1960 №6

Ночь Людмила спала неспокойно. Вагон заносило на частых стрелках: станции и разъезды на этом участке дороги рассыпаны необычайно густо, висок девушки то и дело упирался в холодный уголок металлической пепельницы, привинченной под окном, и она просыпалась. И всякий раз, приоткрыв глаза, она видела одно и то же: мутно-белое неживое пятно напротив. Это в зеркале отражалась простыня соседа с верхней полки. Вглядевшись пристально в зеркало — будто видела в нем того, кого видела во сне,— девушка трудно вздыхала и опять забывалась на какое-то время.
А сон ей снился всю ночь один и тот же. Будто никуда и не уезжала она из своей маленькой Сараты, от синих черноморских лиманов. И со Славкой будто бы не ссорилась. Вечером, когда кончилась работа на винном заводе, вышли они вместе из проходной и побрели далеко в степь, желтую даже в сумерках, тихую... Жарко целовал ее там Славка, выговаривая шепотом ласковые слова, обнимал бесстыдными руками...
Так ли было наяву, никто не знает. Только Людмила нет-нет, да и зарумянится, вспомнив ночные видения. Для других это не было заметно: лицо у девушки всегда румяное, зоревое — так, кажется, и играет на нежных щеках южное солнце. Недаром и фамилия у нее солнечная, красивая — Зорянко...
— Сибирь пошла, Сибирь, матушка наша!..— не сказала, пропела радостно Людмилина попутчица. Отодвинув от окна дородное тело, она заторопила девушку: — Да взгляни ты, взгляни!..
— Вижу, тетечка!
Да, Сибирь. За окном не было уже вчерашних гор, густо и зелено заросших, не было темных таежных распадков, где никнут по склонам избы, распустив зеленые ленты-гряды, и не было продымленных заводских корпусов, часто выплывавших из-за гор и окруженных кварталами белокаменных домов. Была теперь неоглядная пашня, тусклое золото стерни и синий от синего неба простор... Сибирь!..
Девушка смотрела па все это молча, прижав кулачки к груди и ощущая тепло сердца. За окном начиналось то, что так долго не давало ей покоя.
В восемнадцать лет непросто разобраться в себе. Трудно и Людмиле. Если бы ее спросили: зачем она, оставив дом в тихой Сарате, где у нее отец и мама, оставив все близкое, родное, связанное с детством, села в поезд и одна поехала в такую даль, она бы не ответила. Что сказать? Может, ответила бы: «К сестре!» К старшей сестре Марии, которая пять лет назад уехала на Енисей по комсомольской путевке, а теперь вышла замуж и едва ли в счастье своем сильно тоскует по младшей.
Ее и не спрашивали. Соседи по купе подобрались сплошь сибиряки, и они не спрашивали: наверное, им было понятно то, что не было понятно ей. Сразу после Москвы она, застенчиво улыбаясь, угостила попутчиков молодым вином из бутыли в плетенке, и они как-то сразу расположились к девушке: разгоняли ее тревоги славными рассказами о сибирском житье-бытье и в свою очередь тоже угощали разной снедью.
Может быть, причиной всему — Славка.
Славка работал вместе с нею сначала на винограднике, а потом и на заводе, где делают это светлое вино. Видный он из себя парень. Высокий, статный. У него не по-южному чуточку бледное лицо, и на этом бледном лице—жгуче-черные азартные глаза, мягкие брови и тонкий, с неуловимой горбинкой нос. Когда в прошлом году в Сарату приехал один московский художник, первый, кто попал к нему в альбом, был Славка. Славку освободили на два дня от работы, и оба дня он, еще более бледный, позировал художнику.
Людмилу от работы не освобождали, хотя ее художник тоже рисовал. Случилось это неожиданно. В знойный полдень, когда загроможденный дубовыми бочками заводской двор опустел, Людмила, спешившая на обед, увидела вдруг Славку и художника. Художник даже в такую жарину не хотел прерывать работу; он сидел против Славки, прямо на траве, вытянув ноги в желтых ботинках, и быстро чиркал в своем альбоме. Часто он подымал усталое худое лицо, зорко вглядывался в разморенного на солнце парня и при этом, убедилась Людмила, неизменно хмурился. Что уж он изобразил в альбоме, торчмя упертым в колени, нельзя было рассмотреть, но, очевидно, рисунок не получался, потому что чаще и чаще, в противоположность Славке, на лице художника выписывалось недовольство.
— Позвольте-ка, девушка!..— неожиданно повернулся он к Людмиле, которая даже и не подозревала, что её видят.— Позвольте... Присядьте на секундочку! Вот здесь, здесь, так, чтобы солнце...
Людмила, пунцовая от такого приглашения, неловко пристроилась, на дырявой корзине и, все, никак не умея совладать с собой, боялась глаза поднять на художника.
— Нет, простите, лучше встать. И вот здесь!.. Так будет лучше. Людмила снова сделала, как ее просили, и художник, не обращая уже внимания на потускневшего сразу Славку, снова быстро зачиркал в альбоме...
Закончил он скоро. Людмила подумала, что рисунок с нее тоже не получился, но нет, художник сказал:
— Отлично! Кажется, то, что нужно. Глаза у вас хорошие... А глаза, знаете, зеркало души. Вот так!..
Он шумно, обеими ладонями захлопнул альбом и больше ничего не сказал. Людмила обернулась к Славке, но того уже не было... Ушел.
Да, может быть, всему причиной — Славка. Не видеть красивого парня, не болеть душой, каждый раз, при встрече обжигаясь о ледок его сердца,— вот, кажется, чего хотела Людмила, собираясь в отъезд. Об этом же думала она и сейчас, пошатываясь перед окном в стремительном поезде, улавливая в кружащем голову мелькании телеграфных столбов туманные клочья недавнего сна.
Светлая стерня за окном вдруг оборвалась, срезанная цепочкой бараков. За бараками нетесно поднялись коренастенькие дома, сложенные из цельных лесин, и вперемежку с ними — белокаменные, новые. Начинался город. Первый в жизни Людмилы большой сибирский город...
В том городе она отстала от поезда. Случилось это смешно, нелепо, но случилось. Было так. Поезд остановился, девушка спрыгнула на чистенький перрон, прошлась несколько раз вдоль вагона, стараясь развеяться, забыть горькие раздумья, и вдруг увидела виноград. Влажную гроздь в вытянутой руке бережно нес пассажир в пижаме и шляпе. Увидев крупные, проржавевшие на солнце ягоды, девушка даже всхлипнула: все утро сегодня жила она воспоминаниями о родном доме, и вот... Взять бы и просто подержать на ладошке прохладную гроздь, нет, схватить губами одну ягоду, только одну — ароматную, полно налитую сладостью....
— Дядечка, где вы купили?
Она помчалась, как ей указали, к ларьку на привокзальной площади. И пока пробивалась через толпу в решетчатых воротцах, пока бежала через площадь в серебряных лужицах от недавнего дождя, все боялась, что отстанет... Так и вышло. Вернулась на перрон, а поезд уже тронулся, длинный и пропыленный вагон ее скользил уже мимо дальней кубовой, унося и чемодан, и плетенку с вином, и добродушную сибирячку.
Людмила не плакала, когда суровый, с тяжелыми подглазицами, дежурный по вокзалу насмешливо и зло отчитывал ее: она стояла, как прибитая, и только повторяла время от времени:
— Не виноватая же я... Не виноватая!.. Кончив браниться, дежурный приказал:
— Через три часа будь здесь! Поняла? Посажу на «четверку» — догонишь!..
Не зная, что делать все эти три часа, девушка покружилась по той самой привокзальной площади, где недавно покупала виноград; площадь теперь не так была полна людей, и, когда неожиданно перед нею проплыл громадный блестящий автобус, проплыл и остановился в трех шагах, она, не раздумывая, забралась в него. Даже после случившегося, после утренних смятений в глубине души ее продолжал жить интерес к этому незнакомому, впервые виденному сибирскому городу. Юркнув на переднее нетряское место, она надолго прильнула к чисто промытому стеклу окна.
То, что видела Людмила, не очень удивляло ее. Узко тянулись по сторонам влажно-зеленые тополя, неумело пряча в провисших ветвях каленые на солнце крыши,— такие улицы девушка видела и в других городах; торопились на асфальтовых тротуарах люди, такие же, как в Одессе или в Москве, одетые просто, в скромные платья, юные и старые. Обыкновенные люди, не богатыри, ехали с нею и в автобусе.
Неподалеку сидел черный кудлатый парень в выгоревшей рубашке, чем-то сразу напомнивший Славку. Парень купил у кондуктора газету и, широко распластав ее на коленях, жадно проглядывал страницы. Потом парень обернулся, и Людмила убедилась, что он вовсе не похож на Славку. Растягивая в улыбке большой рот, он простодушно подмигнул девушке:
— Здорово, а?
Людмила пожала плечами, и парень объяснил, сияя глазами:
— Хлеба-то ноне! С недельку побудет вёдро — со всей площади уберем....
Людмила кивнула, даже улыбнулась, чтобы не обидеть этого чудака. Восторг его она разделить не могла, просто не совсем поняла, что он сказал. И парень стушевался, покраснел и снова уткнулся в газету. На следующей остановке он сошел.
Людмила сошла, когда кондукторша выкрикнула: «Центр!». Главная улица мало отличалась от виденных из автобуса,— такая же узкая и зеленая, только больше расцвеченная вывесками. Девушка медленно поднялась по ней — улица все забиралась и забиралась куда-то вверх — квартала три-четыре, пока не очутилась в мокрой аллейке крохотного сквера. Она хотела, было присесть на скамейку и съесть купленный на остановке пирожок, но, оглядевшись, заметила вдруг, что ни впереди, ни по сторонам нет почему-то уже пи белокаменных домов с калеными крышами, ни цветных вывесок, только прозрачная синь неба, отороченная снизу зелеными шапками акаций. Людмила прошла до конца аллейки и, удивленная, остановилась.
Круто и сразу обрывалась под ногами земля. По измятому ветрами склону валились вниз, цепляясь коричневыми струнками корней, лохматые кусты. А там, в глубине обрыва, пронизанная солнцем, похудевшая на летней жаре струилась незнакомая река.
Река была обыкновенная, как все в этом старом городе, и... необыкновенная. Видела Людмила реки на своем веку, видела и море... Жила у моря. Но ни море, ни другие реки не занозили ее сердце так, как эта. Навалившись грудью и загорелыми локотками на оградку у самого обрыва, она в растерянности, грусти, близкой к отчаянию, смотрела на краснобокие спаренные баржи, на белый катерок, бойко рассекавший солнечные волны по одной, заколдованной дорожке: берег левый — берег правый, на дальние-дальние поля в золотой стерне, сливающиеся где-то там с белесым краем неба, и вдруг почувствовала себя в этом просторе такой одинокой, ненужной дурочкой, что не удержалась и заплакала. Зачем поехала? Куда?.. Все теперь смешалось, и окончательно ничего не было понятно. Девушка стояла и плакала и продолжала грызть соленый от слез пирожок.
Но вот на голый локоток упала холодная капля, затем другая, третья... Дождь! Дождь только собирался. Небо внезапно нахмурилось, зашевелились под набежавшим ветром лохматые кусты. Боясь, вдобавок ко всему, вымокнуть, девушка побежала обратно к остановке.
Дождь все-таки застиг ее. Пробежала она уже квартала два той же улицей, как подсохнувший было асфальт, впереди снова заблестел; защелкали капли по тополиным листьям... Людмила хотела спрятаться под тополь, но увидела напротив вывеску картинной галереи и шмыгнула на низкое крыльцо.
Это было спасение. Только успела она прижаться к резным дверям, на одной половинке которых наклеена желтая афиша, как дождь пошел сильнее, сильнее, и, наконец, обрушился громовым ливнем. Дверь под рукой тихонько подалась, и девушка сама не заметила, как оказалась в тесном коридорчике с уютной деревянной лестницей на второй этаж и нарядной старушкой с пучком отрывных билетов в руке.
— Скилько квиток ваш?— краснея, спросила девушка, нащупывая в кармашке остатки «виноградной» сдачи. Старушка ласково кивнула из кресла:
— Рубль, красавица!
Людмила уплатила, поднялась по лестнице наверх и чинно-важно начала обход увешанных картинами комнат.
В первых залах ничто не задержало ее внимания; да и не старичками в бакенбардах, не пейзажами были заняты сейчас ее мысли, хотя она и добросовестно вглядывалась в цветные мазки на полотнах, на расстоянии чудно превращающиеся в заснеженные перелески, зеленые поля, улицы в ливне, похожем на тот, что бушевал за окнами... И только в третьем или четвертом зале Людмила увидела то, что враз перевернуло все ее представления о себе и всех последних событиях, случившихся с нею.
У входа в этот зал желтела знакомая, замеченная еще на улице афиша. Сейчас девушка прочитала ее и узнала, что здесь, в картинной галерее, открыта передвижная выставка московского художника Чепорина. Людмила отвела шелковую занавеску на дверях и вздрогнула.
Прямо с противоположной стены смотрела на нее она сама — Людмила Зорянко. Ничего не понимая, оттирая горячей ладошкой синий, набежавший вдруг на глаза туман, приблизилась она к этой противоположной стене и замерла, до боли, до того же синего колючего тумана вглядываясь в картину, в себя...
На картине, вспарывая речную гладь, отчеркнутую позади контурами незнакомой стройки на берегу, мчится белый катер. На солнечной палубе — девушка и двое парней. Девушка—это она, Людмила... Она стоит, туго захватив пальцами верхний прут перегородки, подавшись вперед, ветер выбил из-под косынки черную пену волос, раздувает, играет ею... Это она, она — Людмила Зорянко, винодельщица из Сараты!.. Это ее руки, ее волосы, ее улыбка и косынка... А глаза? Людмила на своем веку часто и много смотрелась в зеркало, стараясь угадать выражение своих глаз, но никогда ей это не удавалось. В зеркале глаза были одни и те же — красивые, большие, но не такие... Здесь, на картине, всмотревшись в эти девичьи глаза, можно прочитать все, что передумала, пережила она, решившись на дальний отъезд. Что? Она не знала тогда до конца. Знал художник. Тот самый художник, приезжавший из Москвы в Сарату, рисовавший сначала Славку, а потом ее... Художник Чепорин знал, о чем она думает, о чем может подумать и что может сделать.
А Славка? Его нет здесь. Парни рядом с нею не похожи на Славку, очень интересного, но не такого, как они, смелые и красивые в своем мужестве. Нет Славки!..
Пять минут или двадцать пять простояла Людмила перед картиной, названной просто, одним словом: «Юность», и смотрела, думала, не в состоянии ни успокоиться, ни уйти... Ей казалось, она сделала открытие, очень большое и очень важное для своей жизни открытие. После этого не будет уже так сумрачно на душе, как было утром и совсем-совсем недавно...
Следующую ночь в душном чужом вагоне, упрямо мчавшемся далеко на восток, девушка спала спокойно. Вагон мотало порой на стрелках, а она спала... Всю ночь.