1960 №11

До вылета оставались минуты. Пассажиры заняли уже места и нетерпеливо поглядывали на часы, обмахивались газетами. В самолете, насквозь пронизанном полуденным солнцем, было душно. Скорее, скорее бы взлететь!
Из дальнего салона послышался хрупкий девичий голосок, выкликавший Панкратова, «летящего на Свердловск». Потом голос раздался ближе, и в наш салон быстро вошла высокая худенькая девушка в форме дежурного отдела перевозок. Озабоченно грызя кончик карандаша, она взглядывала то в список, то в глубину самолета.
«Неужто Сергей Панкратов? — думал я.— Впрочем, в Свердловске, наверно, не один Панкратов...»
— О чем только думают люди! Еще минута — и остались бы загорать во Внукове. Садитесь же, вот ваше место...
— Малость не подрассчитал,— виновато отозвался пассажир, бросил на полку туго набитую покупками голубую плетеную корзинку, повесил на крюк белую капроновую в дырочках шляпу и грузно плюхнулся в свободное кресло рядом со мной.
Взглянув на него сбоку, я тотчас вспомнил и этот строгий профиль с прямым острым носом, и мягкие светлые волосы, крыльями падающие на гладкий молодой лоб, и припухлый, слегка насмешливый рот. Еще вспомнился мне огромный, начиненный шумом сборочный цех, весь в косых дымчато-синих солнечных столбах. Помню, пересекая эти столбы, я всякий раз жмурился и пригибал голову. Пока мы с Даниловым, начальником цеха, шли на участок, где работал Сергей Панкратов, я много узнал о бригадире.
Из этого цеха в сорок первом ушел на войну отец Сергея, бывший строитель завода, а затем один из опытнейших токарей. Сюда через год явилась Екатерина Ивановна, мать Сергея, и, показав Данилу похоронную на мужа, попросила: «Ставьте к станку!» Из восьмого класса в этот же цех пришел и Сергей. Это было в пятьдесят первом, когда слегла мать. Он был худощав и так мал ростом, что не доставал до верстака, и Данилов велел сколотить подставку для нового работника.
— У нас вырос и воспитался,— рассказывал Данилов.— В свое время заставили в вечернюю школу подать, за успеваемостью следили. Приходилось. Был такой период. В комсомол здесь вступал. Отсюда на военную службу провожали. После армии не узнал я его: серьезный человек, метр восемьдесят в длину, а в плечах, как говорится, косая сажень.
Начальник цеха называл Сергея своим крестником «по производственной линии» и не без гордости высказывал надежду, что бригада Панкратова первой на заводе завоюет звание коммунистической.
Всего за несколько дней до моего прихода сборщики начали осваивать монтаж новой машины, цех лихорадило, план «висел». В передовой бригаде положение было не краше. Словно грибы-поганки после дождя, лезли отовсюду неполадки, случался брак. И хотя все это было огорчительно и печально, трудная обстановка помогла мне лучше увидеть и самого бригадира и его людей.
Когда очерк был написан, я, опасаясь технических неточностей, решил прочитать его Панкратову. Он сидел против меня в пустом красном уголке и, понурив голову, неторопливыми движениями рисовал на листе бумаги однообразные прямые линии. Иногда мне казалось, будто он прячет глаза. Смущение? Временами виделась растерянность в его лице. Должно быть, очерк разбередил еще свежие, не очень приятные чувства...
Кончив читать, я сложил страницы рукописи и ждал. Панкратов молчал. Я "спросил, нет ли у него замечаний. Он вздрогнул и взглянул на меня с видом разбуженного человека. Напрасно я обольщался: повествование мое не вызвало ни смущения, ни печали. Обидное, ненавистное равнодушие.
— Все вроде бы на месте,— неуверенно отозвался Панкратов.— Ничего такого я не приметил...
«Очерк не дошел, не тронул,— подумал я с горечью.— Не удался очерк...»
Но когда его напечатали в трех номерах газеты и на летучке расхвалили, а потом вывесили на доске «Наши лучшие материалы», я вспомнил панкратовский холодок и подосадовал на своего героя.
С тех пор прошло больше года. Мы ни разу не виделись за это время, но я знал о делах Панкратова, гордился втайне, что первым написал о знаменитой теперь его бригаде. Чувство обиды рассеялось, заглохло, и я обрадовался этой случайной встрече.
Рослый и, как большинство людей физического труда, поджарый, с ловкими и сильными движениями, Панкратов казался в самолете громоздким и неуклюжим. Скидывая пиджак, он задел меня локтем, извинился да так и остался стоять с задранной рукой.
— Вот так да! — вспыхнул Сергей. — Привет! С юга? По коже видать. Пропеклись на совесть. А я с совещания коммунистических бригад. Читали, конечно? В Кремле побывал, всех видал вот так, как вас. Разговор обстоятельный был, душевный. Зарядка, в общем, добрая...
Теперь я вспомнил и понравившийся мне напевный уральский говор Панкратова и его восторженный, слегка хрипловатый голос.
Пока самолет двигался по дорожке, разбегался, набирал высоту, Панкратов сосредоточенно сосал леденец, любезно предложенный стюардессой, белокурой девушкой, чем-то очень похожей на дежурную отдела перевозок, и неустанно вытирал уже влажным платком лицо и шею.
— Взмок, ровно час под ливнем стоял,— заговорил он снова.— Еще самая малость и довелось бы клянчить, чтоб зачли билет на следующий рейс. Навряд признали бы причину уважительной. Подарки покупал своей бригаде,— он почему-то понизил голос.— Разве можно из Москвы с пустыми руками? А все эти дни до того утрамбованы были, что ни малейшего тебе зазора: заседание, обед, а там выставки, музеи, театры. Сегодня с утра только и выдалось время. Ох, и покружился же я по Москве! Вроде нехитрое дело — подарок купить. А ты сначала сообрази, что кому,— а их у меня пятеро,— а после добудь то, что придумал. Легче две смены подряд отгрохать. Но я свой план выполнил, и, по-моему, на все вкусы угодил...
— Почему пятеро? — спросил я. Мне помнилось, что когда я писал очерк, в бригаде было восемь человек.
Панкратов взглянул на меня как-то загадочно и покачал головой.
— Совершенно точно, без меня восьмеро было...— задумчиво подтвердил он и долго молчал с таким выражением, словно размышлял, говорить или не говорить.
— Да, пятеро стало в бригаде. Пятеро. Моя рационализация. Придумал... на свою голову. Бывает же такое. С чего ж начать? Даже не знаю, верное слово. Начну с того, что месяцев за пять примерно перед вашим очерком пришла в нашу бригаду девушка одна. Зовут Мария, по фамилии Коршунова. Правду говоря, фамилия ей не соответствует. Если уж говорить про схожесть с какой-нибудь птицей, так не с коршуном, во всяком случае. И по виду и по характеру — орлица. Жаль, не видали вы ее. Она болела как раз, ногу подвернула. Роста самого что ни на есть среднего, а показывается, будто большая, крупная. Коса черная вокруг головы, как корона. И голову держит, ровно и в самом деле на ней корона. Лицо смуглое как у горянки какой. Глаза чернущие, так и сияют. Одним словом, такое лицо, что смотрел бы и смотрел на него. А смотреть нет никакой возможности: как на вольтову дугу, верное слово...
Панкратов зарумянился от смущения и помолчал немного.
— Слесарит она не очень давно, разряд всего четвертый, но руки смелые и до работы ужасно охочие. Жизнь у нее была не сахарная, и оттого, видать, выросла она решительная, самостоятельная и гордячка — не подступиться! В бригаде потому спервоначалу ее встретили прохладненько, со всякими подковырками, есть у нас занозистый народ. А через какой-нибудь месяц — все у нее в друзьях. На что у нас Полякова, старая дева,— тяжелющий человек, в стороне всегда от всех, улыбки из нее под прессом не выжмешь, недаром «Арктикой» прозвали, так ведь и ту растопила. Вроде подменили нашу Полякову. Про остальных и говорить нечего. Кому совет, кому помощь какая — к Марии. В перерыв, если кто нужен, ищи Марию: все около нее. У нас еще до нее был такой обычай — всей бригадой в театры и в кино ходить. Но если, скажем, в намеченный день у Марии занятия, поход переносится без рассуждений.
Завела она «молнии» в бригаде. Знатно потрудился работяга — и уже его имя красуется на белом листе, на самом видном месте. Где-то фотокарточку откопает, стихи сколотит. Если же кто брак допустил, прогулял или еще как-то «отличился», тут «молния» так засверкает, только зажмуривайся. И опять же стихи. А карикатурки Коля Найденов, наш сборщик, малевал. Пять лет работаю с человеком, понятия не имел про его талант. Два-три раза проведет карандашом — и узнаешь.
От этих «молний» пощады никому не было. Что называется, невзирая на лица. И никаких ни обид, ни попреков, ни пересудов, ни скандалов, потому что все по справедливости. Может, думаете, бригадиру скидку делала? Как раз! Доставалось и бригадиру. Для меня стихи у нее особенно удачные выходили, как наждак, верное слово...
Еще завела она читки. Минут за двадцать пообедаем, собираемся на участке и вслух читаем по очереди. За месяц, глядишь, толстый роман или повесть одолеваем. А потом обсуждаем, спорим. Интересно! У нас слесарь есть, Ваня Серебров; отвечаю головой, если он за свою жизнь больше трех книжек прочитал. В газетах только про убийства и разводы читал. И вдруг книжки стали его манить. Как-то раз в воскресенье повстречал я его. Где б вы думали? В магазине. Книжки покупал. Если бы я не видал его своими глазами, не поверил бы...
В общем, жизнь в бригаде пошла на подъем. В заводской многотиражке про нас статья: как, мол, живет и трудится молодежная бригада, которая борется за высокое звание. По радио тоже передавали про нас. А моя собственная жизнь пошла на конус. Вы уж, верно, догадались, почему. Мария...
Скажу вам по совести, я всегда спокойный был к ихнему полу. За юбками сроду не бегал. В семнадцать, правда, было кое-что. По девчушке из соседнего дома вздыхал. В девятом классе училась, а сама малюсенькая да шустрая, как синица. Жила на втором этаже, окна на улицу.
Иду, бывало, стучу сапогами по деревянному тротуару, а она сразу к окошку. Но как только голову задеру, прячется. Сколько я писем ей сочинил! Ночами писал. И хотя бы одно до нее дошло — не смог передать, не решился. Летом, помню, завком дал мне путевку в дом отдыха. Отгулял двенадцать дней, приехал. Иду с поезда и нарочно погромче каблуками печатаю. Сейчас, думаю, выпорхнет синичка. И в этот момент высовывается из окна рыжая лохматая голова. Парнишка годов десяти. Озорник, видать, страшный. Глянул сверху и запустил в меня куском сухой замазки. Потом я узнал: соседка переехала куда-то...
Ну, это, конечно, такое, детское. А серьезного ничего. Друзей у меня всегда порядком было и парией и девчат. Некоторые и домой захаживали не раз. Но чтоб какая-нибудь сердце мое поранила или даже просто тронула, такого не бывало. Мамаша моя насчет этого не на шутку беспокоилась: «Боюсь,— говорит,— за тебя Сережка. Неужто бобылем решил жить? Всем вроде удался, а в жизни своей какой-то, извини, уж, недотепистый. В года входишь, двадцать четыре уже, и один-одинешенек, никого даже на примете нету. Робкий ты. В точности, как твой папаня покойный...»— «Что ж ты,— отвечаю,— боишься? Ведь папаня, судя по всему, не остался бобылем?»
— «Кабы не я,— говорит,— вековал бы в холостяках. Два года с лишком ноженьки бил ко мне. Вечерами гуляем, в одиннадцать возле калитки прощаться начинаем, в полночь он уходит, а ему через весь город топать. За два года иссох парень, тень-тенью, а высказаться не смеет. Еще год, мыслю себе, походит — и пропал мой жених. Тогда я и говорю ему: «Вот что, Петя, Петр Степанович... Давайте поженимся...»
«Идея! — смеюсь я.— Подожду, пока мне тоже предложение сделают». А она в ответ: «То-то и боязно мне. Ладно, я порядочная была, отец твой, вроде, не каялся. А есть проворные девицы, ловят таких вот телят. Поддался, и, глядишь, уже готов. А мне б хотелось на твое счастье поглядеть, внучат хотелось бы понянчить...»
Я, понятно, смеялся над этими разговорами, а она по-настоящему беспокоилась. Потом, когда в нашу бригаду пришла Мария, мамаша заметила, что со мной что-то не то. Материнский глаз, как рентген. Хоть я и прятался от нее, все равно засекла. И притаилась. Никаких прежних разговоров, ничего не спрашивает, присматривается и ждет — сам расскажу. А мне-то и рассказывать нечего. Мария на меня ноль внимания. С другими ребятами и говорит больше, и смеется, а со мной только по делу и на улыбку не расщедрится. Иной раз, казалось, вроде она видит, что со мной делается, все понимает, но изображает бесчувственный вид. А иногда думаю: ничего она не видит. И так три месяца в мучениях.
Один раз прихожу на участок с обеденного перерыва, Мария подзывает меня.
— Плохой пример показываешь, бригадир.
— Какой пример? В чем?
— Вторую читку пропускаешь. Все сидят, слушают, всем интересно, а бригадиру что, неинтересно?
В первый раз за три месяца развязался у меня язык, откуда храбрость взялась.
— Хватит! — говорю. — Сыт этой культурой. Одно только расстройство...
— Расстройство? Вот новость!
— Да, да! — говорю,— хватит. Надоело про чужую счастливую любовь слушать...
Тут проглотил я свой язык. Больше ни слова не выдавил. А она постояла с минуту, посмотрела на меня, даже не объяснить, как посмотрела, лицо руками закрыла и бежать. Убежала — и нет ее. Кончился перерыв, бригада работать начала, а ее нет. У меня из рук все валится; народ наш тоже заволновался: где Мария, что с ней? Того и гляди, сообща запорем машину.
Явилась она через час, наверно. Подруги к ней: где была? А она отвечает с таким расчетом, чтоб я услыхал: «В библиотеку ходила. Советовалась, какую взять книжку, чтоб с неудачной любовью. Кой-кому чужая счастливая любовь нервы расстраивает...» Девчата, конечно, плечами подергивают, не понимают. А у меня, чувствую, щеки заполыхали. Мне бы, как бригадиру, замечание ей сделать за нарушение производственной дисциплины. Но, сами понимаете, не до замечаний было. И несмотря на ее колкость, радовался я в душе: поняла она меня, теперь в непонимайку не сыграешь! На всякие колючки по моему адресу Мария не стала скупее. Где только брала их! Но все-таки это лучше, чем когда на тебя смотрят, как на стенку или на колонну.
Вскорости заприметил я в Марии перемену. Может, это привиделось, не знаю. Как будто задумчивая стала. И потише, чем была. Работает, разговаривает с людьми, а сама о чем-то думает, думает и будто бы прислушивается. Не иначе, к сердцу своему прислушивается. Одним словом, с того дня, я считаю, и начались наши отношения.
Но радости было не лишка. На работе как на работе, поговоришь на скоробежке и то по делу. А кроме завода встречались редко. Посудите сами: я на втором курсе техникума, она в десятом классе вечерней школы, свободных вечеров — раз, два и обчелся. А ведь надо еще дома посидеть над курсовым проектом, и у нее тоже заданий хватает. За целый месяц, представьте себе, всего только и гуляли, что два раза вместе с работы шли. И то до дому не разрешила провожать. На углу, где наши дорожки разбегаются, остановится на минуту и сразу прощается. «Дорогу сама найду. Тебе еще пообедать успеть да переодеться». С одной стороны, приятно: заботу проявляет. С другой, думаешь: может, маскировка?
В старых романах молодые люди частенько маячили под окнами у своих любимых. Я объяснял это так: во-первых, понятно, любовь. А во-вторых, времени было вдоволь, толком-то большинство из них ничем путным не занималось. Читал я такие вещи и думал: «Вам бы, дорогие герои, каждое, утречко на завод, на первую смену, посмотрел бы я, как вы допоздна под ее окошком станете околачиваться!» И оплошал я, ошибку, оказывается, допустил. Потому что сам под ее окном торчал,— я уж вам все начистоту… С занятий торопишься домой и вдруг удивляешься: что-то дорога такая длинная? Глядишь, приперся к ее общежитию. И стоишь и ждешь: может, выйдет, может, хотя бы в окне появится...
Еще в одном вам признаюсь: характер у меня какой-то чудной. Сколько лет работаю и каждое утро мучаюсь. Всю ночь могу над книжкой или над чертежом прокорпеть и не зевну. А встать в шесть утра — истинное наказание. С ночи, как водится, настраиваю будильник, но поднимает он мамашу, а она по эстафете — меня. Начинается все чинно: «Сереженька, вставать пора!» А кончается высказываниями насчет сознательности и насчет того, что скорее бы человек женился, и эту клятую обязанность приняла его законная жена.
Можете представить, как я мамашу свою озадачил, когда начал вставать без будильника и без ее содействия! Верите, какая-то сила поднимала меня. На завод бежал, как на первомайскую демонстрацию. Приходил чуть свет, чтоб встретить ее ненароком около проходной и пройти вместе по заводскому двору, по корпусу, до самого участка. А когда кончается смена, так тоскливо на душе делается — страх: опять расставаться на целых шестнадцать часов!
Еще месяц прошел. Посмотрели мы с Марией две картины, один раз в театре были, воскресным вечером погуляли часок. Только и всего. Но сдвиг. И что я заметил! В бригаде, на людях, она шпильки отпускает мне без счету. А вдвоем остаемся — ни единого ядовитого слова. Значит, есть у нее ко мне что-то, факт! И как раз в эту пору, когда наши отношения вроде пошли на лад, стали накручиваться неприятности по работе. Начали осваивать новую машину. Дело идет через пень-колоду, неполадок и неувязок тьма тьмущая,— вы застали то время, помните, наверно. Что ни шаг, то спотыкаемся, того и гляди, носом в лужу спикируем. На всех совещаниях, собраниях один разговор: сборка отстает, сборка срывает план. Тревожное время. Вижу я, никаким обычным способом не выбраться из этого ахового положения. Работа трудоемкая, сложная, муторная, надо что-то придумать, упростить, не то зашьемся, подведем завод, слово не оправдаем, и звания не видать, как своих ушей...
И я придумал. Ни одна рационализация не получалась у меня так легко да споро. Вечера за три сварганил приспособление — чертежи, расчеты, даже пояснение настрочил. Приспособление нехитрое, но, как сказал наш технолог, «с изюминкой». Да изюминка, жаль, особенная: для меня лично была в ней не сладость, а горечь одна. Приспособление, говоря техническим языком, позволяло совместить несколько операций и высвобождало, по моим расчетам, трех слесарей. В эти операции, что совмещались, входили и операции, на которых стояла Мария. Одним из трех слесарей, которые высвобождались, была Коршунова. Представляете такой оборот?
Значит, как только пройдет предложение, сразу разлука. Марию переведут в другую бригаду, на другой участок, а если «повезет», так и в другой цех. Работали вместе и то почти не видались, душа, честно говоря, изболелась. А дальше что? Прощай, Мария! Если б хоть отношения уже определились, устоялись, тогда не страшно, тогда и на разных заводах можно. Но тут ведь только-только затеплилось... Это все равно что слабенький огонек под крепкий ветер выставить. И главное — я сам всему причина!
Никто еще, конечно, ведать не ведал про мою рационализацию, а мне совестно товарищам в глаза смотреть. Сборка ковыляет на обе ноги, люди нервничают, злые все, как черти, а у меня дома на этажерке готовенькое предложение присыхает. Надо подавать. Но не подаю. Сам себя дурачу, уверяю, дескать, еще нужно проверить расчеты, чертежи. Семь раз, мол, отмерь... И не подаю. Даже боюсь подойти к этажерке.
Вот в это самое время вы читали мне свой очерк. Наверно, не заметили ничего, а у меня кошки на душе так скребли — свет был не мил. И слушал я вас, извините за правду, в пол-уха: для меня все это уже позади было, я о будущем раздумывал. А будущее ничего хорошего не сулило мне в личном плане...
Две недели промариновал готовое предложение. Потом махнул рукой и — как с моста в воду — отнес в бриз. В субботу это было. С Марией уговорился в воскресенье на лыжах пойти. Там, решил, и расскажу. К такой новости надо подготовить: все-таки к людям привыкла, к работе и вдруг...
Утром заехал я за ней — и в парк. Денек разыгрался преотличный: солнце, морозец всего градусов десять, без ветра, и снежок, чистый,— ночью выпал. Взяли на станции лыжи и пошли. Знаете, не каждой дивчине, я заметил, лыжный костюм идет. Если фигура имеет какой недостаток, его уж никак не упрячешь. Мария и в этой одежде была такая... глаз не оторвешь. Каждый встречный замечает ее. Иные даже останавливаются и глазеют. А которые обгоняют, оглядываются. От тех взглядов мне и хорошо и неспокойно было. В то воскресенье я и сам, ровно в первый раз, увидал Марию. Тоненькая, но пружинистая, складная, словно бы литая, и легкая-легкая. Раскинет руки, пригнется слегка и, думаешь,— вот сейчас улетит.
Идем рядышком, она все говорит, говорит и смеется. И от смеха вся светится. Никогда еще не видал ее такой. Можно ли было, скажите, при такой обстановке затевать разговор про свое предложение? Можно бы, конечно, но только не про рационализаторское предложение... И я все откладывал: чуть погодя, успею. Да так и не пришлось.
Часа два, наверно, ходили мы. Мария то вырвется вперед, палки так и мелькают; то тихонько идет, по сторонам смотрит, видно, природой любуется. Лыжня все в гору, все в гору забирает. Поднялись мы на самый шихан: ветерок тут разгуливает, солнце вроде ярче, и морозец крепче пощипывает. Здорово хорошо! Огляделся — под нами круча. С двух сторон лес — высоченные стены, как у крепости. А между ними просека. И снег там алмазный. Посмотрел вниз, и аж холодок между лопатками. А Мария хитро так скосила на меня свои черные глаза, выпрямилась, потом пригнулась быстро и — полетела.
Закурилась, взбаламутилась снежная просека, а маленькая синяя птаха летит, летит. И вдруг пропала, нет ее — сплошная кутерьма. А как угомонилась метелица, вижу: далеко внизу, где кончается просека, темная точка на снегу. Вроде заворошилась и затихла. Сердце у меня зашлось: беда! Через минуту я был возле Марии. Лежит на боку, голова седая от снега, на ресницах, на бровях — всюду снег. Только на губах растаял, губы, как вишня после дождя. Смотрит на меня Мария, улыбается. А улыбка жалостливая, виноватая, ни дать, ни взять — нашкодничавшая ученица.
— Нога... Наверно, пенек был под снегом...
Оперлась на палку, попробовала подняться — застонала, зубы сцепила и повалилась. Я разгреб снег, выпростал ей ногу. Чуть до лодыжки дотронулся, она даже вскричала.
«Сломала ногу,— решил я.— Не уберег, чурбан, дурная башка. Разве можно было ее пускать!»
Однако лежать на снегу тоже не резон. И я сказал, что понесу ее.
— Нет, нет, я сама. Ничего страшного, это ушиб. Это сейчас пройдет. Я сама...
Осторожно растерла ногу, стала подниматься. Не получается. Заойкала, нахмурилась, села в снег.
— Плохи мои дела...
В это время трое лыжников идут по опушке, поперек просеки. Я к ним, объяснил положение, они согласились наши лыжи и палки доставить на станцию. А сам к Марии, вроде к ребеночку, руки протянул:
— Ну, поехали.
Тут уж она не капризничала. Вроде бы извиняясь, сказала:
— Я ведь тяжелая...
Поднял ее,— ничего, терпимо. И пошутил:
— Сама-то, говорю, не шибко тяжелая, а вот характер... Засмеялась вполне миролюбиво и для надежности руку на плечо мне
положила. Понес я ее не вверх, а в обход, по глубокому снегу. Метров сто прошел, она просит:
— Остановись, отдохни минутку.
— Ладно,— говорю,— еще не устал.
У меня в самом деле такое чувство было, что могу нести ее хоть сто километров без передышки. К тому же надо скорее на лыжную станцию, скорее к врачу!
Вот и бело-голубой флаг на гребешке крыши. Лыжная станция. Мария опять просит, чтоб отдохнул. Остановился я. Она говорит:
— Знал бы, что я такая неудачливая, не позвал бы, правда?
Ну просто милая девчоночка провинилась и кается теперь. Глаза близко так светятся, две зорьки. Страшно охота поглядеть в них и боязно. И совсем не помню, как это вышло,— поцеловал я ее. Что тут было, — этого не передать! И совестно и жутко вспомнить. Отвернулась, плачет, вырывается:
— Пусти меня. Я сама. Как-нибудь доползу. Не нужно мне твоей помощи! Думала, уважаешь. Порядочный, думала. А ты... ты...— и еще пуще заревела.
Я несу ее, а она костерит, костерит меня самым нещадным образом. Иду, как ошалелый, и сам себя так ругаю, что вслух не высказать. После этих слез она еще милее, еще дороже. И все погубил. Сам погубил!
Молоденькая медсестра па лыжной станции осмотрела Мариину ногу, успокоила: ничего опасного, скорее всего растяжение связок. Поглядела на заплаканные глаза, головой покачала:
— Да, это вещь болезненная. Немного терпения, скоро полегчает... Минут через тридцать сестрица вывела Марию из кабинета врача.
Мария обхватила ее шею и запрыгала на одной ноге. На меня и не посмотрела. Вроде нет меня в приемной. А сестра, слышу, на ходу ей объясняет:
— Тут лыжник один на своем «Москвиче», он вас домой подбросит, я договорилась.
Возле входа — машина; когда я сюда шел, почему-то не заметил. За рулем парень в синем лыжном костюме. Дверцу любезно открыл, улыбается во весь рот: «Прошу!»
Я не насмелился подойти к Марии. Думал, и не посмотрит на меня. А она оглянулась. И один только упрек в глазах: «Эх, ты. Все, все испортил!»
В понедельник она не вышла на работу. Девчата после смены побежали к ней и на другой день сообщили, что у Коршуновой растяжение связок и что пролежит она не меньше недели.
А с рационализацией моей началась полная заваруха. Сколько раз, бывало, подашь предложение и ждешь-пождешь, покуда проверят да ответят. Понадеялся я, что и теперь так будет. По дороге с лыжной станции убаюкивал себя: пока разберут, рассмотрят, успею помириться с Марией; повинюсь, она «отойдет», простит, и растолкую ей, предупрежу. А там, может, найдут какую-нибудь ошибку и забракуют, отклонят, и вес останется по-старому.
Но тут-то было! Закрутилось вес, как в кино. С утра на участок заведующий бризом заявился, потом главный технолог, позднее начальник цеха главного инженера привел. И все в один голос: «Хорошо. Разумно. На всех участках надо внедрить!» В общем, с ходу приняли; главный инженер сказал: «Эта штука разрядит атмосферу, не сомневаюсь». И велел немедленно приступить к изготовлению опытного приспособления. А мастер, я сам слыхал, назвал начальнику цеха трех слесарей, которых можно будет забрать из бригады,— Сизова, Бражкину и Коршунову...
При таких темпах за неделю, что Мария болеет, предложение наверняка войдет в обиход, и, когда она явится, мастер объявит, что она уже не нужна в бригаде Панкратова и что ее переводят в такую-то бригаду или в такой-то цех. «Сократил Панкратов свой штат,— торжественно скажет мастер.— Трех человек сократил. Рационализация!»
А Мария? Какое заключение сделает Мария? «Сократил! Мелкая и грязная душа! На легкую победу рассчитывал, подлец. А как не вышло,— сократил! Двоих еще прихватил для маскировки. Хороша рационализация! И плевать. Уйду. С радостью уйду. В другую бригаду, в другой цех, куда угодно!»
Да, рационализация эта дорого мне обойдется. Сборка, понятно, наладится, будет «разрядка» и экономия, будет звание, все будет, а личного счастья тебе не видать, бригадир-новатор! Это уж как пить дать...
Панкратов вдруг замолчал. Суматошно привстав, посмотрел в окошко.
— Бог ты мой! — воскликнул он удивленно и громко.— Так ведь мы прилетели!
Самолет подруливал к аэровокзалу.
Панкратов поспешно надел пиджак, достал шляпу, плетеную корзину, туго набитую свертками, и протянул мне руку:
— Тороплюсь я,— сказал он, как бы извиняясь, что не закончил рассказ.— Встречают меня, наверно. Всего вам хорошего. Будет охота и время, заглядывайте к нам, увидите, как по-новому вкалываем...— и он быстро направился к выходу.
Впервые в жизни меня не порадовали достижения нашей техники. Я искренне пожалел, что мы не ехали на поезде. Что же было дальше? Предложение Панкратова, разумеется, приняли: в бригаде стало пять человек, вместо восьми. Рационализация, должно быть, принесла успех: бригада завоевала почетное звание, бригадир в числе лучших был приглашен на совещание в Кремль. А отношения между Сергеем и Марией? В то воскресенье, под снежной кручей они надорвались. А рационализация могла доконать их...
С этими мыслями я пробирался к выходу, спускался по трапу, шел по бетонному полю аэродрома.
Подходя к очереди за вещами, я заметил вдали девушку в голубом платье. Лица я не видел,— девушка стояла ко мне спиной,— но тонкая стройная фигура ее, черные косы, венком уложенные вокруг гордо вскинутой головы, показались мне удивительно знакомыми.
В это время девушка порывисто шагнула навстречу кому-то. Из очереди с чемоданом в одной руке и плетеной корзинкой в другой вышел Панкратов. Потное лицо его сияло. Девушка что-то сказала ему, он отрицательно качнул головой. Тогда она с силой отняла корзинку и взяла его за руку.
Когда они повернули к воротам, я увидел ее смуглое, как у горянки, лицо, маленький вишневый рот и под стремительным разлетом бровей сияющие черные глаза.
Сергеи шагал увесисто, тяжеловато, у нее же походка была легкая, пружинистая, почти невесомая. Они шли, разговаривая и неотрывно глядя друг на друга. Встречные уступали им дорогу.