнакомки», которую принесла Люся, преобразили комнату, сделали ее уютной и обжитой. По-домашнему пахло мокрым вымытым деревом. Димка представил, как войдет сюда Петя, как, ничего не понимая, выпучит глаза и заморгает рыжими ресницами, представил это и рассмеялся от удовольствия.
— Ты чего? — спросила Люся.
— Петька умрет от радости.
— Еще бы!
— Эх, новоселье бы ему устроить! Люся захлопала в ладоши:
— Это чудо — новоселье!
— Но нужны подарки, вино. А где мы их возьмем?
— Знаешь, Дима, а если сходить в Кедровую. Купить новоселам скатерть, чтобы закрыть голый стол, купить посулы, ну и вина немножко. Денег мы соберем. Я поговорю с девчонками в своей палатке, а ты — с ребятами.
— А что? Это идея!
К вечеру в Димкиных руках находилась внушительная пачка денег. Сима вызвался сходить в Кедровую за покупками. Димка не возражал, потому что с больными руками все равно бы не пустил его завтра на работу.
— Ты соображаешь, что надо молодоженам? — напутствовал Димка в дорогу своего друга.— Чашечки, скляночки, ложечки. В общем, походишь по магазинам и сам посмотришь, что есть. Вина не забудь. Какое новоселье без вина! А потом...— Димка полез в карман и вытащил еще одну пачку денег.— Это мои. Если попадется хороший костюм, купи. Сорок восьмой размер, третий рост. Синий или черный. Никакого другого не надо. Да смотри, чтобы брюки были по моде, а не как у Тараса Бульбы шириною в Черное море. Запомнил?
— Запомнил,— улыбнулся Сима.
— Ну, попутного ветра тебе. Теперь машины ходят от перевала, а обратно, возможно, и до самого дома на колесах доберешься.
... На другое утро поселок напоминал растревоженный улей. Все население, какое в нем было, с шумом и криками высыпало на обрыв.
По просеке голубой черепахой полз бульдозер, перед ним двигалась гора снега, из которой торчали раздробленные пни и сучья. Развернувшись, бульдозер сдвинул всю эту кучу к краю просеки. Показался второй бульдозер, третий. На обрыве кто-то крикнул «ура», в воздух полетели шапки. То, что люди в поселке называли Большой Землей, в один миг приблизилось и перестало быть далеким, недоступным.
В этот день обе мужские бригады работали вместе. Они разворочали запруду на Безымянке, и потемневшая дымящаяся вода, миролюбиво воркуя, побежала по трубе. Опалубку снять не успели, бульдозеры уже начали надвигать на трубу землю.
Быстро стемнело. На небе высыпали крупные спелые звезды, выкатила луна, и на голубоватый снег легли иссиня-черные тени деревьев. Дорога была, как вспаханная полоса.
По тропинкам сновали люди. Палатки взволнованно гудели. Все ждали машин.
В самом конце дороги, откуда-то из-под земли, вырвались даа желтых снопа света и поплыли к поселку. Со всех сторон поднялись крики:
— Идут! Идут!
Бульдозеры не успели насыпать дорогу через трубу, и люди, спотыкаясь, падая в снег и снова поднимаясь, бежали встречать машины на другой берег Безымянки.
На первой машине, доверху загруженной связкой спецовок и тупоносых валенок, торжественно восседал Петя Белый.
— Встретил?— крикнул Димка.
Не отвечая, Петя подал ему два чемодана: один — большой, фанерный, с острыми углами, другой — маленький кожаный и мягкий.
Стукнула дверца кабины, и на землю спрыгнула маленькая женщина в пыжиковой шапке. Лицо у нее с дороги было бледным и усталым, блестящие глаза смотрели испуганно, а из-под шапки выбивались черные кудряшки. Она торопливо сказала «здрасте», и протянула в кабину руки, на которые ей кто-то положил ребенка, завернутого в толстое стеганое одеяльце. Петя рядом с женой выглядел великаном.
— Вот и приехали, Зина,— сказал он.— А это Дима, я тебе рассказывал о нем.
Зина поправила одеяльце и устало улыбнулась Димке.
Подбежали Галя и Миша, и их Петя познакомил со своей женой. Галя сейчас же отобрала у Зины ребенка, а Миша поднял на плечо чемодан, тот, что поменьше, кожаный, и все они направились в поселок.
«А где же Сима? Неужели не приехал»?— озабоченно подумал Димка и сразу же в толпе встречающих и приехавших увидел Симу, согнувшегося под тяжестью двух пухлых рюкзаков. Димка помахал ему рукой, чтобы шел в палатку.
Петя угрюмо молчал. Зина тихонько вздыхала и с тем же испуганным выражением в глазах, с каким она выпрыгнула из машины, оглядывалась по сторонам. Обоих угнетала мысль о том, что придется жить в палатке, холодной и неуютной, в которой, кроме них, еще будет пятнадцать человек, Успокоила тревога за маленького Димку.
Петя свернул на тропинку, ведущую к палаткам, но Миша поймал его за руку и многозначительно сказал:
— Не сюда. Иди за мной.
Когда они поднялись на обрыв, Зина увидела изыскательские домики и еще раз вздохнула и грустно сказала:
— Здесь и настоящие дома есть. Нам бы хоть крохотную комнатку в таком, настоящем.
Миша загадочно хмыкнул. Подведя процессию к крайнему у обрыва домику, он распахнул дверь так, что она гулко хлопнула о бревенчатую стену, и широким жестом пригласил всех входить.
Петя перед порогом боязливо запереступал ногами.
— Входи же! — и Димка толкнул его в спину.
Миша щелкнул выключателем. Желтый свет брызнул на аккуратно заправленные кровати, на тускло поблескивающие стены, на чистый пол, и Петя догадался, зачем его привели сюда. Но он сразу же испугался своей догадки: это было бы слишком хорошо и походило бы па чудо. Он покраснел густо, до слез, растерянно заморгал рыжими ресницами и промычал:
— Обогреться, что ли, зашли?
Миша, довольный произведенным эффектом, обнял Петю за пояс и веско, с полным пониманием значения своих слов, произнес:
— Комната эта теперь ваша. Так решил комитет. Живите, да радуйтесь.
— Ой, наша! — всплеснула руками Зина, испуганное выражение в ее глазах мгновенно исчезло, они засияли ярким счастьем и стали необыкновенно красивыми. Вот эти-то глаза когда-то и закрутили Пете голову!
Но Петя не видел глаз своей жены. Он вообще никого и ничего не видел, пораженный случившимся. «За что? За плохую работу? За то, что в ответственный момент распустил бригаду? И делают это чужие люди...»
— Спасибо! — сдавленным голосом сказал он.— Этого я во всю жизнь...
Он не договорил, дернул плечами и неожиданно, по-детски тоненько, всхлипнул.
Димка отвернулся к двери, чтобы не видеть мужских слез.
Разомлев в тепле, громко и требовательно закричал маленький Димка. Зина выхватила его у Гали, положила на кровать, развернула одеяльце и деловито приказала мужу:
— Открой чемодан. Большой. Там все Димкино хозяйство. Достань, чистые пеленки.
Зина чувствовала себя уже полной хозяйкой в домике. Она склонилась над сыном и нежно заворковала:
— Ах ты, моя лапочка, моя рыжечка! Обмочился, проголодался... Ну, ну, сейчас все исправим.
Приняв от мужа пеленку, Зина ловко и быстро переложила в нее сына, потом скинула с себя пальто и пробежала пальцами по пуговицам измятой трикотажной блузки. Выплеснулась белая тугая грудь. Маленький Димка встрепенулся, жадно поймал красными деснами сосок и затих.
Зина подняла на Галю глаза — они светились умиротворенным счастьем.
Зина перевела взгляд на Мишу и Димку и пригласила:
— Вы оставайтесь. Вскипятим чай. Я домашнего варенья привезла. Бутылка вина есть.
Димка сказал:
— Мы тоже кое-что припасли. Если не возражаете, то через часок завалимся.
— Пожалуйста. Мы будем очень рады.
— Готовить ничего не надо,— предупредил Димка.


***
Костюм Димке пришелся по вкусу. Был он темно-синий. И чуть заметно струились по нему такие же темно-синие, немножко потемнее полоски. А самое главное, нравились ему брюки — не широкие, но и не совсем узкие, в совсем узких было бы тоже смешно ходить по таежному поселку.
Одев костюм, Димка почувствовал, что он будто бы пошит по заказу: ничего не казалось длинным, коротким или широким. Ничего не морщилось. Редкая удача! Он еще раз убедился в этом, оглядев себя по частям в маленькое зеркальце. Слегка помяты были рукава и клапаны карманов, но Димка попросил Симу сбегать за утюгом в девчоночью палатку и устранил и этот недостаток.
Все хорошо было в этот день! Пришла в поселок дорога. Димку расхвалили в стенгазете. Над заметкой, в которой о нем писали, был Люсин рисунок. Димка изображен горбоносым, широкоплечим, с поднятой над головой лопатой. Так поднимали солдаты на фронте винтовки, когда увлекали за собой товарищей в атаку. Димка на рисунке тоже кричал: «За мной! На штурм трубы!..» Разговаривала с ним сегодня Галя просто и сердечно. Она окончательно забыла о его выходке в вагоне. И, наконец, костюм! В нем он непривычно элегантен, каким никогда не был. От всего этого на душе прыгал, играл, веселился золотистый солнечный зайчик, обещая впереди еще большие радости.
Когда Димка и Сима появились в Петином домике (теперь Петином), там уже на выдвинутом на середину столе, покрытом чистой простынью, скалились консервные банки, дымилась кастрюля с картошкой и искрился пузатый графинчик с красным вином. В углу с хрипотцой пела что-то старомодная радиола, выпрошенная на вечер у начальника изыскательской партии.
Люся, умильно и неестественно улыбаясь, носила по комнате ребенка, Миша помогал Зине передвинуть к столу кровати, которые должны были заменить отсутствующие стулья. Галя раскладывала на столе разномастные тарелки и вилки. Петя сидел на корточках перед проигрывателем.
— Ну, кажется, вес нормально,— обведя взглядом комнату, сказала Зина. — Можно садиться.
— Одну минуточку! — остановил Димка гостей, двинувшихся было к столу.— Я так понимаю, что у хозяев дома сегодня два торжества: новоселье и рождение сына. Каждое в отдельности из этих торжеств начиняется с подарков, а оба вместе — тем более. Действуй, Сима!
Сима вынес на середину комнаты два рюкзака. Словно священнодействуя, неторопливо и важно развязал их. Из одного рюкзака вывалился большой разноцветный мячик и, подпрыгивая, покатился по комнате. Все засмеялись, а Димка подхватил его и воскликнул:
— Это моему тезке!
Сима извлек из рюкзаков полотняную строченую скатерть, никелированный чайник, сахарницу, чайные чашки и блюдца, будильник, какую-то шкатулочку и еще с десяток мелких безделушек, назначение которых понятно было не всем.
Потом Сима вытащил две бутылки вина и банку томатов.
— Вот здесь все ясно, что к чему,— сказал Димка, бережно принимая вино и томаты.
Пошарив на самом дне последнего рюкзака, Сима достал  красную пустышку с белым целлулоидным кругляшком и таким же белым колечком. Люся выхватила у Симы пустышку и сунула ее в полураскрытый рог маленького Димки. Встревоженно метнулась Зина.
— Разве так можно? — панически прошептала она.— Пустышка же не кипяченая.
Маленький Димка был солидарен с матерью или хотел ей угодить. .Во всяком случае, он только раз чмокнул пустышкой и, сморщившись, вытолкнул ее языком на одеяльце. Это всех рассмешило.
Только Петя оставался серьезным. У него дрожали губы и прыгали от волнения руки, а на глаза опять навертывались слезы.
Чтобы Петя не успел расчувствоваться, Димка будничным голосом объявил:
— Это от всех ребят и девчат поселка, и тех, что находятся здесь и тех, которых нет. А теперь можно за стол. И побыстрее. Чертовски проголодался с торжественной частью.
Ужин проходил весело. Гости не громко, чтобы не испугать маленького Димку, но и не тихо кричали «горько» и несколько раз заставили поцеловаться смущенных Зину и Петю.
Петя снова включил радиолу, и Димка, сидевший напротив Гали, пригласил се танцевать. Галя кивнула головой и вышла из-за стола.
Она была в узком вишневого цвета платье. Платье скрадывало смуглоту ее кожи, делало ее хрупче и женственнее, и она в эту минуту почти совсем не походила на ту Галю, которую ежедневно встречал Димка.
Заглушив волнение, он сказал ей своим излюбленным галантным тоном:
— Признаться, платье тебе больше к лицу, чем свитер и шаровары. Я хотел бы каждый день тебя видеть такой!
— Разумеется,— улыбнулась Галя.— Иначе бы все девушки ходили в шароварах.
Пластинки были старые, заигранные до белизны и сшитые во многих местах медными проволочками. Они сипели, трещали, сбивались, и песни на них были старые, полузабытые.

Верю тебе,
Дорогая подруга моя,
Эта вера от пули меня
Темной ночью хранила,—

пел хрипловато бернесовский голос. Эти слова, слышанные давным-давно и в других местах, здесь, в таежном поселке, необычно волновали и Галю и Димку.
Галя вспомнила темный вечер военной поры, растопленную плиту и себя, читающей перед плитой — свету не было — письмо от Вальки, в котором он просил ее и отца не волноваться, если долго не будет от него вестей; это было последнее Валькино письмо.
Димка вспомнил, как в ту далекую пору он темными вечерами убегал на вокзал, дожидался воинских эшелонов и просил «дяденек» в серых шинелях взять его с собой на фронт, у него там братья, отец, он разыщет их и будет вместе с ними воевать...
В другой раз Димка подошел к Гале одновременно с Мишей. Галя, поколебавшись, шагнула к Димке.
Ощущая рукою гибкий, с глубокой ложбинкой стан Гали, а щекою ее душистые и упругие волосы и сознавая, что в новом костюме он вполне элегантен и достоин своей партнерши, Димка с ликованием думал: «Ведь я люблю ее! Люблю! И я, наверное, нравлюсь ей».
Димка почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он повернул голову и увидел Люсю, прислонившуюся к стене. Она смотрела на него с тоскливой ненавистью. Димка невольно вздрогнул, отвернулся и через минуту забыл о Люсином взгляде.
Потом он сидел рядом с Зиной, смотрел, как маленький Димка надувает из слюней пузыри, а когда поднял глаза, то не нашел Гали в комнате. Исчезла куда-то и Люся. Димке это показалось подозрительным.
Покружив безразлично для вида по комнате, он вышел на улицу. Из-за угла домика до него донесся Люсин голос, злой и крикливый:
— Ага, тебе смешно! Ты, говоришь, не приглашала! А я видела другое. Видела, что ты весь вечер, как кошка, льнула к нему. Мало тебе Миши!
Галя перебила Люсю нетерпеливо и оскорблено:
— Как все это некрасиво! Да понимаешь ли ты, что мне не надо твоего Димки, совсем не надо! Хочешь, я дам тебе слово, что не только танцевать, но и разговаривать с ним больше не буду.
Димка запрыгнул обратно в дом и тихонько прикрыл за собой дверь. Скулы его горели. Он был возмущен. Почему присвоила его себе Люся? Только потому, что он однажды ее поцеловал? Но ведь сама напросилась, дуреха! А Галя тоже хороша! И разговаривать больше не станет!..
Чтобы скрыть волнение, Димка подошел к Зине и пригласил ее танцевать. Она окликнула Петю и передала ему ребенка. Кружась в вальсе, Димка не глядел на дверь, но сразу же почувствовал, когда вернулись Галя и Люся.
Весь вечер Димка шумел больше всех: танцевал, затевал игры: в «фантики», в «третьи лишние», в «бутылку», а когда Зина еще раз пригласила всех к столу, на котором оставалось вино, Димка вызвался произнести тост.
— За наши желания! — сказал он.— Вернее за то, чтобы они всегда сбывались. Симе, я знаю, хочется, написать хорошую книжку о нашей стройке, Миша мечтает о том, чтобы стать замечательным инженером-строителем. Молодоженам хочется... Стоп. Зарапортовался. Вот что хочется молодоженам, я совсем не знаю. Но что бы им ни хотелось, пусть исполнится. Пусть все исполнится!
— А что же ты не сказал о своем желании? — спросила ехидным голосом Люся.
Димка сердито посмотрел на нее и, побледнев, сказал тихо, раздельно, с усмешкой на губах:
— Мне хочется, чтобы меня полюбила такая девушка, как Галя.
И тут произошло то, чего Димка уж никак не ожидал. Галя с минуту гневно смотрела на него, губы у нее побелели и прыгали, она что-то хотела сказать, но не могла. Потом из глаз у нее брызнули слезы. Опрокинув рюмку с вином, Галя выскочила из-за стола, пробежала через всю комнату, ткнулась лицом в дверь и исчезла, словно провалилась в темноте.
Выскочил из-за стола Миша и побежал вслед за Галей. Димка перелез через кровать, закрыл распахнутую дверь и сказал деланно-веселым голосом:
— Мое желание не признано.
Никто ему не ответил. Все осуждающе молчали.
Глава десятая
Прошло всего полтора месяца с того дня, как открылось по дороге движение, а разных перемен в поселке произошло столько, сколько в иных местах не происходит и за год.
Палатки были убраны, а там, где они стояли, выросло до десятка сборных домов. В них поселились те, кто первыми пришел на Безымянку.
Димка и Сима получили небольшую, на одно окно, комнату. Галя ж Люся помирились и жили в такой же комнате, только в другом доме. Петя и Зина отказались переезжать в новые дома, они славно обжились в своей избушке. Зина купила где-то розовенького поросенка, а Петя сколотил для него теплый сарайчик. Зина мечтала еще о курах, огородике, в котором бы росли редиска, лук, огурцы, помидоры: у нее ведь семья, все надо, так что совершенно незачем переезжать в многоквартирный, точнее, многокомнатный дом.
Галины девчата и сама она переквалифицировались в маляров. «Ты химик,— сказал ей начальник стройки,— будешь работать почти по специальности».
Все дома девчата выкрасили в ядовито-бордовый цвет.
В одном из домов убрали комнатные перегородки и открыли клуб. Два раза в неделю в нем показывают кинофильмы. Можно было бы показывать их чаще, зрителей бы вполне хватило, но не успевает киномеханик, так как он обслуживает еще и кедровский клуб. А шестого ноября новоселы показали в своем клубе концерт: Галя играла на пианино, Люся пела, Сима читал стихи.
Появился в поселке парикмахер — Исаак Яковлевич, седой и грузный, но с удивительно проворными руками. Помещения для парикмахерской не нашлось, и он стрижет и бреет, делает девчатам маникюр в той же комнате, в которой живет. Комната насквозь пропитана приторно-сладким запахом цветочного одеколона. Исааку Яковлевичу помогает дочь, тонконогая и длинная, она греет на электроплитке воду для бритья и подметает пол.
Со всем своим штабом перебрался на Безымянку начальник стройки..
Петя водит большегрузный самосвал и считается лучшим шофером стройки.
Сбылась-таки, наконец, мечта Тихона: он кладет печи и кладет их с таким блеском и быстротою, что и местное начальство не вытерпело и отметило его уже двумя грамотами. Симу, Володю Бойко и Сему Прошкина приставили к нему перенимать его высокое мастерство.
Ну а Димка? У Димки самая высокая должность. Он работает бульдозеристом на перевале. Со стороны Безымянки подъем на перевал слишком крут, машины своим ходом не могут его одолеть, и Димка затаскивает их на буксире. Приходится придерживать машины и на спуске, чтобы не разогнались, как на лыжах, и не влетели на повороте в деревья.
Машины идут густо, одна за другой со щитами сборных домов, с тесом, кирпичом, цементом. Скучать некогда.
И не дает скучать снег. Раз или два в неделю он слепящей лавиной обрушивается на перевал, заваливает дорогу, движение по ней прекращается, и тогда Димка сутками не появляется дома: расчищает свой десятикилометровый участок.
В лесу глубина снега достигает трех метров — можно утонуть в нем с головой. Погребена под снегом избушка «Золотой ключик», в которой ночевали новоселы, когда шли на Безымянку.
Дорога походит на туннель. Затвердевшие сугробы по сторонам поднимаются выше кабинок. Местами в сугробах пробиты тупички. По узкой дороге невозможно разъехаться двум встречным машинам, и одна из них запячивает в тупичок.
Перестает снегопад — начинаются холода. Свежие сугробы превращаются в камень и, оседая, гулко стреляют, рождая в молчаливой замороженной тайге тоскливое эхо. Заледеневшие ветки на деревьях не выдерживают тяжести снега и ломаются со стеклянным звоном. Только что птицы не падают на лету, и то лишь потому, что здесь на перевале их нет.
Плохо в такие дни одному на перевале.

***
Было воскресенье.
Димка захлопнул книжку, не поднимаясь с кровати, положил ее на стол, закинул руки за голову, закрыл глаза и вздохнул — до чего же сильная книжка «Три товарища»!
Димка представил на месте Роберта себя, а на месте Патриции — Галю, и решил, что он может любить так же, как Роберт,— нежно, негромко и преданно. Но он бы, наверное, все-таки спас Галю от смерти.
Потом мысли его перенеслись к живой, не книжной, Гале, которая находилась сейчас всего через семь домов. Что она делает в это время? Сидит в своей комнате и читает книжку. Огонь гудит в печке. Возможно, пришел Миша и говорит о том, какие стоят жуткие холода и не спускает с нее влюбленного взгляда. Или Миша учит ее играть в шахматы, подсказывает ей выигрышные ходы, а она сердится и кричит: «Не надо! Я сама!»
Этой Гале Димка не нужен, она даже и разговаривать избегает с ним, только здоровается издали — высокомерно и холодно.
С Димкиных губ сорвался невольный стон, он открыл глаза и соскочил с кровати. Симы не было, Димка так зачитался, что и не заметил, когда он ушел.
Димка подошел к окну.
Стекло в нем заледенело. Кристаллики голубоватого льда собрались в причудливые, но не лишенные смысла формы. Резные разводы посредине стекла напоминали листья таежного папоротника. А гроздь игольчатых кристалликов, свесившаяся из угла рамы, до изумления походила на пушистую кедровую ветку.
Листья папоротника и кедровая ветка сверкали глубинным светом, как узоры на хрустале, и не верилось, что их выгравировал на стекле холод без участия человека.
Когда Димка был маленьким, то, разглядывая льдистые изображения на окнах, спрашивал:
— Что это? Кто это сделал? Ему отвечали:
— Дед-мороз.
Димка долго верил, что окна разрисовал дед-мороз. И долго зимними вечерами не засыпал, прислушиваясь к звонкому хрусту снега под окнами,— ему хотелось подкараулить деда-мороза за работой. Но ни разу это не удавалось. И вообще ему еще не удалось увидеть наяву сказки, слышанные в детстве. Другие, счастливцы, видят.
Димка вспомнил далекий-далекий день, когда он вот так же стоял у окна и смотрел в треугольный незамерзший просвет на стекле — близко стыли в белом инее ветки черемухи, голубел снег, чернели бревенчатые стены домов на другой стороне улицы, над домами поднимались дымы, подпирая низкое серое небо.
В домике напротив распахнулась калитка и выскочил из нее тонкий вихляющийся мальчишка. Он был в коротеньком пиджачке, заплатанных валенках и кубанке. Это был Борька Гарламов. Борька стянул с рук варежки, зажал их между коленками и, поднеся голые пальцы ко рту, свистнул.
Димка поспешно сунул ноги в валенки, обмотал шею шарфом, натянул толстое, из серого солдатского сукна пальто и крикнул в соседнюю комнату:
— Мамка! Я пошел в школу.
— Не вздумай идти раздевши, — отозвалась мать.
— Что ты! Такой холод!
Димка вылетел в сенки, громко топая, сбежал по крылечку и остановился, прислушиваясь, не идет ли за   ним мать. Потом тихонько вернулся обратно в сенки, мгновенно снял с себя пальто и засунул его под ящик.
— Мать не видела? — спросил Борька, когда Димка выскочил на улицу.
— Не видела.
— У-у! Какой холодище! Бежим?
— Бежим.
И они, рядышком, нога в ногу, припустили по стылой дороге. Трещал снег под ногами, хлопали сумки по спинам, изо рта вырывался пар. Прохожие, закутанные до самых глаз, оглядывались на них и кричали вдогонку:
— Сумасшедшие! Простудитесь!
Перед самой школой, разогретые, с жарко пышущими лицами, они перешли на шаг. Димка, захлебываясь от усталости и восторга, сказал:
— Вырастем большими — никаких-никаких холодов бояться не будем! Хоть на Северном полюсе живи! Правда?
— Правда! — с уверенностью ответил Борька.
...И вот они выросли большими. Стоят такие же холода. Борьки нет рядом. И никогда больше не будет. Он обманул, предал Димку. Он боится холодов! Всего боится и, самое главное, работы. Она для него страшнее зверя. И сам он становится зверем, отщепенцем, спасаясь от нее. Почему так получилось? Может, и ему надо было вместе с Димкой еще тогда, из девятого класса убежать с проклятой окраинной улицы, на которой признают только один авторитет — деньги, деньги, деньги. Их зарабатывают на базарах и даже воруют. Борькина мать на своем огороде ничего не садит, кроме лука. Осенью она загружает им несколько контейнеров и отправляется куда-то на Север, к концу зимы возвращается с мешком денег. Не эти ли грязные деньги исказили, обезобразили Борькину душу? Да, ему надо было убежать вместе с Димкой.
И годится ли он сам, Димка, для полюса? Он с ужасом думает, что завтра ему вставать в пять часов утра и одному меж мертвых деревьев и холодных звезд шагать на перевал. После сна его опалит морозом и ничто не согреет изнутри, потому что там, внутри, у него еще холоднее, чем на улице.
Он любит. Безнадежная любовь замораживает душу. Каким он был глупым и самоуверенным теленком несколько месяцев назад. Позвал Галю в тамбур и поцеловал. А потом еще мысленно грозился веревки из нее вить. Ха-ха-ха! Смешно! Оказывается, из него самого вьют веревки.
Ну, при случае он еще раз может поцеловать ее. Но этот поцелуй совершенно не согреет его. Ему нужна вся Галя! Вся: с ее нежным ломким голосом, с ее смехом, улыбкой, мыслями, снами.
Но возможно ли такое? Пойдет ли она когда-нибудь за ним? Поверит ли в него?
Странно, в него никто никогда не верил. В школе Витя не поверил в его чистоту — а он был чист тогда — и исключил. Миша не поверил в его желание, работать и не дал путевку на стройку. А, может, они правы? Кто он такой? Сын спекулянтов. Недоучка, пять лет без всякой пользы проболтавшийся по земле.
Ах, стоит ли еще что-нибудь жалеть, кроме потерянного времени! Пять лет потеряно безвозвратно. При нормальных условиях он многого мог бы добиться. Его везде считали способным. Теперь он был бы равным среди равных.
...Через чистый просвет в стекле Димка увидел, как против окна (остановился какой-то незнакомый и странный старик — в высокой пушистой шапке, с длинными седыми усами, обросшими сосульками. Старик согнул крючком толстый склеротический палец и постучал в окно.
Димка накинул на плечи стеганку и выбежал на улицу.
— Что вам, папаша?
Старик не по возрасту бодро и прямо подошел к крыльцу, стрельнул в Димку острыми зеленоватыми глазами, усмехнулся одеревеневшими от стужи губами и спросил:
— Не скажешь ли, юноша, в каком из этих дворцов живет Галина Александровна Мальцева?
— А зачем она вам? — насторожился Димка.
— Могу ответить, юноша. Я имею счастье доводиться ей отцом.
— Да? — воскликнул Димка.— Тогда пойдемте. Я вас провожу. — Буду вам очень обязан, юноша.
Димка надел стеганку и быстро зашагал по накатанной до блеска дороге. Александр Григорьевич не отставал. Он энергично крутил головой, так, что высокая шапка грозила свалиться, и с молодым любопытством оглядывался. По одну сторону дороги вытянулись по ранжиру высокие острокрышие дома. На другой стороне мужчины и женщины, толстые и неуклюжие от обилия на них теплой одежды, жгли костры. Желто-черные огни бессильно стлались над промозглой землей. В холодном воздухе звонко трещали дрова, шипел прихваченный кострами снег. Чуть подальше несколько человек рыли в обгоревшей оттаявшей земле траншею под фундамент нового дома... Морозы не могли ни остановить, ни притормозить стройки.
— Где же палатки? — спросил Александр Григорьевич.
— Убрали.
— А дома когда настроили?
— За полтора месяца.
— Чудеса!
Галя сидела на корточках перед печкою. Одета она была тепло: в стеганку и лыжные брюки, выпущенные поверх сереньких валенок, на носках которых расползлись губастые шрамы — когда рубила дрова, топор вырывался из неумелых рук и попадал в ноги. Хорошо, что на них были валенки!
Через всю печку, зигзагами, как молния, пробежала широкая трещина. Из нее валил дым. Плотный, как вата, он забил всю верхнюю половину комнаты.
Люся болела гриппом и, повязанная пуховой шалью, накрытая ворохом одеял и пальто, лежала в кровати.
В комнате стоял такой холод, что был виден пар, вылетающий изо рта. На подоконнике толстыми подушками накипел куржак. Из щелей в полу тянули острые, как лезвия, язычки сквозняка.
Строители спешили со сдачей домов и рассуждали, какие бы дома ни были, все равно будут лучше палаток, и оставили их без двойных рам и утепленных фундаментов. А Гале и Люсе особенно не повезло, им досталась самая плохая комната и самая отвратительная печка!
Печка не топилась. Уже давно закоптились дрова, уже выкипела на их красных срезах вся вода, а они все не загорались, не вспыхивали. Глаза у Гали воспаленно покраснели от едкого дыма, на лице лоснились черные пятна сажи.
Дверь леденяще скрипнула. Галя обернулась и вскрикнула — в голосе прозвучали испуг, смятение, радость. В один прыжок она повисла на шее отца.
— Папка, папка! Ты ли это? — и смеялась и плакала Галя.— Милый мой! От тебя так хорошо пахнет домашним!
Александр Григорьевич осторожно поставил дочь на пол, сказал: «Ну и дыму тут», — отвернулся, закашлялся.
А Галя вдруг нахмурилась и недоверчиво выпалила:
— А почему ты приехал? Почему не предупредил? Что-нибудь случилось? Не за мной ли уж?
Александр Григорьевич повернулся к Гале, захватил в горсть усы, дернул их, оставив в руке сосульки, и проворчал:
— Узнаю свою дочь. Не раздела, не обогрела и чуть ли уже не выпроваживает.
-— Ну, что ты, папка!
-— У вас тут пожар, что ли, был?
— Да нет. Печка такая вредная. Час уже с ней бьюсь, а она никак не хочет гореть.
— А ну-ка мы ее послушаем,— тоном врача сказал Александр Григорьевич, широким и сильным движением смахнул с себя пальто, повесил его на гвоздь и наклонился к печке.
Галя заметила Димку, стоявшего у двери, вежливо улыбнулась ему и пригласила:
— Проходи, Дима. Посиди с Люсей, она болеет.
— Да, да, проходите, юноша,— встрепенулся Александр Григорьевич.— Это мой провожатый... Здесь еще кто-то есть? Простите, не заметил.
— Моя подруга Люся, она больная.
— Этак никогда не растопишь! — по-стариковски заворчал Александр Григорьевич. — Такие поленья годятся для топки котельной, а не домашней печки. Их еще раза на четыре надо колоть... Помогайте, юноша,— подмигнул он Димке, который все еще переминался у порога.
— Я сама! — метнулась Галя к печке.
Но Димка отстранил ее, собрал обгоревшие поленья и вынес на улицу. Через несколько минут он вернулся с охапкой маленьких аккуратных полешек. Александр Григорьевич горкой сложил их в печке, подсунул под горку лучину, поджег, и по полешкам заплясал огонек.
— Однако, тяга слабовата,— заметил он, распрямляясь.— Не гудит. Завтра придется подзаняться вашей печкой.
Галя поставила на табуретку тазик, Александр Григорьевич и Димка вымыли над ним руки.
— Давай, теперь я тебе полью,— сказал Димка и забрал у Гали ковшик.
Смывая сажу, она растерла лицо до багрового румянца. На печке закурлыкал чайник.
— Вставайте, Люся,— потребовал Александр Григорьевич. — Я вас буду лечить.
Он поставил на стол саквояж и стал выкладывать из него коробки с печеньем, конфетами, шоколад, банки с вареньем.
— Ах, папка, папка! — воскликнула Галя, прижав к груди руки.— Ты все помнишь! Привез все самое любимое: ромовые конфеты и вишневое варенье.
— Ну, ну, хватит плескать руками, — говорил Александр Григорьевич.— Ставь-ка лучше посуду на стол, какая есть. Чай будем пить... А рюмок, конечно, не водится в этом доме? — он вытащил бутылку коньяку и снова подмигнул Димке.
Люся выбралась из-под вороха одеял и, бледная, помятая, села на табуретку, прислонившись спиной к стене. Александр Григорьевич приготовил смесь из чая, варенья и коньяка и заставил ее выпить.
— Завтра будете танцевать! — сказал он удовлетворенно. Потом Александр Григорьевич налил всем в кружки коньяку. — Что ж, за встречу? — спросил он.
— За тебя, папка! — крикнула Галя.
— Тогда уж за всю семью Мальцевых! — поправил Александр Григорьевич.
Только они успели выпить, как в дверь постучали, и вошел Миша.
— Раздевайся, и немедленно к столу! — приказала Галя.— Это наш прораб и секретарь комитета комсомола. А это мой папка!
Миша, протирая запотевшие очки и близоруко щурясь, подошел к столу и протянул руку Димке.
— Очень приятно.
— Да нет же! — засмеялась Галя.— Это Дима. Иди сюда. Вот мой папка!
Мишина ошибка всех развеселила.
— Значит, вы комсомольский секретарь? — спросил Александр Григорьевич, усаживая его рядом с собой.— Это хорошо. Я вас обязательно хотел увидеть... А пока выпейте вот с холода.
— Я не пью.
— Совсем?
— Совсем! — не без гордости подтвердил Миша.
— Не буду настаивать,— и повернулся к Гале.— Ну-ка, дочка, покажи свой паспорт,— неожиданно потребовал Александр Григорьевич.
— Зачем он тебе? — удивилась она.
— Посмотреть.
— Если тебя интересует графа особые отметки, то там ничего нет,— усмехнулась Галя.
— А все-таки покажи.
Галя вылезла из-за стола, порылась в чемодане и подала отцу паспорт.
— Ага,— сказал он и, даже не раскрыв паспорт, вернул его.
— Ничего не понимаю,— пожала плечами Галя.
— И у вас паспорта на руках? — посмотрел Александр Григорьевич на Димку, Мишу и Люсю.
— Конечно! — Миша полез было в карман, но Александр Григорьевич остановил его:
— Верю... А теперь, Галя, ответь мне на такой вопрос. Если тебе понадобится завтра уехать со стройки, ты сможешь это сделать? Сможешь уволиться?
— Так вот ты зачем приехал! — вспыхнула Галя.— Но я сразу тебе заявляю: отсюда я никуда не поеду.
— Не горячись, а ответь лучше на мой вопрос. Теоретически ты можешь уволиться?
— Теоретически могу.
— Ну, вот и все. Больше я от тебя ничего не требую.
— Что за загадочный допрос? — спросила Галя.
— Сейчас все объясню... Вместе с вами на стройку приезжал Борис Гарламов. Недавно он вернулся и рассказал о том, что вы здесь работаете по двенадцать часов в сутки и чуть ли не умираете с голоду. Давно бы, говорит, комсомольцы уехали со стройки, да не отпускают, отобрали у всех паспорта и дали взамен их какие-то бумажки.
— И ты поверил! — с горечью воскликнула Галя.
— Нет, не поверил,— твердо сказал Александр Григорьевич.— Но кое-кто поверил. В горком комсомола приходили матери и требовали вернуть им детей. Некоторые даже собирались ехать сюда. И поехали бы, если бы я не вызвался разобраться в ваших делах. У меня как раз время выдалось более или менее свободное... Ну, вот, похожу по вашей стройке, посмотрю что и как, а потом доложу горкому и родителям... В одном я уже убедился: насчет паспортов Гарламов наврал.
— Гарламов — негодяй, — возмутился Миша.
— Шкурник и нытик,— добавила Галя.— Канюк настоящий! Помнишь, папка, ты рассказывал легенду о гадкой птице, которая не хотела вместе с другими птицами рыть русла для рек, а теперь летает и просит: пить, пить. Вот и Гарламов такой же: работать не хочет, а кричать, требовать, просить, канючить — горластее всех. Тьфу! Мерзкий тип! Я бы сейчас сама его ударила. Напрасно мы Диму за него обсуждали.
Димка смущенно кашлянул и потупил глаза. Он не проронил в гостях ни слова: жадно следил за разговором, наблюдал за отцом и дочерью, в каждой их улыбке, в каждом   их слове,   взгляде, жесте он чувствовал взаимную любовь, уважение, понимание — то, чего не было в его отношениях со своими стариками. Димке было немножко завидно и грустно.
— От тебя ничего не скроешь, папка,— продолжала Галя.— Нам трудновато. Мерзнем, как мухи. В магазине, кроме консервов и макарон, ничего нет. Но скажи мне: Вальке было легче в блокадном Ленинграде? По-моему, в тысячу раз труднее.
— Труднее,— подтвердил Александр Григорьевич.
— Мы вам всю стройку покажем, только, пожалуйста, будьте объективными,— попросил Миша.
— Я — коммунист, юноша,— строго сказал Александр Григорьевич.
— А какое ваше впечатление о поселке? — спросил Миша.
— Никакого впечатления пока нет. Вот разве что печка мне не понравилась в этой комнате.
— Они у нас почти все такие.
— Нет хороших печников?
— Есть один. Тихон Гущин.
— Гущин, говоришь? Как будто знакомая фамилия,— Александр Григорьевич раздумчиво пропустил через кулак свои длинные усы.— Ну, и что он?
— Первоклассный мастер. Когда работает, заглядеться можно. Быстро, сноровисто. По две печки в день кладет. У него куча грамот со всяких строек. И мы ему уже две выдали. Но зазнается. Станешь ему говорить, что печки плохо топятся и дымят, отвечает: «Не нравлюсь? Могу, понимаешь, уехать. Меня, понимаешь, где угодно с руками оторвут». Полтора месяца назад приставили к нему двух учеников, и до сих пор он их ничему не научил. Сам по пять тысяч зарабатывает, а они едва-едва до четыреста натягивают. Ленивы, говорит. Жалко ребят. А ссориться со стариком нельзя: и вправду уедет, тогда новые дома останутся без печек.
— Любопытный печник! — засмеялся Александр Григорьевич.— А какой он из себя?
— Тихий такой, с сонными глазами и ласковым голосом. Он и отъездом своим грозит всегда ласково. Через каждое слово повторяет «понимаешь».
— Понимаешь? Я, кажется, его знаю. Через денек освобожусь и вы мне его покажете.
— С удовольствием!
Миша и Димка, поблагодарив хозяев за угощение, ушли. Димка думал о Галином отце: замечательный старик! А Галя стала для него еще прекраснее и недосягаемее.
Утром Александр Григорьевич заставил Галю и Люсю перебраться к соседям, надел на себя поверх костюма заляпанный красками брезентовый фартук, засучил рукава и принялся с веселым азартом разворачивать печку. Галя с ужасом бегала вокруг пего и кричала:
— Что скажет комендант? И ты весь перемажешься! И вообще смешно кандидату филологических наук превращаться в печника.
Александр Григорьевич шумно отвечал:
— Эгей, дочь, ничего ты не понимаешь! Комендант скажет спасибо! Перемажусь — вычистишь! А смешно — это глотать дым, мерзнуть и сидеть сложа руки! Принеси-ка лучше мне ведро раствору.
К вечеру печка была переложена, а когда Александр Григорьевич затопил ее, то она загудела, как полковой барабан,— так он выразился. Щели в полу он забил деревянными планками.
На следующий день Миша повел Александра Григорьевича в строящийся дом на окраине поселка, в котором работали Тихон и его ученики.
Перегородки в доме еще не были поставлены, и он просматривался из конца в конец.
Тихон, в полушубке, туго подпоясанном крученой веревкой, стоял на подмостях почти под самым потолком и выводил печь в трубу. Он не оглянулся на вошедших. Его руки легко и округло летали над печкой: кирпич — мастерок раствору, кирпич — мастерок... Кирпичи с одного движения ложились туда, куда хотел этого мастер, и второй раз их подправлять не приходилось.
Неподалеку трое ребят клали другую печку. Они стояли на полу, а печка едва-едва доставала им до колен.
— А ведь одновременно начали,— восхищенно шепнул Миша.
У Тихона кончались кирпичи, он обернулся к ребятам и распорядился ласковым голосом:
— А ну-ка, понимаешь, бравые молодцы, обеспечьте меня кирпичом. Володя Бойко сдвинул на затылок шапку, ожесточенно сплюнул и
нехотя пошел к подмостям.
Воспользовавшись заминкой в работе, Александр Григорьевич крикнул:
— Здравствуй, Тихон Петрович!
— Здравствуй, коли не шутишь. Ты что, знаешь меня?
— Ого, давно знаю.
— А я вот тебя, понимаешь, не припомню. Да где припомнить — столько людей на веку перевидал.
— А ты слазь-ка вниз, может быть, и вспомнишь.
Тихон послушался и, старчески кряхтя, спустился по жидкой лесенке на пол.
— Нет, не знаю,— сказал он, вглядываясь в Александра Григорьевича затянутыми сонной одурью глазами.
— А я тебе припомню... Шлях под Харьковом. На нем четверо парней. Трое — помоложе, в холщовых рубахах-распоясках, босиком, пыль меж пальцев пропускают. А один — постарше, в картузе, городском пиджаке и в сапогах со скрипом. Все еще не узнаешь? В селах они ходят под окнами и спрашивают, не надо ли кому печь перекласть или сложить новую. Фартоватый парень торгуется с хозяевами. После работы он делит с товарищами деньги: «Четверть вам, ленивым, а остальные мне, артельному...» Одевался ты тогда поопрятнее. Молод был.
В сонных глазах Тихона испуганной тенью мелькнуло воспоминание, но он сейчас же сморгнул его и покачал головой.
— Какие-то чудеса, понимаешь, рассказываешь. Ничего я не знаю.
— Все ты, Тихон, знаешь. И меня знаешь.
— Сашка Мальцев, что ли? — безрадостно произнес Тихон.
— Давно бы так.
— А вот отчество запамятовал.
— Григорьевич.
— Не гадал, Александр Григорьевич, встретиться. Слышал, понимаешь, ты в большие люди вышел?
— А ты, значит, все печным делом промышляешь? И все тем же способом: одну четверть заработка «ленивым» помощникам, а три себе.
— Что ты, Григорьич! Я ведь сейчас на государство работаю. Государство со мной расплачивается.
— Ты с государством обходишься хуже, чем с частником. Разбирал я вчера твою печку. Вместо пяти колодцев, выложено три. Заморозить хочешь людей? Здесь не Украина — Сибирь! Денег все побольше отхватить стремишься?
Тихон сник, еще больше сгорбился и чересчур уж ласково даже для его ласкового голоса пропел:
— Не доглядел, Григорьич. Это ученики мои, понимаешь, напортачили.
— Что?! Ученики?! — закричал вдруг Александр Григорьевич, шея у него налилась кровью и стала багрово-красной, а усы колюче запрыгали по сторонам.— Деньги получать — так ты главный, а за работу отвечать — ученики? Нет! Шалишь!
Миша тронул его за локоть и умоляюще попросил:
— Успокойтесь.
Сима, Володя Бойко и Сема Прошкин удивленными и радостными глазами смотрели на диковинного старика, распекавшего их «учителя».
Александр Григорьевич разошелся. Он сорвал с шеи шарф и, обрывая пуговицы, скинул пальто.
— Научил ли ты чему-нибудь своих учеников? — кричал он.— А вот мы сейчас проверим! Фартук мне!
Володя с готовностью снял фартук и подал Александру Григорьевичу.
— Пока все правильно,— обойдя вокруг печки, уже спокойно произнес Александр Григорьевич.— А ну, за работу, юноши. Смотрите, как это делается.
И кирпичи, описав в его руке плавное полукружие, полетели с полу на печку, там звонко шлепались в раствор и без подбивки врастали в стенку.
Тихон накидал кирпичей на свои подмости и, тяжело вздыхая, залез на них сам. Миша недолго походил по дому, осуждающе посматривая на Александра Григорьевича, и куда-то исчез.
— Руки у вас крепкие,— говорил ребятам Александр Григорьевич.— Должно получаться... Побольше только уверенности вкладывайте в свои движения. Во всяком деле главное — уверенность. Без нее либо вообще работу не доведешь до конца, либо затянешь на годы, либо исполнишь кое-как...
Девчата Галиной бригады не только красили полы, двери, подоконники, но и белили печки, набивали на стены сухую штукатурку.
Особенно много возни было с сухой штукатуркой. Огромные, промороженные в дороге листы часто ломались. Их приходилось выбрасывать. Бухгалтерия вычитала за брак из зарплаты девушек. Галю это сильно огорчало: они и без того не слишком уж много зарабатывали.
— Ради бога, осторожнее,— просила Галя подруг. Она стояла на табуретке в маленькой комнате нового дома с зажатыми в зубах гвоздями и молоточком в руке, а Люся и еще три девушки несли к ней серый и широкий, как одеяло, лист сухой штукатурки. Они бережно прислонили его к стенке. Галя помогла им подогнать его к другому, уже приколоченному листу и стала вбивать гвозди. Они легко втыкались в штукатурку, а их ржавые шляпки походили на больших рыжих клопов.
Следующий лист Люся с маху опустила на пол, и от него откололся треугольный большой кусок. Галя разозлилась.
— У тебя что, руки отсохли! — закричала она на подругу.— Ты же всех нас подводишь. Если плохо чувствуешь себя, иди домой.
Люся морщила лоб и молчала: что скажешь, когда виновата. В комнатку вошел Миша. Взглянув на разломленный лист штукатурки, он сказал:
— Опять сломали. Кто это сделал?
— Да все мы,— ответила недовольно Галя.
— Я тебя прошу не прикрывать бракоделов. Пусть сами рассчитываются за свои огрехи.
— У нас нет бракоделов, — отрезала Галя.— Мы все вместе отвечаем за нашу работу.
— Ну, как знаешь... Александр Григорьевич сейчас у Тихона Гущина и помогает ему класть печку... Он же ученый и как-то несолидно для него возиться в глине. Проводи его домой.
— Папка всегда что-нибудь выдумает!
Галя спрыгнула с табуретки и выбежала из комнаты. Румяная с мороза, с сердитой морщинкой меж бровей, она, как ветер, влетела в дом, где работали печники.
— Папка! Разве так можно!
Было видно, что Галя заставляла себя говорить гневно, категорично, но у нее это не получалось, и в голосе звучали улыбка и любовь.
— У тебя же сердце больное!
— От физической работы сердце здоровеет,— оправдывался Александр Григорьевич.— Да и руки стосковались по давнему ремеслу... Не мешала бы лучше нам...
— Буду мешать, пока ты домой не пойдешь.
— Ну, вот что, дочь, — посерьезнев, сказал Александр Григорьевич,— пока я твой отец, а не наоборот. И мне, полагаю, лучше известно, что можно и что нельзя.
Галя покорно вздохнула.
— Обедать хоть придешь?
— Неплохо было бы, если бы ты нам сюда принесла что-нибудь перекусить.
— Ладно.
Тихон вывел трубу до потолка, слез с помостей и, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Поясница, понимаешь, разболелась. К непогоде, знать. Пойду-ка я, отлежусь.
Шаркая стоптанными валенками, он ушел, а Сима рассмеялся и сказал Александру Григорьевичу:
— Вы его насмерть перепугали. Теперь он удерет со стройки.
— Да ну?
— Вот увидите.
К концу дня, когда они уже клали вторую печку, в доме появился Миша. Он был чем-то недоволен и взволнован.
— Вы немножко переборщили с Тихоном, — вежливо сказал он Александру Григорьевичу.— Обиделся старик и увольняется. Кем бы он в прошлом ни был, а сейчас он нам нужен. Только вы можете его уговорить.
— Юноша! — нахмурился Александр Григорьевич.— Вот этого я делать не стану. Я полагаю, ваша стройка может обойтись без рвачей и шкурников. Увольняется? И хорошо! Вы радуйтесь и гоните его в шею... Могу лишь пообещать, что я не уеду со стройки, пока каждый из этих вот парней не станет мастером.
— Тогда другое дело,— растерянно проговорил Миша.— Вы уж извините меня...
— Не за что,— буркнул Александр Григорьевич и отвернулся.
...Много в Сибири всяких строек: прокладываются через горы дороги, на вольных реках воздвигаются плотины, в тайге закладываются заводы и рудники и всюду вырастают новые поселки и города. В какой из них занесет теперь ненасытная жажда наживы Тихона Гущина?
...Целую неделю Александр Григорьевич не отходил от печников, клал кирпичи сам, показывал, подсказывал, разъяснял, раскрывал перед ними тайны древней профессии. И когда однажды каждый из них самостоятельно сложил за день по печке, он сказал:
— Теперь вы мастера. Я больше не нужен. Сима пусть будет за старшего. У него руки талантливые и глаз меткий.
Накануне отъезда он полдня просидел у начальника стройки. Антон Иванович показывал ему план будущего города и рудника, рассказывал о том, как будет добываться и, обрабатываться руда, куда и по каким дорогам пойдет. Под конец беседы Антон Иванович пожаловался:
— Стоят два электрических экскаватора и три пилорамы — нет энергии. До зарезу нужен энергопоезд.
— А как вы его сюда доставите? — удивился Александр Григорьевич.
— Тракторами притащим со станции.
— От кого зависит получение энергопоезда?
— От министерства.
— Пишите в министерство. Москва у меня под боком, съезжу, попробую помочь вам.
— Если это только не затруднит вас,— обрадовался Антон Иванович.
— Ради бога...
Александр Григорьевич уезжал. Сам начальник стройки сел за руль газика, чтобы отвезти его в Кедровую. Провожающих собралась большая толпа. Александр Григорьевич пожал всем руки, расцеловавшись с Галей, проворчал на нее: «Ладно, не хнычь, не на век разъезжаемся»,— и быстро нырнул в машину, потому что и сам был расстроен и расставанием с Галей, и всякими добрыми пожеланиями, и благодарностями, какие на прощание наговорили ему строители.
Когда машина, оставив над дорогой облачко снежной пыли, скрылась за поворотом, не только Гале, но и Димке, и Симе, и Володе стало почему-то грустно.

* * *
Через месяц начальник стройки получил из Москвы телеграмму, в ней сообщалось, что на Безымянку направлен энергопоезд.
В тот же день в поселок пришла центральная газета со статьей Александра Григорьевича о стройке. Статья называлась «Мужество молодых» и заканчивалась так:
«Я прожил большую жизнь. Тоже работал на стройках. Воевал против Врангеля и белополяков. Позже, когда стал ученым, я ни разу не подумал о том, что очень много времени потерял напрасно. Напротив — я гордился своим жизненным опытом. Он мне давал право на творчество, на смелость в науке.
На строительстве рудника я познакомился со многими юношами и девушками. Это интересные, сильные, талантливые люди, нисколько не хуже тех, которых я сейчас учу в институте. Они любят мечтать о будущем, в котором видят себя первоклассными строителями, инженерами, геологами — первооткрывателями новых богатств, писателями... Да, да, писателями. Жизнь у них только начинается. И они с самого-начала своим трудом, своим мужеством завоевывают себе право па творчество, дерзания и смелость. Я верю в этих юношей и девушек».

Глава одиннадцатая
В горы пришла весна.
Снег на перевале синел, оседал, выдавливая из своих недр светлые; как слезы, ручейки; они собирались в дорожных рытвинах в круглые, овальные, изогнутые полумесяцем лужицы.
Вытаяла горбатая, в изумрудно-зеленых заплатах мха крыша избушки «Золотой ключик».
Сугробы вдоль дороги опали и уже не наводили на мысль о туннели.
Машины из-за распутицы ходили редко.
Димка сидел в кабине бульдозера, устало опустив плечи и зажав меж коленями руки. Коричневые глаза его светились горестным задумчивым блеском.
Уже не в первый раз за сегодняшний день он перебирал в памяти подробности сна, который увидел ночью, и спрашивал себя: к чему бы эта чертовщина?
А увидел он во сне, как поднимается по крутому щебнистому и сыпучему склону. Из-под ног вырываются серые острые камешки и с зловещим шорохом ползут вниз. Димка хочет идти быстрее, но ноги не слушаются его, подгибаются, как ватные. За спиной шорох нарастает и переходит в скрежещущий гул. Ползут вниз уже не отдельные камешки, а весь склон и вместе с ним Димка. А до вершины остается несколько шагов. Димка с тоской смотрит на нее, собирается с силами, чтобы крикнуть, но ужас сжимает горло, сковывает язык, и крика не получается.
Неожиданно на светлой вершине появляется Галя. Димка безмолвно тянет к ней руки. Галя нагибается, хочет поймать их, но в это время за ее спиной вырастает Миша. Он берет Галю за плечи и уводит за собой. Вершина заволакивается черной тучей. А Димка вместе с сыпучими камнями все ползет и ползет вниз, в пропасть, где беснуется, грохочет река.
— А-а!— крикнул он в смертельном ужасе и проснулся. «Настоящая чертовщина! — думал Димка.— Ну ее! Старуха, что ли я, чтобы верить всяким снам!»
Он расправил плечи, ударом сапога открыл дверцу и выпрыгнул на дорогу.
До чего же здорово — весна! В прозрачных лужицах чисто и ясно отражались голубое небо и белые облака. На минуту Димке даже показалось, что он стоит на какой-то сказочной стеклянной крыше, под которой глубоко-глубоко разверзся голубой океан, и плывут по нему белые паруса кораблей.
Красота! И некому рассказать о ней. Эх, Галя, Галя!.. Возможно, и вправду сон что-нибудь значит? Вдруг заболела или собралась уехать?
Где-то недалеко грохнул взрыв, шумное эхо прокатилось по верхушкам деревьев: пробивалась через горы железнодорожная ветка к руднику. Скоро все грузы пойдут по ней, и расстанется Димка с перевалом. Ох, и досталось же ему здесь! Димка припомнил, как передвигали со станции на рудник энергопоезд. Из толстых листов железа была сварена площадка, отдаленно похожая на чудовищно огромные сани, на ней закрепили многотонный вагон. Семь бульдозеров волокли сани по дороге через горы. Трое суток Димка и его товарищи не сомкнули глаз. В те дни у него родилось радостное чувство сопричастия ко всем великим свершениям, происходящим в стране. Вместе с теми, кто воздвигал электростанции на Волге, Иртыше и Ангаре, кто строил домны в Магнитогорске, Нижнем Тагиле и Днепропетровске, кто создавал космические ракеты, кто искал для Родины новые богатства в недрах земли,— вместе с ними Димка приближал коммунизм. И не жаль было своих сил на это великое дело.
— Эге-э-э!— еле слышно донесся снизу чей-то голос.
Димка, вытянув шею, прислушался. Может, то совсем не голос, а прошумели на ветру своими ожившими вершинами деревья.
—...до-озер! — снова донес ветер.
Димка залез в кабину, включил мотор и бульдозер, разламывая стеклянную крышу, давя белые паруса кораблей и разбрызгивая голубой океан, пополз вниз. На ветровом стекле вскочило несколько рыжих веснушек — ударили грязные брызги из-под гусениц.
Посредине дороги стоял новенький темно-зеленый «ЗИЛ». Капот был поднят, шофер лежал под ним, свесив на крыло лоснящийся мазутом зад.
— Пристегивайся! Дожидаться некогда! — крикнул Димка. Шофер вылез из-под капота, и Димка узнал в нем Петю.
— Вылазь! Перекурим,— помахал он по кисть черной, будто в перчатке, рукой.
Димка подошел к машине, погладил ее лакированное крыло, поблескивающее на солнце плавными изгибами, и спросил: — Давно получил? — Вчера только.
— Куда собрался?
— Да так, никуда,— неопределенно и, как показалось Димке, смущенно ответил Петя.— Машину попробовать. Да, слышал, дорога сильно плохая. Ее проверить. После обеда у меня рейс в Кедровую.
— Раньше я не замечал за тобой такой предусмотрительности,— буркнул Димка и недоверчиво покосился на Петю: ой, темнит парень, по лицу видно, что темнит, никакая задняя мысль не спрячется под его лохматыми веснушками.
Петя отвернулся, суетливо полез в карман, вытащил помятую и почерневшую от частого пребывания в водительских руках пачку «Беломора» и предложил:
— Закуривай.
Димка щелчком выбил из пачки папиросу, сунул в рот и беззлобно выругался:
— Какого черта позвал меня вниз, если никуда не едешь?
— Ладно, скажу,— нахмурился Петя.— Сегодня подошел ко мне Миша...
— Какой Миша? — спросил Димка, хотя прекрасно знал какой, потому что в поселке он был один.
— Ну, Семенов, наш прораб... Подошел и говорит: «После обеда меня и Галю Мальцеву повезешь в Кедровую». Ладно, говорю. А Миша все не уходит. Улыбается, жмурится сквозь очки на солнце.
— Короче,— резко бросает Димка. Он еще не знает, чем кончится; рассказ, но предчувствует, что кончится плохим для него.
— Ну, потом Миша и говорит: «Поздравь меня. Женюсь! В Кедровую расписываться едем...» Вот я и решил сказать тебе... Может, и не надо было,— виновато закончил Петя.
Димка вынул изо рта изжеванную, не прикуренную папиросу, смял ее в руке и бросил на дорогу, где ее подхватил ручеек и, крутя и разбрасывая золотистые сережки табаку, понес по машинной колее.
Димке вдруг стало холодно, тело его заколотилось в ознобной дрожи, по ногам растеклась болезненная ломающая слабость.
— Всякое бывает,— глухо, будто издалека, долетел Петин голос. Димка оттолкнулся от машины и, точно слепой, не разбирая дороги
и пошатываясь, пошел в сторону поселка.
— Куда ты?— окликнул Петя.
Димка не ответил. Дрожь унялась, и он побежал. В висках больно   звенела   кровь.  Метались  в  голове бессвязные мысли:
«Галя! Девочка! Родная! Что ты наделала? Неужели ты ничего не знала и не видела? Мы с тобой были рождены друг для друга... Я тебя так берег... Ты погубишь меня! Но куда я бегу? Зачем?»
Но остановиться Димка уже был не в силах: только движением, физической усталостью он мог заглушить, подавить в себе раздирающую сердце боль.
Димка свернул на тропинку, сокращавшую расстояние до поселка. Ее высокие снежные края обледенели, и Димка разрезал о них руки. Но он не заметил этого.
Тропинка выскочила из леса и уперлась в Безымянку, покрытую зеленоватым, бугристым, в крученых узлах льдом. Во многих местах чернели, дымились проталины. Димка прыгнул на лед, добежал до середины реки и провалился.
До отъезда в Кедровую оставалось часа полтора, и Миша решил за это время подняться в горы и поискать на оттаявших склонах подснежников: он знал, что Галя их очень любит.
Миша шел, распахнув пальто и горделиво вскинув голову. Влажный ветер, напоенный хмельными соками деревьев, холодил шею и похрустывал новеньким атласным галстуком. От этого ветра, высоты и сладостных мыслей кружилась голова.
Нет, напрасно он однажды сетовал Гале на свой характер и на то,, что у него не достает сил на работу и радости. Сил у него на все хватает! И никакой он не сухарь! Он настоящий человек — твердый, напористый и целеустремленный. Иначе бы его не полюбила такая девушка, как Галя. А она его, бесспорно, очень любит... О! Теперь он далеко пойдет. Только подумать, дух захватывает. Через два года — диплом инженера, должность главного инженера, на которой он себя покажет так, что ему сразу же доверят самостоятельную стройку. Ученому Мальцеву не стыдно будет за своего зятя.
Мать как-то писала Мише: муж хорош своей женой. С Галей ему лестно будет появиться в любом обществе, такая она воспитанная, скромная и строгая...
Неожиданно из-под ноги вывернулся кривой обгоревший сук и, блеснув в воздухе черной живой змеей, ударил Мишу по коленке. Он испуганно метнулся в сторону, подумал: гадюка. Но сейчас же успокоил себя: какие могут быть гадюки в эту пору. Гадюк Миша боялся больше всего на свете, даже при одном воспоминании о них у него портилось настроение.
Чудесный строй мыслей был нарушен. Миша запахнулся и стал оглядывать склон. Повсюду сочились ручейки. Под большими камнями лежали грязные заплаты снега. Под растрепанным кустом шиповника нежнейшим янтарем блеснул подснежник. Миша, думая о гадюках, осторожно просунул руку меж веток шиповника и с корешком вырвал цветок. На желтых пушистых лепестках, еще не успевших полностью распуститься, сверкали холодные капельки талой воды. «Желтый цвет-цвет измены»,— вспомнил Миша нелепую фразу из какой-то книжки, и ему стало отчего-то не по себе, захотелось вернуться в поселок. Но с одним цветком возвращаться было глупо и смешно, и он пошел дальше. Подснежники попадались все желтые, ни одного сиреневого или голубого!

* * *
Склонив к плечу голову, Галя расчесывала перед зеркалом волосы. Вымытые и сухие, они потрескивали в узкозубой гребенке и упорно не желали ложиться так, как требовала хозяйка: то черная прямая прядка падала на висок и закрывала маленькое смуглое ухо, то другая прядка петушиным гребешком поднималась на самой макушке, и Галя снова и снова терпеливо укладывала их на место.
— Возьми мои щипцы, нагрей на плитке, да завейся. Тебе пойдет завивка,— предложила Люся. Она стояла за спиной подруги и переживала за ее прическу больше, чем сама Галя.
— Нет,— покачала головой Галя.— Не пойдет. Да и вообще я не люблю завивки. Всех девушек она делает похожими на барашков-близнецов.
На Гале было вишневого цвета платье, то самое, в котором она приходила на Петино новоселье. Люсе оно нравилось, но она считала, что невеста обязательно должна быть в белом платье и настаивала его переодеть.
— У меня есть розовое, с воланами. Одень, пожалуйста. Я могу его подарить тебе насовсем,— предложила она.
— Мне и в этом, Люсенька, хорошо. Да и какая я невеста? Съездим, распишемся, и все.
— Ты сегодня такая рассудительная, как будто не замуж собираешься, а на похороны,— обиженно сказала Люся.
Галя промолчала. Она сама толком не знала, куда собирается... Так все получилось неожиданно, вдруг. Позавчера Миша показал ей письмо от матери. Его мать работала учительницей в Рогачеве — маленьком городке на Днепре. Она писала, что Днепр уже вскрылся, в садике расцвели вишни и яблони, их белые ветки лезут прямо в раскрытые окошки, и весь домик полон сладких запахов весны.
«Ты писал мне,— продолжала она,— что полюбил хорошую девушку. Я рада за тебя. Береги ее. А во время отпуска приезжайте вместе ко мне в гости. Дорожка через садик на Днепр уже заросла муравой — никто не ходит купаться. Вы ее снова протопчете. А девушку я буду любить, как свою дочь».
Галя представила чистенький домик, спрятавшийся по самую крышу среди яблонь и вишен, мокрую от росы дорожку на Днепр, сам Днепр, зеленоватый, теплый, в живых солнечных зайчиках, и незнакомую женщину с большими добрыми руками, прикосновение которых невыразимо приятно, и ей захотелось все это увидеть и почувствовать. Галя никогда не знала ласки матери, и задушевные слова незнакомой женщины тронули ее сердце.
Миша спросил:
— Ты согласна?
— Да,— сказала Галя, имея в виду, что она согласна поехать в отпуск к его матери.
Миша благодарно сжал ей руку и деловито прикинул:
— Сегодня я занят. Завтра тоже. Послезавтра поедем в Кедровку расписываться.
Галя удивленно посмотрела на Мишу — глаза у него влюбленно светились, губы растянулись в счастливой улыбке, и у нее не хватило сил огорчить его. «Может быть, я тоже его люблю,— подумала она.— Я ведь не знаю, что такое любовь. Во всяком случае, мне с ним легко».
Отцу она написала: «Папка, выхожу замуж за Мишу. Он хороший, спокойный, очень меня любит и...»
Она еще хотела написать, что Миша похож на Вальку, но, поколебавшись, поставила после «любит» точку и зачеркнула «и». Отец знает Мишу и пусть сам решает, похож он на Вальку или не похож.
Письмо лежит под подушкой; она его опустит в Кедровой.
...А Люся, поправляя на Гале платье, счастливо и звонко говорила:
— Я все время думала, что ты любишь Димку. Галя вздрогнула и гневно сказала:
— Я тебе однажды заявила, что он мне не нужен.
— Не сердись, Галочка... А он тебя, по-моему, любит.
— Перестань, Люся.
Постороннему могло бы показаться, что невеста в этой комнате не Галя, а Люся. В ярком весенне-цветастом платье, в накинутой на плечи пуховой шали, Люся, как бабочка, порхала вокруг Гали, без умолку щебетала, а на ее щеках и подбородке весело прыгали смешливые тенистые ямочки.
«Радуется, что теперь Димка придет к ней,— оскорблено думала Галя.— Но вряд ли. Ему не такая нужна».
— Дима знает, что ты выходишь замуж? — лукаво прищурившись, спросила Люся.
— Нет, конечно.
— Это хорошо. А то бы он разнес нашу комнату. Знаешь, ведь он какой!.. А что бы ты стала делать, если бы он в самом деле вдруг появился и сказал бы, что он лучше убьет тебя, чем отпустит замуж за Мишу?!
— Я тебя очень прошу, перестань болтать всякую чепуху, — решительно потребовала Галя, а сама невольно представила, как распахивается дверь и в комнату влетает Димка — порывистый, сильный, с растрепанным упрямым чубом и горячими глазами; он хватает ее на руки и куда-то несет. Надо же кричать, звать людей на помощь, но она почему-то молчит.
У Гали вдруг так неловко и больно ударилось в груди сердце, что она пошатнулась. Словно молния, озарила ее запутавшиеся мысли, и она увидела, поняла, что делает нелепую и страшную ошибку.
По коридору громыхнули тяжелые шаги и остановились у двери.
— Это он, Димка,— прошептала Люся и побледнела. Галя, не дожидаясь, когда постучат, крикнула:
— Входите.
Вошел Димка и остановился у порога. Лицо у него было известково-белым, осунувшимся, на руках запеклась кровь, а с одежды бежала на пол вода. Мученически-напряженным взглядом он уставился на Галю.
— Что с тобой? — дрогнувшим голосом спросила она.
— Пустяки,— сглотнув слюну, проговорил он так, будто ему было это очень трудно.— Ты не пройдешься со мной по улице?
— Хорошо,— послушно сказала Галя, сняла с вешалки стеганку и накинула ее на плечи.— Пойдем.
Когда они вышли, Люся вскрикнула и метнулась к двери. Догнать, остановить, разъединить их! Не послушаются! Она, как надломленная, упала на колени, стянула с плеч шаль и стала бессмысленно водить ею по луже, натекшей с Димкиных сапог. Пух плохо впитывал воду, только разгонял ее по всему полу. Мокло нарядное платье.
Пусть, пусть мокнет! Для кого теперь ей наряжаться? Для кого сохранять под пуховым платком тепло своего сердца? Для кого жить? Ой, не увидеть ей больше своего солнышка — Димки. Галя не отдаст теперь его. Люся все, все знает...
А слезы катились по увядшим, с погасшими ямочками щекам, катились и падали на мокрый пол.
В таком положении застал ее Миша, вбежавший в комнату с горсточкой желтых подснежников.
— Что с тобой? — спросил он, наклонившись над девушкой.
Люся подняла голову, по заплаканному лицу ее скользнула кривая улыбка, в которой смешались жалость к себе и презрение к Мише.
— Эх ты! — ожесточенно сказала она.
— Что я?— не понял Миша.— Скажи же, наконец, что случилось? Почему ты плачешь? И где Галя?
Люся встала, одернула прилипшее к коленкам платье, подошла к окну и, не оглядываясь на Мишу, крикнула:
— Шляпа ты! Шляпа! Проворонил свою Галю! Увели! Совсем увели!
— Кто увел? — изумленно спросил Миша.
— Увел — сокол, не то, что ты, шляпа. Не догонишь.
Миша, бросив букетик на кровать, подбежал к Люсе, схватил ее за руки и остервенело затряс.
— Кто же? Кто же? Говори! Я тебе приказываю.
Лоб у него покрылся испариной, очки сползли на кончик носа, серые глаза недоуменно моргали.
— Вот еще—приказываешь! Ничего не скажу!
— Люсенька! — отпуская руки девушки и чуть не плача, просил Миша. — Не шути со мной. Ты же знаешь, что Галя для меня дороже жизни.
— Ну, и надо было стеречь ее! Лежал бы у порога, как пес, может, и целой была бы... Димка ее, окаянный, увел. Нет у тебя больше невесты. Женой, наверное, уже стала ему.
— Это правда? — простонал Миша.
— Иди, убедись.
— Почему ты людей не позвала? Почему не остановила его? Он же хулиган, бандит.
Миша, жалобно стеная, крутился по комнате. Потом бросился к двери. У порога его остановил Люсин окрик:
— Жених, цветы забыл.
Миша, уже не соображая, что делает, подскочил к кровати, взял цветы и вылетел из комнаты.
— Пускай он отберет Галю! — шептала зло Люся.— Пускай, пускай. Но разве он отберет?— губы ее слезливо искривились, она упала на кровать и затряслась от беззвучных рыданий.
— Куда ты меня ведешь?— спросила Галя.
Упрямо нагнув вперед голову, и, казалось, забыв о Гале, Димка широко шагал по дощатому тротуару. Она еле поспевала за ним. Тротуар оборвался перед обрывом.
— Куда же мы?— повторила Галя.
Димка, точно очнувшись от сна, мрачно посмотрел на нее, на голубое небо, болезненно поморщился и сказал:
— Дальше некуда. Вон мой дом. Зайдем? Поговорим...
— Конфиденциально?— насмешливо спросила Галя.
— Конфиденциально,— подтвердил Димка, и сразу же вспомнил обстоятельства, при которых он впервые произнес это слово: вагон, пьянка, тамбур, поцелуй... Галя, видимо, ничего не забыла.
На сухих и бледных Димкиных скулах расплылись розовые пятна. Он в упор взглянул в Галины глаза и грубо сказал:
— Да ты не бойся. Не съем я тебя.
— А я и не боюсь, — примирительно произнесла Галя.
В комнате было прохладно, сумрачно, пахло плесневелой сыростью. Окно выходило на северо-запад, и солнце еще не успело сегодня заглянуть в него.
— Садись! — Димка выдвинул из-под стола табуретку.
Галя села, а Димка молчаливо заходил от окна к двери и обратно.
— Замуж выходишь?— наконец произнес он   страдальчески хриплым голосом.
— Выхожу!— вскинула голову Галя, и в напряженной сумеречной тишине было слышно, как прошелестели ее волосы.
— Что ж, в добрый час, как говорится... Парень он на виду. Прораб, секретарь... Со временем начальником станет. А ты, значит, начальницей.
— Это ты о ком?
— О Мише.
— Ты и позвал меня, чтобы сказать это?
— Нет. Я хотел сказать совсем другое... Я ведь люблю тебя, Галя...
— Новость! По твоему поведению что-то не слишком это было заметно.
— Поведение, поведение! Ничего ты не понимаешь.
— Наверное.
— Значит, еще одна неудача срезала меня и, пожалуй, самая серьезная из всех... Так и привыкнуть к ним можно.
— Не мотайся, как маятник, по   комнате. Иди, сядь сюда,— Галя показала на табуретку против себя.
Димка сел, облокотился на мокрые колени и уронил на руки голову. Галя прикоснулась к его волосам.
— Какие жесткие! Говорят, у кого жесткие волосы, у того и характер такой же...
Димка стремительно качнулся к Гале, обхватил ее и притянул к себе на колени.
— Что ты делаешь? — прошептала она. Димка склонился к ее лицу.
— Не смей! Не смей! — слабо вырываясь из Димкиных рук, смятенно просила Галя.— Не гляди на меня. У тебя дикие глаза, и я боюсь их.
Димкины ноздри ловят нежный запах духов и кожи, и у него темнеет в глазах и кружится голова.
— Изомнешь и запачкаешь мое платье. Ты же грязный, как трубочист. Отпусти.
— Не отпущу.
Димка нашел Галины губы и, задыхаясь, прильнул к ним. Нет, сейчас они не такие, какие были тогда, в тамбуре. Тогда они были холодные и сухие, словно обветренные, а сейчас горячие, влажные и доверчивые.
В дверь громко и нетерпеливо постучали. Вывернувшись из Димкиных рук, Галя спрыгнула на пол. Дверь с треском распахнулась, ручка ударила по стенке, посыпалась известковая пыль. В дверном проеме стоял Миша, красный, растрепанный, с выбившимся поверх забрызганного грязью пальто атласным галстуком. В руке он держал измятый букетик подснежников. Он ошалело обвел глазами комнату, и в первый миг ничего не увидел.
Галя куснула губу и рассмеялась.
— Ты здесь, Галя? — потерянно спросил Миша.— Над чем ты смеешься?
— Где же ты так испачкался?
Миша посмотрел на свое пальто и пробормотал:
— Мне сказали...
— Что тебе сказали?
— Что тебя увели.
— И ты прибежал спасать меня?
— Нет... Но почему ты разговариваешь со   мной   таким тоном? Объясни мне, что у вас происходит. Я имею право требовать это.
— Имеешь,— Галя погасила улыбку.— Ты меня, прости, Миша, за этот неуместный смех и за все... Я перед тобой очень виновата... Расписываться мы не поедем.
— Сегодня?
— Ни сегодня, ни завтра... Никогда. Я не могу выйти за тебя замуж… Я другого люблю. Вот его,— посмотрела она на Димку, стоявшего у окна.
— Как же так?
— Пойми меня, Миша. Я сама себя все время обманывала, что не люблю его. Знаешь ведь, каким его у нас считали? Хулиганом, драчуном. Я думала, что нельзя такого любить... Сама запуталась и тебя запутала.
— Не говори ничего,— простонал Миша, опускаясь на кровать и закрывая лицо руками.— Почему ты так жестоко со мной обошлась? Что я тебе плохого сделал?
— Не надо, Миша,— умоляюще попросила Галя.— Ничего ты мне плохого не сделал. Это я такая плохая.
— Что же люди в поселке скажут? Теперь все станут показывать на меня пальцем: невеста убежала.
— Ах, вот что тебя беспокоит! Боишься — засмеют! Так ты скажи людям, что сам ушел от невесты, недостойна, мол, она тебя. Можешь добавить: спуталась с Катиным. Так тут кое-кто выражается. Тебе поверят. А я не боюсь слухов. Это меньшее зло, чем то, которое могло произойти. Ну, представь, сегодня бы мы расписались, а завтра я поняла, что не люблю тебя. Тебе было бы плохо, гораздо хуже, чем сейчас, и мне...
Миша убрал от лица руки и обреченно сказал:
— Что же мне делать? Что же мне делать?
— Пойдем, я провожу тебя. Если хочешь, погуляем, — виновато и сочувственно предложила Галя.
— Ах, зачем это теперь? — крикнул Миша.— Я   сам уйду. Третий лишний. Я, конечно, уйду.
Он поднялся с кровати, с силой потер лоб и направился к двери. На пороге обернулся, недружелюбно сверкнул очками и сказал Гале:
— Будь счастлива...
Как только за ним захлопнулась дверь, Галя бросилась к Димке, зарылась лицом в его рубашку и разрыдалась. Глухо и невнятно доносился ее голос.
— Как мне его жалко... Нехорошая я... Злая.
Димка гладил ее вздрагивающие плечи и нежно говорил:
— Девочка! Маленькая! Не нужно плакать. Ты очень хорошая. Лучше тебя нет никого во всем мире.
Димку переполняла нежность к маленькой хрупкой девушке, так нежданно-негаданно подарившей ему счастье. Он нагнулся, осторожно подхватил ее на руки и понес, говоря:
— Ты очень легкая. Я бы тебя такую на край света унес.
— И совсем я не легкая,— всхлипнула Галя. Димка опустил ее на кровать, сел рядом.
— Успокойся и сиди смирно,— попросила она.— Нет, сначала возьми мою ватнушку и накрой мне ноги. Здесь холодно.
— Я чем-нибудь другим накрою.
— Только ватнушкой! Я ее очень люблю. И знаешь почему? Ее шила твоя мать.
— А я поэтому не люблю ее.
Димка поднял с пола ватнушку и закутал в нее Галины ноги. А Галя, сдвинув свои острые черные брови, сосредоточенно задумалась.
— Я понимаю,— сказала она.— Но мы же совсем другие люди. Да, Дима?
— Кажется, да.
— Вот теперь мне хорошо... Фу, какой ты грязный. Я тебе приказываю: сейчас же умойся и переоденься в новый костюм: Он мне очень нравится... А я отвернусь.
Димка долго стучал рукомойником, потом фыркал и крякал, растирая шею и грудь жестким вафельным полотенцем.
Галя за это время выскребла ногтем на стене слова: «Дима+Галя =»... Написав знак равенства, она спросила:
— Дим, ты давно меня любишь?
— Давно. С того раза, когда увидел тебя у моих стариков.
— Разве это давно? — разочарованно протянула Галя.— А я, знаешь, с какого времени? Еще со школы. С того дня, когда тебя исключили. Я целый вечер тогда дома проревела. И потом часто думала: где ты, что делаешь?
— Я переоделся,— Димка снова подсел на кровать.— Можешь повернуться...
— Помолчим. Дай я на тебя посмотрю. Вот теперь ты красивый. Ты и в самом деле красивый, а я последнее время внушала себе, что ты урод и лицо у тебя бандитское.
— Почему?
— Все потому же, почему и Мише сказала «да»... Я очень плохо о тебе думала. Как Гарламова, пустым и не нашим считала. Не верила тебе.
— А сейчас веришь?
— Верю. Ты станешь настоящим и большим человеком... У меня был брат Валька. Он в шестнадцать лет убежал на фронт и погиб, выручая товарищей. Ты бы на его месте, по-моему, поступил так же.
— Не знаю.
— А я знаю. Ты похож на Вальку. И я сделаю все, чтобы ты совсем-совсем походил на него. Почему ты молчишь?
Димка прижался лицом к Галиной руке. Что он мог сказать девушке? Когда человеку верят, то он самому себе кажется большим, сильным, красивым, способным подняться на любую вершину жизни. Но разве об этом говорят?
— Хорошо, молчи. Я знаю, о чем ты думаешь.
Через минуту, хитро скосив на Димку глаза, Галя спроси:
— Тебе нравилась Люся?
— Нет.
— А она тебя очень любит. Да. Еще и из-за нее я так запуталась. Хотела тебя отдать ей. А сейчас никому-никому не отдам.
Они не сразу заметили, как к окну подобралось солнце и залило комнату золотистым светом. На столе ослепительно зажглись грани стакана, по степам поползли пушистые зайчики, отраженные никелированными шишечками кроватей, нежно и радостно зацвел букетик подснежников на Симиной кровати.
— Ой, подснежники! — воскликнула Галя.
— Это Миша забыл.
— Пусти-ка меня.
Галя соскочила с кровати, собрала цветы, поставила их в стакан и налила в него воды.
— Немножко завяли, но ничего,— сказала она.— Сейчас напьются воды и расправят свои лепестки... Какие красивые, смелые и доверчивые эти цветы — подснежники. Только-только из-под снега проглянет земля, а они уже тут как тут. Ведь еще много раз будет падать снег, будут жечь холода, а они не боятся их, расцветают — верят солнцу. По-моему, очень правильно делают. Нужно всегда верить в хорошее.

***
Димка, не переодев темно-синего костюма, отправился на перевал, где его дожидался брошенный бульдозер. Галя провожала его.
Вокруг бушевала весна. Кипела в ложбинах вода. Галдели под стрехами домов воробьи.
На склоне рудной горы, прямо возле домиков изыскателей, лязгали железом экскаваторы. Началась вскрыша рудного тела. Из зубастых ковшей стылая земля с грохотом сыпалась в металлические, кузова самосвалов.
Проходя мимо клуба, Димка вдруг увидел на степе пестрый плакат. Как он сюда попал? Поистине вербовщики вездесущи! С плаката глядел старый Димкин знакомый: краснощекий, самодовольно улыбающийся парень. Одет только он был по-другому: в широкополую брезентовую шляпу и такую же брезентовую робу, в руках держал сети, а за его спиной плескалось море, и звал он на этот раз не в леса Карелии, а на берега Камчатки, на рыболовецкие промыслы.
Димка подмигнул ему и сказал:
— Все, брат! Больше я с тобой не дружу. Здесь дел у меня хватит на всю жизнь.
Абакан — Нижний Тагил

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.