1961 №10

1
Месяц? Неужели прошло всего тридцать дней?
Да, все действительно началось месяц назад. Как пролетело время!
Специальным ночным рейсом зеленого «кузнечика»— самолета АН-2 — мы, работники горнообогатительного комбината, возвращались из Кашгола с районного партийно-хозяйственного актива. Управляющий комбинатом Петр Васильевич, массивный, с крупными тяжелыми чертами лица, был явно не в духе, да и не скрывал этого. По своему-обыкновению он занял крайнее место возле кабины пилотов, поставил между ног толстую палку, положил на нее большие руки, отвалился к борту и закрыл глаза.
Все остальные разместились на откидных скамьях вдоль бортов. Я сидел, положив рядом кожаное пальто, стараясь держаться спокойно, словно не придавал значения тому, что произошло па активе.
К нашим столкновениям с Неволиным на комбинате привыкли. На активе Петр Васильевич все беды горного цеха попытался свести к тому, что, дескать, «у коллектива отсутствует воля к преодолению обычных трудностей», и добавил, что никак не может научить горняков «учету реальных возможностей». Я не сдержался. Выступая, погорячился и сделал свой вывод: у руководства комбината нет ясного понимания ближайшего будущего горного цеха. Это может привести к катастрофе. Вот какое слово было сказано! И я прав. Азбучная истина — хочешь больше добыть руды — добудь сначала больше пустой породы. Просто руду не возьмешь. Мы живем в вечном беспокойстве, что только тютелька в тютельку укладываемся с подготовительными работами. Поэтому добыча руды так медленно поднимается. Наше будущее — досрочный ввод нового горизонта. Этим убьем двух зайцев — резко вырвемся с вскрышными работами и, главное, увеличим уже в этом году на треть мощность горного цеха. Вот почему новый горизонт — самое важное для нас. А Петру Васильевичу все кажется, что мы увлекаемся и предъявляем непомерные требования к управлению комбината.
Уже прогревались моторы, гул их то поднимался до басовитого рева, то стихал. С вылетом задерживались. Кого-то, очевидно, ждали.
Кого?
В узкую дверь с большим чемоданом протиснулся главный маркшейдер Степан Речкалов. За ним показалась Валя Скворцова.
Однажды меня ударило током высокого напряжения. На какое-то мгновение я  утратил ощущение жизни, погрузился в черноту. Потом сознание вернулось, но уже в какой-то резкости, словно все мои чувства обострились. Никто из окружающих не заметил этого моего мгновенного выключения из жизни. Нечто подобное произошло и сейчас.
Вернулась! Как я тосковал, как ждал ее возвращения, словно что-то должно было измениться в моей судьбе.
— Успели! — звонко и радостно сказала Валя, благодарно улыбаясь.— Здравствуйте, товарищи!
— С возвращением! — откликнулся кто-то.
Неволин поднял тяжелые веки, посмотрел сонно на Валю, двинул приветственно рукой и опять закрыл глаза.
Валя быстро оглянулась, увидела возле меня свободное место и села. Нас разделяло кожаное пальто.
— Вот почему не вылетали,— сказал я.
  — Задержала? Извините...
Моторы взревели во весь голос, и самолет побежал по полю. Незаметно мы оторвались от земли.
Впервые я был в таком близком соседстве с Валей. С чего начинается любовь? Об этом много говорят и пишут.  Для меня она началась четыре месяца назад, когда Валя впервые появилась в нашем поселке. В теплый зимний день она прошла мимо в сером пальто, с непокрытой головой, скользнув по мне всматривающимся, даже будто бы приветливым взглядом больших синих глаз. Густые светло-каштановые, отливающие золотом волосы закрывали лоб, прятали уши. Такой и запомнилась. Изредка я встречал Валю в коридорах управления комбината, во Дворце культуры, на улице, но только здоровался, не решаясь даже, на какие-то общие фразы. Случайные встречи всякий раз тревожили, запоминались. Я почти ничего не знал о ней — лишь ее должность: рефе - рент управляющего. Однажды мы встретились ближе. Для Неволина потребовалась какая-то справка о горном цехе. Ее готовила Валя. Она держалась со мной свободно, независимо. Вопросы ее были лаконичны и точны. Ни одного лишнего слова, как и полагается референту управляющего. Горное дело она знала. Только в конце, хотя для справки этого не требозалось, спросила:
— «Бюро мечтателей» — это серьезно?
— Загляните,— сказал я, задетый почудившейся мне иронией, — Это высоко,— сказала Валя.— Но как-нибудь поднимусь.
— Вам у нас нравится? — спросил я. Скуднее нельзя было придумать вопроса.
— Присматриваюсь,— неопределенно ответила Валя.
Порой человека угадываешь по каким-то мелким черточкам, а порой интуитивно. Валя представлялась женщиной нелегкой судьбы. Почему? На это я не смог бы толково ответить. Разве горькие, едва приметные, складочки возле губ.
Теперь она сидела рядом. Черное стекло напротив зеркально отражало Валю. Лицо покрывал смуглый загар, большие синевато-темные ясные глаза смотрели задумчиво-спокойно. Почти все пятнадцать минут, в которые самолет, как кузнечик, одним сильным прыжком преодолевал горный хребет Саян, никто не мешал мне любоваться ее отражением в стекле.
Значит, Степан Речкалов встречал Валю, думал я. Не подозревал их близкого знакомства.
Валя взглянула в стекло, заметила, что я наблюдаю за ней и повернулась ко мне лицом. Смело и решительно, глаза в глаза, она посмотрела на меня. Я не выдержал этого взгляда и отвернулся.
Теряя высоту, самолет резко пошел на посадку. Дремавшие пассажиры зашевелились.
На аэродроме Валя вышла впереди меня. В самых дверях она вдруг обернулась и опять близко посмотрела в глаза. Мне показалось, что Валя хотела что-то сказать, но передумала, надвинула на голову капюшон и не пошла, а легко побежала под холодным дождем в темноту.
Я остановился закурить, досадуя, что и в этот раз не заговорил с Валей.
На летном поле таинственно теплились зеленые и красные сигнальные огоньки. Над зданием аэропорта могуче темнели стволы высоких лиственниц. В небольшом отдалении выступали дома поселка, с редкими освещенными окнами. Пассажиры быстро расходились.
Все еще досадуя на себя, я шагал по мокрому полю аэродрома под мелким моросящим дождем.
У ворот аэропорта кто-то сдержанно выругался. Я вгляделся. Степан Речкалов, нагнувшись, возился с чемоданом. Рядом стояла Валя,
— Что случилось? — спросил я. Степан не ответил, продолжая пыхтеть.
— Чемодан не выдержал нагрузки, — виновато отозвалась Валя. — Дай-ка помогу,— предложил я Степану.
Степан охотно уступил. Я нагнулся к чемодану. Разошлись металлические дужки ручки.
— Пустяки, — сказал я, сдавливая пальцами дужки.
— В самом деле? — успокоено спросила Валя.— Вечно у меня в дороге неприятности.
— Какая же это неприятность? Пустяк. Вот и готово! — Я приподнял чемодан, действительно грузноватый.— Помочь? — спросил я Степана.
— Сделай милость, — поспешил он согласиться.
Мы шли длинной пустынной улицей, скупо освещенной редкими фонарями и желтыми полосами, падавшими из подъездов спящих домов. Слышался шум близкой реки. Влажный воздух в поселке, замкнутом со всех сторон горами, после сухого Кашгольского, чувствовался особенно сильно.
Мы молчали, старательно обходя лужи на тротуарах.
— Рада возвращению? — спросил Степан.
— Не пойму,— ответила Валя.— Еще не привыкла к этому месту. Много ли я тут живу. Еще все тут не мое. У вас, Борис Степанович, наверное, по-другому? Вы ведь из старожилов.
— Точно,— гордо подтвердил я.— Так давно, что кажется провел тут полжизни.
Да, мне в самом деле казалось, что прошло много дней с тех пор, как я обосновался здесь. На самом же деле всего три года назад я с группой горняков пробирался сюда несколько суток. Впервые, хоть и родился в Сибири, я видел тайгу — глухую, непроходимую, безлюдную. Встречались нам только бревенчатые избушки с плоскими крышами, оставленные геологами, да каменные туры геодезистов. Даже охотники не заглядывали в такие дикие места. Одолевал гнус, никто не рисковал снять накомарника. На самых крутых подъемах стояли тракторы — тягачи, с помощью которых мы вытаскивали из болотных низин грузовые машины. Трактористы ходили с охотничьими ружьями. Тут нередко бывали неожиданные встречи с косолапыми. Их называли хозяевами. Мне хорошо запомнился тот давний переход через тайгу.
Рудная гора гордо возвышалась среди соседних. По-другому о ней не скажешь — гордо! Сильный ветер гулял по вершинам орлиной высоты. В глубине, вырываясь из узкого ущелья, злобясь, шумела река, бросала на каменные берега коричневую пену.
Сейчас мы, хозяева Рудной горы, зовем ее между собой ласкательно' «вершинкой» и метр за метром срезаем ее от гребешка.
А вокруг рудника и поселка горы такие же лесистые, нетронутые, как и в те недавние времена. В обход хребта для вывозки концентрата, по узкому берегу реки, через тоннели, пробитые в береговых базальтах, построена железная дорога. По ней до ближайшей станции больше полутора сотен километров.
Быстро же пролетели эти три года. Но какие! Есть что вспомнить.
А стоит ли вспоминать... Разве тут стало скучнее? Разве сегодня мы делаем меньше, чем вчера? Наконец, разве сейчас не заглядываем в свое будущее, как и в те дни? Я мысленно видел большой поток руды, который скоро начнет двигаться с вершинки. Он будет все более мощным, и уж Рудовозной дороге не по силам будет справиться с ним. Вот и еще одна перед нами не очень простая задача, над которой мы начали думать — как лучше организовать транспортировку руды. Мы жила, с хорошим размахом. Ради такой жизни я и ехал сюда три года назад. Мы старались не отставать от своего времени. Не все порой легко нам давалось. Пусть! Преодолеем! Я догадывался, почему молчит Степан, почему так сух сегодня со мной. Не одобряет выступления на активе. У нас с ним разные позиции.
— Стоп! — скомандовал Степан.
Мы остановились у крыльца под деревом. Я поставил чемодан на землю.
Валя откинула капюшон. В волосах сверкнули мелкие дождевые капли.
— Спасибо, Степа,— сказала Валя.— Тронута — встретил. Да и с самолетом у тебя удачно вышло — не застряла на ночь в Кашголе. Вот боялась... И вам, Борис Степанович, спасибо,— обратилась она ко мне.— Чемодан донесли. Этакую тяжесть.
Обычные слова. Для меня они звучали музыкой.
— Носильщикам полагается на чай,— вдруг брякнул я.
— Неплохо бы, хозяюшка, чайком угостить,— дурашливо протянул Степан. Спасибо ему: выручил.— После прогулки в такую сырость простудиться просто.
— Охотно! — неожиданно сказала Валя.— Приглашаю! — Она смотрела на меня.
— Поздно...— пошел на попятную Степан.
— На часок,— повторила  приглашение   Валя.— Тамаре объясню, что у меня задержался, да и подарок захватишь. А вам, Борис Степанович, не поздно? Для вас привезла интересную новость.
— Для меня? — удивился я.— Какую?
— Не рассказывать же на улице...
— Тогда охотно,— согласился я, очень желая, чтобы Степан принял приглашение.
Он великодушно сам поднял чемодан, вздохнув при этом, и бросил:
— Убедила.
Комната на втором этаже с общим телефоном против двери была небольшая, с одним широким окном. Под потолком на белой панели, по шнуру, из угла в угол тянулся плющ. Первое, что сделала Валя, не сняв пальто, потрогала пальцем, не пересохла ли в цветочном горшке земля.
Это было жилье одинокой женщины. Тахта заменяла кровать, в углу, между шифоньером и стеной, за легкой занавеской приютилась крошечная кухонька. Стоял еще небольшой шкаф для посуды, верхнюю полку его занимали книги. Стол был вплотную придвинут к стене.
Степана Валя отправила на кухню за водой, а сама начала накрывать стол. Заметив, что я рассматриваю ползущий по стене плющ, она спросила:
— Нравится?
— Очень.
— Мама всегда так украшала комнату. И мне кажется уютней.
— Хорошо...
Казалось, что ее загорелое лицо излучает жар. Хотелось протянуть руку и дотронуться до нежной, кожи.
— Что вы так смотрите? — спросила Валя.
— Отлично загорели... Но я удивлен — не успели к нам приехать, и в отпуск. Как это вам удалось?
— Целая история...— Она беспечно рассмеялась.— Думала, что пропадет отпуск за прошлый год и не видать мне Черного моря. Еле уломала Петра Васильевича.
— Он уступает только в бою,— не удержался я.  — Вот-вот,— поддержала Валя. — В бою и уступил. Валя опустилась на пол перед чемоданом. Вошел с чайником Степан.
— Займись, Степа, мужскими делами,— попросила Валя, вручая ему бутылки.— Дары подвалов Грузии! — подразнила она.— И посмотри, какие купила в Москве рюмки. Даже Тамаре привезла. Не утерпела,— обернулась ко мне Валя,— люблю хрусталь. Как сорока — все блестящее.
— Ого! — одобрил все Степан: вино, рюмки, закуски. — Чай крепчает.
Охотно и весело выполнял он поручения хозяйки. Степан тут чувствовал себя свободно. Свой! Его черные короткие волосы густо курчавились. Упитанный вид свидетельствовал о добром здоровье, стремлении жить хорошо и со вкусом. Что скрывать, я недолюбливал Степана за умение ладить со всеми, избегать всяких тревог,' Да и он платил мне, наверное, тем же. Сейчас я думал, завидуя, давно ли у них с Вален такие короткие отношения, на чем они покоятся.
Рядом с низеньким Степаном я чувствовал себя в невыгодном положении— этакий столб почти двухметровой длины, словно игрок баскетбольной команды, к тому же с бритой макушкой, которая еле-еле начала покрываться щетинкой, неловкий и ненаходчивый в разговорах с женщинами.
— Потерпите немного,— попросила Валя.— Надо же с дороги умыться и в порядок себя привести,— и вышла из комнаты.

2
Я взял книгу, которую Валя вынула из чемодана и оставила на тахте,— томик в ледериновом бордовом переплете из полного собрания сочинений Ромэн Роллана. Листая страницы, я заметил отчеркнутые карандашом строки и, словно заглядывая в чужое письмо, быстро их пробежал: «Почитай каждый встающий день. Люби его, уважай, не губи его зря, а главное, не мешай ему расцвести. Люби его, если он даже сер и печален, как нынче. Не тревожься. Взгляни. Сейчас зима. Все спит. Но щедрая земля проснется. Будь таким же, как эта земля, щедрым и терпеливым».
— Ты давно с ней знаком? — спросил я Степана.
— Вечность. Я. Валюшку даже с мужем разводил. Такой скот попался...
Дверь отворилась, и Степан замолчал. Вошла Валя. Она не только умылась, но и принарядилась. Сиреневая шерстяная кофточка плотно обтягивала ее гибкую фигуру. В тон кофточке была нитка прозрачных янтарных бус. Лицо ее посвежело. Если у меня были сомнения в искренности приглашения, то сейчас они прошли. Валя была рада нам. Она оглядела стол, открыла окно.
— Можете курить,— разрешила Валя.
За столом Валя оказалась напротив меня. Я все больше узнавал ее, ведь дома женщина всегда иная, чем на людях. Удивительно она улыбалась — было трудно понять, что таится за этой улыбкой: ирония или одобрение. Голос у нее звонкий и словно сдерживаемый, наполненный внутренней силой. Но даже и в этой обстановке она не казалась мне счастливой женщиной.
Валя и Степан вспоминали каких-то общих знакомых, встреченных ею в Москве. Такой разговор, как известно, может быть бесконечен. Я мог спокойно смотреть на Валю, возбужденную вином, с заблестевшими глазами. Рюмку она держала за тонкую ножку, чуть приподняв, и отпивала вино маленькими глотками.
Прислушиваясь к разговору Вали и Степана, всматриваясь в ее оживленное лицо, я думал, почему в книге подчеркнуты эти строки? Соглашалась ли она с мыслью о ценности каждого прожитого дня, или же эти слова попались, в минуту душевной усталости и в них она пыталась набраться сил? Разошлась с мужем... Давно ли? Не потому ли сказалась тут?
Мое молчание заметили. Валя отвернулась от Степана и внимательно посмотрела на меня.
— Что же не спросите, какая у меня для вас новость?
— Терплю.
— Затея с новым горизонтом понравилась в совнархозе.
— Вот как? — равнодушно отозвался я.— Им известно?
— Да... Там даже так говорят...— Она покосилась на Степана и непонятно улыбнулась.— Операция — прыжок тигра!
Степан засмеялся.
— Прыжок тигра, — иронически повторил я.— Плохой прыжок!  У нас нет надежной точки опоры. Можем сорваться. Из-за всякой  чепухи приходится воевать. Они помогут?
— За то и хвалят, что ничего не просите. Это была не ахти какая приятная похвала.
— Какая-то помощь, хоть маленькая, нужна,— сказал я упрямо, словно это зависело от Вали.
— Это и Петр Васильевич сделает. Его теперь тоже будут торопить. Берегитесь! Нажмет на вас. Ох, как нажмет!
— Это для Бориса новость? — вмешался чуток захмелевший Степан и громко захохотал.— И так жмет. Уже жмет. Хотя бы сегодня на активе.
— Друг на друга жмем, — мрачно сказал я, задетый напоминанием Степана о столкновении на активе.— Кто же сообщил в совнархозе о горизонте? Собирались держать в секрете.
— Этого не знаю. Но теперь будет легче,— подбодрила Валя.— Хотите, тайну выдам? Отгружают нам автомашины и экскаваторы. Очень нужна руда. Поэтому ваша затея и пришлась вовремя.
— Разве только моя,— внес я поправку.— Общая... Геологи давно убеждали, что этот горизонт легко вскрыть. Вот мы сообща и решились. А главное, Драгун сильно помог, это он и придумал «Бюро мечтателей». Его идея.
— Драгун? — удивилась Валя.— Такой угрюмый, больной? — и улыбнулась снисходительно, словно не поверила.
— Почему угрюмый? — обиделся я за Драгуна.— Прекрасный человек, великолепный инженер. Таких поискать надо. Это ваш Петр Васильевич напрасно к нему придирается.
— Мой Петр Васильевич? — Валя непонятно улыбнулась. — Слышишь, Степа? Мой!..
— Да,— промычал Степан.— Она только и думает, как бы уйти из управления.
— Только не из-за Петра Васильевича,— поправила Валя.
— Все! Довольно,— сыто сказал Степан, отодвигая почти пустую бутылку коньяку, и откровенно зевнул.— Поздно. Буду завтра весь день носом клевать. Идем, Борис!
Мы поднялись. Валя достала коробку с рюмками.
— Подумай обо мне, Степа,— вдруг сказала Валя, протягивая ему коробку. В голосе была настойчивая просьба. Видимо, она говорила об очень важном для нее.— Ты же мой друг. Верный, надежный! Не хочется опять к Петру Васильевичу. Засохну я на этих бумажках. Можешь понять?
— Чем я тебе помогу? — небрежно отозвался Степан и опять зевнул.— В городе тебе не сиделось. Сюда прилетела. Опять не сидится,— черство выговорил он.
Он надел плащ и, захватив со стола папиросы, снисходительно, словно капризной девочке, сказал:
— Ну? Ведь верно говорю?
— Ладно, Степа, забудем этот разговор,— со скрытой досадой сказала Валя и натянуто засмеялась.— А ведь, кажется, захмелела? — Она повернулась ко мне.— Не жалеете о потерянном времени?
— Не надо этих слов. Очень хотел увидеть вас ближе. Я оглянулся на Степана.
— Пошли, пошли, — поторопил Степан и вышел в коридор. Мы с Валей остались одни.
— Я так хотел этого. Давно. Как только вы появились у нас. Она помолчала.
— Кто же этому мешал? — сказала она, глядя на меня прямо и спокойно.— Я? Сами не очень хотели. Меня бросило в жар.
— Не то... Понимаете...— и признался прямо: — Духу не хватало...
— А теперь? Решитесь позвонить? — спросила она тихо. И опять посмотрела в лицо и улыбнулась ласково.
— Можно? — глупо спросил я.
Она кивнула и протянула руку. Я, ободренный, задержал ее. — Позвоню... Непременно... Спасибо за вечер. И быстро вышел из комнаты.
Степана я нагнал на улице. Все еще моросил дождь.
— Как тебе Валюша? — спросил Степан.
— Славная!
— Почему же сидел бука букой?
Вот как! Я этого не заметил. Мне стало стыдно перед Валей.
— Потому и сидел букой,— буркнул я. И оба мы вдруг рассмеялись.
— Вот и поухаживай, коли славная, — неожиданно посоветовал Степан.— Она тут несколько закисла. Не нравится мне это. А человек — очень хороший.
Голос его звучал дружелюбно, и мне показалось, что я к нему отношусь несправедливо.
— Ревновать не будешь? — спросил я шутливо. Он не принял шутки.
— Знаешь, что такое школьная дружба? — серьезно спросил Степан.— Так вот: мы — школьные друзья. Это все равно, что брат и сестра. Да, сестра она для меня. Давно... Да и нет у меня никакой родни.
— Чего же не поможешь ей уйти из управления?
— А зачем? Чем там плохо? Заметалась. Правда, жизнь у нее криво пошла. С мужем разошлась. Гнусная там история произошла. Узнала, что неверен ей, больше — другая женщина должна стать матерью его ребенка. А ведь Валька всего полтора года замужем была. Вот какая история! Валька молодец: сразу ушла от него... Ну, мне на- право. Спокойной ночи.
Ему не терпелось скорее попасть домой. Мне же так хотелось поговорить еще. То, что я сегодня услышал, осветило для меня новым светом Валю, подтвердило мои догадки об ее нелегкой женской судьбе.

3
Третий день непогода. Дождь, дождь... Грязные облака, набухшие тяжелой влагой, спускаются к самой долине, закрывают поселок. В горном цехе начались всякие неприятности: оползни в открытых карьерах, неполадки на подъездных путях, аварии с автомашинами. Добыча руды падала. Словом, веселая жизнь!
Полдня я пробыл на участках и только к обеду попал в контору. Я смотрел, как струи воды стремительно сбегают с туманных стекол. Слышался монотонный надоевший шум дождя.
В эти дни мы забыли о новом, горизонте, бросили всех людей на добычу руды. «Прыжок тигра,— досадливо думал я, вспоминая Валю и тот ночной разговор.— Затяжной!»
Рыжая голова диспетчера Колоскова просунулась в дверь.
— Борис Степанович! — позвал он торжественно.— Встречайте машины.
Надевая на ходу жесткий, словно лубяной, тяжелый от воды брезентовый плащ, я торопливо вышел на крыльцо. По Рудовозной дороге, снизу, пробив плотные облака, выстреливая синим дымом и разбрызгивая широкими колесами несущийся навстречу поток воды, подходила долгоожидаемая колонна мощных дизельных самосвалов.
«Наконец-то! — с облегчением подумал я, прикидывая, куда и сколько надо послать машин.— Двадцатипятитонные!.. Вот это помощь!»
Перед конторой огромные машины лихо развернулись и стали все семь, как по ниточке, радиатор к радиатору. Но что это? Не может быть такого! Полагая, что это недоразумение, я подошел к ближней машине и позвал:
— Василий!
Василий, молодой парень, в пестрой ковбойке, с короткими рукавами, в синем берете, лихо сдвинутом к левому уху, отличный водитель, спустился по крутой железной лесенке из кабины и как-то нехотя направился ко мне. Глаза его смотрели виновато.
— Что это? — спросил я.
— Бэу,— бодрясь ответил Василий,— бывшие в употреблении, Борис Степанович. Моя самая пожилая. По спидометру семьдесят пять тысяч накрутила. Другие помоложе.
Кровь бросилась мне в голову.
— Зачем приняли? Вас посылали за новыми.
— Ну, не дали,— пояснил Василий.— У всех побывали. Никто не разговаривает. Распоряжение Петра Васильевича.
— Самостоятельные люди! — взорвался я.— Мне позвонить не могли? Садись и веди колонну назад, к чертовой матери!
— Борис Степанович!..— Василий умоляюще смотрел на меня.— Будем держать в порядке. Все же машины... Возить руду можно.
— Веди назад,— непреклонно повторил я и круто повернул к конторе.
В окно я видел, как шоферы спустились с машин, обступили Василия. К ним присоединились любопытные из конторы. Василий безнадежно махнул рукой, и водители разошлись по машинам. Взревели моторы, самосвалы один за другим развернулись и такой же внушительной колонной двинулись в обратный путь, унося мою мечту.
«Почему Неволин это сделал,— с ожесточением думал я.— Ведь обещал же. И так твердо обещал. Разве не понимает он, как мне трудно, как мы тут нуждаемся в машинах».
Через час раздался звонок из управления.
— Борис Степанович? — услышал я бас Петра Васильевича.
— Да.
— Подъезжай ко мне.
— Насчет машин? — спросил я.
— Подъезжай ко мне,— повысил голос Петр Васильевич и положил трубку.
Это была его манера разговаривать, когда он сердился. С попутным самосвалом я спустился в поселок.
Я шел к Петру Васильевичу с твердым желанием избежать по возможности нового столкновения, постараться уладить все миром, по-доброму. Это не значило, что я собирался брать машинную рухлядь.
В кабинете Петр Васильевич оказался не один. Возле массивного стола сидела Валя, держа на коленях папку с бумагами, и что-то писала под диктовку Петра Васильевича в блокноте. Знакомая сиреневая кофточка, та же нитка прозрачного янтаря. Она подняла голову, и на миг ее лицо точно осветилось. Кивнув, она опять наклонилась и продолжала писать.
Петр Васильевич показал мне рукой на стул.
— Так и сделайте, — просил он Валю.— Поубедительнее все в письме изложите, если надо, то и слезу уроните, а кое-где и черной краски подпустите. Там любят, когда пострашнее.
Петр Васильевич повернулся в мою сторону.
— Что у тебя произошло? — спросил он, приподнимая нависающие густые брови, Резче обозначились глубокие морщины, от которых лоб казался изрубцованным.
— Исправил ошибку.
— Какую ошибку? — подозрительно проговорил Петр Васильевич, недовольно всматриваясь в меня.
— Обещаны новые машины. Так в вашем приказе говорилось. Ваше распоряжение не выполнили. Дали старую рухлядь. Как им не стыдно!— возмущенно повысил я голос. — Не финти, — разгадал мой нехитрый маневр Петр Васильевич.— Это мое распоряжение.
— Не верю, Петр Васильевич.
— Подожди-ка, — остановил он меня и обратился к Вале.— С остальными делами завтра разберемся. Можете идти.
Валя поднялась и, проходя мимо, сочувственно взглянула на меня. Он подождал, пока за Валей закрылась дверь.
— Тебе дали ходовые машины,— сказал Петр Васильевич.— Отлично работали у строителей. А в прятки со мной, пожалуйста, не играй.
— Значит, ходовые? — прицепился я к слову.— Пусть строители и держат машины у себя.
Этого Петр Васильевич, конечно, стерпеть не мог.
— Позволь мне распоряжаться на комбинате,— одернул он меня.— Виднее все же, кому и что давать. Других машин не получишь.
— Старые не возьму,— продолжал я упорствовать. — Вы знаете, какой дается вершинке план? Эти гробы нам не помогут. А потом вы будете говорить: подтянули горный цех, пополнили автопарк. Не нужна нам такая забота.
Петр Васильевич выслушал все это неожиданно спокойно.
— Что я с тобой церемонюсь? — сказал он, разглядывая меня так, как будто впервые видел.— Ну что это такое? По всякому поводу на стену лезешь. Простых вещей понимать не хочешь. На Братскую станцию вся страна смотрит. А там легче? Побывал бы там, посмотрел, как у них Коршунихинский рудник строится. Такие же трудности. Только масштабы покрупнее. Но собираются они рудник сдать раньше срока. Нашли возможности. Нам с них пример надо брать. Все так живут. Просто мы во многом еще нуждаемся. Не успевают нам давать всего вволю. А вы с этим новым горизонтом и вообще из ваших плановых штанов вылезли. Можешь это понять? А что нам многого не хватает — в этом и хорошее заключено. Излишества аппетит портят, нехватки заставляют изощряться. Это тебе понятно?
Без длинной речи Петр Васильевич не мог обойтись.
— Старые машины не возьму,— еще раз подтвердил я непреклонность своего решения.
— Что ж,— равнодушно сказал Петр Васильевич,— значит, нет у тебя особой нужды в транспорте, можешь и своим парком обойтись. Напрасно шум поднимал...
Я не ответил на эту демагогию.
В последнее время наши отношения с Петром Васильевичем складывались, как серия затяжных боев по всяким поводам. Я знал волю этого человека, знал, что ему нельзя уступать, нельзя поддаваться. Вот это его, наверное, и раздражало.
— Вернулся Драгун? — спросил вдруг Петр Васильевич, показывая, что разговор о машинах закончен.
— Прилетит через три дня.
— Машины тебе не нужны, — начал нудно отчитывать Петр Васильевич.— Механика в самое трудное время в отпуск отправил. Меня не счел нужным даже предупредить.
— Драгун был у вас,— напомнил я Петру Васильевичу.— Вы знаете о его беде.
— Не хочу вникать в подобные дела,— брезгливо отмахнулся Петр Васильевич. — Семью надо крепить, а не разрушать. В его-то возрасте! Постыдился бы!.. Наши личные дела не должны мешать производству,— с пафосом закончил он.
Что можно возразить на это ханжество?
— Петр Васильевич, — в упор спросил я,— зачем вы сообщили в совнархоз о новом горизонте?
— А что? — с возмущением ответил Петр Васильевич.— Что в этом плохого? Зачем скрывать? Или отступать собрался? Так ведь теперь поздно.
— Какой смысл? Ведь мы у них ничего не просим.
— А такой... Себестоимость руды ты уже поднял. Должен я это объяснить? Куда прикажешь твою пустую породу девать? Чего в жмурки играть?
— Если сообщили — помогите.
— Разве мало помогаем?
— Дайте хотя бы еще пятьдесят рабочих. Ведь у нас через две недели первый выброс. Вы об этом помните? Я не справлюсь. Трудно нам.
— Сейчас ничем не помогу. Нет людей. Со строительства никого не могу снять. Потерпи. Скоро к нам комсомольцы приедут — телеграмму получил.
Не хочет помочь!
— Все? — спросил я сдержанно.— Могу идти?
— Машины примешь? — От строителей?
Он кивнул.
— Нет...
Петр Васильевич сурово взглянул на меня, помолчал.
— Можешь идти.
Рабочий день в управлении закончился. Комнаты пустели, в них начинали хозяйничать уборщицы. Пахло пылью. На площадке у широкого окна стояли Валя и Степан. За домами поселка в окне виднелся крутой скалистый берег с одинокими, высокими соснами. Тучи проходили низко, касаясь зеленых крон.
Мне, недовольному исходом разговора, не хотелось задерживаться с главным маркшейдером. Я кивнул Степану и собирался проскочить мимо. Валя удивленно посмотрела на меня и дружеским взглядом приказала остановиться.
Эти три дня я не видел Валю. Поздно, из-за погоды и неприятностей с рудой, спускаясь в поселок, не набирался храбрости позвонить ей. Я не мог, конечно, забыть услышаное от Степана. Теперь понятнее были эти горькие морщинки возле губ. Если до этого я просто любил Валю, то теперь мне хотелось помочь ей в трудной жизни, дать радость. Но как мягко, не оскорбив ее, это сделать, не дав почувствовать, что я знаю ее прошлое?
— Чем закончилась встреча? — спросила Валя.— До вас к Петру Васильевичу строители приходили: жаловались.
— А!..— небрежно сказал я.— Рухлядь отказался брать.— Мне не хотелось откровенничать при Степане. У него с управляющим не бывало даже легких битв. При первом нажиме маркшейдер поспешно уступал все позиции.
— Опять? — понимающе спросил Степан и снисходительно улыбнулся, словно посмеивался над маленькой слабостью. Эту его улыбку я особенно не любил.— Не надоело?
— Не надоело,— охотно подтвердил я и тут же решил поставить маркшейдера на место.— Кстати, Степан, опять ты напутал с объемами. Фактически вскрыши получилось больше.
— Хочешь со мной поругаться? — подзадорил он меня перед Валей: Валя более чем внимательно слушала наш разговор.
— Ругаться? — дивился я.— Просто надо уточнить. Ведь людям за работу деньги платят. Обкрадывать их будешь?
Толстяк поморщился. Он не переносил резких выражений. Что он вообще выносил?
— Не будем сейчас разбираться, — Степан показал на висящие в коридоре  часы,   намекая, что рабочий день кончился.— Отложим до утра? — и повернулся к Вале.— Как насчет вечера у нас? Тамара очень приглашает.
— Ты мне не ответил,— сказала Валя.
— Да что тут отвечать, — Степан пожал плечами.— Сиди ты спокойно. Впрочем, вечером поговорим.
Мне показалось, что я мешаю им.
— Прощаюсь, — сказал я.— Тороплюсь на вершинку.
Я говорил правду. Мы собирались в этот день на «Бюро мечтателей» обсудить варианты проектов подвесной дорожки.
— Беги, беги, — поощрил Степан и добавил: — Завтра к тебе заеду. Уверен, что ошибок в обмерах нет. Не собирались обкрадывать твоих горняков. Как решила, Валюша?
Я простился, уже сделал несколько шагов по коридору. Неужели я обманываюсь, что Валя, прощаясь, не очень охотно отпустила руку, словно просила не уходить?
Я круто обернулся.
— Валентина Николаевна, боитесь дождя? Она пожала плечами.
— Дождя? Почему вы спрашиваете?
Не будет она вечером у Степана в гостях.
— Если не боитесь — едемте на вершинку. Не пожалеете... Озорной огонек блеснул в синих глазах.
— Охотно!
— Что тебе вздумалось,— вмешался Степан.
— Каприз... Поеду. Хочу на облака взглянуть.
— Погода не прогулочная.
— Не страшно...— Валя озорно улыбнулась.— Значит, едем? — и протянула Степану руку.— Не хмурься, Степа. Еще побываю у вас.
— Да что тебе на вершинке,— пытался удержать ее Степан, все больше хмурясь.— В слякоть...
— Не отговаривай...
На улице я остановил самосвал и с сомнением взглянул на Валю. Она перехватила взгляд и первая, не задумываясь, ловко поднялась по крутой лестничке в просторную кабину и села рядом с шофером. Я забрался следом и занял место с краю, у дверцы с опущенным стеклом.
— Не выгорело насчет новых машин, Борис Степанович? — спросил шофер.
Быстро же шоферам все стало известно!
— Добьемся,— пообещал я.
Машина миновала узкое ущелье, где прямые ели, опустив мохнатые ветви, вплотную подступали к широкой Рудовозной дороге. Петляя, она пошла в гору. Тяжело загудел мотор, одолевая крутизну. Дождь наотмашь бил в ветровое стекло, захлестывал и в кабину, попадая на лицо. Поток воды бежал навстречу.
Только в машине я начал соображать, как все это великолепно получилось. Валя рядом! Валя едет на вершинку!
А что я могу ей там показать?

4
В кабинете я достал из шкафа сапоги, портянки, плащ, припасенные на случай приезда на вершинку гостей, и разложил все перед Валей.
— Одевайтесь... Великовато, но другого не найти.
— Вы не жалеете, что пригласили? — сказала Валя.— Хотя теперь поздно об этом говорить.
Она загадочно улыбнулась.
— Вот именно, — подтвердил я и вышел.
В диспетчерской рыжеголовый Колосков ничего утешительного о вывозке руды не сообщил. Члены «Бюро мечтателей» уже собрались. Я договорился, что загляну к ним попозже.
Прежде чем вернуться в кабинет, я постоял в коридоре, стараясь привыкнуть к тому, что Валя здесь. «Со мною на вершинке! Со мною на вершинке!» — повторял я про себя. Куда по такой дороге повести? Что показать? Надо, чтобы все ей тут понравилось.
Я постучал в дверь.
— Входите! — звонко отозвалась Валя.
Я даже остановился в дверях. Какой же смешной выглядела Валя. Плащ на ней чуть не волочился по полу, был так широк, что сполз с плеч, длинные рукава болтались. Она неловко, путаясь в полах, прошлась по комнате и, оглядывая себя, сказала:
— Хороша?
— Нет, так не годится,— махнул я огорченно и помчался к сторожихе. Она одолжила свой плащ. Неказистый, но по вершинке вполне сойдет.
— Что вы хотите увидеть? — спросил я Валю на улице.
— Покажите новый горизонт. Этот самый «Прыжок тигра». Я замялся.
— Далековато.
— Сомневаетесь, дойду ли?
— Смотреть там пока нечего. Голый камень.
— На него и посмотрю, — отвергла мои сомнения Валя. Молодец! Какой молодец!
В безветренном воздухе, холодном и сыром, темно-серые облака медленно и тяжело одолевали гребень горы и спускались в долину на поселок. В распадках стоял неподвижный туман, скрывая леса. Водяная пыль мелкими блестками оседала на одежды. Откуда-то из белой мглы доносился металлический скрежущий звук работающего экскаватора, гудение автомашин.
Ну и погодка!
— Красиво-то как! — неожиданно сказала Валя, пристально вглядываясь в медленное и внушительное движение облачных масс.— Чувствуешь себя ближе к небу.
— А надо быть ближе к земле,— пошутил я, подумав о невеселых делах горного цеха.
Через широкую и глубокую траншею в каменной земле была брошена узкая доска. Валя остановилась. Я протянул ей руку. Держась за нее, Валя шагнула на прогнувшуюся доску. На середине нога моя поехала на осклизшем дереве, я качнулся и вдруг почувствовал, как рука Вали, сильная и горячая, уверенно поддержала меня. Я справился с равновесием, мы сделали несколько быстрых шагов и одолели благополучно траншею.
Мы рассмеялись над своим замешательством и, все еще держась за руки, прошли несколько шагов.
— Испугались? — спросил я Валю.
— Ужасно?
— Это вы хорошо сделали.
— Что именно? — Валя смотрела на меня.
— Согласились подняться на вершинку.
— Все хотела спросить... Почему вершинка?
— Чтобы легче ее одолевать. Пусть не задается, что вершина. Нет, вершинка...
Тропа круто поднималась, опять уходила вниз и опять поднималась. Словно по застывшим морским волнам. Она заканчивалась площадкой, заваленной крупными глыбами камня.
— Вот это место! — торжественно сказал я.
Тут мне знакомы каждая тропинка, все скалы, каменные складки между ними. Три года назад здесь гремели взрывы, распугивая зверье и птицу, обвалом сыпались в ущелье камни. Таежные великаны, в два-три человеческих обхвата, подрезанные пилами, покорно падали рядом с зеленой молодью. Пробивалась среди скал широкая Рудовозная дорога, сдиралась машинами земля, прикрывавшая железную руду, обнажался горный склон. Подъем на вершинку каждого бульдозера, бурового станка, каждой тонны груза давались с огромным трудом. Сейчас тут царствовала тишина.
Валя присела на камень с пушистой подушкой из мха. Облака все ползли и ползли через седловину, меняя форму и цвет, то вздымались могучими тугими темными изнутри и бурыми по краям грозными клубами, то распадались на светлые потоки среди хаоса изломанных камней. Казалось, мы с Валей тут совсем! одни, отрезанные от мира и сближенные одиночеством среди тишины горных вершин.
— Голый камень... Больше ничего,— напомнил я Вале.
— Голый? Смотрите же! — сказала Валя.
Я оглянулся, словно впервые видел это место. На краю тропинки стояли березы, изуродованные злыми ветрами и бурями. Овражек был полон зимней прозрачной воды. На вербах белели барашки. На маленьких осинках трепетали похожие на пушистых гусениц сережки. Под ногами виднелись крохотные стебельки цветов мать-и-мачехи. Робкая и застенчивая весна. Она была в приглушенном голосе ручья, в шорохах еще голых ветвей. Ни травинки, лишь крохотные огоньки первых цветов. Серенькая, скромная, неодетая... Но весна...
Сверкнуло неправдоподобно синее небо. Облака поспешно уходили вниз. Среди крутых уступов виднелись бурильные станки, напоминавшие сказочные железные птицы с длинными клювами. Над одноэтажным домиком трепетал на высоком шесте красный флажок. По склонам проходила дорога, теряясь среди камней.
— Это новый горизонт? — спросила Валя.
— Да.
— Как же тут хорошо. Действительно, хорошо!
Ко всему еще: — тут была Валя, рядом, близко. Это было сегодня самым значительным. У меня даже слегка кружилась голова от близости к ней.
Валя о чем-то думала, напряженно сведя в линию брови, прищурив глаза.
— Любите вершинку? — спросила она.
— Не знаю...— Я говорил правду.— Мне тут просто все свое... Захватило...
— Какое славное слово, — сказала Валя и повторила, прислушиваясь к своему голосу. — Захватило...— и замолчала.
Что-то в тоне ее голоса насторожило меня. Словно сожаление о чем-то, жалость к себе. Глаза ее стали безучастными. Может, я чем-то расстроил?
— Тут может захватить любого, — сказал я.— Живое дело, не задремлешь. Хотя бы это самое наше «Бюро мечтателей»...
Я рассказывал, как вечерами собирались наши горняки и разрабатывали проект вскрытия нового горизонта. Разве не заманчиво без больших затрат увеличить на треть мощность рудника. Все работали добровольно в нерабочие часы, дома, в выходные дни. Как назвать эту группу? Тогда-то Драгун в шутку и предложил «Бюро мечтателей». Всем это понравилось. На двери комнаты, где разрабатывали проект, появилась табличка «Бюро мечтателей». Петр Васильевич, да и не только он, отнеслись к этому, как к милой забаве. Однако скоро улыбаться перестали. «Мечтатели» выложили готовый проект. Сколько же это тогда вызвало споров, обсуждений. Теперь все это позади. Остались самые малые сроки для вскрытия горизонта. А «Бюро мечтателей» готовит новое — проект подвесной дорожки.
Слушает ли? Интересно ли это Вале? Я взглянул на нее. Она сидела, обхватив руками колени, слегка повернувшись ко мне. Слушает.
— Вот так и живем. Неплохо, честное слово,— уверенно сказал я. — Все заняты делами интересными, очень практическими. Никто вершинку ни на что другое не променяет. Вам внизу, в управлении, у Петра Васильевича, кажется, не очень по нутру. Как же решаете?
— Вас это интересует?
— Очень.
— Все гораздо серьезнее...— Она помолчала.— Все раздумываю — оставаться или уехать.
— Почему?
— С Петром Васильевичем по-разному на некоторые вещи смотрим. Ему нравится, как я докладные записки и деловые письма пишу. Убедительные... А я не за этим сюда приехала. Ведь я же горный инженер...
— А ваш верный, надежный друг не может помочь? — спросил я и смутился, заметив, что передразнил его.
Она тихо рассмеялась.
— Степа? А вы почему его не любите?
— Не люблю? — Я постарался точнее выразить свое отношение к нему.— Не то... Не моего профиля такие. Раздражает. Этого не могу в себе заглушить. Чем? Любитель спокойной жизни. Не могу простить предательства. В самые трудные дни «Бюро мечтателей» покинул. Показалось Степану, что Петр Васильевич не одобряет нашей затеи. Он с начальством ссор не переносит.
— Вот как...— Она слабо повела рукой.— Почти так со мной. Зачем ему лишние заботы? Он старается уходить от них.
Я совсем близко наклонился к ее лицу. Даже ощутил запах волос и кожи. Валя нуждалась в опоре. Пригодится мое плечо? Да и нужны нам тут люди. Пойдет ли?
— А если вам в горный цех?
— На вершинку?— Валя недоверчиво смотрела на меня. Я подтвердил.
— На должность?
— Ну, скажем...— Я задумался, прикидывая, где нам сейчас особенно нужны люди.— Не бумажки писать... Самый трудный участок — вскрышные работы. Там Краюшкин работал. Знаете его? Лег на операцию язвы желудка. Пойдете?
Она помедлила с ответом.
— Справлюсь?
— Посмотрим... Не выйдет — освободим,— беспечно пообещал я и ободряюще похлопал ее по руке.
— Договорились!..
— Петр Васильевич отпустит?
— Не задержит, — уверенно произнесла Валя. «Разве такую задержишь?» — подумал я.
— Только учтите — у нас нелегко. Все-таки вершинка. Дожди, а зимой и ветра, снег по пояс. Знаете, как зимой бывает? Мороз больше сорока. Разговариваешь с человеком, вдруг набежит снежное облако, и потерялся человек — в двух шагах ничего не видишь. Можно, если хотите, найти и другую работу, полегче.
— Посмотрим... Не выйдет — освободите, — поймала меня Валя на слове и, повторяя мой жест, похлопала по моей руке.— Ведь это так просто!
Молодец! Честное слово, молодец! Все, нечего и толковать больше.
На крыльце конторки нас встретил диспетчер Колосков.
— Ждут вас, Борис Степанович,— сказал он.
— Еще две минутки.
— Задержала вас? — с тревогой спросила Валя.
— Мечтатели собрались.
— Так идите.
— А вы не командуйте тут, — предостерег я.— Вы — гостья, ваше дело подчиняться.
Я пропустил ее в комнату, дождался, когда она переоденется, и проводил до автобуса.

5
Скрылись надоевшие тучи, стоят солнечные длинные дни. В горном цехе стало полегче. Пошла руда!
Третий день Валя работает на вершинке. Третий день! Я не хотел появляться у нее на участке. Пусть осмотрится, во всем разберется сама. Все же я ждал, что она зайдет или позвонит. Что у нее? Все ли там в порядке?
В одну из таких минут, когда я опять вспомнил о Вале, раздался телефонный звонок и я услышал ее звонкий голос.
— Застану вас вечером? — спросила она.
— Что-нибудь случилось?
— Случилось? — Она удивилась.— Ничего. Просто надо кое-что решить.
Я взглянул на часы. До вечера еще далеко.
— Хорошо, что подали о себе весть. Скоро буду в ваших местах. Заглянуть?
— Непременно.
Я шагал по той самой тропинке, по которой водил Валю к новому горизонту. За неделю все тут изменилось. Весна времени попусту не тратила, успела приодеть наши горы. Березы теперь походили на ее боевые зеленые знамена, гордо поднятые в честь победы над зимой. На молодой траве яркими пятнами лежали заросли цветущей желтой мать-и-мачехи и фиолетовой медуницы. Звучали птичьи голоса.
Я подумал о Вале. Не так просто было удержаться от встреч с нею. Но приходилось усмирять свое желание. Я не хотел быть навязчивым, не рисковал совершить необдуманный шаг.
Из-под крыльца конторки участка вскрышных работ под ноги выкатился бурый кругленький щенок и с удовольствием облаял меня, стараясь схватить за брюки. Под окном стоял, сверкая вишневым лаком, мотоцикл.
Я вошел в маленькую конторку.
Валя, в синих брюках, в серой шерстяной кофточке, рукава закатаны до локтей, сидела на табуретке, поджав под себя ногу. Желтела на шее нитка бус. У нее был чрезвычайно озабоченный вид. Слушая Дедюхина, Валя всматривалась в чертеж, занимавший весь стол, делая на нем карандашные пометки.
Я постоял у порога, не замеченный ими, и кашлянул.
По нечаянной быстрой улыбке, я понял, что Валя ждала моего прихода, рада мне. Как много может дать просто улыбка. Мне стало легко, хорошо. Но это слишком обычные, слишком обыденные слова.
Дедюхин молча, откинув со лба прямые светлые волосы, протянул руку.
— Присаживайтесь, Борис Степанович,— тоном хозяйки сказала Валя.— Помогите разобраться.
Она привстала с табуретки, освобождая ногу, и подвинулась, давая место рядом за столом. Я склонился над чертежом, слушая Валю, ощущая на щеке ее легкое теплое дыхание.
— Видите, как напутали геологи, — показала Валя.— Твердые породы залегают ниже отметок. Буровиков зря винят. Объем работ у них увеличился.
— Геологи виноваты? — спросил я и внимательно посмотрел на Валю.
— Не знаю... Те, кто давал разрезы.
— Во всяком случае подписаны маркшейдером Речкаловым. Она промолчала.
Поджарый, горбоносый, с темными пронзительными глазами, Дедюхин настороженно вслушивался в каждое слово. С ним мы были знакомы еще с тех дней, когда в одной партии одолевали перевал, пробираясь на строительную площадку. Парней, подобных Дедюхину, было у нас немало. Несмотря на молодость, а Дедюхин был младше меня на пять лет, он успел многое испытать, знал себе цену. Пока я доучивался в институте, он уже воевал. Дедюхина я любил. У него были лихая судьба и лихой характер. Партизанская жизнь приучила Дедюхина в любых обстоятельствах владеть собой. Под видом нищего он, выполняя партизанские задания, подолгу бродил по тылам у немцев. Однажды его поймали, и почти две недели он, выдерживая побои, все же нашел силы все вынести, не раскрыл себя и сумел вырваться. Рассказывал об этом Дедюхин просто, лишь с некоторой долей удивления, что вот, дескать, пацаном был, а каким оказался. После войны Дедюхин, по срокам продолжая службу, попал в летные части на Дальнем Востоке. Как-то ночью ему пришлось прыгать из неисправного самолета над морем. Снижаясь на парашюте, он увидел под собой белые пятна и черные разводья и понял, что его несет мимо ледяного поля. Он ахнулся в воду, однако, сумел выползти на льдину и часов шесть плясал на ней, пока его, замерзшего, не заметили с вертолета и не выручили. Это стоило ему месяца в госпитале. Смоленский парень, он остался в Сибири, несколько лет ходил по тайге с геологами. У нас прославился поступком необыкновенным. Зимой под лед провалился бульдозер. Дедюхин вызвался закрепить тросы. Нырнул шесть раз и сумел справиться.
Ладить с ним не просто, надо знать его сильные и слабые стороны. Кому-кому, а уж мне известно, как с ним может быть трудно. Он взрывался мгновенно, в такие минуты мог наговорить кучу грубостей.
—Точнее разрезы бывают редко, — счел я нужным заступиться за геологов. Пусть не думает Валя, что придираюсь к ее Степану.— С чего ты вздумал слюни пускать, Андрей? — подзадорил я самолюбивого мастера.
Дедюхин повел плечами, словно его пощекотали под мышками, и кинул на меня свирепый взгляд.
— Из детского возраста вышел, Борис Степанович.
— Не видно... У самого-то все ладно? Сколько простоев на этой неделе?
— В них тоже разобраться надо.
— Не разбираемся? Дай-ка свою сводку.
Дедюхин неторопливо расстегнул брезентовую куртку и из бокового кармана достал записную книжку, перетянутую резинкой, полистал странички и, найдя нужную, протянул не очень охотно мне.
— Вот, конечно,— сказал, я, всматриваясь в тревожные цифры.— Растут и растут простои. И в них геологи виноваты?
— Разве это работа? Елки-моталки,— нервно сказал Дедюхин.— Передвинуть станок — целое событие. Трактора не допросишься.
Смотря в упор пронзительными ястребиными глазами, Дедюхин запальчиво перечислял недостатки организации  работ. На Валю  он не смотрел и не упоминал ее имени. Но ясно было, что вину за все недостатки Дедюхин возлагает на своего начальника вскрышных работ.
Валя держалась спокойно. Она и бровью не повела, слушая мастера. Едва он замолчал, как Валя рассмеялась. Дедюхин удивленно покосился на нее.
— Подождите, Андрюша, — ласково сказала Валя.— Вы какой случай вспоминаете? К какому станку не послали трактор?
— К семнадцатому. Помните? Двенадцать часов простоя.
— Голубчик! Ну, как я могу дать немедленно трактор? Я же просила предупреждать накануне.
— Головой в скважину пролезть не умею, — грубо ответил Дедюхин.— Откуда мне знать, на какой глубине конец проходки? Даже геологи путают.
— Как же нам быть? — будто задумалась Валя.— Значит, так и дальше будет?
Эта ирония до него дошла. Он замолчал и сбычился.
— Ясно, Андрей,— вмешался я.— Защищаешься активно, но бестолково. А проходку надо поднимать. Не осенью же нам горизонт вскрывать.
— Это я знаю,— вдруг повеселел Дедюхин.— Но ведь помогать надо, Борис Степанович! Правда? А то все кидаются... Елки-моталки! Чехарда!
— Да уж на тебя кинешься, — не поверил я мастеру и засмеялся. Он и сам рассмеялся.
Хотя мир был восстановлен быстро, я поддержал Валю, успокоив насчет геологов, но все это не могло не встревожить. Я все еще смотрел чертежи, прикидывая количество геологических неточностей. Одно дело, когда геологи просчитываются при обычной отладке рудного пласта. Там ошибка легко и быстро может быть исправима. Мы же обнажаем новое большое поле, готовимся к массовому взрыву. Надо сразу отбросить в сторону несколько метров верхней породы и вскрыть рудный пласт. В этом случае будут получены выигрыш во времени и экономия денег.
— Со мной все? — спросил Дедюхин. Валя вопросительно взглянула на меня.
— Можешь мчаться, — подтвердил я.
— Будьте здоровы! — бодро попрощался Дедюхин и быстро вышел. Раздался неистовый треск мотоцикла, от которого зазвенели стекла
рам. Машина, очевидно, переняла характер хозяина. Я вспомнил о новых станках и выбежал на крыльцо.
— Андрей!
Треск мотоцикла затих.
— Почему у тебя не показаны в работе три новых станка?—спросил я.
— Э! — отмахнулся Дедюхин.— Зачем показывать? Стоят! Некомплектные, — и, прибавив газа, вскочил в седло. Мотоцикл рванулся, подняв клуб пыли. Взлаял заливисто щенок, мчась рядом со сверкающим диском.
Я вернулся в конторку.
На столе, освобожденном от бумаг, в стеклянной банке синели цветы и зеленели маленькими листочками ветки берез. Откуда они взялись? В помещении, с неуклюжей мебелью, потемневшими от грязи полами, стало уютнее. Валя прикалывала в бревенчатом простенке между окнами чертеж, убранный со стола. Я любовался ею. Меня радовала возможность быть с ней в одной комнате, стоять и смотреть молча на нее.
На полу валялась шпилька. Я поднял ее.
— Потеряли...— и подошел к Вале.
Полуобернувшись, она взяла шпильку и вколола ее в волосы, собранные свободным узлом.
— Спасибо.
Валя покончила с чертежом и подошла к столу.
— Как наша вершинка? — спросил я.
— Лучше, чем ожидала...— Глаза ее сверкнули.— Самое лучшее в моей жизни.
— Ого! — одобрил я.— Уже через три дня? Так быстро?
— С первого часа! Поцеловать бы ее за такие слова.
— Отлично! Значит, желания совпали? Тут не хватало такого человека.
— Какого?
— Для кого это место — самое лучшее в жизни.
— Не торопитесь с такими выводами, — она скользнула по моему лицу настороженным взглядом.— Не известно, тот ли это человек. Я вас сейчас огорчу.
— Меня?
— Взрыв придется отложить.
— Ну, ну...— Я отступил, приняв ее слова за шутку.— Так вдруг, так категорически. Почему?
— Посмотрите...— Она опять вернулась к чертежу.— Посчитайте объем работы и фактическое выполнение. А тут еще и просчеты геологов. Ну, увеличим проходку, снизим простои. Это ничего не изменит.
— Вы поставлены, чтобы все изменить,— твердо сказал я.— Иначе и браться не стоило. Предупреждал: проходка отстает, подвел нас своей болезнью Краюшкин.
— Как все изменить?
— Готовьтесь слушать прописные истины. Почему велики простои? Где три новых станка? Почему низки скорости бурения? Снижайте все потери. Стоит ли вам объяснять такие ясные вещи?
Она рассмеялась.
— Хватит, хватит!.. И все же разрезы геологов меня смущают. Не провести ли дополнительные разведки?
— Хватит им ковыряться в земле. У нас нет времени.
— А если пойти к Петру Васильевичу?
Меня чуть удар не хватил.
— С такими доводами? Это все ему козыри.
— Может, попытаться поговорить о реальных сроках?
— Ни в коем случае,— бурно запротестовал я.— Выбросьте из головы. Забудьте! Мы дали слово. Сами взяли крайние сроки. Трудно? Не спорю. Но одолеем, найдем силы одолеть. Говорил, что у нас тут нелегко. Убеждаетесь?
Валя задумалась.
— Самосвалы Петр Васильевич вам дал?
— Что вы! Ему виднее, кто действительно нуждается.
— Как же обходитесь?
— Не знаю. Честное слово! Конечно, не обхожусь. Дорога сюда строится плохо. Отложил и другие работы.
— Издали мне многое виделось по-другому, — она помолчала и сочувственно опросила: — Вам трудно?
— Обычная жизнь, — сказал я, тронутый теплотой ее голоса.
Я смело взял Валю за локоть и заглянул в ее большие синие глаза.
— Петр Васильевич недавно сказал, что излишества могут аппетит испортить. Нехватки вызывают активность. Так что хныкать не будем?
— Не будем!
Она задорно тряхнула головой.
— Договорились... Со всеми делами покончили? Может, на воздух?
К буровикам? И смотрите, какое солнце! А пару тракторов я вам подброшу. Устраивает?
Мы вышли на улицу.
Солнце действительно было великолепное. В ярком слепящем свете горы отливали густой весенней синевой. Неподвижно стояли легкие облака в голубом знойном небе. Над склонами струилось воздушное марево, остро пахло смолой. Хотелось остановиться и смотреть, и смотреть на весь просторный мир, впитывая в себя все краски и запахи.
— Говорят, в горах бывает кислородное отравление, — сказала Валя.— Не верила. А тут, кажется, отравилась.
Узенькой тропинкой мы пробирались среди камней. Валя, словно бывалый в горах человек, легко преодолевала все препятствия.
Все-таки она заронила во мне тревогу. Справимся ли? У геологов неточностей, конечно, многовато. Вызвать геологов? Нет, нет... Психология их известная, обрадуются случаю пробурить еще несколько десятков скважин. Я — производственник, не впервые имею дело с постоянно меняющейся обстановкой, неожиданностями. Я привык на ходу что-то менять, быстро оценить и найти новое решение. Однако поставленная задача никогда не срывалась. Такой характер должна воспитывать в себе теперь и Валя. Отложить взрыв! Могло же такое прийти в голову. Сейчас! Все ждут этого дня. В какое положение мы поставим себя перед всеми. Нет, нет... Срок реален. Мы затеяли большое дело, и я не сомневался в успехе. Никаких сомнений. Взрыв состоится в назначенный день.
Мы остановились на краю склона. Тропинка, петляя, сбегала к ручью.
— Я вас встревожила? — спросила Валя.
— Да это же хорошо!— порывисто воскликнул я.
Я радовался тому, что жизнь вершинки сближает нас. Разве мог я предполагать, что так быстро мы окажемся рядом, занятые общим делом. Валю я узнавал теперь в делах, которые составляли главное в моей жизни. Она входила в них энергично, увлеченно, Не обманывался, же я, что за эти первые Дни лицо её посвежело от воздуха горных вершин, плечи как будто развернулись. Нет, определенно, она тут начинала набираться новых сил. Словно в ней забили источники, каких она не подозревала. Нашла свое место? Как это было бы замечательно.
— О чем вы сейчас думаете? — спросила Валя.
— Обо всем... О всей жизни.
— Ого! Не многовато ли?
— Нет, только так и надо думать.

6
Река шумно вырывалась из каменной теснины каньона и разливалась на широком перекате, разбиваясь на камнях. Багровый свет закатного солнца дробился на волнах.
Я сидел на террасе кафе Дома культуры. С нее были видны лесистые горы. Они вздымались крутыми волнами, накатывали зелеными вершинами. Отсвечивали красные стволы сосен. В чистом небе появилась ясная вечерняя звезда.
Несколько раз я вставал и шел к телефону. Вали все еще не было дома.
За соседним столиком сидели шестеро геологов — молодые парни, не старше двадцати пяти—двадцати шести лет, в пестрых рубашках-ковбойках, двое — этакие таежные волки — с отпущенными густыми бородками. Завтра утром эти парни уйдут в далекий многотрудный поход. Уже не одна такая партия прошла с весны через наш поселок.
За их столиком было особенно шумно и весело. Официантка часто подходила к ним, едва успевала выполнять заказы геологов, прощавшихся с горняцким поселком, с удобствами налаженной жизни. Слышались хлопки пробок шампанского.
Я чуточку завидовал своим соседям. Утром, с рюкзаками на спинах, они пойдут дальними неизведанными тропами через перевалы, прокладывая новые дороги в таежных горах, открывая богатства этих мест. Сколько ждет их впереди неизвестного, опасного. Один день не будет похожим на другой.
Почти мои сокурсники, я чуточку старше их. Мог, как и они, стать геологом. Все сибирские мальчишки мечтают о таежных походах и открытии фантастических богатств. Однако я стал, как и отец, горняком. И курсовую практику проходил на своем родном руднике, одну даже под руководством отца. Это была трудная курсовая работа: отец очень придирался. Наш старинный рудник давал уголь. Жизнь там после института, когда приехал с дипломом горного инженера, показалась тихой. Все устроено, идут работы по реконструкции шахты: сегодня механизируют один участок, завтра другой. Потихоньку, не очень торопясь. Так мне казалось. Не понимал, как удачно там решали сложные системы подземной добычи угля. В спокойной организации мне тогда виделись вялость и успокоенность. Хотелось энергичной жизни. Манили и тревожили такие места, где все начиналось с колышка. Хотелось своими руками поднять хотя бы одно новое месторождение. Вот и рванулся сюда в Саяны, когда объявили призыв молодежи. Правильно сделал... Не жалею...
Вечерняя заря угасала. Из каньона с потемневшей водой реки в долину, казалось, вливаются сумерки. В небе вспыхивали звезды, их становилось все больше, они разгорались ярче.
Я расплатился за ужин и, прежде чем уйти, еще раз позвонил Вале. Мужской голос ответил, что она пробыла дома несколько минут и только что ушла.
Только что ушла! Не повезло мне с телефонными звонками.
Я вышел из подъезда и остановился. Полосу яркого света, падавшего из окна кафе, пересекала женщина. Я вгляделся. Не ошибаюсь ли? Валя!
Я быстро пошел ей навстречу и, встав, загородил дорогу.
— Вы?— Валя удивленно смотрела на меня.— Только что подумала о вас.
— Удачно! Что именно — хорошее, плохое?
— Вообще,— уклонилась Валя.
— Значит, и плохое. Далеко ли?
— К Степе.
— Опять Степа!
— Почему опять?— возразила Валя.— Это единственный близкий здесь мне дом. Степа — мой школьный друг.
— К нему успеете и в другой раз. Подарите этот вечер мне.
— Как торжественно! Но не могу. Не хочу обижать Степу и Тамару. Поверьте, их дом мне самый дорогой. Обидятся...
— Сомневаюсь... Степан сам советовал поухаживать за вами.
— Да?— Она сдвинула недовольно брови. Неужели рассердилась?— Ну, если подарю вечер...— Она подняла на меня глаза.— Что вы предложите?
— Немного... Прогулку...
Она помедлила с ответом, потом опять взглянула на меня и, соглашаясь, кивнула.
Кривой улочкой мы спустились к берегу. Сумерки переходили в ночь. Шумела река. Звезды густо теснились в черном небе. Отражения их мелко дробились и дрожали на быстрой воде.
По береговой тропинке мы уходили все дальше от поселка. Справа — река. В глубине ущелья сверкала огнями многоэтажная обогатительная фабрика, похожая на океанский пароход с красной звездой в вышине. В горах вспыхивали и потухали таинственные зарницы.
Вдруг Валя схватила меня за руку. В нескольких шагах от нас, на самой речной кромке, стояли, обнявшись, парень и девушка. Те, кажется, не заметили нас, не шелохнулись.
Дальше дорога обрывалась. Черными тенями встали впереди скалы. Потянуло холодным воздухом из речного ущелья. Валя накинула на плечи кофточку и села на камень. Я пристроился рядом.
Я посмотрел на Валю и взял ее руку; она была прохладна. Рука лежала спокойно, словно Валя ничего не заметила.
Страшно было шевельнуться, утратить ощущение близости согревающейся в ладони руки. Все сейчас для меня сосредоточилось в этой доверчиво отданной руке.
— Вы разошлись с мужем, — сказал я и почувствовал, что рука Вали дрогнула.— Вы еще вспоминаете о нем?
— Откуда вы знаете, что была замужем?
— От Речкалова.
— Опять Степа,— с шутливой угрозой произнесла она и чуточку помедлила с ответом.— Это стало прошлым.
— Далеким, близким?
— Прошлым... Разве этого мало?
Я должен был узнать очень важное для себя.
— Сюда приехали спасаться от прошлого?
— Нет, — твердо сказала она и крепко сжала мою руку, словно просила поверить ей.— Только не спасаться. Окончательно разобраться. Некогда было подумать о своем месте. У вас, у мужчин, всякие отношения решаются проще. А у нас, женщин, бывает, что любовь заслоняет все. Как туманом. Рассеется он, и вдруг видишь — ты в пустоте.
— Вам все еще тяжело?
— Не то... Говорят: жизнь удалась, не удалась... А моя? Спрашиваю, а ответа получить не Могу. А ведь пора бы знать. Да,— сказала она с раздумьем,— пора бы себя узнать. Вы меня на вершинку заманили. Зачем?
— Не догадываетесь? Она не ответила.
— Киснуть вам здесь не дам. Обещаю: спокойной жизни на вершнике не будет. Жить так жить! Разве не так?
— Завидую.
— Чему?
— Годитесь в герои современного романа.
— Не надо смеяться.
— Я говорю серьезно. Положительный герой. Уверенно утверждаете себя. И все же не знаю, чего вы ждете от меня.
— В каждом человеке заложен заряд неведомой силы, — возбужденно заговорил я.— Все мы делаем меньше того, на что способны. Досадно, что порой жизнь устроена так, что не всегда эта сила проявляется. Ее надо вызвать. Смешно говорю?
— Зачем вы оговариваетесь? Продолжайте...
— Есть радость каждого дня. Самого простого! Это хорошо сказано.
Валя .повернулась ко мне.
— Откуда вы знаете эти слова?
— Нечаянно... В тот вечер. Вы из комнаты вышли и оставили книгу. А я заглянул...
Я смотрел на нее. Она улыбалась.
— Что же входит в радость дня?
— Все! — пылко подхватил я.— Вся жизнь, все... Вот этот воздух, звезды, тьма, шум реки...— Мне все это и в самом деле казалось богатством. Сегодня оно приобретало еще большую ценность.— И главное вы со мной, рядом. И уверен — еще не знаете своих сил.
Она молчала.
Сердце мое гулко билось. Я положил руку ей на плечо, ощущая тепло его сквозь мягкую шерсть кофточки.
— Это по программе Степы? — серьезно спросила она, не отодвигаясь.
Устыженный, я снял руку.
— Вам и правда так живется?
— Я ведь из горняков — потомственный. Батька очень радовался, что стал горным инженером. Приезжаю к отцу в отпуск. Он у меня еще крепок, правда, из шахты ушел, путевым мастером на поверхности. Усы у него самые пышные на поселке. Очень бережет их, чудак. Спрашивает — доволен жизнью, сынок? Счастлив, отвечаю. Батька человек простой и на жизнь смотрит так: кто свое дело любит, тому все легко дается. И я не лгу своему старику. На что мне обижаться.
Она слушала внимательно. Меня это подняло: не надоел болтовней.
— Вот что удивительно. Мы всегда были дружны с батей. Но сейчас, когда я взрослею, какая-то особенная стала дружба, мы лучше и больше понимаем друг друга. Всегда есть о чем по-мужски поговорить. Никогда с ним скучно не бывает. Словно сравнялись в летах.
— Это хорошо, когда есть с кем так поговорить.
— Разве вы одни?
— У меня все по-иному, — она помолчала.—Я ленинградка, как и Степа. Осиротела в один день дважды. Утром возле дома убили маму. Вечером на заводе ранило папу. Мы его увидели мертвым. Сестра была. На пять лет старше...— Она опять помолчала.— Умерла от голода... работала на заводе, а я училась... Давно все это было, а кажется, вчера... Через три месяца в Сибирь вывезли. Называли нас дистрофиками, откармливали, лечили... Мне все это дурным сном казалось. Мечтаю — проснусь, увижу солнце в окне, маму, плющ под потолком, пойду по городу. А Ленинграда с тех пор и не видела. Могла поехать, но страшно...
   Я опять взял ее руки в свои, она не отняла их.
А я затаился, слушая рассказ Вали. Жестокий в подробностях. И все наделала война. Я понимал, сколько горя она принесла многим и многим. Одно дело об этом просто знать, другое — когда это становится как бы и твоей жизнью. Ведь до сих пор я не ощутил реальности смерти. Разве только в детстве испытывал чувство страха перед непонятностью того, что люди вдруг исчезают, что человек не вечный житель земли. Но это было в далеком детстве. Ни разу близко смерть не коснулась меня. Где-то умирали люди, иногда я видел похороны. Но были живы все мои родные — отец, мать, три сестры, всякие родственники. Я знал их в детстве, они продолжали быть рядом. Мой мир оставался устойчивым, неизменным. А тут война отняла всех, самых близких, бросила девочку в далекий сибирский край, одну. Я не знал и десятой доли того, что пришлось испытать Вале.
— А потом? Привезли вас в Сибирь..
— Как и многих... Жила в детдоме... училась... Степа тоже там рос... Сибирячкой стала...
— Тяжело было?
— Хотите утешить?— спросила она настороженно, высвобождая руки.— Пойдемте. Час поздний,— и поднялась с камня.
Я тоже встал.
— Подождите,— попросил я.
— Пойдемте, пойдемте...
Казалось, потемнело. Лицо Вали теперь было неразличимо, но я слышал ее дыхание.
— Да не бегите,— взмолился я.— Ведь это мой вечер, подаренный. Валя пошла тише, однако, чуточку впереди, не хотела идти рядом.
Я понимал это так, что она все еще держится от меня на расстоянии. О чем думает она сейчас? Может, жалеет, что оказалась со мной ночью у реки? Может быть, я задел чем-нибудь Валю, сделал ей больно?
Вот так и уйдет? Нет, сегодня для нас обоих должно все решиться. В ее жизни было много не просто горя, а горя жестокого. Надо помочь ей освободиться даже от воспоминаний тех дней. Нельзя оставлять Валю одну.
Опять засияли огни обогатительной   фабрики,   впереди теплились домашним светом окна домов поселка. Я схватил Валю за руки и! остановил ее.
— Выслушайте...— Я с трудом перевел дыхание. В горле все пересохло.— Впервые говорю так. Мне без вас невозможно. Мы говорили о радости — это все правда: звезды, воздух, река... Но это и вы! Прежде всего! Я просыпаюсь утром и думаю: увижу ее лицо, услышу ее голос. Моя хорошая! Потом хожу по вершинке и все думаю: Валя рядом. Здесь, совсем близко, за этим гребнем. Моя хорошая! Вы входите в комнату. Я это знаю, хотя не вижу вас.
Я все сильнее сжимал ее горячую руку. Мне казалось, что голос мой гремит на всю реку. Валя слушала, опустив голову, не шевелясь, не делая попытки отстраниться.
— Это началось давно,— продолжал я признание, справившись с волнением.— Не вчера, не сегодня. Не слепой случай помог нам встретиться.
Я отпустил, наконец, ее руку и отступил на шаг.
— Все!— облегченно сказал я и засмеялся. Я чувствовал себя счастливым, что нашел силы раскрыться перед Валей.— Теперь гоните. Но я не уйду. Мне было страшно начать. Теперь я ничего не боюсь.
Она не погнала.
Мне не забыть ее чуть поникшей фигуры в темноте ночи, словно испуганной, с беспомощно опущенными руками.
— Страшилась этого,— услышал я тихий беззащитный голос.— Разве я не знала, не догадывалась.
— Чего же страшились?
— Разве это не страшно? Себя...— шепнула она.— Мне было трудно сказать. Но все было для меня радостным. Даже ожидание этого вечера.
Я порывисто шагнул к Вале. Хотя было темно, показалось, что я вижу ее лицо, опаленное солнцем, необыкновенный блеск синих глаз. Я развел ее слабо сопротивляющиеся руки и прикрыл ладонями пылающие щеки. Она вдруг сжала ладонями мое лицо.
— Это настоящее счастье!— шепнул я.
— Правда? Счастье? — тихо спросила Валя, все продолжая ладонями сжимать мои щеки.
— Да, да... — бессвязно шептал я, отводя руки Вали и целуя мягкие, с припухлостями ладони, ощущая жар кожи. В этой близости была неиспытанная до сих пор такая глубина чувства, что казалось — это предел всего возможного.
Я обнял Валю. Какое-то мгновение она отталкивала меня, слабо защищаясь, потом сдалась и сама порывисто прижалась ко мне, и я ощутил все ее доверчивое тело, почувствовал влажность горячих губ. Опять я увидел широко раскрытые глаза. Близкие, наполненные счастливым светом. Она закрыла глаза и прижалась щекой к моей щеке. Мягкие волосы коснулись моего виска.
Для нас остановилось время.
В этом доверии я вдруг почувствовал, что с этой минуты беру на себя самую большую ответственность, самую большую, какая может быть в жизни мужчины — ответственность за другую жизнь. Отныне нас двое.

7
Я помню каждую минуту нашей первой ночи, я помню все слова.
В распахнутое окно вливались слабые звуки. Торжественно шумела река. В отдалении возникал шум проходивших машин. Где-то играла музыка, донесенная сюда, в Саяны, волнами радио за тысячи километров. Мир как бы отодвинулся, оставив нас друг другу, окружив своими спокойными звуками.
— Думаешь, я жалуюсь,— говорила Валя, заглядывая в глаза.— Нет, не люблю этого, просто рассказываю. Самым страшным было одиночество. Всегда с людьми и всегда душевно одинока. Ты это можешь понять? Одиночество с той минуты, когда пожимаешь руки знакомым  и уходишь одна.
У меня были встречи с другими женщинами, порой они захватывали меня. Думалось, что я понимаю женщин. Весь этот пустяшный опыт рухнул. Такого, когда дорогим становится даже тихое дыхание близкого человека, каждое его движение, еще не было. И я знал, что это навсегда. Вся будущая жизнь представлялась как продолжение сегодняшних минут. Мы нашли друг друга. Наверное, ради этого и жили, и все, что до этого было, просто помогало нам встретиться.
— Я тебя люблю, я тебя буду любить всю жизнь, — шептал я, разводя волосы и всматриваясь в лицо Вали.— У тебя не будет минуты, когда ты раскаешься во мне. Я не омрачу тебе и дня.
Она не отвечала на эти слова и, казалось, прислушивалась к своим мыслям.
Во внезапном порыве Валя повернулась ко мне и сказала
— Ты даже не подозреваешь, кем ты стал для меня... И замолчала.
Я вдруг увидел в глазах ее слезы.
— Что это?— испугался я.
— Не смотри, сейчас все пройдет.
— О чем ты плачешь?
— Не мешай... Мне хорошо, вот и всплакнула.
— Смешная!— Я крепко сжал ее плечи и поцеловал соленые зажмуренные глаза.
Она открыла их и долго смотрела на меня.
— Я больше не буду... Я постараюсь всегда быть хорошей и не давать тебе повода для огорчений. Ты ведь не хочешь, чтобы я огорчала тебя?
— Огорчай... Это может получиться забавно. Ты будешь стараться огорчить меня, и ничего у тебя не выйдет.
— Ты мне многим помог. Наверное, и не подозреваешь этого. Взял и оставил на вершинке. Поверил, что я способна к настоящему делу. Ведь могла уехать.
— Валя! Этого не могло случиться. Понимаешь, не могло...
Я накинул на плечи Вали кофточку, и мы опять вышли к реке.
Небо в той стороне, где должно было подняться солнце, голубело. Над рекой тянулся легкий парок. Пахло росой. Мы дошли до знакомого камня, сейчас влажноватого, и остановились возле него.
Так много было сказано важного для обоих, что мы долго молчали. Просто смотрели на реку, горы, ущелье, откуда вытекала светлевшая на глазах вода, на деревья.
Я раздумывал о том, что скоро, как только мы вскроем новый горизонт на вершинке, я смогу поехать в отпуск и появлюсь у своих, вернее, свалюсь к ним, как снег «а голову, с Валей. То-то удивится и расцветет мой батя. Он ведь больше всех тревожился, что я живу бобылем.
— Ты поедешь со мной?— спросил я Валю.
— Если хочешь... Я сделаю все, что ты хочешь.
Я не мог удержаться и обнял ее, поцеловал, ощутил запах волос, нежность теплой кожи. Опять ее ладонями сжал свои щеки. Как мне было хорошо! Как было хорошо чувствовать ее близость и слитность с ней.
— Не будем смотреть на часы,— предложил я.— Хочешь, выбросим их в реку?
— Зачем?— Она рассмеялась и сама, обняв, прижалась ко мне.— Разве время существует для нас? Мы сильнее его. Пусть оно движется. Оно все наше ...
Все же оно существовало. Над рекой пролетела чайка. Птицы проснулись. К берегу вышла женщина с корзиной, начала полоскать белье. Прошагали трое мальчишек — рыбаков. Глаза у них были еще узенькие от сна, они чуть дремали на ходу.
Мы поднялись длинной улицей от реки в поселок и с минуту задержались на перекрестке. Валя протянула руку и вопросительно взглянула на меня.
— Нет, я, наверное, не переживу этого,— с отчаянием сказал я.— Как это можно — расстаться.
— Мы же не расстаемся, мы только на время разлучаемся,— поправила меня Валя.— Правда?
Я стоял и смотрел, как Валя уходит. Походка у нее была легкая. Повертывая налево к своей улице, она оглянулась.
Я шел домой и думал, что прошлая моя жизнь кончилась. Теперь она казалась пустой, не наполненной настоящим счастьем. Ведь почти все мои товарищи обзавелись семьями, появились дети. Пришла и моя пора... Это новая жизнь должна быть очень интересной. Детские коляски, игрушки...
Недавно я видел возле Дворца культуры вечером такую сцену. Два наших инженера — обогатитель и заместитель начальника технического отдела — катили рядом по тротуару две одинаковые, обитые голубым материалом коляски. Потом они, устроив в тени коляски, присели на скамейку и о чем-то крупно заспорили. Я сидел рядом, и мне было смешно, что отцы, выйдя на прогулку с младенцами, забыли о них, увлеченные делами. Спор этот закончился почти ссорой, в которой они не заметили, как переменились местами. Обогатитель ушел первым, катя перед собой коляску. Мы со вторым инженером закурили, и я спросил — мальчик у него или девочка. Конечно, мальчик, с гордостью сообщил он.
Минут через пятнадцать подошла его жена, приоткрыла простынку, которой был закрыт ребенок, и вдруг охнула.
— Это же не Юра! Что такое?
— Как не Юра?
— Господи! Собственного сына не знает.
— Подожди-ка! Михаил Александрович нашего сына увез. Негодяй!
— Какой Михаил Александрович?
— Этот, с обогатительной...
— А ты что смотрел? Тоже, отец!
И супруги помчались выручать своего младенца.
Неужели и я буду вот так катать коляску, сидеть на скамейке с соседом и хвастаться? Впервые я испытал то, что называется отцовским чувством. С гордостью и волнением я подумал, что у меня могут быть сын или дочь. Лучше, если сын.
Потом я стал думать, что Валя делает сейчас. Она уже поднялась по деревянной лестнице, прошла длинным коридором, вошла в свою комнату и стоит, осматривая ее. Я дал бы что угодно, только бы узнать ее мысли, когда она осталась одна.
Усталости от бессонной ночи я не чувствовал. Еще оставалось часа три до того, как я должен был поехать на работу. Но спать я не мог. Я лежал на диване, закинув руки за голову, и мне было так же легко, как бывает, когда вот так же, опрокинувшись, плывешь в лодке и перестаешь понимать, она ли скользит по течению, или это облака проплывают над тобой. Такой же покой, такое же счастье... Я даже ощущал легкое покачивание и сладкую дрему. Не заметил, как уснул, и во сне меня не покидало ощущение этого покоя и счастья. Проснулся точно, минута в минуту, как и обычно. Хоть сон был и краток, но освежил, словно я и в самом деле побывал на реке.

8
Петр Васильевич собрал листочки, разбросанные по зеленому сукну просторного стола, посмотрел на всех из-под темных лохматых бровей и неожиданно добродушно заключил:
— В горном цехе, как малые дети. Честное слово! С интересами комбината никак не хотят считаться. У них, видно, только и свету в окошке — их новый горизонт.
Опять все свелось к назидательным разговорам! Впрочем, от этой обычной планерки, с которой начиналась рабочая неделя на комбинате, я особенно полезного не ждал. Как и всегда. Разве что затянулась сверх обычного.
На диспетчерском пульте загорелась красная лампочка. Петр Васильевич поднял трубку.
— Обогатительная! Слушаю!— громко сказал он.
Хриплый, искаженный усилителем, женский голос сообщил, что погрузка очередного маршрутного состава концентрата закончена. Диспетчер помолчала, собираясь, очевидно, с силами, и не очень связно начала докладывать о каких-то серьезных неполадках на фабрике. Петр Васильевич хмуро слушал, губы брезгливо отвисли.
Из кинотеатра, что светился неоновыми огнями напротив здания управления комбината, густой толпой выходили зрители. Многие из тех, что сидели в большом, как зал, кабинете управляющего, нетерпеливо переглядывались: они надеялись попасть на последний сеанс. Хорошие картины в наш, отгороженный горами медвежий угол, доходили с большим опозданием. Мы с Валей тоже собирались в кинотеатр. Досадно, если из-за пристрастия Петра Васильевича к длинным поучительным речам лишимся, удовольствия посмотреть итальянскую картину, которая с таким шумом прошла во всех крупных городах. Нам ее прислали на один день.
Черкнув что-то для памяти в блокноте, Петр Васильевич бросил трубку. Но почти сразу же диспетчерская красным сигналом опять позвала его. Слушая, Петр Васильевич поморщился и так выразительно взглянул на меня, что я понял: сообщение касается меня.
— У вас, Борис Степанович, тяжелая авария на девятом экскаваторе, — тихим отеческим тоном сказал Петр Васильевич. — Видите, как получается нескладно: Драгун только приехал и выбыл из строя. Уж посмотрите сами экскаватор и утром доложите, что там у вас.— Этим он словно подвел итог нашей сегодняшней стычке, показав, что последнее слово осталось за ним.
Петр Васильевич устало поднялся со стула и ладонью примял ворох бумаг, словно хотел вдавить их в стол.
— Вы свободны! — милостиво сказал он всем. «Свободны!» Итальянского фильма мне с Валей не видеть. В кабинете началось торопливое движение.
Я, чуть запоздав, всю планерку просидел у двери и в коридор вышел раньше других. Валя, чему-то весело смеясь, появилась в коридоре с Речкаловым. Мне показалось, что ее ничуть не тронула моя перепалка с Неволиным, а наоборот,— развеселила. На ходу она надевала кофточку и никак не могла справиться с рукавами.
Я видел, как Степан вольно касается ее рук и плеч, помогая натянуть кофточку. Этакая сверхдружеская помощь. Валя кивнула ему и, увидев меня, заторопилась.
Не знаю, какое у меня было лицо. Что такое? Неужели ревную? Спиной прислонился к стене.
— Что с тобой? — спросила Валя. Молча протянул я билеты в кинотеатр.
— Что там может быть серьезного? Тебе обязательно сейчас ехать на вершинку?
— Девятый стоит на добыче руды. План по руде срывается.
Мы вышли из управления комбината и остановились на углу. Возле кинотеатра деревья стояли с розовыми и голубыми листьями от рефлекторных ламп, хитро скрытых в кустах. Отблеск смешанного света падал на лицо Вали: оно сейчас казалось бронзовым, а глаза потемнели еще больше.
-  Ты меня сегодня огорчил, — вдруг сказала Валя. Я резко повернулся.
— Чем?
— Не догадываешься? Чего ты хочешь от нашего железного Петра Васильевича?
— Почему железного?
— Так мы его еще в тресте называли.
— Хочу другой жизни на руднике.
— Может быть, свержения Петра Васильевича?
— Нет, свержения таких порядков,— непримиримо подхватил я.— Сама из управления ушла? Не захотела с Петром Васильевичем работать? Почему же сейчас становишься на его сторону?
— Знаю и понимаю Петра Васильевича.
— И я с ним не первый день. Деспотический характер!
— И только?
— Без разрешения начальства шагу не ступит. Такого слепого подчинения и сам от всех требует. Так привык подчиняться, что даже жену домашним начальством зовет. Что поделаешь! Понравилась ему заячья шкура. А нам тоже в нее влезать? Так? Не могу с этим смириться.
Я здорово разозлился. Валя удивленно смотрела па меня.
— Зло! — сказала она.
— Имею основания.
— Ты забыл, он почти тридцать лет на такой работе. — Это ничего не значит.
— Да? Ничего? Это очень много. У него опыт, метод руководства. Проверенный. Не слепое подчинение, а точность выполнения. Этого он требует и от всех. И это я должна тебе говорить... Ты же видел, в какой короткий срок появился комбинат. Кто его строил?
— Мы!
— А он? В такой глуши и такой комбинат! Я-то знаю, как все было трудно. Через меня в тресте, а потом в совнархозе проходили все ваши дела. Если бы не Петр Васильевич! Недаром его прозвали железным.
— Это ничего не доказывает.
— А разве надо доказывать?
— Мы спорим о его характере. Характер — в делах, в отношениях. Ему ведь по нутру такие, как Степан Речкалов. Этот всегда стоит вытянувшись, руки по швам... Побольше бы Петру Васильевичу таких.
— Присмотрись,— сказала она очень серьезно и провела рукой по моему плечу, словно хотела успокоить.— Ты несправедлив к Петру Васильевичу. Не понял даже, как он относится к тебе. Вот присмотрись...
— Даже можешь сказать?
— Это — моя служебная тайна... Мы из-за Петра Васильевича, конечно, не поссоримся? Не стоит... Хоть испортил нам такой хороший вечер...— протянула она мечтательно.
Это меня  несколько охладило.  Стоило тратить время па Петра Васильевича.
Последние зрители торопливо проходили мимо нас в кинотеатр.
— Знаешь, не пойду в кино,— вдруг   решила   Валя.— Еду   на вершинку.
- Нет!— отказал я.— Пойди, прошу тебя.
— Почему ты не хочешь?— Она смотрела на меня с мольбой.
— Честно? Будешь мне мешать. Она засмеялась.
— Откровенно! Вот этим ты и хорош. Скажи мне что-нибудь. Скажи!
— Я тебя не люблю!— сказал я медленно, глядя в ее лицо.
— Вот сейчас ты говоришь неправду. Напрасно тебя хвалила. Хочешь позлить? Скажи правду.
— Я тебя не люблю,— повторил я упрямо.
Желая схватить Валю за руки, я шагнул к ней.
Она поспешно отступила.
В кинотеатре раздался сигнал.
— Позвони мне домой.
— Ночью?
— Да. Буду лежать и ждать твоего звонка.
Я схватил Валю за плечи, но поцеловать не успел, коснулся губами только копчика носа. И тотчас получил за это ласково по затылку.
Она вошла в ярко освещенный подъезд, остановилась, на верхней ступеньке между белых колони и, уверенная, что я еще тут, помахала в темноту.
И тут же исчезла в двери. Свет выключили. Деревья словно растворились. Я взглянул на небо, все в звездах, и вздохнул. Ах, как нескладно! Звезды! Теплый вечер... Мое место в кинозале рядом с Валей пустует.
Вдруг возникло какое-то удивительное чувство душевной легкости. Ведь, кажется, Валя ни в чем не поддержала, даже посмеялась надо мной. Но что она сказала об отношении ко мне Петра Васильевича? Какое? Что-то она тут выдумывает: несуществующее выдает за реальное.
На перекрестке я остановил самосвал и молча залез в кабину.
— Здравствуйте, Борис Степанович! — сказал водитель.
В рассеянности я даже не посмотрел, па какую машину попал.
— Здорово, Василий!
Он сидел без куртки, в темной с отложным воротничком рубашке. Сильные кисти рук, обнаженные по локоть, красиво лежали на руле. Я снял кепку, поерошил жесткую щетину волос и глубоко вздохнул.— Сколько сделал рейсов?
— Двенадцатый! — гордо сообщил Василий.
— Ого! Неплохо!
Наши парни умеют работать. Обычная их норма — девять-десять рейсов. Смотришь, к концу месяца и вытянем план.
— Хорошо возишь,— похвалил я Василия.
— Архипенко знатно гребет,— поскромничал он.— С таким экскаваторщиком не застоишься.— Слышали, Борис Степанович, дают вершинке новые самосвалы?
— По радио новость передали? -  не поверил я.
— Зачем по радио. Свои ребята в транспортном отделе подслушали. Неволин так распорядился. Только не семь, а пять.
— Черти! — не удержался я и засмеялся.— Все знаете. Добрая новость. Если правда.
Дорога шла в гору. Огни поселка опускались в черную глубину, с каждым поворотом их становилось больше, они расплескивались все шире. Внизу уже сверкал сказочный город.
Отвалившись к мягкой спинке сиденья, полузакрыв глаза, вслушиваясь в шмелиное гудение мотора, я думал о своем, самом близком. Это означало — о Вале.
Я пытался вызвать в своем воображении весь ее облик, увидеть Валю такой, какой она бывала в лучшие наши минуты, и это никак не удавалось. Возникали какие-то  черточки,  смуглота  скул, золотистые полосы, удивительная манера улыбаться, опустив густые брови когда не поймешь, что таится за этой улыбкой. Вдруг видел ее руки — небольшие, по-мужски крепкие, чувствовал волнующую их теплоту на своих щеках. Казалось, что даже слышу ее звонкий, всегда оживленный, словно сдерживаемый голос, наполненный внутренней силой.
Когда и с чего началось это наваждение? Мне было приятно вено минать первые встречи, первые взгляды, все-все, вплоть до самых недавних дней. Слово-то какое колдовское! Да так оно в самом деле и было!
Наваждение!..
Я покосился на Василия: не произнес ли вслух это слово. Василий напряженно всматривался в извилистую серую дорогу, огражденную справа от обрыва белыми каменными столбиками. Я опять полуприкрыл глаза.
Что она говорила обо мне и Неволине? Что-то, наверное, путает Доброго он обо мне во всяком случае сказать не мог.
Мы были на вершинке. Круто выворачивая руль на последнем повороте, от которого лучами расходились бетонированные рудовозные дороги к забойным участкам, Василий спросил:
— Вы чего сегодня такой?
— Какой такой?— буркнул я.
— Лицо, знаете... Оглушенное... Против шерстки на планерке погладили? Или билеты в кино пропали?
Все знают, все видят. Народ!
— Догадался, чертяка! — весело поддержал я Василия.— Ладно, следи за дорогой, психолог. Дадут нам самосвалы, опять тебя пошлю Василий, получать. Посмотрю, какое у тебя лицо будет, если снова бэу пригонишь.
— Куда вас подвезти?— спросил Василий.
Я не ответил, всматриваясь в освещенные электрическим светом рудные ярусы. В изрезанной горе под светом десятков прожекторов отчетливо различались красновато-фиолетовые рудные пласты, прослоены серыми и бурыми породами. Экскаваторы стояли в опасной близости крутых обрывов. На нижнем горизонте возле девятого экскаватора дви гались люди.
— Не знаешь, что с девяткой? — спросил я Василия.
— Кто их знает... Третий час стоят.
— Все то, что и не нужно, вы знаете, а у себя — ничего. Притормози!
Я приоткрыл дверцу и вылез на лесенку. Василий резко останови машину. Она зашипела тормозами. Я соскочил с лесенки.
Давая глазам привыкнуть к темноте, я стоял на краю откоса. Здесь на высоте облаков, воздух был колюче холоден, от него, как от родниковой воды, резало глаза. Широким полукругом в глубокой черноте рассыпались дрожащие огни поселка. Снизу по Рудовозной дороге двигались светляки самосвалов. На всех высотах горы возникали огненные росчерки фар автомашин. В стороне работали сварщики: вспыхивало фиолетовое пламя в темноте, казалось, что вздрагивает небо, сдвигаются с места камни и куда-то уходят.
Непременно надо будет показать Вале вершинку ночью.
Взрывы отпалки, с короткими перерывами, всколыхнули воздух, прогремели по вершинке, гулким эхом поднялись снизу из ущелья.
«Гора разговаривает! — весело подумал я.— Ладно! Перемелется!...» —решил я уверенно, думая о последнем столкновении с Петре Васильевичем, о его неожиданной милости с самосвалами и о всех тревожных делах с планом и с новым горизонтом. Тут на вершинке шла своя плотная жизнь, наполненная важными событиями. Она нуждалалась во мне, в моих душевных и физических силах, и мне тут всегда станов лось легче.
Я нашел отвесную лестницу и начал спускаться, касаясь ладонями влажных от ночной сырости деревянных перил.
Экскаваторщик Мусихин, маленький, крепенький, как сухой желудок, стоял под стрелой машины н ветошью вытирал руки. Ковш лежал на земле, блестя отполированными о камень острыми клыками.
Я тронул Мусихина за плечо.
— Что у вас?
Машинист повернулся. Он был в лоснящейся от масла брезентовой куртке, из-под которой виднелась полосатая тельняшка. Все. лицо его в мелких черных масляных точках. Мое появление в такой поздний час не удивило машиниста. Он досадливо отбросил ветошку в сторону.
— Масло пробивает... Думал прокладки... Хотелось еще недельки две потянуть, да, видно, пора на капитальный становиться. Вот и разбирались.
— Драгуну сообщили? — спросил я.
— Звонили... нездоров... опять припадок у Сергея Сергеевича.
— Попятно...— сказал я, досадуя, что не выбрал днем времени позвонить механику.— Очень нездоров?
Мусихин пожал плечами,— чего, дескать, задавать пустые вопросы, кто же не знает, что если Сергей Сергеевич болей, то уж болен.
— Плохо...— пробормотал я, прикидывая, что будет завтра добычей руды, ведь появятся новые самосвалы, и шоферы в погожие дни хорошо ее возят.
— Посвети-ка,— попросил я Мусихина, поднимаясь по лестнице в кабину машины.
— Не стоит... Борис Степанович! Измажетесь!— попытался Мусихин удержать меня, берясь все же за переносную лампу.— Дело-то видное.
— Поднимайся, свети!— приказал я.
Около часа провозились мы с Мусихиным. Дело было не только в масле, все оказалось гораздо сложнее: не переключалось сцепление, гремела коробка скоростей. В изношенных машинах так бывает: держится до какого-то предела, потом разом все рассыпается, и машина, которая вот еще час назад работала, превращается в груду металлического лома.
Мы вылезли, оба измазавшись.
— Говорил же, Борис Степанович!— огорчился Мусихин, протягивая мыло.— Везде самому нужно... Не доверяете?
— Ладно, слышал,— досадливо отмахнулся я.— Дело-то скверное, что тут гадать: становись на капитальный.
Легко это сказать. У меня скребло на сердце. Ведь Мусихин стоял па добыче руды. Чем завтра я восполню простой  этого экскаватора?
Мы присели на бревно, к которому был прислонен мотоцикл Мусихина, и стали договариваться, что надо сделать для быстрого ремонта машины.
— Не тяни,— попросил я Мусихина.— Срываем добычу руды, а этого нам не простят.
— Борис Степанович, сладость ли нам стоять? — обиделся машинист.— Помогите запасными частями. Пусть наши заказы в мастерской не задерживают.
Мы покурили, поболтали. Мне было легко с Мусихиным. Рабочая косточка! Один из тех, что вынимали на вершинке первые кубометры.
Добираясь до конторы, я, кажется, нашел выход: можно перекинуть экскаватор со строительства дороги на новый горизонт. Плохой выход, лучший — пусть другие укажут.
В конторе я вызвал квартиру Вали. Я не очень верил, что она возьмет трубку: поздно. Однако она подошла к телефону мгновенно. Наверное, жильцы не были потревожены звонком. Я услышал ее приглушенный и будто чем-то взволнованный голос.
— Борис! — сказала она.— Что там на вершинке? Я коротко ответил.
— Устал? — спросила Валя.
— Нет,— храбро ответил я.
— Спасибо, что позвонил. Ты спускаешься? До завтра! Спокойной ночи...
— Спокойной ночи... Я положил трубку.

9
Спускаясь в спящую долину на груженном рудой самосвале, я, подремывая, опять вспомнил заболевшего механика и еще раз укорил себя, что не собрался за день даже позвонить ему.
Драгун! Механик горного цеха по должности, а в сущности не только моя правая рука, но наставник во всем. Драгун обладал счастливой способностью любое сложное дело повернуть простой стороной. Это особенно привлекало меня в нем. По пылкости характера и отсутствию опыта я порой впадал в преувеличения, что-то переусложнял; тогда этот дар Драгуна и проявлялся, все вдруг становилось простым и ясным.
Как горько, что жизнь не дала ему полного счастья. Нелегко в пятьдесят лет принять окончательное решение, что семья давно развалилась, пора там рвать все слабые корпи. А тут еще привязалась тяжелая болезнь печени, которая то и дело укладывала его в постель.
Когда он теперь сможет выйти на работу?
Ведь из-за Драгуна и напустился на меня сегодня Петр Васильевич на планерке. «Аварии в горном цехе не прекращаются... А Кожов всему потворствует. Захотелось Драгуну в отпуск — пожалуйста! Кожов отказать не может. Распустил народ!— выговаривал мне Петр Васильевич.— Придется, видно, самому там порядок наводить!» И я опять не сдержался...
Машина катила темными улицами поселка.
В редких окнах были огни.
Ночь!
Я решил: если в комнате Драгуна есть свет, зайду к нему. Окно светилось.
В комнате с голыми по-холостяцки стенами, на длинном шнуре висела порыжевшая от пыли электрическая лампочка. Окно было завешено газетой. Вся одежда хозяина умещалась на вешалке, прибитой к внутренней стороне двери. Из мебели стояли простой стол, покрытый куском картона, несколько расшатанных стульев, этажерка, служившая шкафом для посуды, вторая этажерка была плотно заставлена книгами.
Сергей Сергеевич, худой, с почерневшим лицом, на котором глубоко запали светлые близорукие глаза, лежал в постели, укрывшись пушистым шерстяным одеялом, единственной уютной вещью в комнате. Он мне показался высушенным болезнью, постаревшим за дни короткой поездки.
Возле Сергея Сергеевича сидел белобрысый, лет пятнадцати, подросток, с розовыми, как у поросеночка, пухлыми щечками, с редкими рыжеватыми ресничками.
Драгун поднял усталые глаза от блокнота, с удивлением всмотрелся в меня.
— Борис Степанович? В такой час? Чем обязан, друг мой? — спросил он, приподнимаясь в постели. Голос звучал глуховато.— Все, Сашенька!— сказал он пареньку.— Завтра продолжим наш разговор.
Тот и сам при моем появлении торопливо поднялся, собирая книги и тетради.
— Вижу — огонь, вот и зашел,— сказал я, присаживаясь на стул возле Сергея Сергеевича.— Не поздно ли? Почему не спите?
— Бессонница одолела...— Сергей Сергеевич тяжело вздохнул.— Спасибо Саше, он через стенку живет, навестил. Изобрел что-то вроде ракетного двигателя ближнего действия. Ведь теперь все космосом увлекаются. Посоветоваться пришел. Занятный. Голова смекалистая. Так чем же обязан? Попало вам за меня от Петра Васильевича? А?
Я не стал скрывать.
— Было... Сегодня на планерке... Поворчал Петр Васильевич.
— Втравил я тебя с этой поездкой в неприятность. Уж извини..
— Не стоит извиняться, Сергей Сергеевич. Переживу... Другое хуже — девятый встал.
Сергей Сергеевич понимающе кивнул.
— Нормально... Машины, как и люди, изнашиваются.— Он усмехнулся краешком тонких бескровных губ.— В таком возрасте, как мой. Да! А девятый у нас заслуженный ветеран! Если бы не Мусихин, ему бы давно место на складе лома. Я бы машиниста за сохранность машины премировал. Извини, что не смог поехать. Опять печень разыгралась. Да и чем поможешь? На ремонт надо ставить.
— Был у Мусихина, обо всем договорились... Как прошла поездка?— спросил я о главном.
— Все решилось,— нехотя, помолчав, глухо сказал Сергей Сергеевич.— В народе говорят: разбитый горшок не склеишь. Так и у меня... Но с девочками как будто все хорошо. Теперь и вторая институт закончила. Вроде прямых обязанностей у меня и поубавилось.
Он поднял голову, темные тени лежали на запавших щеках, воспаленно блестели глаза.
— Страшно, Борис Степанович, признаться, что впустую были растрачены душевные силы.— Он задумался.— Многие годы прожил рядом с чужим человеком. Не было больших радостей и больших огорчений; прошли годы без счастья. Исковеркал свою жизнь, да и другой счастья не принес. Далекими, слишком далекими были людьми, не понимали стремлений друг друга. Там обывательщина душила — все устремления шли в благопристойность быта. А в сердце — черствость к людям, равнодушие ко всему, что окружало...
...Оставить? Ну, а долг отца, мужа, главы семьи. Нехорошо — дочери останутся без отца. Да и любил девочек. Тешил себя иллюзиями: пусть так идет, ведь я могу жить своими делами, не вмешиваясь в ее жизнь.
...Приеду — поживу, и не могу: душно, затхло, тина. Смеха там не слышал. Не умела смеяться. Вся из ходячих моральных прописей. Жил в .холодном доме. Потерплю так-то_самое большое полгода и опять куда-то в глушь года на три-четыре. Так и протянулись двадцать пять лет фальшивой жизни.
...Сейчас поехал... Тоже какие-то планы были. А кончилось тем, что расстался с последними иллюзиями. Повидались, поговорили — пришли к решению. Даже слез не было. Нет у меня дома. Вот и обдумываю, как теперь будет? Раньше всегда надеялся, что, может быть, все же создам какой-то тыл. Не из чего его создавать. Значит, надо как-то по-иному устраивать свою жизнь. Вернее, остаток ее...
Он откинулся на подушки и закрыл глаза.
— Дерево достигло своей высоты,— глухо продолжал Сергей Сергеевич,— больше оно не прибавит в росте, корни питать перестали. Теперь уже остается только терять сухие сучья, кору...
В тяжелом мужском горе раскрывался Сергеи Сергеевич. Слушая его, я думал о себе и о Вале. Будет ли у нас то счастье, которое не удалось Сергею Сергеевичу? Почему оно не далось ему? Может, сам виноват в чем-то перед той женщиной? Почему он семью называет тылом? Разве это не обидно для женщины? Нет,   равной   должна быть женщина с мужчиной. Так будет у нас с Валей. Ведь это союз равных. Семья — не просто убежище в трудные минуты. Сергей Сергеевич молчал, устало закрыв глаза.
Я не мог его утешать. Не мог согласиться, что любовь может обмануть, привести к такому концу. Любовь должна возвышать человека, а не ставить на колени. Значит, там была любовь не настоящая, а вернее,— ее вовсе не было. Почему же тогда он так долго тянул эти фальшивые отношения? Неужели не мог набраться мужества и покончить с этой ложью. Он сам искалечил свою жизнь. Но пострадала и другая. Разве мещанство, о котором говорил Сергей Сергеевич, можно победить пассивностью? Я жалел Сергея Сергеевича, но не мог сочувствовать ему.
Я шевельнулся, стул подо мною скрипнул.
— Как наши дела?— спросил Сергей Сергеевич, открывая глаза и взглядывая на меня.— Трудно вам?
— Нелегко,— честно признался я.— Каждый день что-нибудь неприятное.
— Не сдавайтесь, друг мой. Вам, должно быть, трудно. Это даже хорошо, что трудно.
— Так говорит и Петр Васильевич.
— В этом он прав. Будете больше себя ценить, знать, что легких дел не бывает. У настоящих людей...
— Когда вы тут — мне легче,— вырвалось у меня.
— Что я! — возразил Сергей Сергеевич.— Ваше поколение взяло па свои плечи большие дела. Радостно следить за вами. Вы, как хмель! Ударяете в голову. Мое поколение поднимало Урал. Ваше взялось за Сибирь. В совнархозе взглянул на карту сибирских строек. В глазах зарябило. Такого еще не бывало. Только тронули горы, и все зашевелилось. «Могучий край всемирной славы...» — поистине так.
— Разве мы не вместе?
— Силы, друг мой, не те... Вот о чем я еще размышлял. В удивительное вступили время. После войны оно для меня делится на три этапа: восстановление всего разрушенного гитлеровцами, ликвидация последствий культа личности и преображение всей жизни и вот эти первые годы семилетки. Чувствуешь, какие материальные возможности появились в стране? Доступны самые высокие взлеты. А какая сила у молодого поколения! Какой орлиный полет! Вот это восхищает.
— Рано вы себя списываете,— опять возразил я.
— Ничуть... Видишь, приехал, надо бы за дело, а я в постель. Тебя подвожу. Да и все теперь надо по-иному решать. Хватит шататься по стройкам. Пора подумать о стационаре и тихой должности — где-нибудь куратором в спокойном месте, на приличной ставке. В совнархозе не возражают... Приятели готовы помочь.
— А я? Оставляете? В самые трудные дни?— испугался я. Сергей Сергеевич говорил серьезно. В таком подавленном настроении я видел его впервые.
— Только это и держит...
Лицо Сергея Сергеевича исказилось. Он сжал зубы и весь напрягся, на лбу проступила испарина.
— Сейчас пройдет,— слабым голосом сказал Сергей Сергеевич.— Отсчитай, пожалуйста, двадцать капель из темного пузырька.
Потом он долго лежал, уперев глаза в потолок, не шевелясь.
— Как наши мечтатели живут?— спросил он. Отвлекает себя от боли?
— Ладно, — ответил я грубовато.— Встанете — увидите. Работают. Проект подвесной дорожки закончен.
— Молодцы!— похвалил Сергей Сергеевич.— Чем же девятку заменил?
— Четвертый с дороги перевожу.
— Правильно. Завтра зайду, посмотрю девятый. На ноги постараемся быстрей поставить.
— Не торопитесь,— попросил я.— Поправляйтесь...
— Пройдет...
Я не стал противоречить.
— А знаешь, как в совнархозе вскрытие нового горизонта называют?— спросил Сергей Сергеевич и довольно улыбнулся.— Прыжок тигра! Это почище нашего «Бюро мечтателей». Чудаки!
Сергей Сергеевич затих. Послышалось ровное дыхание. Я осторожно поднялся, стараясь не потревожить больного. Оглядываясь на его измученное лицо, тихонько ступая на носки, я вышел из комнаты и плотно притворил дверь.
Я шел пустой улицей и все еще раздумывал о трудной жизни Сергея Сергеевича. Какое одиночество! Как это трудно в такие годы!
В эту минуту мне очень захотелось увидеть Валю. Но поздно, очень поздно...
Все же я прошел переулком, где стоял ее двухэтажный дом, одинаковый в ряду других, но для меня особенный. Взглянул на окно Вали. На темные стекла ложился слабый дальний отблеск электрического света. С минуту я постоял на противоположной стороне улицы, всматриваясь в окно, на что-то надеясь, чего-то ожидая.

10
Каждая встреча с Валей несла радость. Простившись с пей, я уже с нетерпением ждал часа, когда мы опять увидимся. Но не всегда эти встречи были для меня легкими. Валя иногда задавала вопросы, которые заставляли меня порой основательно задумываться.
— Ты для меня ребус,— сказала однажды Валя.— Неразгаданный. Кто и что ты?
— Разберись. — А ты помоги.
Как я могу помочь. Какой там ребус! Парню почти тридцать лет. Пора, как говорят, зрелости и начало мудрости. Что-то не примечаю этого за собой. Срываюсь, не умею в каких-то случаях сдержаться, наверное, и глупости, если взглянуть со стороны, совершаю.
— Ребус!.. Что ж, попробуем его разгадать, Валя?
Мы встретились с Валей на вершинке. Был очень душный день. Беспощадно палило солнце. Ее смугловатая кожа светилась.
— Вот Петр Васильевич,— продолжала Валя.— Это человек сурового долга. Педантичен. Без рассуждений, прямолинейный. Может помочь, но может и придавить. Глыба! Не правда ли?
— На себе испытываю.
— Твердо знает свои обязанности, и твердо их выполняет. Если признает что-то полезным — поможет, отвергнет — не переломишь. Сильный характер! А ты?
— Я считаю, что если в чем-то убежден — это надо отстаивать.
— Но почему тебе так неровно живется? Почему ты словно опасаешься, что тебя немногие понимают. Разве нельзя проще?
— Как это проще?
— Спокойнее... Жить спокойнее и работать спокойнее. Как, скажем, Степа. Вот у пего хорошо дома: всегда ровен, заботлив. Развлекается охотой, преферансом. Ты ведь, кажется, и не охотник. У тебя на это' не хватает времени. И на работе у него всегда спокойно.
— Как «Ванька-встанька!» — перебил я Валю.— Легко выпрямляется, ни один удар ему не страшен. Без единой вмятины.
— Как строго! Всегда в бою?— Она загадочно улыбнулась, и я не мог понять — в шутку ее слова или всерьез.— У него свои достоинства. На работе он,— она чуточку помедлила,— служебная папка. Так его Петр Васильевич назвал. Так без служебной папки не обойтись. А кто же ты?
— Скрытый честолюбец.
— Да? Считаешь себя самым талантливым инженером?
— Конечно! Есть этот грех.
— И Петр Васильевич мешает талант развернуть?
Что я мог ответить Вале? Что я такое? Действительно? Я не задумывался над этим.
— Все гораздо проще,— попытался ответить я.— Люблю работать. Больше ничего. Разве жизнь должна проходить мимо меня? Степан живет возле нее. А я так не могу. Вот семилетка. Для меня в этом большой жизненный смысл. Хочу сказать в семилетке свое слово. Талантливее? Честное слово, не думал... Волнуюсь? Очень! Это же наше первое большое дело на вершинке. Ведь грохнем — рудник силу увеличит. Разве это не заманчиво.
— Прыжок тигра!..
— Не смейся... За этот прыжок и с тебя взыщут. Не забыла? Кстати... Что же у тебя с бурением? Так и остается без перемен?
— Смотри!— схватила меня за руку Валя.
Пятерка охотников, одолев последний подъем, вышла цепочкой во главе с нашим рыжебородым рослым машинистом экскаватора Лагуновым из леса. Они прошли мимо, не заметив нас, и присели в двух шагах отдохнуть среди мшистых камней вершинки.
Изрезанная уступами гора в этом месте падала в ущелье. По Рудовозной дороге густо двигались, похожие издали на жуков, самосвалы. Внизу, в самой глубине ущелья, кирпичными стенами выделялись здания обогатительной фабрики, гаража, механических мастерских. На высокой красной трубе четко белели цифры года окончания кладки: «1958». В долине реки — дома поселка в ряби солнечного блеска.
— Глядите! Куда мой четвертый вылез!— удивился Лагунов, показывая на крайний экскаватор, который, повертываясь грузным корпусом, сыпал землю в платформы.
— Где же теперь новые дома ставить?— спросил самый молодой охотник Ефим.— Тесно в долине стало.
— В гору, Ефим, полезем,— шутливо пообещал Лагунов.— Тебе дом повыше поставим. Вон под теми соснами. А то больно комары тебя допекают. Авось там не достанут.
Все весело рассмеялись. Видимо, парню от балагуров в эти дни доставалось немало.
Над вершинкой зарокотал самолет. Небольшая зеленая машина летела низко над лесом.
— Чего нас пешком понесло,— огорчился Ефим.— Спуститься бы в Кашгол — рядом были, и на самолете домой. А то ведь двое суток топали... Вон как сапоги в горах постругал...
— Сапоги жалко?— Лагунов добродушно рассмеялся и, притянув к себе парня за плечи, словно желая сказать что-то по секрету на ухо, проговорил сочувственно: —Заскучал по жене? Не тужи! Дом теперь рядом. Придешь, а жена...
Дальше было опасно подслушивать. Могут еще такое сказать! Я вышел из кустов, обрадованный этой встречей, и громко поздоровался с охотниками.
Все разом оглянулись.
— Во! — воскликнул Лагунов.— Только явились, пожалуйте — сразу на глаза начальству.
— Сколько набили!— похвалила Валя, разглядывая связки птиц.— Не зря, значит, ходили... Ой, даже медведя встретили!— изумилась она, увидев у ног Лагунова медвежью шкуру, свернутую в рулон и перевязанную проволокой.
— Зимой из берлоги выманили. У знакомого лесника хранил,— объяснил Лагунов.
— Продайте, Матвей Григорьевич,— попросила Валя, поглаживая упругий бурый мех.— Мечтаю о таком ковре.
— Не торгую,— бесцеремонно отказал Лагунов.
— Он не продает,— хихикнул Ефим, растягивая в улыбке губы так, что обнажились крупные и кривые, как у щуки, зубы.— А вот замуж выйдете, на свадьбу позовете — в подарок шкуру принесет. Уж сколько так в поселке раздарил... Смехота!
— На счастье!— серьезно подтвердил Лагунов.
— Помогает?— спросила Валя.
— А если разводятся — дареное назад забираю,— мрачно сказал Лагунов.
— Скоро придется отдать шкуру-то,— снова хихикнул Ефим.
— Кому?— Лагунов поднял голову.
— Сам знаешь...— протянул Ефим.
— Ладно... Не последний медведь... Еще будут...
Намек на нас? Я невольно взглянул на Валю. Она смущенно отвернулась.
Не знаю, чем бы закончился этот разговор, но как раз на нижней тропинке показались двое: грузноватый Петр Васильевич, который шагал, опираясь на толстую палку, и незнакомая женщина в длинном сером пальто и темном берете. На ремне через плечо она несла тяжелый кожаный футляр.
— Плохое место, ребята, выбрали,— огорчился Матвей Григорьевич.— Опять начальство. Самое большое! Что им тут нужно?
Это тут же выяснилось. Петр Васильевич и незнакомая женщина поднялись еще выше, не замечая нас, сидевших среди камней и кустов. Женщина поставила футляр на землю, раскрыла его и, меняя объективы фотоаппарата, долго искала выгодную точку для съемки рудника.
Она подозвала Петра Васильевича, нашла ему место на краю откоса и, отойдя шагов на десять, принялась энергично командовать.
— Не так! Зачем в аппарат смотрите? Повернитесь спиной... Теперь лучше! Пальто снимите и что-нибудь делайте... Ну, будто кому машете.
Со стороны было смешно смотреть, как Петр Васильевич, наш строгий управляющий комбинатом, покорно стоял на резком ветру в костюме, положив пальто на землю, спиной к объективу фотоаппарата, подчиняясь требованиям женщины, послушно отходил то вправо, то влево, опускал и поднимал руку.
Все охотники наблюдали за этим редким зрелищем с откровенным удовольствием, но, боясь себя выдать, сдерживались, помалкивали.
Корреспондентка провозилась минут двадцать.
Когда они ушли к машине, Матвей Григорьевич, смеясь от всего сердца, покачал головой:
— А любит славу наш Петр Васильевич!
— Нагулялись?— спросил я Лагунова.
— Разве охотники могут в тайге нагуляться?— уклончиво ответил Матвей Григорьевич.
Машинист Лагунов — из золотого фонда людей вершинки. Приехал сюда среди первых и прославился тем, что сразу же в радиусе километров полтораста изучил всю тайгу, лучшие охотничьи и рыбачьи места. В поселке построил дом и заложил сад. Хвастал, что воду пьет из своего колодца. Очень хозяйственный мужик. У него проходили практику все молодые экскаваторщики. Не раз выручал он нашу вершинку, я надеялся, что поможет и в этот раз.
— Ты, Матвей Григорьевич, очень вовремя вернулся,— сказал я.— Твой четвертый на добычу руды ставим. Подменишь девятку. Без тебя ребята не решаются машину переводить. Робеют крутой дороги. |
Машинист опасливо отодвинулся от меня.  
— Дай после тайги в бане попариться.
— День только начался,— настаивал я,— успеешь помыться и отдохнуть. Выходи в ночь.
Матвей Григорьевич, поглаживая   ствол   ружья,   с добродушной усмешкой смотрел на меня.
— Круто! А если бы в тайге задержался?
— Сам бы повел.
— Ишь ты!
— Решено?— спросил я.
— Ладно... в ночь выйду. Я облегченно вздохнул.
Матвей Григорьевич поднялся, за ним встали и другие охотники. Под гору они пошли цепочкой, в том же порядке, как выходили из тайги,— вожаком Матвей Григорьевич, с медвежьей шкурой на плече, замыкающим — самый молодой Ефим.
— Хороший дядька,— не удержался я от похвалы.— Безотказный, смелый! С такими рядом легко. Знает, если прошу, то дело серьезное.
— Да и, наверное, твой характер понимает,— сказала Валя, и опять непонятная улыбка мелькнула на ее лице.
— Как мы поможем тигру прыгнуть?— напомнил я.
— Ох, плохо! Пока плохо...  Но  послезавтра   пускаем  три новых буровых станка.
Шутит?
— Три станка? Те? Некомплектные?
— Да,— с невинным выражением подтвердила она. — Каким образом?
— Некомплектные сдала на склад и получила новые.
Я не верил. Вырвать три новых станка у Петра Васильевича! — Валя! Как это удалось?
— Поговорила с Петром Васильевичем. Но только по-своему. Нашла подход к его черствому сердцу.
— Это могут сделать только женщины. Они способны порой на чудеса.
— Да? Чудо оказалось нетрудным. Рассказать, как сотворено? Петр Васильевич попросил составить докладную записку в совнархоз, очень длинную и очень дипломатичную. Больше никому не мог доверить. Ночь потратила. Трижды переписывала. Поставила условием: записка обменивается на записку о выдаче комплектных станков. Пожался и согласился.
Вот тебе и недоступный Петр Васильевич!
Осталось только развести руками. Валя отлично начинала   на вершинке. Надежная союзница!

11
Сергей Сергеевич появился в конторе во второй половине дня. Он был, как обычно, чисто выбрит, в свежей рубашке, опрятной спецовке.
Он сдержанно поздоровался. На темном лице все те же воспаленные глаза. Я с досадой подумал, что напрасно Сергей Сергеевич вышел на работу. Сегодня поднялся, а завтра свалится. Зачем же так вести себя?
— Не утерпели!— упрекнул я.— Ведь вы же больны, Сергей Сергеевич. Что с вами делать?
Он промолчал.
Я постарался быстрее закончить разговор с работниками транспортного отдела и подсел на диван к Сергею Сергеевичу. Зачем он, действительно, вышел раньше времени? Ведь все сейчас в порядке, уж очень срочных дел нет.
— Налаживается, все налаживается,—-попытался я успокоить его,— Буровые станки получили, автомашины... Четвертый утром в забой встанет. Приближаются решающие бои.
Сергей Сергеевич слушал, склонив голову с редкими торчащими волосами, тронутыми сильной проседью у запавших висков. Несколько нетерпеливо поглядывал на меня, словно не хотел слушать.
Он поднял голову, протер очки платком, близоруко моргая.
— Без меня в эти бои пойдете,— сказал он хрипловато.— Прощаться пришел.
— Как?— оторопел я.—-Уезжаете? Не сдержали слова? Я не мог этому поверить.
— Освобожден...— медленно с горечью, процедил Сергей Сергеевич.— За нарушение трудовой дисциплины. Так-то вот! Освобожден и переведен механиком на монтаж второй очереди обогатительной фабрики.
— Погодите, погодите,— схватил я за рукав Драгуна.— Расскажите толком. Кто освободил? Когда?
— Освобождать может один человек,— резонно поправил меня Сергей Сергеевич.— Со вчерашнего дня... Сегодня рассыльная принесла домой выписку из приказа.
— Вчера? — переспросил я, все вспоминая и загораясь гневом.— Вчера? Мы же виделись. Не поговорил со мной? Не счел нужным хотя бы сообщить. Ну, Петр Васильевич...
— Разве важна эта деталь?— сказал Драгун.
— Да, очень. В молчанку играть не позволю. Побоялся сказать. Вот как стал действовать.
— Ну, он не из трусливых, — не согласился Сергей Сергеевич.— Не счел нужным это сделать.
Не слушая возражений Сергея Сергеевича, я позвонил Петру Васильевичу. Его кабинет не отвечал. Наверное, все еще водит по комбинату корреспондентку.
— Отменит приказ,— пообещал я.
— Вряд ли...— сказал Сергей Сергеевич.— Пришел не за этим. Одолжи пятьдесят рублей до получки на новом месте. На фабрику не пойду. Поеду искать эту самую тихую должность. Ну, а в дороге все деньги издержал. Сбережений же никогда не делал,— застенчиво пояснил Сергей Сергеевич. Он стыдился просить взаймы.
— Никуда вы не уедете. Вы тут нужны, Сергей Сергеевич, дорогой!— взмолился я, жалея и страшась лишиться его в эти самые трудные последние дни.
— Не растрачивайте напрасно пороха, друг мой. Он вам пригодится.
— Да как вы сами-то, Сергей Сергеевич, можете так легко соглашаться? Разве это выход, что не пойдете на обогатительную и уедете на другой рудник? Нет, вы должны остаться тут. Ведь нашей механизации завидуют. Теперь этот новый горизонт... подвесная дорожка... С вами все быстро бы пустили в ход. А без вас... Неужели не жаль вам вершинки, всего, что вы тут сделали?
Я не мог представить себе вершинки без Сергея Сергеевича, талантливого механика, с его удивительным даром понимания техники, непререкаемого авторитета для всех наших людей. А как он их знал, как умел найти путь к каждому человеку, заразить его своей страстью к машинам.
Сергей Сергеевич поднялся с дивана и подошел к окну. Я понимал его состояние. Такой приказ оскорбителен. Но нельзя же так легко сдаваться.
— Ну!— Драгун отвернулся от окна, насильственно улыбаясь, смотрел из-под очков усталыми добрыми глазами.— Всегда трудно уезжать с насиженного места. Ведь тут прошла часть жизни. Что-то было сделано, к чему-то привык. Но...— он покачал головой,— в конце концов это проходит. Так-то, друг мой... Ни пуха, ни пера... Коли будет время — загляните вечерком. Попрощаемся наедине. Ведь вместе поработали...
— Нет!— Я сердито отступил, не принял протянутой руки.— Нет! Не хочу прощаться. У нас с вами недоделаны большие дела. Надо их завершать вместе. Не могу без вас, Сергей Сергеевич.
— Пойду собираться...
Сергей Сергеевич вышел. Походка была беспечная, он шел, высоко подняв голову, подчеркивая этим незначительность происшедшего. Но я-то представил, что у него сейчас на душе. Нелегко, нет, нелегко ему оставить рудник. Меня он не обманет.
До вечера я так и не смог разыскать Петра Васильевича: в кабинете он не появлялся.
В воинственном настроении я поехал в поселок.
Багровый солнечный диск опускался в тревожное свинцовое мареве дальнего лесного пожара. Горьковатый дымок его доходил и до поселка. Дышалось трудно.
Петра Васильевича я встретил в подъезде управления комбината. Вместе с  женщиной-корреспонденткой  он   поднимался  по лестнице.
— Опять неотложные дела?— недовольно бросил Петр Васильевич, что-то заметив в моем лице.— Видишь, занят. Гостья приехала, сотрудница московского журнала. Завтра поговорим.
— Больше десяти минут не отниму,— упорствовал я.
— Мне осталось только попрощаться,— деликатно сказала корреспондентка, услышав наш разговор.
Петр Васильевич поморщился.
— Начальник нашего ведущего цеха — горного,— представил он меня.— Стоило бы и его запечатлеть. Скоро о нем вся область заговорит.
— Спасибо!— буркнул я невежливо.— Сегодня не до этого. Петр Васильевич исподлобья посмотрел на меня.
— Вас надо снимать не в кабинете, а на фоне гор,— сказала корреспондентка.—Правда?
— С глыбой руды в руках,— иронически подтвердил я. Женщина покосилась на меня.
— Спасибо за помощь,— обратилась она к Петру Васильевичу.— Без вас и десятой доли не смогла бы сделать. Теперь последняя просьба: отправьте на аэродром к самолету.
Пока Петр Васильевич вызывал машину и помогал корреспопдентке уточнить записи о комбинате, я стоял у окна п смотрел на вечернюю улицу. Тонкая дымовая пелена окрашивала в голубоватый свет поселок.
Наконец, женщина простилась и вышла.
— Целый день отняла,— пожаловался Петр Васильевич.— Из обкома позвонили, просили принять по-хорошему. Даже без обеда остался. Видишь ли, у нее времени нет, один день на наш комбинат выделила. Что у тебя? Стряслось что?
— Признателен за машины,— сказал я.
— Ага! Видишь, Петр Васильевич не такой уж зверь. Появилась возможность — выделил. От тех напрасно тогда отказался. И они могли бы тебе послужить. На себя пеняй,— он вопросительно взглянул на меня.— Выкладывай! Не за этим же приехал.
— Почему Сергей Сергеевич освобожден без моего согласия?
— Вон что встревожило,— успокоенно протянул Петр Васильевич. Он смотрел холодно.— Не освобожден, как ты выразился, а переведен на обогатительную фабрику. Почему — тебе отлично известно.
— Приказ прошу отменить,— твердо сказал я.— Без Сергея Сергеевича мне невозможно.
— Не нужен тебе такой механик. Сколько можно терпеть?
— Я настаиваю на отмене этого приказа.
Крупное лицо Петра Васильевича побагровело, мясистые щеки задрожали.
— Кого выгораживаешь? — закричал он.— Уехать без разрешения? Бросить рудник в самые трудные дни! Где это видно? Как мальчишка!
Он даже поднялся из-за стола.
— Не будем говорить о Драгуне. Я тебе во многом уступал. В этом поблажки не дам. Хватит, натерпелся! Над комбинатом решили встать? Хорош и ты! Надо, если по-настоящему, и тебе за самовольство выговор записать.
Во всем, что говорил Петр Васильевич, была доля правды. Я это понимал.
— Формально вы правы,— подтвердил я.— Сергей Сергеевич уехал без вашего разрешения. Почему так поступил? Вы не отпускали. А ему семейные дела надо было решить. Семья распалась окончательно: он разводится.
— Если по всякому поводу слезу начнем пускать — все развалим,— бросил Петр Васильевич, но при слове развод задумался.
— Не мне говорить об этом,— запальчиво продолжал я.— У вас житейского опыта больше. Вы знаете, как порой все трудно бывает. У других семейные истории проходят легко. У Сергея Сергеевича — трагедия всей жизни. Этот узел давно надо было развязать, да, видимо, не хватало сил. Сейчас пришлось разрубить. Разве это легко? Помните, когда приехал Сергей Сергеевич, вы говорили, что встречали его двадцать пять лет назад на Урале, лучшего механика для горного цеха нам не найти. Правы оказались! Вы это и сами знаете.
— Что из этого?
— Тяжело ему сейчас. Семью потерял, часто болеет. Неужели будем добивать?
— Не пугай!— опять набычился Петр Васильевич.— Убивать... Что это за слова? И почему без него не обойдешься? Справишься...
— Нет, не справлюсь... Второго Сергея Сергеевича нам не найти. И вы это знаете. Ладно, я поступил неправильно. Готов понести за это наказание. Но нельзя допускать, что может пострадать дело. Оставьте Сергея Сергеевича. Не будет у него больше таких нарушений. Под мое поручительство! А? Петр Васильевич?
— Ох, Борис Степанович! Против совести заставляешь идти. Чего я тебе потворствую? Не понимаю. Ручаешься?— Петр Васильевич недовольно смотрел на меня.
— Да!— торжественно заверил я, ликуя.
— Хорошо!— быстро, словно ловя меня на слове, сказал Петр Васильевич.— Приказ отменю. Помни, по твоему настоянию и под твое поручительство. У тебя еще что-нибудь есть?
— Мелочи.
— Выкладывай свои мелочи.
С ними мы покончили в десять минут. Я хотел подняться.
— Подожди,— остановил меня Петр Васильевич.— Как Валентина Николаевна? Справляется? Учитываешь — знающая, но опыта маловато.
— Все когда-то начинают с первого шага.
— Ишь, как стал в людях разбираться. И все же?
— Тянет... Да и присматриваю.
— Присматриваешь? Ну, смотри, смотри,— протянул он лукаво, вкладывая свой смысл в это слово.— Есть к чему присмотреться. Только срок вскрытия горизонта не сорви. Взыщу строго. Теперь нам с тобой перед совнархозом ответ держать. Да и перед своей совестью. Не так?
Я опять хотел подняться, и снова Петр Васильевич усадил меня. Нет, без длинного разговора он обойтись не мог.
— Вот, Борис Степанович, горячность твоя, запальчивость — качества хорошие. И всякое такое, вроде «Бюро мечтателей»— не так уж плохо. Но меру знай. Ты ведь как живешь? Увлекся своим и вбил в голову, что только один все тянешь. Кругом — противники. Понимаю по молодости. Но уж пора думать. Останешься один в комнате — попробуй проверить свое поведение за день. Где был прав, где не прав. Руководить людьми — искусство. Оно не сразу приходит, да и не всякому дается. Умей порой где-то уступить, а где, если нужно, прижать. И не торопись первые слова, какие в голову придут, выпаливать. Не будет в тебе этого — плохо придется. Понял? Ну, понял не понял — подумай. У тебя впереди дорога большая. А теперь — ступай.

12
Сергей Сергеевич и Валя сидели рядом на скамейке возле конторы. Металлическим прутком Сергей Сергеевич вычерчивал на сыром песке схему уступчатого взрыва. Недавно прошел сильный веселый дождь, от асфальта подымался легкий парок. Как всегда в горах, после прошедшего дождя воздух был особенно свеж и прозрачен. Легко дышалось.
Я подошел незамеченным и присел рядом. Рука Вали лежала па скамейке, я ладонью накрыл ее. Она взглянула на меня, и лицо ее дрогнуло в улыбке, под ладонью приветственно шевельнулись ее пальцы, ниже наклонилась голова.
Сегодня Валя была в зеленой шерстяной кофточке и в тон к ней — изумрудные бусы. Шерстяные кофточки и бусы были ее слабостью, она меняла их почти каждый день. Ни крашеных губ, ни серег, ни кольца — ничего из того, чем женщины хотят выделить себя. Только кофточки и бусы. И я все равно каждый день ожидал, какой покажется она сегодня.
Побыть рядом, помолчать вот так, как сейчас, видя в профиль ее внимательное лицо,— уже хорошо. С каждым днем мне все больше не хватало тех минут, когда мы оставались одни. Я ревновал Валю к часам, когда она была далека от меня и жила своей отдельной жизнью. И как нарочно теперь нам редко удавалось встречаться наедине.
— Ясно?— настойчиво спросил Валю Сергей Сергеевич, показывая на схему.— Тогда вся эта масса породы сползет. Эффект взрыва будет значительно снижен. Такие случаи в горной практике редки, но помнить о них надо.
— Запуталась, окончательно запуталась,— с веселым отчаянием призналась Валя.— Ошибки геологов смутили. Да и столько с этим взрывом всего... Боюсь упустить какую-нибудь мелочь. Все чудится: не будет взрыва и вся порода не тронется с места. Вот мне достанется! Даже сон потеряла!..
— Из-за этого молодой женщине сон терять?— Сергей Сергеевич добро рассмеялся.— Не стыдно? Ай-ай... Так нельзя. Хотите, научу, как отвлечь себя? Смелее смотрите на все, что делаете. Уверуйте в себя. А для этого отдавайтесь всем радостям. Что вы любите? Прогулки, компании, танцы, книги... Ну что там еще? Наряды, вышивки... Отдавайтесь тому, что вам нравится. Тогда вас будет сильнее к работе тянуть и трудное будет казаться легким. Я, скажем, любил преферанс, да и сейчас не откажусь от него в порядочной компании. Люблю еще хорошую книгу — как бы ни было трудно, порой кажется, не до чтения. Мне даже, как активному читателю, все журналы в библиотеке первому дают. Так-то вот! Ради камней, даже если в них много железа, не надо от радостей отказываться.
— Пытаюсь отвлекаться,— пальцы Вали слегка пошевелились под моей ладонью.— И это не всегда помогает.
— Значит, плохо пытаетесь. Смотрю — сидите, лоб нахмурен, ничего не видите и не слышите. Так морщины наживете. А вам надо королевой по нашим горам ходить. Вы их покорить пришли и покоряете. Так держитесь. Тогда вот и Борис Степанович вам любой промах простит. Простишь, Борис Степанович?
И Сергей Сергеевич уже знает. Мы держались на людях добрыми друзьями, даже на ты остерегались разговаривать. Почему? Может быть, потому, что настоящая любовь всегда робка? Но как быстро Валя завоевала расположение Сергея Сергеевича. Теперь и она уж не скажет о нем, как тогда ночью: «угрюмый, больной».
— Пожалуй, прощу,— великодушно пообещал я.— Но взрыв должен состояться в назначенный день. Иначе нам всем головы поснимают, воткнут на колья и выставят на вершинке.
— Это уже страшно!— Валя засмеялась.
— Бывает и так,— продолжил свой рассказ об эффектах взрывов Сергей Сергеевич, стирая подошвой схему на песке и вычерчивая новую.— В этом случае...— он задумался,— Да, знаете, есть у меня книжонка одного немецкого горняка. Хотите, завтра принесу? Да, так вот этот случай...
Закончить рассказ ему не удалось.
Легковая машина развернулась на площадке у конторы и остановилась. Из нее, опираясь на палку, вышел Петр Васильевич, за ним Степан Речкалов.
«Высокие гости» подошли к нам.
— Здравствуйте, вершинники!— приветствовал Петр Васильевич. Степан подчеркнуто дружески пожал мне руку. Он   словно хотел
этим показать, что ничего против меня не имеет. Но позавчера как ему не хотелось подписывать акт об ошибке с замером пустой породы. Ох, как пытался выкрутиться. Четыре битых часа прошло, пока не сдался по всем пунктам.
— Нравится вам тут?— спросил Петр Васильевич Валю. Она кивнула.— Как он?— показал на меня палкой Петр Васильевич.— Не обижает? Ведь порох! Всегда может взорваться. От малейшей детонации.
— Меня, Петр Васильевич, обидеть трудно,— сказала Валя и оглянулась на меня.— Вы разве забыли?
~ Ладно, ладно... Кто старое помянет... Знаете сами, что тому бывает. А что — плохо вам жилось в управлении? Вот и наш маркшейдер может подтвердить. На ветерок захотелось? Хотя,— он оглянулся на зеленые горы, залитые солнцем,— тут воздух свежий. Дерзайте! Ведь у нас тут мечтатели живут. Но если станет трудно — милости прошу. Старое место всегда за вами.
Валя только улыбнулась в ответ на речь Петра Васильевича.
— У вас ко мне вопросы есть?— совершенно другим официальным тоном обратился Петр Васильевич к Сергею Сергеевичу.
— Никаких, — сдержанно и холодно ответил Сергей Сергеевич.
— Благодарите Бориса Степановича, что на обогатительную не перевели,— сказал Петр Васильевич.— Он за вас горой стоит. Разжалобили вы его семейными неурядицами.
Таков уж Петр Васильевич. Он может по-слоновьи наступить на ногу и не заметить этого.
Лицо Сергея Сергеевича посерело. Но ни одним движением не выдал он своих чувств и молча, холодно смотрел на Неволина.
— Что же время терять,— сказал Петр Васильевич, отворачиваясь от Драгуна.— Пошли на вскрышной участок. Посмотрим, как готовитесь. Ваше хозяйство?— обратился он к Вале.— Вот и ведите.
Мы медленно пошли по дороге к забойным участкам. Сергей Сергеевич не тронулся с места. Петр Васильевич обратил внимание, что механика с нами нет, но ничего не сказал, только нахмурился и, шагая с краю, раздраженно постукивал палкой о каменный парапет.
На рудных горизонтах мы задержались недолго. Никаких замечаний Петр Васильевич не сделал. Да и о Драгуне позабыл.
— Я от тебя, Борис Степанович, разве требую, .чтобы ты полтора плана давал? — говорил он.— Нет же! Но если ты хоть на одну десятую процента плана не выполнишь — пеняй на себя. Дисциплина, брат!
Это я знал и слышал от него не впервые. У него даже свое выражение для этого было — «работа в ажуре». То обстоятельство, что я входил в этот самый «ажур», успокоило Петра Васильевича и настроило на добродушный лад.
Петр Васильевич очень быстро устал от хождения по уступам, остановился, тяжело дыша, с опаской посмотрел на деревянную лестницу, но которой надо было подняться из выемки на следующий горизонт. Полное лицо его раскраснелось, он снял шляпу и носовым платком вытер лоб.
— Сдает сердце,— пожаловался Петр Васильевич.— Бывало смену проползаешь по шахте, вымотаешься, а па-гора поднимешься, примешь душ и всю усталость с грязью смоешь. Берет свое возраст. Никуда от него не уйдешь.
— Отдохнем здесь,— предложил я.
Мы остановились возле низенького зимнего обогревательного домика. В летнее время он служил кладовкой для инструментов и убежищем на случай ненастья. Петр Васильевич первым присел на скамейку.
Рядом по рельсам двигался кран, с помощью которого бригада рабочих выравнивала после недавнего взрыва нарушенный железнодорожный путь. Я заметил, что один рельс поставлен укороченный и место стыка приходится между шпал.
Этакая небрежность!
Мне не хотелось при Петре Васильевиче делать замечание бригадиру. Однако и усидеть сил не было. Я поднялся и пошел к рабочим.
С бригадиром, старым путевым мастером, мы стали проверять качество укладки рельс всего этого участка.
Возвращаясь, я столкнулся со Степаном. Он разглядывал борт забоя, из которого экскаватор брал руду.
— Тебя, кажется, можно поздравить?— самым дружелюбным тоном сказал Степан.
Я насторожился. — С чем?
— Не скромничай... Понимаешь... Неразлучными стали с Валей. Как на вершинку поднялась, так к нам дорогу позабыла. У нее теперь все вечера заняты. А как изменилась!
Чего он лезет.
— Какая наблюдательность! — я покачал головой. Мне не хотелось с ним откровенничать, хотя он явно на это напрашивался.
— Нет, право... Да и все же это видят.
— Да? Знаешь, иди ты к черту со своей наблюдательностью,— и я направился к обогревательному домику.
— Ладно,   ладно,— в спину   мне   сказал   Степан.— Только не забудь, что я к этому имел какое-то отношение. Петр Васильевич отдохнул и ждал меня.
— Проверил?— спросил он добродушно. Заметил-таки, зачем я уходил.
На следующем уступе Степан, громко засмеявшись, остановил Петра Васильевича.
— Взгляните...
Петр Васильевич повернулся, вгляделся.
— Что это?— спросил он. Я ничего не понимал.
Петр Васильевич показал палкой. На столбе электролинии, возле трансформаторной будки, висел яркий, с выдумкой сделанный плакат, Смешной человек, всплеснув руками, с задранными ногами, взлетел от удара током. Под ним было написано: «Не суй руки — протянешь ноги».
Я знал этот плакат, привык к нему. Мне он нравился. Это не наши обычные казенные плакаты по технике безопасности. Мимо такого не пройдешь.
Петр Васильевич смотрел на меня. Я молчал. Не стоило его сердить.
— Снимите!— приказал Петр Васильевич.— Все у вас с какими-нибудь вывертами. Серьезное в забаву превращаете? Снимите!— повторил он и двинулся дальше.
— Хорошо,— охотно пообещал я. Мы прошли несколько шагов.
— Кто же это придумал?— спросил Петр Васильевич. Я пожал плечами. Стыдно признаться, но я не знал.
— Не снимайте, — вдруг сказал Петр Васильевич.— Но художника найти обязательно. Что за человек? Видать, способный.
Отлично! Я и не собирался снимать плакат.
На широкой площадке около десятка буровых станков готовили скважины под взрывчатку для предстоящего взрыва. Земля под ногами глухо гудела и подрагивала от ударов долота о крепкую скальную породу. Внезапно появился перед нами Андрей Дедюхин. Берет лихо сдвинут к уху, прядь черных волос воинственно торчит над виском.
— Буровой мастер Андрей Дедюхин. Все бригады заняты подготовкой к взрыву,— быстро доложил он, как вероятно, будучи старшиной в армии, докладывал генералу.
— Мастер докладывать,— сказал Петр Васильевич, с удовольствием оглядывая бравого, подтянутого Андрея.— Мастер! Посмотрим, как готовитесь.
— Так точно! Готов!
Дедюхин отошел к Вале и о чем-то зашептался с нею. Петр Васильевич заметил неработающий станок и направился к нему. Дедюхин поморщился.
— Почему стоит?
Из будки показался бригадир.
— Долотьями плохо обеспечивают,— пожаловался он Петру Васильевичу.— Уже четыре часа загораем.
— В чем дело?— повернулся Петр Васильевич к Вале.
— Отдел снабжения наряды перепутал. Их долотья завезли на другие буровые станки.
— Надо проверять, Валентина Николаевна. Люди полсмены потеряли — эти часы не вернешь. И обязательно наложите взыскания на виновных. Слышали, Борис Степанович? Это и к вам относится.
Он двинулся дальше.
Взрывники закладывали в готовые скважины взрывчатку. Возле них лежали мешки с аммонитами, бунты шпуров. Петр Васильевич остановился, вгляделся.
— Где же у вас щебенка для забутовки? Взрывники молчали, продолжая работать.
— Скоро привезут,— уверенно сказала Валя. Петр Васильевич покачал головой.
— Организация...
— Везут,— вмешался Дедюхин, показывая на самосвал, поднимавшийся по дороге.
Петр Васильевич, казалось, не слышал этих слов и направился дальше. Мы потянулись за ним.
Больше трех часов пробыли мы на участке вскрыши. Петр Васильевич шагал впереди, мы— отстав на два-три шага, отвечая на его вопросы. Придирчиво всматривался он во все, делал ядовитые замечания, не оставляя без внимания всякую малость. Что-что, а горное дело он знал. Тут он и про свой возраст позабыл.
Валя держалась отлично. Никакого смущения, никакой растерянности, «а все отвечала точно и лаконично. Вот так разговаривала она со мной первый раз, когда готовила справку для Петра 'Васильевича. Я видел, что он доволен Валею. Не за тем ли и приехал так неожиданно на вершинку? Хотел проверить ее работу?
На обратном пути Степан, не отставая от меня, опять заговорил о Вале.
— Расцвела! Расцвела... Как находишь? А? Ну, дай вам бог.
— Степан!.. Не лезь не в свое дело,— оборвал я его.
— Почему же не мое? Забыл? Мы — школьные друзья.
— Ну и что?
— Не обижай Валю. Будешь иметь дело со мной. I     — Не пугай...
Мы остановились у конторы, толкуя о всяких делах. Петр Васильевич опросил Сергея Сергеевича. Услышав, что механика нет, он укоризненно покачал головой.
— Сердится! А чего?.. Понимаешь, что вершинка на комбинате все планы попутала? — сказал мне Петр Васильевич.— Горный цех вынудил обогатителей торопиться с пуском второй очереди. Не отправлять же твою руду металлургам сырой? Обогатители поднажали с монтажом. Смотри, не отставай от них.
— У вас есть сомнения?
— Ладно, митинг открывать не будем. Хоть ты и готов к этому,— Петр Васильевич повернулся к Вале.— Значит, не жалеете... Коллектив тут хороший. Но...— он подумал.— Сами, наверное, видите. С заскоками... На плакат о безопасности обратили внимание? В «Бюро мечтателей» еще не втянули вас? Будьте хоть вы порассудительнее.
И пошел со Степаном к машине.
Проводив «высоких гостей», я пошел в контору. Сергей Сергеевич сидел за столом и рассматривал чертежи подвесной дорожки.
— Вас Петр Васильевич хотел видеть,— сказал я.
— Очень приятно, но не хотелось доставлять ему этого удовольствия,— он захлопнул папку и, желая смягчить резкость, добавил:— Некогда... Надо же с проектом дорожки разобраться.
Часом позже наше «Бюро мечтателей» собралось в кабинете Сергея Сергеевича. Петр Васильевич опоздал с 'предупреждением. 'Валю втянули в «Бюро мечтателей». Сделал это не я, а Сергей Сергеевич.
Сегодня еще раз обсуждали все три варианта возможного направления подвесной дорожки. Какой выгодней? Наши экскаваторщики Мусихин и Лагунов сделали точные промеры расстояний и теперь доказывали, что были допущены ошибки и, следовательно, полной ясности в экономичности направлений у нас еще нет. Наших экономистов это очень задело. Они заспорили.
Со своего места я мог без помехи наблюдать Валю. Она сидела рядом с Андреем Дедюхиным. «Расцвела». Мне ли не знать об этом. Сейчас она с острым любопытством слушала каждого. Таким оживленным я знал ее лицо в наши лучшие минуты. Она тут была единственной женщиной. И это почему-то повлияло на самый тон всех споров наших «мечтателей». При ней все как-то подтянулись, меньше стали болтать, да и кое-какие словечки теперь застревали в горле.
Заседание затянулось. Экономическим  расчетам явно не хватало убедительности.
— Валентина   Николаевна,—   обратился   Сергей   Сергеевич,— не возьметесь рассчитать один из вариантов?
Я видел, как радостно вспыхнуло ее лицо, и в то же время на нем отразилось и колебание.
— Не трогайте Валентину Николаевну,— вступился я.— У нее горячие дни. Не отвлекайте...
— Нет, почему,— с некоторой даже досадой возразила Валя.— Давайте попробую. Если справлюсь,—  и оглянулась на меня.
Сергей Сергеевич, конечно, уже протягивал папку.

13
Зеленая веточка плюща на белой стенке стала для меня чем-то очень большим. Мне было трудно прожить день, не увидев этого плюща, тянувшегося к свету, не повидав наедине Валю хотя бы три-пять минут.
— Хочешь чая? — спросила Валя.
— Конечно, хочу.
Мы были одни, совсем одни. Никто нам не мешал.
— Ты мною сегодня доволен?— спросила Валя.— Как держалась при Петре Васильевича? Сдала экзамен?
— Настоящий горный инженер!— я засмеялся.— Но очень за тебя боялся. Очень! Смотри, как Петр Васильевич любезно держался. Ему бы только побольше улыбок. И мне тоже.
— Бедный мой! — сказала Валя.— Ему нужны улыбки.  Он не может жить без улыбок.
Тут улыбок хватало. Я взял руки Вали и ладонями прижал их к щекам, и она, как в тот вечер, сжала мое лицо руками.
— Тебе, правда, нравится на вершинке?— спросил я. — Чем тебе это доказать?
— Глазами...
— Смотри... ! Глаза ее не лгали. Я прижался щекой к щеке, излучающей теплоту.
Потом опять посмотрел на Валю. Не сон ли все это?
— Как мне хорошо с тобой...
— А чай! — Она вскочила. Чайник свирепо шипел паром. Я держал ее за руки, не хотелось отпускать их.
Эти часы наедине... Мне нравилось смотреть, как Валя готовит чай, достает тарелки, нарезает хлеб. Легкий ужин превращался в пиршество. Мы болтали, перескакивая с предмета на предмет, поверяя все мысли друг другу.
— Какие-то странные вижу сны,— сказала Валя. — Очень странные и страшные.
— Чем?
— Они высотные... Никогда таких не видела.
Мне этот  разговор   сначала  показался  шуткой.   Валя смотрела серьезно.
— Представь себе высокий, очень высокий откос, под углом почти в девяносто градусов, и гладкий, как стена. Только стена зеленая, скользкая, как трава газона. Я повисла на локтях... Они слабеют... Вот-вот сорвусь и знаю, что неизбежно разобьюсь. Спасти меня может только чудо. Сама не смогу вывернуться так, чтобы успеть схватиться за край откоса, удержаться. Локти немеют, сейчас, сейчас сорвусь... В этот миг просыпаюсь и сразу не могу понять, где я, что со мной. А от пережитого страха стучит сердце.
— Ничего себе сон,— протянул я.
— Вот другой, тоже ясный до мельчайших подробностей. Я зачем-то лезу по трубе. Цепляюсь руками за железные скобы и лезу, лезу.
Внизу, далеко-далеко, как с самолета, маленькие коробочки цехов. Люди же неразличимы, черные пылинки. А передо мною эти скобы и полукружие гладкой кирпичной трубы. И так же — слабеют руки, дрожат колени. Я понимаю, что до вершины трубы не доберусь, да и зачем она мне, но и спуститься не смогу: сил не хватит. Как мне помогут на такой высоте? Кто сможет сюда подняться? А поднимется — что сделает? Упаду...
— Объяснить, что значат эти сны?
— Подожди... А вот и третий сон. Иду по мосту — подо мною далеко-далеко узенькая полоска реки. Я срываюсь в пролет и лечу — синяя вода все ближе, и река становится все шире. Сейчас ударюсь, как об асфальт... Просыпаюсь, и опять колотится сердце. Что это, Борис?
— Привыкаешь к вершинке,— сказал я.
— А не страх перед взрывом? Сорвусь, упаду...
— Какая чепуха!
Не впервые заговаривала Валя, что очень боится предстоящего взрыва. Все подобные разговоры я считал просто мнительностью, зная, что накануне большого дела всегда есть вот такая внутренняя настороженность. У Вали это выражалось активнее, она не могла совладать с разыгрывающимся воображением. Отсюда и эти сны, в самом деле страшноватые.
Нет, все-таки они нелепы и непонятны. Другой же стала Валя с того дня, когда пришла на вершинку. Разве не замечает она, что изменилась? Как уверенно теперь держится! Где ее горькие складочки? Разве только очень внимательно приглядишься. Издали я наблюдал за ее действиями на участке и не находил поводов для вмешательства. Чего же она опасается? Просто это чрезмерная женская мнительность.
Надо отвлечь ее от таких разговоров, рассеять настроение неуверенности. Если будешь день и ночь думать об одном и том же, так можешь до чего угодно додуматься.
— Ты очень доверяешь своему школьному другу? — спросил я.
— Очень,— подтвердила она.
— Степан знает о наших отношениях?
— Тебя это беспокоит?
— Нет, почему же. Но я должен знать, если ты рассказывала ему.
— Не рассказывала... — Валя смотрела мне в глаза.— Все это видят. Об этом не надо рассказывать. Знаешь, что ты сделал для меня самое главное?— спросила она, положив мне на плечи руки.— Теперь все изменилось... Появились новые силы... Я стала нужным человеком... И это самое глазное.
— Валя...
— Смотри же — не кинь меня опять в пустоту.
— Я способен на это?
— Обиделся!.. Конечно, нет, конечно же, нет...
В эти слова была вложена такая нежность, какой я не знал.

14
Влажный холодноватый туман лежал в долине, закрывая гору и реку. Звонко капало с крыш, роса стекала с листочков. Вдали приглушенно кричал паровоз.
Я остановился на углу.
Знакомые горняки, обогатители, железнодорожники, строители — трудовой народ утренней смены — двигались к автобусной остановке.
Три мороженщицы провезли свои тележки с холодным товаром. Парнишки— ремесленники, наполняя улицу задорными криками, толкаясь, расстраивая свои ряды, мешая прохожим, прошагали к трехэтажному зданию училища. На мотоцикле проехал осторожно, на малой скорости экскаваторщик Мусихин. Туман полосами тянулся за ним.
Сзади раздались ожидаемые легкие шаги. Я обернулся и, широко разведя руки, загородил Вале дорогу. Лицо ее дрогнуло в улыбке.
— Ты же всегда с попутными самосвалами.
— Сегодня в автобусе.
Мы пошли рядом. Лицо ее было ясное и свежее. Бывает ощущение особой чистоты, почти немыслимой. Такое ощущение вызывала Валя сейчас. Впервые вместе мы выходили на работу, и в этом была незнакомая волнующая прелесть.
На остановке длинная очередь ожидала автобус.
— Борис Степанович! — крикнул мне кто-то из головы очереди.— Идите сюда, пропустим.
— Спасибо! — отказался я.
— Не хотите... Тогда вы, Валентина Николаевна!
Валя подошла к двери автобуса и оглянулась на меня. Мне тоже уступили дорогу. Я видел добродушные лица. Кто-то поощрительно подтолкнул меня. Что было делать? Я поднялся вслед за Валей. В автобусе, плотно набитом пассажирами, вдруг оказались свободными два места. Никто их не занимал. Все смотрели на нас с Валей. Ох, ребята! Пришлось сесть.
Непрерывно сигналя встречным машинам, тяжелый автобус осторожно преодолевал подъем.
Внезапно брызнуло солнце — яркое, горячее. Туман, словно огромное снежное поле, лежал внизу. Горы стояли ослепительно зеленые, в солнечном блеске. Небо перечеркивали провода высоковольтной линии, переброшенные через ущелье и поддерживаемые металлическими опорами. Сверкала маленькая радуга в том месте, где ручей, разбиваясь, падал с высоты на камни. Шофер прибавил скорость.
Я взял Валю за руку, сжал пальцы, ответившие на это пожатие, и наклонился так, чтобы ее волосы коснулись моей щеки. Заглядывая в глаза, я спросил:
— Хорошо?
Она только улыбнулась, опустив ресницы.
Автобус остановился на площадке возле здания конторы. Мы вышли.
— Позвонить тебе вечером? Она кивнула.
Валя пошла в гору на свой участок вскрыши. Я остановился на крыльце и глубоко, с наслаждением вздохнул, испытывая все то же чувство радости и покоя. Весь этот солнечный день мы будем мыслями вместе, вечером увидимся. Весь этот день я буду жить ожиданием встречи.
Но Валю я встретил раньше, в середине дня. Взглянув случайно в окно, я увидел, как по тропинке к конторе спускаются Валя с Речкаловым. Солнце к этому времени растопило туман, и теперь горы были видны до подножий. Что нужно Степану, с неудовольствием подумал я. Ходит тут, отвлекает Валю.
Распахнув дверь в мой кабинет, Степан, с шутливым поклоном пропуская Валю, сказал:
— Хотим часок побыть, у тебя. Надо кое-что уточнить по новому горизонту.
— Неудачное время выбрал,— выговорил я ему.— Знаешь, какие у нее дни? Самые последние, самые трудные. Зачем же от дела отрывать.
— Ничего, ничего... — небрежно заметил Степан.— Всего часок.
Степан неторопливо раскрыл папку, достал кальку,  вынул счетную линейку, разложил аккуратно карандаши. Вел себя так, словно торопиться ему некуда. Мне показалось, что Степан намеренно близко сел  к Вале и посмотрел при этом лукаво. Может быть, ему нравится вот так подразнивать меня?
Настроение у меня портилось. Я боролся с этим и ничего не мог поделать.
Они тихо переговаривались, и продолжалось это куда больше часа. Не выдержав, я поднялся и ушел из конторы.
На участках пробыл до вечера; не заходя в контору, только позвонив диспетчеру и узнав о текущих делах рудника, спустился в поселок. А ночью я писал Вале: «Что же ты наделала!
Страшна сама мысль, что это правда, от нее никуда не уйдешь. Не писал любовных писем, и вот пишу первое. Даже ответа на него не получу.
Ты предала меня!
Вспомни все обстоятельства. Еще утром мы условились, что вечером встретимся. Я позвонил и попросил разрешения прийти. Ты замялась с ответом и попросила позвонить часа через два, сказав, что у тебя сейчас подруга. Я выждал эти два часа и позвонил опять. Мне сказали, что ты с кем-то ушла.
Больше я не мог тебе звонить. Я ходил по улицам и думал о случившемся.
Пишу ночью. Уже успокоился, могу рассуждать, делать выводы, не поспешные, сгоряча, а трезвые, окончательные.
Даже не хочу думать, кто мог быть тем человеком. Важно, что раз он был у тебя, то я уже не мог войти. Как ты могла так поступить? Ты же знала, что значат для меня часы, когда я с тобой.
Не хочу упрекать тебя. Благодарен за все дни счастья, за все хорошее, что было пробуждено, за все светлое, радостное.
Очень дорогим, очень большим было это счастье. Ничем я не оскверню его. Прощай же, моя любовь, моя хорошая.
Останься в памяти такой, какой ты была в наши лучшие и недолгие дни.
Прощай!»
Ночь прошла без сна. Рано утром с попутной машиной я уехал па вершинку. Мне действительно страшно было увидеть Валю. Все мог бы понять, только не эту ложь. Почему она солгала, что у нее была подруга? Лгала при нем? Зная, что я собираюсь к ней. Не хочу знать, кто был этот человек, о чем они говорили. Даже если Степан. Не хочу! Солгала!
Я постарался не увидеть Валю в этот день. Это мне удалось.
Мы встретились на второй день.
Она приехала на мотоцикле с Дедюхиным узнать, когда будет доставлена на участок взрывчатка. Я слышал ее голос в соседней комнате и ждал — войдет или не войдет.
Валя вошла. Я поднялся, и мне показалось, что подо мною качнулся пол. Так было страшно увидеть Валю. Еще страшнее было увидеть ее спокойное лицо.
— Ты куда пропал?— спросила Валя.— Даже не позвонишь... Словно ничего не случилось. Ничего не было в тот вечер!
Я молчал.
— Что-нибудь произошло?
— Прочитай,— сказал я,— и все поймешь.
Я протянул ей конверт с письмом и быстро вышел. Домой я возвращался поздно вечером вместе с Драгуном. — Какой мрачный! — сказал Сергей Сергеевич.— Туча тучей... Неприятность?
Разве об этом расскажешь даже Сергею Сергеевичу? Я пробормотал о каких-то заботах.
Сергей Сергеевич покачал головой. Но расспрашивать не стал.
Как же будет дальше? Об этом я думал ночью и на следующий день, спускаясь в забой, где работал теперь экскаваторщик Лагунов, тот, что любил дарить медвежьи шкуры молодоженам и так лихо перевел через опасный участок свою машину. Валя прочитала письмо. Встреча неизбежна. О чем мы будем говорить? А потом? Останется ли она на вершинке? Какие же у нас будут отношения? Мне становилось холодно от предчувствий самого худшего.
Матвей Григорьевич, ожидая подхода самосвала, разрыхлял пласт. Гудел мотор и скрежетали зубья ковша, вгрызаясь в камень. Он подводил ковш, к крутой стенке забоя и начинал вести его вверх, вгрызаясь все глубже острыми блестящими зубьями в породу. Иногда встречался камень, так твердо укрепившийся, что стальные зубья высекали искры. Рядом со стенкой забоя, высотой метров двенадцать-пятнадцать, эта большая и сильная уральская машина казалась маленькой. Расшатывая стенку, Матвей Григорьевич успевал убирать в сторону ковш, когда громадный валун, увлекая за собой мелкие камни и землю, срывался с высоты. В иное время я бы залюбовался этой мастерской работой. Но сегодня мысль о Вале все подавляла, не позволяла отдаться полностью делам вершинки.
Матвей Григорьевич остановил машину и спустился ко мне.
— Трудно?— спросил я.
— Кончился отпаленный целик,— сказал Матвей Григорьевич. — Только на эту смену и хватит работы.
— Ладно, сегодня пришлем станок,— пообещал я.— К утру проведем отладку.
— Кажется, к вам,— предупредил Матвей Григорьевич, глядя за мою спину.
Я оглянулся, увидел Валю и рванулся ей навстречу. Мы остановились шагах в двух друг от друга.
— Тебе не стыдно?— бросила Валя.
— Чего?
— Написанной гадости... Как ты мог! Как посмел даже в мыслях так испачкать меня.
Голос ее звучал гневно. Она словно хлестала меня по щекам.
— Почему ты молчишь?
— Пойми меня...
— Понять тебя? — горько произнесла она.— Этот бред? Хорошо. Я скажу, кто был у меня. Степа. Почему солгала тебе? Не знаю. Ты как-то странно повел себя днем. Внезапно ушел... Подумала, что тебе будет неприятно увидеть Степу у меня. Напрасно это сделала. Но ты....
Столько презрения прозвучало в ее словах, что я почувствовал себя сейчас самой последней скотиной. Нелепым и подлым представилось мне это письмо.
Я оглянулся. Матвей Григорьевич стоял возле своей машины, и мне показалось — сочувственно следил за нами.
— ...Такое растоптал во мне,— она отвернулась.— Даже не захотел увидеть меня. Оскорблен! Он, видите ли, ревнует. Да знаешь ли ты после этого, что такое любовь? Заставил во всем усомниться.
— Разве любовь не дает право на ревность?
— Да? Тогда это не любовь. Если любят, то верят. Если нет доверия — нет любви. Остается скотство, оскорбленное чувство собственника. Это ты называешь любовью!..
— Ты можешь меня простить? — спросил я, все поняв.— Как я мелко... Что мелко! Подло вел себя! Достоин презрения.
— Я должна понять тебя,— сказала с раздумьем Валя.— Стараюсь понять,— поправила она себя.— Что ж, ты тоже  разберись в себе, постарайся разобраться. Что я мог ответить?
— Не провожай,— запретила Валя, заметив, что я хочу пойти с ней.— Мне надо побыть одной.
— Могу позвонить тебе вечером?
— Конечно... — Казалось, что она даже удивилась этому вопросу.
— Значит, до вечера? — спросил я, обрадованный.
— До вечера.
Мне стало легче. Она как будто прощала. Верила...
Вид у меня, наверное, был препорядочно дурацкий. В конторе, когда мы с Сергеем Сергеевичем опять рассматривали проект подвесной дорожки, он лукаво бросил:
— Ого! Вид-то у вас... Словно крупную премию получили. А утром-то... Что с вами?
— Счастливый день. Разве по мне это заметно?
— Разве такое можно скрыть?— понимающе улыбнулся Сергей Сергеевич.— Да и к чему?
Но больше не стал расспрашивать. Славный Сергей Сергеевич. Раздался телефонный звонок. Я взял трубку и услышал начальственный голос Петра Васильевича.
— Подождите, подождите,— растерялся я.— Не понял. Когда вылетать?
Петр Васильевич повторил и повесил трубку. Я не ослышался: вот свалилось!
— Стряслось что?— встревожено спросил Сергей Сергеевич.
— Совнархоз проводит кустовое совещание по горно-капитальным работам. Надо лететь в Кашгол. Вылет сегодня в восемь. Ну и удружили!
— Не принимайте близко к сердцу,— Сергей Сергеевич положил мне на плечо руку.— Там поймут.
— Поймут, конечно. Но как некстати это совещание.
— Вам тоже лететь,— предупредил я Сергея Сергеевича. Подбирая бумаги для доклада, я посматривал через окно на небо:
может, погода изменится, ведь у нас это случается часто. Хоть бы туча показалась, хоть бы облачко, сулящее дождь... Небо раздражающе сверкало невозмутимой голубизной.
Валю я не мог разыскать, она находилась где-то на своем участке. К шести часам вечера я приехал домой, через каждые десять минут звонил ей по телефону. Разные голоса — мужские и женские, даже детский, отвечали, что Вали нет дома. Что же будет?
В восьмом часу раздался телефонный звонок.
— Борис?— сказала Валя своим звонким сдерживаемым голосом.
— Да! Не рассердил соседей?— спросил я.— Сегодня улетаю,— постарался я спокойнее сообщить ей.
— Куда?— В голосе Вали прозвучала тревога.
— В Кашгол. Вызвали на совещание. На том конце провода молчали.
— Только на два дня, Валя! На два дня всего,— пояснил я с отчаянием.
— Когда вылетает самолет?
Я взглянул на часы и ужаснулся.
— Через сорок минут.
— Я тебя провожу,— решительно сказала Валя.— Успею?
— Задержу самолет! — крикнул я, ликуя.
В телефонной трубке я услышал, как Валя засмеялась.
— Не будем тратить времени. Выхожу...
Ровное поле аэродрома, ничем не огороженное, лежало у реки. Несколько небольших машин с моторами, затянутыми брезентовыми чехлами, стояли в линию за одноэтажными служебными домиками. Одну из них готовили в полет, прогревали: басовитый гул мотора то усиливался, то затихал.
Мы с Валей укрылись за крайними домиками аэропорта.
— Возьми письмо, — были первые слова Вали. — Не смей так думать обо мне. Ты не подозреваешь, что я пережила. Даже не поверила, что можно такое представить. А ты написал... Дурень! Если бы ты знал...
— Что мне делать с письмом?— спросил я.
— Порви.
— Порви сама.
Она старательно разорвала письмо на мелкие клочки и пустила их по ветру. Белые мотыльки полетели по зеленому полю.
— Вот так! Мне нужно было посоветоваться со Степой о взрыве. Не хотела отнимать время у тебя. А скажи тебе правду — взбеленился бы. Разве не так?
— Теперь не так.
— Теперь...
— Это потому, что люблю тебя.
— Повтори еще раз.
— Люблю тебя.
— Дурень!
— Да,— радостно подтвердил я. Такие минуты, и надо расставаться.
Подкатила «Победа». Петр Васильевич неторопливо шагал, размахивая палкой. Он замедлил шаги и вскинул брови, увидев нас вместе, и приостановился.
— Материалы, Борис Степанович, не забыли? — спросил Петр Васильевич.
Я показал ему папку.
Дежурная по аэродрому, в форменном костюме работников гражданской авиации прошла мимо и, внимательно посмотрев на нас, предупредила:
— Началась посадка... Самолет вылетает в Кашгол. Я нагнулся к Вале, и мы коснулись щеками.
— Буду ждать,— шепнула, чуть шевельнув губами, Валя.
— Хорошо!..
Я торопливо пошел к самолету, догоняя цепочку пассажиров.
Пилот захлопнул металлическую дверь и занял свое место в застекленной рубке. Взревел мотор, и самолет, подпрыгивая, побежал по ровному полю. Сразу, как только оторвались от земли, машина резкими толчками стала набирать высоту, разворачиваясь над рекой.
Прижавшись к стеклу, я пытался увидеть Валю. Но все быстро пробегало .мимо. Самолет, задирая нос, торопился подняться выше гор.
Я оглянулся. На том месте, где сейчас сидел Петр Васильевич, тогда ночью была Валя, в стекле напротив я видел отражение ее лица. Такой недавней представилась та встреча, что я закрыл глаза.
— Ты что?— коснувшись плечом, спросил Сергей Сергеевич.
— Устал,— и отвернулся к стеклу.
Мы пролетали над вершинами. Открылся рудник. С высоты он был хорошо виден весь — петли Рудовозной дороги, широкие уступы рудных горизонтов, обогатительная фабрика в ущелье, закрытом тенью горы, железнодорожное депо, блестящие полоски рельс железной дороги. Все это быстро исчезло.
Впереди возникали новые вершины, глубокие темные складки, близко под крыльями проходила тайга, буреломные участки, где деревья лежали ворохами спичек, черные лысины пожарищ, каменные плешины. Иногда появлялась узенькая просека, пересекавшая ущелья и перевалы,— трасса строящейся шоссейной дороги в Кашгол. Виднелись дома и палатки строителей.
Слева и справа открылись зубчатые вершины. Снизу зелеными языками среди голых склонов гольцов по впадинам к ним поднимались леса. Лиловые облака, подсвечиваемые снизу невидимым закатным солнцем, тянулись навстречу. Кое-где в ущельях и широких лощинах клубился туман. Дикая и суровая красота Саян! Вот бы и Вале сейчас любоваться ею.
Петр Васильевич поманил меня к себе.
— Помните, как через эти горы технику волокли?— сказал он.
— Еще бы.
— Сейчас и не верится,— задумчиво проговорил Петр Васильевич.— Какую чертовщину одолели.
Он смотрел в окошко на тайгу и, казалось, глаз оторвать не мог. В эту минуту он меня вдруг тронул. Лицо смягчилось, суровость исчезла. Сидит человек, проживший большую жизнь, отдавший много сил, чтобы поднять большой новый комбинат в глухих Саянских горах. Ему ведь, если попытаться встать на его место, порой приходится нелегко. В том, что Петр Васильевич работает много, не щадя себя, не откажешь. Это-то я знал хорошо. Даже равнялся на его ритм жизни, поставив, как и он, главным правилом, что дело — это самое первое, самое важное. Ссоримся? Видимо, без этого не обойтись — интересы наши не всегда совпадают в деталях.
Самолет начал резко снижаться. Хребет остался позади. Крылатая тень бежала по степной равнине, изрезанной далекими дорогами и руслами мелких речушек. Показались кварталы районного центра.
— Прилетели! Ровно пятнадцать минут,— удовлетворенно сообщил Петр Васильевич.
— Как кузнечик,— обронил один из пассажиров обычное сравнение.— Прыгнул и, пожалуйте,— уже за хребтом.
— Воздушный автобус,— добавил кто-то. Самолет коснулся земли.

15
Вечернее заседание кончилось поздно.
— Погуляем,— пригласил я Сергея Сергеевича.
— С удовольствием,— согласился он.
Совещание горняков оказалось интересным. Говорили о возможностях быстрейшего развития сибирских рудников, о все возрастающей потребности металлургических заводов в руде. Мы явно отставали от нее. Несколько раз упоминали наш комбинат, хвалили за готовящийся ввод нового горизонта по собственному почину. Теперь о «прыжке тигра» знали многие.
Петр Васильевич был явно тронут. Он перебросил мне ласковую записку: «Тебе выступать утром. Подготовься получше. Меньше говори о нуждах. Сами с ними справимся. Больше о перспективах». Вот как.
Впервые я услышал об Анзасе и невеселое: рудник только строился, дела там обстояли неважно.
Мы с Сергеем Сергеевичем тихо шли длинной улицей. От близких гор тянуло свежестью, вдали протяжно кричал паровоз и слышался далекий перестук колес в степи.
Двумя ярко освещенными окнами выделялось небольшое деревянное здание почты.
Меня охватило желание услышать голос Вали. Поздно! Пусть поздно...
— Сергей Сергеевич, хочу позвонить. Не рассердитесь?
— Что вы, друг мой. Звоните... Подожду вас на лавочке. Он, наверное, все понял.
Пожилая телефонистка с усталым и грустным лицом быстро вызвала рудник.
Я вошел в застекленную телефонную кабину. Дверь вплотную не закрывалась, и телефонистка слышала весь наш разговор через горы.
— Слушаю... — сказала Валя звонким голосом. Казалось, что он звучит очень близко, разделяет нас не хребет, а несколько улиц.
— Это я,— смущенно сообщил я, вслушиваясь в милые интонации Вали.
— Я узнала! — Валя засмеялась.
— Не разбудил тебя?
— Нет, нет... Я не спала. Откуда ты говоришь? Уже вернулся домой?
— Нет. Только что окончилось заседание. Не утерпел... Захотелось услышать тебя. Не сердись!
— За что?
— Ведь поздно...
— Очень хорошо сделал, что позвонил. Думала о тебе.
— Правда? Даже не верится.
— Вас там Tie ругают?
— Наоборот — хвалят.
— Поссориться не успел?
— Не буду, Валя, ссориться. Честное слово!
Я оглянулся. Пожилая телефонистка по-матерински улыбалась, прислушиваясь.
— Можно позвонить завтра в это же время?— спросил я.
— В любое время, в любой час. Буду ждать звонка. Неужели и завтра заседаете целый день?
— Наверное... Забудь это нелепое письмо.
— О! Уже забыла... Никогда не вспомню.
— Спасибо! Спокойной ночи!..
— Спокойной ночи!..— ответила Валя.
Телефонистка разъединила нас. Я держал теплую трубку, вслушиваясь в электрические разряды. Мне представилось почему-то: Валя с улыбающимся лицом возвращается в свою комнату с зеленым плющом по стенке.
Я положил трубку и вышел из кабины.
— Поговорили? Слышимость хорошая?— сочувственно спросила телефонистка, всматриваясь в меня.
— Спасибо...
— Приходите завтра. Я буду дежурить.
— Хорошо. Спасибо вам! Спокойной ночи...
— И вам спокойной ночи.
Сергей Сергеевич сидел на скамейке. Тлел огонек его папиросы.
— Передать привет, конечно, не догадался,— сказал Сергей Сергеевич.
— Не догадался,— честно признался я.
Сергей Сергеевич поднялся, и мы пошли по спящей улице. Я не мог молчать.
— Вот, оказывается, как это бывает! — сказал я.— Вдруг пришло что-то огромное. Неспокойно на душе и радостно. Я знаю, что это чувство самое земное, самое обыкновенное. Но вот захватило, и я уже ничего не знаю... Для меня все необыкновенно. Кажется, я сейчас самый богатый человек на земле.
— Наверное, так оно и есть,— согласился Сергей Сергеевич.— В каком-то романе я прочитал, что величайшее счастье, когда мужчину любит женщина, которую любит он, самую дорогую ему во всем мире. А кто не испытал такого, тот вообще не жил.
Я жадно ловил каждое слово Сергея Сергеевича.
— Валя... Редкий человек... Бывают такие сердца, которые ничем не смяты. Она с таким сердцем... Береги свое чувство, друг мой.
Мне было приятно слышать ее имя от другого. Сам я готов был бесконечно повторять его. Оно пело во мне.
Мы подходили к заезжему двору — одноэтажному длинному дому, с освещенными незавешенными окнами, в самом конце улицы, упиравшейся в степь, откуда тянуло сухим полынным запахом.
— У каждого человека должны быть надежные тылы,— сказал Сергей Сергеевич.— Я прожил без тылов. А вы друг для друга такие тылы создадите. Тогда вам ничто не будет страшным в жизни.
Я возмутился.
— Тылов не будет,— сказал я.— Не признаю тылов, Сергей Сергеевич. Сотоварищи, друзья во всем, во всем равные. В том, как думаете вы, есть что-то мещанское.
— Ого! — Сергей Сергеевич тихонько рассмеялся.— И все же тылы есть. Что я имею в виду? Даже и у нас, в новом обществе, на женщин падают заботы о семье: воспитание детей, заботы об уюте, удобствах для мужа и прочее, прочее. Мужчина пока остается главой семьи.
— Нет, нет,— протестовал я.— Все не так. Это же домостроевщина. Мне такая философия брака просто противна.
— Ты так готовишься к жизни? Что ж, хорошо, если это твердое убеждение. Я смотрел по-другому.
Весь следующий день мы заседали. Как и предупреждал Петр Васильевич, я выступал утром первым. Кажется, лицом в грязь не ударил. Получил даже две записки с просьбами подробнее рассказать о нашем «Бюро мечтателей» и о всем, что связано с досрочным пуском нового горизонта.
С трибуны пообещал, что взрыв на новом горизонте состоится через три дня.
Вечером опять говорил с Валей. Опять через горный хребет слышал ее голос.
А утром «кузнечик», перепрыгнув через хребет, коснулся колесами мягкого зеленого поля нашего аэродрома. Еще из окна самолета я увидел возле аэропорта женщину в сером пальто.
Валя встречала меня.

16
Взрыв назначили на утро.
По границам обширной опасной зоны расставили постовых, протянули канатные ограждения с красными флажками, развесили предупредительные щиты, запретили движение на всех ближних дорогах. Поставили в известность аэропорт: на эти часы прекратились полеты. Зрители собрались большой толпой на склоне, нетерпеливо поглядывали на вершину Рудной горы.
Валя держалась спокойно. Она только что вернулась после осмотра участка.
Солнце еще не поднялось из-за горы, но лучи его уже пробивались сквозь густой сосняк вершины. Казалось, что за лесистым склоном разгорается сильный, во все небо пожар.
Я видел Валю издали и на людях, нам никак не удавалось оказаться наедине, переброситься хотя бы несколькими словами. Только почти перед самым взрывом я сумел подойти к ней.
— Волнуешься? Признавайся,— сказал я.
Она посмотрела долгим взглядом.
— Чуточку... Самую малость.
— Во сне с высоты не падала? Она ничего не ответила.
Приближалась минута, которую мы так давно ждали. Великая для нас. Каким далеким казался тот вечер, когда впервые кто-то, сейчас даже не вспомнить, кто именно, заговорил о новом горизонте. Эти слова были подхвачены. Они претворились в дела. Родилось «Бюро мечтателей». Нам было недостаточно того, что занимало нас ежедневно. Хотелось большего.
Сейчас мощные заряды взрывчатки, заложенной в тело рудного пласта, поднимут, взорвут и отбросят верхний покров земли. Наконец-то! А завтра пусть начнутся самые обыкновенные рабочие будни со всеми заботами и тревогами еще одного рудного участка. Но с завтрашнего дня везде 'будут говорить о новой мощности нашего комбината — увеличенной на треть.
Прыжок тигра!
— Знаешь, сердце бьется,— проговорила Валя.
— Ну, ну, — постарался я успокоить ее.— Это нормально. Оно должно биться.
Валя стояла, чуть откинув голову, посмуглев еще сильнее от скрываемого волнения, и глаза ее отливали еще большей синевой.
— Радость каждого дня! — напомнил я. Она поняла и улыбнулась.
К нам подходили Петр Васильевич и главный маркшейдер. Степан взял фамильярно за локоть Валю. Сейчас меня это не задело. Все равно этот школьный друг не захотел сделать для нее того, что сумел я.
— Торжествуете? — спросил Петр Васильевич.— Мечтатели добились своего? У вас все готово, Валентина Николаевна?
— Сейчас начнем,— подтвердила Валя. Мы молча ждали.
Без пятнадцати пять... Ну?
Тягуче, надрываясь, завыла на всю окрестность сирена. Валя вздрогнула.
— Не переношу этот звук, Ленинград напоминает... Сигналы воздушной тревоги.
С минуту мы слышали вой сирены. Стихла... И опять, после короткой паузы, впиваясь в уши, тревожно загудела она.
По гребню бегали люди, казавшиеся отсюда очень маленькими,— взрывники. Небольшое темное облачко лениво возникло в воздухе, донесся слабый звук взрыва.
— Контрольный,— пояснила Валя.— Осталось ровно десять минут. Петр Васильевич, отвернув рукав костюма, следил по часам. Вершина оторвалась бурой массой, заслонив пылающий солнцем лес, распираемая изнутри потоками взрывных сил. Высоко взлетели камни, словно догоняя друг друга. Потом вместе с волной воздуха, сильно ударившего нас в грудь, прокатился мощный гул.
Тяжелая масса земли стала медленно оседать. Большое грязное облако повисло над вершиной. Медленно, очень медленно оно начало светлеть, и опять мы увидели лес, пронизанный коричневым светом солнца.
Сзади, в толпе, зазвучали веселые шумные голоса. Прыжок тигра совершился!
Так просто произошло это долгожданное событие.
— Всё!— вырвалось у меня. Я оглянулся на Валю, молча поздравляя ее.
Никто не двигался, дожидаясь, когда пыль над вершиной окончательно осядет,
— Ну, поглядим?— сказал Петр Васильевич.
Он неторопливо пошел, размахивая палкой. Мы, Валя, Сергей Сергеевич и Степан Речкалов, тронулись за Петром Васильевичем, приноравливаясь к его спокойному шагу.
По тропинке, искусно преодолевая каменные препятствия, промчались мотоциклисты. Впереди летели Мусихин и Лагунов. Рыжая борода Лагунова развевалась, но он не отставал от маленького экскаваторщика.
Солнце апельсиновым шаром выбралось из-за леса, все посветлело, кругом заиграли радостные яркие краски.
Пыль лежала на траве и кустах. Чем ближе мы подходили к участку взрыва, тем серый слой тонкой земли становился толще, плотнее. Пришлось рассредоточиться, чтобы не пылить друг на друга. Тончайшая кисея, мешая дышать, висела в воздухе. 'Вид на долину сквозь нее замутился.
Земля лежала в свежих холмах выброшенной породы, кругом валялись поднятые взрывом из глубины вершинки камни. Подошли к месту взрыва — глубокой и длинной траншее с рваными краями, осыпями, и остановились. Остро пахло свежей землей и взрывчаткой.
Потом двинулись дальше.
Холодок пробежал по моей спине, когда мы прошли немного дальше, вдоль борта взрыва. Не мелковата ли траншея? Все ли в порядке? Я оглянулся и увидел, что Степан Речкалов вглядывается, хмурясь. Он даже отстал, подошел, рискуя свалиться, к самому краю траншеи, постоял чуточку и нагнал нас. Внешне лицо его было спокойно, но что-то он прикидывал. Помню, что и Сергей Сергеевич тоже остановился, снял очки, протер запылившиеся стекла, вгляделся настороженно и опять долго протирал очки. Я всматривался, стараясь еще не верить.
Что же все-таки произошло? Может быть, просто на этом небольшом участке взрыв не дал полной отдачи? Дальше картина изменится? Нет! Дальше то же самое. Если бы тут не было сейчас Петра Васильевича! В чем ошибка? В просчете густоты скважин, в малой мощности зарядов, в составе грунтов? Черт возьми! Что же это такое?
Петр Васильевич шагал рядом, неодобрительно улыбался, но пока молчал. Палка его крутилась в воздухе все энергичнее.
Только Валя, одна только Валя, ничего не замечая, пробиралась среди бугров земли, перепрыгивала с камня на камень и разглядывала траншею.
— Да!.. Кажется отличились!— произнес Петр 'Васильевич.
Валя, веселая, возбужденная, оглянулась на Петра Васильевича, недоуменно подняв брови.
— Отличились, говорю,— неумолимо повторил Петр Васильевич резким тоном.— Не видите, Валентина Николаевна? Испорчена вся площадь.
— Не надо преувеличивать,— вмешался Сергей Сергеевич.
— Преувеличиваю?— Петр Васильевич круто повернулся к Сергею Сергеевичу.— Преуменьшаю!.. Это вернее... По разлету камней увидел, не то что-то выходит. Смотрите, ведь не дети же мы с вами. Самый верхний слой только слегка пошевелили, и то не везде — кругом целики остались.
Мне захотелось кинуться к Вале. И я уже сделал к ней шаг, когда она, схватив за руку Степана, быстро потащила его к траншее. Я видел, что она с жаром о чем-то спрашивает его, а Степан нехотя отвечает, явно недовольный этим порывом на глазах у всех.
— Осмотрим внимательно весь горизонт,— предложил спокойно Сергей Сергеевич.
Петр Васильевич презрительно фыркнул.
— Осматривать? Разве не видно?
Валя и Степан подошли. Главный маркшейдер старался держаться чуть в сторонке, избегая вступления в разговор. Лицо Вали потускнело, она не могла скрыть растерянности.
— Ну, ну! Не вздумайте вешать нос!— вполголоса, ободряюще приказал ей Сергей Сергеевич.— Если не ошибаюсь, ваша первая вскрыша? Запоминайте все лучше. Пригодится для будущего.
— Подвела?— тихо спросила она Сергея Сергеевича.— Так?
— Подождите раньше времени выводы делать. Что значит: подвела? Ведь это производство.
— Валентина Николаевна!— позвал ее Петр Васильевич, она подошла.
— Плохо,— отчеканил он, ударив палкой о землю.— Очень плохо! Как же это у вас получилось? А?
Валя молчала, закусив губу. Она хотела что-то сказать, но, видно, спазма перехватила ей горло.
— Разрешите...— вступился я.
— Что разрешать?— прикрикнул Петр Васильевич.— Идите и разбирайтесь,— махнул он Вале и повернулся ко мне:— Ну, объясняйте!..
Все оставили нас.
— Когда теперь с нового горизонта руду начнешь давать?— саркастически спросил Петр Васильевич.— Столько шумели, столько обещали... А на поверку— пустые слова. Мальчишки!..
— Оставьте этот тон,— не выдержал я.
— Не нравится? А мне вся эта вот история не нравится. Что же это такое? Мыльный пузырь?
— Вы полагаете, что все это нарочно?
— Что?
— Разве нам сейчас легко? Дайте разобраться.
— Разберетесь... Сейчас ясно— провалили. Я-то хорош, думал, что, может, мало доверяю ему, надо дать больше свободы. Поделом мне! Кланяюсь вам низко, товарищ Кожов, с благодарностью.
—...Порадовали горнячки, — продолжал разнос Петр Васильевич, все больше багровея.— Что же у вас тут круговая безответственность? Самовольные отпуска, работа без технического контроля... Подчиненными, как надо, перестал руководить. Спрашивать с них строго боишься? Руки связаны? Кто проверял Валентину Николаевну? Вот что обязан, извини за резкость, сказать...
— Не смейте касаться этого,— заорал я.— Понимаете! Не трогайте! Взыскивайте! Но...
Меня трясло.
— Ладно!— пристукнул палкой Петр Васильевич.— Мне тут делать больше нечего,— и круто повернул от меня.
Позор! Какой позор. Я еще в жизни не знал такого унижения. Ничем нельзя оправдаться. Позор!.. Как же все это произошло? С какими глазами я теперь буду ходить по вершинке? Провалился в самом главном.
Валя, Сергей Сергеевич и Степан поспешно шли ко мне.
— Наорал?— сочувственно спросил Сергей Сергеевич. Участливый вопрос человека самого мне близкого резанул меня. Не
хочет он, что ли, понять серьезности положения?
— Замечательно!— зло вырвалось у меня.— Вместо взрыва — авария! Вы понимаете свою вину?— тем же злым голосом бросил я в лицо Вале.
— Вину? — лицо ее дрогнуло.— Наверное, пойму... Но надо ли так драматически кричать? Вот и оправдались высотные сны.
— Оставьте мистику! Не о снах разговор. О делах наяву. Полгода готовились к этому взрыву. Полгода! Весь коллектив! Вам доверили... А вы... Так нас подвести! Как это называть? А вы с мистикой.
— Не кажется ли вам, Борис Степанович, что вы переходите какие-то границы,— спокойно сказала Валя. Лицо ее стало отчужденным, больше — враждебным. Но имелось еще какое-то мгновение, когда все можно было поправить. Я им не воспользовался.
— Границы? Для меня ясно, что вы очень дурно выполнили свои обязанности — по небрежности или легкомыслию. Результат — вот он,— я широко провел в воздухе рукой.— Испорченная рудная площадь. Вот что вы наделали!
— Разве я не говорила? Вы же слышать не хотели о дополнительных разведках. Помните первый разговор у меня в конторке? Да и потом...
— Говорили... — иронически признался я. — Да разве так говорят? Сны вас мучили... Детское оправдание.
— Да перестаньте!— крикнул Сергей Сергеевич.— Возьмите себя в руки. Разберитесь же прежде... \
— Значит, мы виноваты? — налетел на меня откуда-то взявшийся  Дедюхин.— Все хороши... Одни мы оказались слепыми? Какие сейчас все зоркие стали. Где геологи были? Куда главный маркшейдер смотрел?
— Угомонись,— приказал я Дедюхину.
— Степан,— рванулась к Речкалову Валя.— Скажи... Ведь ты... Впрочем, к чему...— Она оглянулась на всех.— Я здесь сейчас нужна?
— Сейчас? Зачем вы нужны? Все же ясно!
Валя посмотрела на меня взглядом подбитой птицы. Опять я мог бы все поправить. Но я не владел собой. Даже этот взгляд не тронул, меня в ту минуту. Валя опять оглянулась на Степана, но он все так и стоял с бесстрастным видом. Она быстро пошла по тропинке куда-то в сторону кустов.
Сергей Сергеевич бросился за нею вдогонку.
— Хорош ты сегодня,— бросил Степан.— Ты  понимаешь, что натворил?
— Натворил?
— Разбирайся... Остынь и начинай разбираться,— и тоже пошел от  меня.
Я остался один у траншеи.
Яркий солнечный свет нестерпимо бил в глаза. Опустошенный, я пошел к траншее, спустился на дно и стал пробираться по рыхлой земле.
Что это? Я остановился, всмотрелся, носком раздвинул плотные комья земли. Лед?! Да, среди рыжей земли голубел пласт льда. Вот еще... и  еще... Кое-где лед проступал даже в бортах траншеи. Неужели наткнулись на пласт вечной мерзлоты? Возможно, ведь это северный склон Рудной горы. Не в этом ли причина? Знали об этом геологи?
В конце траншеи на камнях сидели экскаваторщики — рыжебородый Лагунов и низенький Мусихин и мирно покуривали.
— Дрогнула вершинка!— сказал весело Лагунов.— Знатно!
— Плохо дрогнула,— горько сказал я.— Рудный пласт не сумели  вскрыть.
— Просчетец, конечно, получился,— подтвердил Лагунов.— Да и то сказать — разве знали инженеры, что тут полгоры льда. Поправим... Проведем дополнительные взрывы, поставим парочку экскаваторов на расчистку — смотришь, через неделю-две и руда пойдет. Верно, Борис Степанович! Стоит ли так мрачно смотреть на все. Вот и Валентина Николаевна тут проходила. Лица на ней нет! Глядеть страшно!
Экскаваторщик говорил разумные вещи. Мысли  мои приходили в порядок.

17
Вали нигде не было, хотя я искал ее по всей вершинке, звонил много раз домой.
Тревога за нее становилась все сильнее.
В середине дня я снова побывал на участке взрыва, прошел дважды всю траншею. Причина неудачи была в плохой геологической изученности этого склона Рудной горы. Поэтому мы не смогли вскрыть рудного пласта полностью. Да нам и не приходилось до этого сталкиваться с вечной мерзлотой. Валя была лишь частично виновата в неудаче.
Тем значительнее становилась моя вина перед ней. Меня охватывало ознобом, когда я вспоминал все свое поведение, все те слова, которые бросил ей в лицо. Это же страшнее и хуже моего письма.
Весь день сильно парило, к вечеру стало особенно душно. К тому времени, когда я сел в автобус, чтобы спуститься в поселок, погода резко изменилась. С вершин по всем лесистым складкам в долину стремительно сползали черные грозные облака, мгновенно закрыв солнце. Сразу потемнело. Проклятая наша погода! С утра нельзя сказать, что будет вечером. Неужели не пронесет тучи, неужели зарядят дожди? Сколько новых бед они могут принести. Только-только наладились, и снова все может полететь. А новый горизонт — надо бы там скорее развернуть работы, собрать все наши силы, хотя бы на первый случай прорыть водоотливные траншеи. Ведь зальет...
Автобус успел спуститься в поселок до грозы. Она началась сильными раскатами грома. В высоте засверкали молнии. Гроза шла стремительно, необычайной силы. Кажется, такой мне тут за три года жизни не приходилось видеть. Молнии врезались в вершину со всех сторон. Саянские ведьмы, наверное, справляли там свой шабаш. С силой, чуть не выбивая стекла, хлестал дождь. По улицам мчались свирепые потоки воды. При каждой вспышке молнии окна домов отражали зловещий фиолетовый блеск.
Мгновенно промокший, я вбежал в здание управления комбината и смотрел сквозь окно на грозу.
Она могла наделать бед. Дежурный горного цеха сообщил, что все работы прекращены, но пока аварий не было.
Где же может быть Валя? Я опять позвонил ей домой и опять услышал, что она не возвращалась. Может быть, она у Степана? Ведь это единственный близкий ей тут дом. Звонить Степану? Если Валя там, как разговаривать с нею, зная, что нас слушают. Впрочем, это чепуха. Надо найти Валю, найти обязательно. Самое главное: найти Валю. Все с большей отчетливостью я представлял, что сегодня произошло. Второй раз я совершил несправедливость. С кем! С самым дорогим мне человеком.
Я позвонил Степану.
Он взял трубку. Мы сначала поговорили о взрыве. Да, сказал Степан сдержанно и нехотя, мерзлота не была новостью для него. Он полагал, что это просто отдельные линзы, не придал этому значения. Оказалось, что там залегает мощный пласт льда. Завтра они начнут уточнять полосу мерзлоты.
Я спросил о Вале.
К ним она не заглядывала.
Дождь все еще шумел, но гроза стихала, реже и слабее сверкали молнии, мягче рокотал гром.
Через полчаса я опять позвонил Вале. И опять ответили, что ее нет дома.
Под дождем я шел по безлюдному поселку. Где может быть Валя? Где еще искать мне ее? Я решил заглянуть к Сергею Сергеевичу.
Радушным его прием нельзя было назвать. Он только молча кивнул.
— Чаю хочешь?— спросил Сергей Сергеевич.
Темное его лицо сейчас показалось еще темнее, а щеки словно запали еще глубже. Не крепится ли он, перемогая болезнь?
— Огорчил ты меня сильно,— вдруг сказал Сергей Сергеевич. Он снял очки, протер стекла, взглянул на меня в упор светлыми глазами.— Можешь обижаться... Лукавить не в моих привычках. Расстроил так, что уж больше некуда. Засомневался в тебе. Так-то, Борис Степанович.
Что я мог возразить?
— Из-за тебя, Борис Степанович, остался на руднике,— продолжал Сергей Сергеевич, старательно помешивая ложечкой чай и не глядя на меня.— Подумал, славно поработаем... Захотелось тебе помочь, поддержать. Ради этого гордостью перед Петром Васильевичем поступился. Нравился твой молодой задор, целеустремленность. Ну, а срывы... У кого их не бывает... А сегодня заставил меня раскаяться. Тяжело мне было его слушать. Все справедливо! Тем тяжелее.
— Разобрался, что там получилось?
— Проклятая мерзлота...
— Да, напоролись... Тут все понемногу виноваты: что-то замечали, а значения не придали. Хуже, когда с людьми вот так же: что-то замечаем, а значения не придаем. Почему так поддался панике, оказался несправедливым? Душевной стойкости не хватило? И только ли сегодня?
— Все понимаю,— пробормотал я.— Сейчас бы найти Валю. Что с ней?
— Как?— испугался Сергей Сергеевич.— Ты ее не видел?
— Весь день не могу найти.
— Плохо,  значит,  искал,— он  даже  встал   и  развел  руками.— Ничего не понимаю. Сердце-то  у тебя есть?— Он вспылил.— Как ты можешь сидеть? Иди, ищи Валентину Николаевну. Вон и дождь кончился. Иди!— приказал он.— Впрочем, подожди.
Сергей Сергеевич взял трубку и позвонил Вале домой.
— Заходила часа три назад и ушла,— бросил мне Сергей Сергеевич.— Ступай!— кинул он и отвернулся.
На улице я остановился. Где искать?
Дождь слабо шумел в листве, гроза гремела где-то в отдалении за рекой. Потоки воды еще бежали с гор.
Во Дворце культуры? Во всех комнатах двухэтажного дома не набралось бы и десяти человек. В кафе, всегда шумном и многолюдном, столики почти пустовали. За крайним сидел Дедюхин. Я подошел к нему.
— Ты Валентину Николаевну вечером видел?
— Потеряли?— сказал он грубо, встряхивая головой и откидывая рукой со лба черную прядь.— Не видел!— Блеснул злыми желтыми глазами и демонстративно отвернулся.
Я снова, в который уже раз, оказался в переулке, куда выходило окно комнаты Вали — темное. Стоя под ним, я думал, что совершил  непоправимое. Оскорбил человека, ославил перед всеми. А собирался отвечать за ее жизнь, считал, что теперь мы одно целое. Как случилось, что я на глазах у всех только Валю обвинил во всем? Струсил, что ли?
Как все поправить?
Я вышел на окраину поселка, миновал небольшой песчаный карьер, поднялся в гору  по узловатым корням сосен, пересек  лес. Очнулся только у закрытого переезда железной дороги. Пропускали состав с концентратом. Медленно проходили мимо гондолы. Не найти мне Вали, с отчаянием думал я. Все разрушил. Отказывается от меня и Сергей Сергеевич. Напомнил о возможности своего отъезда. Что ж, теперь он может это сделать. Остаюсь один.
В самом деле, один! Как и Валя осталась одна в самый трудный день.
Еще раз заглянул в знакомый переулок и опять увидел единственное темное окно в светлом ряду.
За Дворцом культуры темнела небольшая еловая роща. Меня погнало туда. Вдруг Валя там. Я шел по дорожке, вслушиваясь в спокойное журчание воды и шелест капель. В стороне, под высоким деревом, что-то белело. Я свернул и увидел на скамейке женщину. Она сидела, накрывшись с головой большим белым платком.
— Валя? — нерешительно спросил я. Женщина не ответила. Я подошел к скамье.
— Валя! Ищу весь день.
— Зачем? Тебе нехорошо? Сожалеешь? — Ты можешь так спрашивать?
— Могу! — сказала она.— Я теперь все могу спрашивать.
Голос ее звучал с пугающим равнодушием. Так может разговаривать чужой человек. Она замкнулась в себе. Мы стали далекими людьми, казалось, что у нас не было минут близости. Все прошлое сейчас зачеркивалось.
— Сегодня все перепуталось. Выслушай меня.
— Не хочу. Я тебя уже слушала.
Я сел рядом с Валей на сырую скамейку. Она куталась в платок, словно ее знобило.
— Почему ты здесь? — спросил я.
— Знала — будешь искать. А видеть тебя не хотелось. Наверное, собирался утешать. Возможно, что скажешь какие-нибудь громкие слова.
— Громкие? — Мне было страшно слышать этот ее ровный, лишенный даже тени близости голос.— Ты называешь их громкими?
— Прозрела.
— Сорвался... Понимаешь, сорвался, как у меня случалось. Хотел сдержаться и не смог.
— Это я поняла.
Все тот же чужой голос далекого человека. Мне нет прощения. Самое убийственное — она мне не верит.
— Я сделал тебе больно— это я сознаю. Прости!
— Не в этом дело, Борис,— сказала она чуть мягче.— Не понимаешь главного для меня. Ты снова бросил меня в одиночество. Оставил одну. Вот твоя вина. Остальное... Разве маленькая, не вижу, что в чем-то виновата. Встретили вечную мерзлоту, и я не очень встревожилась.
— Ты тоже знала? — Конечно.
— Почему же молчала, скрывала?
— Не молчала. Посоветовалась со Степой. Об этом и разговаривала с ним в тот вечер... Для этого он и пришел ко мне. Ты еще тогда подумал... Степа сказал, что это могут быть незначительные линзочки, ничего серьезного. Не стоит поднимать шума... Да зачем я все это рассказываю?
— Советовалась со Степой! Почему не со мной?
— С тобой,— сказала она с усмешкой и даже тихо рассмеялась.— Тебе же казалось, что кругом создают искусственные препятствия. Не поверил бы мне. Боялся нарушить срок взрыва. Да и хотелось проявить свою самостоятельность.
— Признаю себя во всем неправым.
— Зачем говорить об этом? Ты, конечно, прав.
— Как я виноват! Идиот! — обругал я себя.
— Разве в этом дело,— опять сказала она с отчаянием.— Все можно понять. Как было прошлый раз...— Она помолчала и сказала памятные слова, которые, наверное, так тяжело дались ей в этот несчастный для нас обоих день: — Все разрушил... Ты в себя веру разрушил... Так просто это сделал. Так легко от всего отказался.
Над нами крикнула ночная птица.
— Мне пора домой,— сказала Валя.
— Подожди,— я схватил Валю за руку.— Нельзя так... Как же все теперь будет?
— Не знаю,— все тем же чужим голосом сказала она.— Я поверила тебе. Сейчас все рухнуло. Ты меня пока не трогай.
Я взял, как в те недавние дни, ее теплые руки и медленно прижал ладонями к своим щекам. Они равнодушно лежали на моем лице.
— Валя! — взмолился я.— Не отрекайся... Не отталкивай... Я заглянул в ее глаза.
— Не знаю, не знаю,— смятенно прошептала она, слабо сжимая мое лицо ладонями. Словно боялась даже этой робкой ласки, боялась  дать волю своим чувствам.
Тучи уходили, в роще чуть посветлело. Казалось, что в долину спускаются омытые дождем звезды. Я заглянул Вале в лицо, глаза ее влажно блестели, под ними лежали синие тени.
Не помню, что говорил тогда, торопясь и страшась, что она может уйти, оставить меня. Это немыслимо. Весь мир сейчас сосредоточился на ней. Нет, мы все же единое. Пусть это будет моим испытанием, пусть я виновен перед ней. Но только не разрыв.
Валя слушала молча.
Ощущение, что слова падают в пустоту, не проходило.

18
Несчастье произошло утром следующего дня.
Как я потом узнал, Валя пошла на участок взрыва. Хотела еще раз осмотреть его, обдумать план дальнейших работ.
Желая сократить путь, она двинулась тропинкой через огороженный колючей проволокой оползневый участок.
Земля внезапно зашевелилась под ногами, поползла, и Валя рухнула с породой на большую глубину.
Никто не видел падения Вали. Ее хватились примерно через час после несчастья.
Меня разыскал примчавшийся на мотоцикле Дедюхин. Он-то и вытаскивал Валю из-под обвала. Бессвязно выпалил он, что Валя сильно расшиблась, что-то у нее с ногами. Желтые глаза его сверкали гневом. Он явно считал меня виновным в этой беде.
Валю увезли в аэропорт для отправки самолетом в Кашгол. Санитарный самолет оттуда уже вылетел.
На мотоцикле Дедюхин подвез меня к конторе. Тут стоял самосвал. Василий сидел в кабине, ожидая меня.
— Постарайся побыстрее,— попросил я.
Об этом можно было не просить. С места, непрерывно сигналя, Василий повел машину с такой скоростью, что на поворотах нас то заносило к самому краю обрыва, то швыряло к каменной стенке. Тяжелая машина, гремя пустым металлическим кузовом, вздымая пыль, разметывая щебенку, летела, готовая сокрушить все препятствия. Свистел ветер, сдерживая бег машины.
Почему-то четко запомнились всякие мелочи этой бешеной езды. Василий с такой силой держал руль, вывертывая колеса, что побелели суставы пальцев. Метнулась через дорогу белка. Бабочки расплющивались о ветровое стекло. Стрелка на спидометре прыгала возле цифры «60», все время перескакивая ее. Василий выжимал при крутизне и резких поворотах на нелегкой дороге все возможное из мотора. На любом вираже нас могло выбросить в обрыв или разбить о камни. Мелькали макушки елей и сосен, тянувшихся к солнцу из каменных сырых складок.
«Что с тобой,— думал я.— Зачем эта беда? Как же ты не поостереглась?»
Толчком меня прижало к дверце, заскрежетал металл. Чертыхаясь, Василий резко затормозил и выскочил наружу. Этого еще не хватало! Неужели опоздаем?
Василий быстро вернулся, помрачневший.
— Что там? — спросил я.
— Столб царапнул,— зло сказал он.— Бортишко малость помял. Он включил сцепление, и опять рванулась машина.
Шоссе пересекла четкая крылатая тень, донеслось с высоты гудение.
— Летит! — сказал Василий.— Быстро вызвали. Ну, не опоздаем...
Пугая прохожих непрерывными сигналами и грохотом металла, сотрясая землю, машина пронеслась по главной улице поселка, едва-едва успела проскочить на переезде перед очередным рудным составом и помчалась мягкой дорогой вдоль реки к аэропорту.
Наш самосвал остановился рядом с санитарной машиной, возле крайнего одноэтажного домика. У крыльца аэропорта толпился народ, особенно много было женщин и детей.
Самолет, резко ложась на крыло, делал круг над летным зеленым полем. Гул машины быстро нарастал. Она промчалась над самыми головами собравшихся и покатила по аэродрому, поднимая высокое облако пыли и разгоняя гусей.
Толпа на крыльце расступилась передо мною.
Валя лежала на низких носилках в первой комнате, накрытая серым больничным одеялом с большим клеймом на углу. Лицо ее, в мелких синяках, заострившееся, показалось совершенно незнакомым. Каштановые волосы в беспорядке разметались на плоской подушке. Огромные глаза! Огромные, налитые болью. Капельки пота блестели на лбу.
Врач возился с ампулами, шприцами. Он сделал противостолбнячные и обезболивающие уколы.
Я наклонился к Вале.
Она вздрогнула и с силой схватила и сжала мою руку. Не выпуская руки, словно это была последняя для нее опора, Валя, с отчаянием в глазах, возбужденно заговорила:
— Борис!.. Как все это глупо... Одно за одним... Зачем еще и это? Потерять ноги... Теперь все...
— Не надо,— шептал я, все так же близко наклонившись, не совсем понимая смысла ее слов, испытывая ярость, что ничем, ну ничем не могу помочь ей.
— Как же это? - сказал я.
— Не знаю... ничего не знаю... Даже не помню, как очутилась на оползне... Задумалась... Двинулась земля, и все... Очнулась в камнях... Скоро ли? — спросила она.— Скорее бы! Почему тянут?
— Самолет здесь... Сейчас полетите,— ответили от дверей.
Кто-то тронул меня властно за плечо, отодвигая в сторону. Врач молча показал на санитаров. Я отступил от носилок.
— Выпейте,— предложил врач, протягивая Вале стакан с мутной жидкостью.— Сейчас отправимся.
Валя подчинилась, выпила из стакана и повернула голову. Глазами она подозвала меня.
— Не уходи,— попросила Валя.
Я встал рядом с носилками, взял Валю за руку. Пальцы ее был is влажные и холодные.
Санитары взялись за носилки.
Я шел рядом. Валя неотрывно смотрела на меня. — Очень больно? — спросил я.
— Сейчас легче...
Возле самолета санитары несколько замешкались. Я наклонился и поцеловал Валю.
— Мужайся! Все будет хорошо!
Кажется, она не заметила этого поцелуя, не заметила, как я бережно положил ее руку под одеяло. Глаза ее замутились.
— Что с ней? — спросил я врача.— Очень опасно?
— Переломов, кажется, нет. Но надо проверить рентгеном. Очень сильный нервный шок.
Носилки внесли в самолет. Врач и летчики вошли в машину. Тут дошло до меня, что Валю увозят. Одну! Без меня! Я вскочил в машину. Разве можно оставлять ее одну?
— Не задерживайте машину,— сердито попросил врач.— Прощайтесь, только быстрее.
Я наклонился к Вале и, целуя, твердил:
— Забудь все плохое! Вычеркни из памяти! Я с тобой, Валя!
— Ступай...— слабо шепнула она.
Опустело летное поле. Стих гул машины. Я все еще стоял на месте, вспоминая каждую минуту прощания. Потом направился к аэропорту. Возле домика стояла «Победа». Петр Васильевич поджидал меня.
— Вот. Опоздал...— ненужно пояснил он.— Очень опасно? Я не ответил.
— Как  дети! — сердито   сказал   Петр   Васильевич.— Хоть  няньку  ставь.— Он помолчал.— Ну, не расстраивайтесь... Будем надеяться — все обойдется благополучно.

19
Четвертые сутки, не переставая, лил дождь. Нудный, бесконечный, не дающий надежды на скорое возвращение солнца. Самолеты не поднимались с летного поля, я не мог попасть в Кашгол. Связь с больницей можно было поддерживать только по телефону.
Немногое удавалось узнать о Вале: переломов нет, две трещины и сильное растяжение связок. Нервное потрясение.
Всякий раз попадалась бестолковая сестра. На вопросы о здоровье она отвечала одной фразой: самочувствие нормальное. Наверное, всем так отвечала, по такой несложной формуле больничного равнодушия.
Степана Речкалова я встретил однажды. Он шел навстречу по коридору и сделал вид, что не замечает меня.
Я встал перед ним, не давая разминуться.
— Избегаешь? — спросил я.
— Не прилагаю к этому усилий,— пренебрежительно ответил Степан.— Тебе не кажется, что с Валей ты себя вел не очень красиво?
— Что ты можешь знать?
— Достаточно того, что знаю.
Даже Степан чувствует себя выше меня, не скрывая презрения.
На второй или третий день после несчастья с Валей на вершинку приехал Петр Васильевич. Один. Разбираться в аварии со взрывом? Мы как раз занимались этим же.
Однако наш разговор начался с другого.
— Как у Валентины Николаевны? — спросил  Петр Васильевич.— Скоро вернется?
— Точных сроков не называют,— ответил я.— Но не меньше месяца пробудет в больнице.
— Да, нелепо,— сказал он.— Плохо у нас, Борис Степанович, с техникой безопасности,— укоризненно выговорил он.— Из этого случая не мешает практические выводы сделать.
— Сделаю  выводы,— ответил я и тут же сообщил: — Диспозиция взрыва оказалась неточной. Вы знаете об этом?
— Говорили... И что? Все оказались лопухами, и я вместе с вами. Разбирайтесь быстрее, и разрабатывайте горизонт. В совнархозе торопят с рудой. Какие меры принимаете?
Я начал рассказывать.
— Пополнение прибыло,— сказал Петр Васильевич.— Приехала молодежь с комсомольскими путевками. Хоть и далеко живем, но не забывают нашего рудника. Ты просил людей. Сколько тебе надо?
Вот каким стал добрым!
Ради этого Петр Васильевич, оказывается, и приехал на вершинку: помочь горному цеху.
Полчаса спустя к конторе подкатил автобус. Из него шумно высыпали парни и девчата. Девушка, с длинными светлыми косами, восторженно сказала:
— Красиво у вас... Как на Кавказе... Кругом горы, леса и туман такой же...
— Красиво,— согласился с нею Петр Васильевич.— Место наше знатное...
Один из пареньков, беспокойный, нетерпеливый, с наивностью молодости решительно потребовал:
— Пошлите, где труднее... Мы так и в горкоме говорили. Едем на самое трудное.
— У нас на вершинке легкой работы нет,— пообещал я ему.— Тут нужны настоящие парни.
— Ну, зачем пугать,— поправил меня Петр Васильевич.
Моросил мелкий дождь, в лужицах плавали пузыри. Однако приезжие настойчиво просили, не откладывая, познакомить с рудником. Им не терпелось познакомиться с местами, где придется работать. Что ж, можно это понять.
Добрались, преодолевая грязь, весело, с шутками, подтрунивая друг над другом, на самый трудный наш участок, где произвели взрыв. Сейчас работы тут велись широким фронтом. Уже появился первый экскаватор, который привел Лагунов. Его рыжая борода и довольное лицо виднелись из окошка машины. Тут же работали бульдозеры, трещали отбойные молотки, готовя шпуры, чтобы взорвать нетронутые площади рудного пласта. Прикатывалась дорога для автомашин и выкладывалось щебеночное полотно железнодорожной ветки.
— Что? Идет дело?— одобрительно сказал Петр Васильевич, оглядываясь.— Хорошо, что голову не потеряли. Взялись за горизонт по-хорошему.
Ни слова упрека!
Лагунов остановил машину и, встречая гостей, спустился из кабины. Его рыжая борода мелькала среди молодежи. Он не успевал отвечать на вопросы.
Подъехал под погрузку самосвал.
— Можно?— спросил тот беспокойный паренек, что просил трудной работы, показывая Лагунову на кабину экскаватора.
— Знакома?— спросил Лагунов, оглядываясь на нас.
— Пусть попробует,— великодушно разрешил Петр Васильевич. Машинист и паренек поднялись в кабину.
Экскаватор повернулся ковшом к забою, набрал породы и, подняв ковш, понес его к самосвалу, высыпал в кузов землю. Но двумя поворотами машины паренек не сумел заполнить самосвал: мало набрал породы. Ему потребовалось четыре поворота.
Шофер, весело скаля зубы, помахал ребятам, трогаясь в путь.
Паренек спустился, чуточку сконфуженный.
— К мягким породам привык,— объяснил он.— А тут камень да вон какие глыбищи.
— Привыкнешь,— ободрил его Лагунов.
— Машинисты нам очень нужны,— сказал Петр Васильевич.— Скоро этот участок получит три новые машины. Пойдешь на эту помощником?
— Милости прошу,— сказал одобрительно Лагунов.— Пополняйте горняцкое племя.
Три экскаватора! Три новые машины! Как же быстро можно будет двинуть разработку нового горизонта. Мы пошли к конторе.
— Спасибо! — сказал я.
— Пустое,— небрежно бросил Петр Васильевич.— Не меня надо благодарить. Совнархоз. Острая нужда в руде. Поверили в твой «прыжок тигра». Хоть теперь не подведи...
В конторе Петр Васильевич сел на мое место за столом и спросил:
— Какие ко мне есть претензии? Выкладывай... Через месяц дадим тебе план по новому горизонту. Спрашивать буду строго.
Какие у меня могли быть претензии.
Но момент показался благоприятным для разговора о подвесной канатной дорожке. Все материалы были подготовлены.
— Есть одно неотложное дело,— сказал я.
— Неотложное? — насторожился Петр Васильевич.
— Да, — подтвердил я и протянул папки с проектом подвесной дорожки.
Он раскрыл первую и начал перевертывать страницы чертежей, нахмурившись.
— Еще одна новая затея? Да угомонитесь ли вы? Ну, ну... Посмотрим,— и закрыл папку, аккуратно завязал тесемки.— И молчали? Втихомолку?
В этот вечер, как и в предыдущие, домой я вернулся около полуночи.
Вызвал больницу. Там долго никто не подходил к телефону. Шорохи в трубке походили «а шум дождя за окном. Как мне хотелось услышать голос Вали! Может быть, удастся сегодня? Хотя бы одно слово!
Наконец больница ответила. Сестра равнодушно сказала:
— Больница слушает.
— Как  здоровье больной Скворцовой?
— Скворцовой? В четвертой палате?
— Да, да...
— Самочувствие нормальное,— после некоторого молчания сухо сообщила сестра.
— Привет можно передать,— смиренно попросил я.— От Бориса.
— Хорошо. От Бориса...
— Сейчас можете это сделать?
— Нет... Я одна на весь этаж. При обходе передам.
— Обещаете?
— Хорошо. У вас все? Она повесила трубку.

20
Петр Васильевич позвонил по телефону в субботу утром.
— Зайди ко мне,— по своему обыкновению приказал он.— Высылаю машину.
Что могло случиться?
— Так срочно?
— Весьма! Касается тебя лично.
— Что именно?
— Зайди быстрее — узнаешь. Петр Васильевич положил трубку.
Черт побери эту его манеру разговаривать по телефону. Через час я входил в кабинет Петра Васильевича. Очень встревоженный. Валя?
Петр Васильевич встретил меня торжественно. Он поднялся навстречу из-за стола, важный, благожелательный, и крепко стиснул руку.
— Поздравляю, дорогой Борис Степанович! Очень рад за тебя. Очень!
— С чем?
— Угадай-ка...
— Откуда мне знать?
— Совнархоз предлагает принять тебе Анзас. В управляющие рудником выдвигают. Просят срочно подтвердить согласие. Вот так всегда с нашим братом поступают. Подберешь человека, втянется в дело, и, пожалуйста, у тебя его забирают. А ты должен найти замену. Не хочется отпускать, но придется. Место там интересное, перспективное. С большим будущим. Будем с тобой соседями.
Я растерялся. Молча слушал Петра Васильевича, ни словом не перебивал его.
— Что же ты молчишь, Борис Степанович?
— Это недоразумение,— сказал я.— Как можно доверять мне Анзас после того, что случилось.
— А что случилось?— удивленно спросил Петр Васильевич.— Что — я тебя спрашиваю? В хорошем деле сплоховали? Мерзлота — для нас сюрприз. Ведь не встречали ее. Но рудник наш мощность увеличил? На треть! Чья заслуга? Горного цеха. Советовались со мной, спрашивали, кого послать. Не колеблясь, рекомендовал — Кожова. Полезай в нашу шкуру, Борис Степанович. И не тяни с этим делом. Узнаешь, каково отвечать за все,— и Петр Васильевич поощрительно засмеялся.— Это, брат, не горный цех комбината, а самостоятельный рудник — большое и сложное хозяйство. Да что говорить, сам понимаешь. Тут ведь так: либо пан, либо пропал...
Петр Васильевич был по обыкновению многоречив и вел себя так, будто лично был заинтересован в перемене моей судьбы, и теперь искренне огорчался моею нерешительностью.
— Только учти: не будь несправедливым к людям. Умей видеть в них, прежде всего, хорошее. С Валентиной Николаевной у тебя неладно получилось,— вдруг сказал он.— Знаю, знаю, что можешь сказать. Я таким бываю? Согласен. С меня пример не бери. В других условиях рос. Время наше более суровым было. В годы первых пятилеток мы к людям жестче относились. Да и потом... Сидит это еще во мне, не могу вытравить. Теперь время иное — все мы иными должны быть. Об этом подумай.
— В понедельник дам ответ,— решил я.— Сразу не могу...
— Твое дело,— будто даже обиделся Петр Васильевич.— Только не затягивай. А то упустишь собственную удачу. Такое не каждый день приходит.
Выйдя в коридор, я вдруг устыдился своих мыслей о Петре Васильевиче. Почему не поверил, что он искренне рад предложению послать меня в Анзас? Мне многое сразу вспомнилось. Ведь это он поверил мне, зеленому горному инженеру, и назначил на вершинку. И разве не помогал в первые самые трудные месяцы? А в этой истории со взрывом? И после нее не усомнился, что чего-то стою. Мне вспомнилось и все, что говорили о нем Валя и даже Сергей Сергеевич. Если уеду отсюда в Анзас, то, наверное, буду поминать Петра Васильевича добрыми словами.
«Надо увидеть Валю. Поговорить, посоветоваться. Это самое важное,— думал я, возвращаясь к машине.— А тут еще это ненастье. Сколько же еще не будет летной погоды?»
Темные тучи по-прежнему скрывали вершины, опускаясь почти до реки. В горах шли затяжные дожди.
Так близко — всего пятнадцать минут лёта до Кашгола, только пересечь хребет — и невозможно попасть!
«Авиация! — злился я.— Пасуете перед погодой!»
Я на всякий случай заехал на аэродром. Зачехленные машины стояли по краю пустынного поля. Начальник аэродрома ничего утешительного не сообщил: перевал для полетов закрыт, там сильные грозы, прогноз погоды 'неутешительный.
Трава мокро блестела, ручьи бежали кругом. Вода в реке поднялась, стала тяжелой. Было так сыро, неуютно и тускло даже в середине дня, что в машине невольно кидало в дремоту.
— А что с дорогой через перевал? — поинтересовался я у шофера.— Строят, строят...
— Не торопятся,— подтвердил он.— Раньше будущего лета не откроют.
В конторе меня ждал Сергей Сергеевич. Он уже знал о предложении совнархоза.
— Поедешь? — Сергей Сергеевич испытующе смотрел на меня.
— А вы со мной поехали бы в Анзас? — решил я прямо спросить Сергея Сергеевича. Для меня это было очень важно.— На такую же должность.
— Заманчиво...— Сергей Сергеевич прищурил глаза.— Новый рудник. Сколько всяких возможностей! Нет, друг мой... Не поеду. Сам знаешь, почему.
Я молчал.
— Но сейчас разве все дело во мне? Как сам решаешь?
— Не знаю...— я замялся.— Есть важное личное обстоятельство. Сергей Сергеевич понимающе кивнул.
— Как ее здоровье?
— По прежней формуле: самочувствие нормальное... Вот и все, что знаю. Когда сможет выйти — точно не говорят. Надо ее увидеть.
— Непременно! Повидайтесь, посоветуйтесь... Это для вас сейчас самое главное.
— А как? Нет летной погоды. Перевал закрыт. Никаких перспектив. Хоть пешком иди!
Последние слова вырвались случайно. Но мысль уже не отступала: может, действительно пойти пешком через перевал? И тут же укорил себя: сумасбродство! Не надо валять, Борис, дурака, мальчишествовать.
И сразу стал прикидывать: сколько времени может занять этот переход? Можно в пять часов выйти с рудника, а в пять часов утра быть в Кашголе.
Сегодня суббота, завтра свободный день, которым я имею право распорядиться. В понедельник вернусь.
Пойду пешком через перевал. Нет. Этот путь меня совсем не пугал. Одолею.
Однако все же надо посоветоваться с опытными людьми. С кем? Кто из горняков хорошо знает горы? Матвей Григорьевич Лагунов? Машинист! Самый заядлый охотник, лучший знаток этих мест. Тайга для него — открытая лесная книга. Уж он-то даст настоящий совет.
Одноэтажный, в три окошка, домик машиниста, аккуратный, подбористый, сложенный из толстой лиственницы, стоял в конце тихой улицы, у реки. Черемуховые деревца росли под окнами. Матвей Григорьевич был дома, работал в саду.
— Да ходят изредка через перевал,— начал он рассказывать, опираясь на лопату и поглаживая рыжую бороду. На меня он смотрел подозрительно.— Дорога дюже поганая, где камень, а где такая топь... Это в сухую-то погоду, а сейчас раздождило кругом...
— За двенадцать часов можно пройти? Три километра в час — реально?
— Не знаю... На часы такой путь не считают. А вам зачем это? Неужто сами собираетесь?
— Угадали, Матвей Григорьевич. Нужно за перевал. Очень! В больницу. Пойду.
— Понимаю,— сочувственно протянул Матвей Григорьевич и задумался.— Нет, так нельзя,— решительно сказал он.— Это ведь тайга! Всякое может быть. Хоть и есть там живые души, а все же... Нельзя одному по тайге ходить. У нас такой закон. Я, Борис Степанович, провожу вас в Кашгол.
Он смотрел спокойно. Для него этот поход уже был решен. Я только молча стиснул его руку.
— Не живой, что ли,— пробормотал смущенно Матвей Григорьевич.— У всякого такое может быть. Да и сам молодым был. Тоже километров за полтораста бегал... Вот, значит, сейчас подходящую одежонку подгоним, захватим всякого провианту и в путь,— захлопотал Матвей Григорьевич и крикнул жену: — Маша, Маша!.. Ну-ка, на одно слово...
21
Через час, одетые словно на охоту, с ружьями, мы двинулись с Матвеем Григорьевичем в путь.
До вершины, с которой начиналась торная дорога через перевал, нас пошел проводить Сергей Сергеевич. Он был задумчив и сосредоточен.
Мы поднялись на голую вершину. Внизу виднелось ущелье, в которое круто уходила заметная среди травы тропа. Тучи быстро проплывали над головой, оставляя рваные мутные клочья в лесах, покрывающих склоны гор. Тайга лежала молчаливая, таинственная, будто ждала путников.
Моросило...
Постояли, помолчали...
— Желаю счастливого пути, друг мой! — проникновенно сказал Сергей Сергеевич.— Передавайте самый сердечный привет. Понимаете? Вот так!.. И примите самое правильное решение. Может, на всю вашу общую жизнь. Разберитесь... Счастливо!..
— Сергей Сергеевич,— сказал я.— Мне в Анзасе без вас будет трудно. Знайте это. Не оставляйте меня.
— Это мы с вами еще обсудим,— Сергей Сергеевич оглянулся на рудник, на горы в сизом холодном тумане.— А хорошо тут! А? Ведь только стихами можно говорить о наших местах... «Край, где несметный клад заложен, под слоем слой мощней вдвойне, иной еще не потревожен, как донный лед на глубине». Не поверишь, что поэт писал... Горняк! Понимает наше дело.
Первым начал спускаться по скользкой глинистой тропе, упираясь палкой, Матвей Григорьевич. За ним тронулся и я.
У подножия горы я оглянулся. Сергей Сергеевич стоял на том же месте — маленькая фигурка на самом гребне горы.
Матвей Григорьевич, лесной человек, шагал легко, свободно, ступая всей ступней, неторопливо.
— Взяли правильный шаг,— поучительно говорил он,— и будем его держаться. Большую дорогу рывками одолевать нельзя. Прошагаем два часа, привал устроим, пожуем малость, водички глоток примем и снова в путь. Так и дойдем не спеша.
Приятно было слушать душевный мягкий говорок. Уже на первом часу ходьбы по тайге я оценил всю значительность помощи Матвея Григорьевича. Множество троп расходилось здесь, в них мог разобраться только такой бывалый ходок. Да и не было, самое главное, чувства одиночества в темноватой пасмурной тайге.
Подошли к участку, который выравнивали бульдозеры. На дороге лежали кучи вывернутой земли с перерезанными корнями, пни. Пришлось свернуть в чащу, где под пышным мхом хлюпала вода, сырые ветки хлестали по лицу, хватали за одежду.
Матвей Григорьевич остановился и прислушался.
— Ишь, работают,— с подобревшим лицом сказал он.— Лес впереди валят. Хорошо будет, когда дорогу откроют. На сколько путь-то сократится...
Вскоре мы вышли к людям. В стороне горел высокий костер. Дым его стлался над самой землей. Лесорубы валили лес, готовили через тайгу широкую просеку.
Начался первый большой подъем. Навстречу бежал ручей, размывал тропу. Ноги скользили в вязкой глине. Смыкались густые кроны высоких сосен, закрывая небо. Сеялся и сеялся мелкий, холодный, как осенью, дождь.
Привал устроили на вершине, выбрав место посуше под старыми елями.
— Устали?— спросил Матвей Григорьевич.
— Держусь... Возможно, это мой последний поход здесь. Кажется, скоро уеду. Предлагают Анзас принять.
— Вон как!— Матвей Григорьевич не то одобрительно, не то сожалеюще покачал головой.— Покидаете нас, Борис Степанович. Привыкли мы к вам. Дело-то у нас вроде шло неплохо. Значит, скоро?
— Завтра все надо решить.
— Лихое там место. Бывал... Мы далеко в горы забрались, они еще глубже ушли. Совсем дикие там места. Рудник только-только строить начали. Первые домики...
— А вы, Матвей Григорьевич, поехали бы?
— Кто знает... Привык к своему месту. А привычка, знаете, как репей на хвосте собаки. Вы — молодой, все проще решаете, а у меня — семья. Сад вырос. Да вот такие, вроде вас, и должны в новые места двигаться. Сил у вас больше наших. А мы уж тут должны свое делать.
Он посмотрел в сторону и осторожно спросил:
— Валентина Николаевна как смотрит?
— Не знаю... За этим и пошел.
— Да... Ведь я, Борис Степанович, медвежью шкуру для вас берег. Неужто кому другому дарить придется? Не хотелось... Не люблю передаривать. Что скажете?
— Подержите... Может, нам подарите.
— Ладно, потерплю. Мы пошли дальше.
Шагая вслед за машинистом, я думал о том, как мы встретимся с Валей, какие первые произнесем слова. Как сложится у нас дальше, было страшно задумывать.
Уже не одно топкое место преодолели мы, уже не раз пришлось обходить большие ветровальные участки на подъемах, где могучие деревья, истлевая, лежали в диком беспорядке.
Много раз я пересекал эту тайгу на самолете. С высоты она казалась очень заманчивой, ласкала глаз, влекла охотничьими тропами.
Начало темнеть. Ноги стали тяжелыми, лицо горело, глухо и сильно билось сердце. Не желая показывать слабости, я молчал. Примолк и мой Матвей Григорьевич.
Вдали мелькнул какой-то огонек, обрадовал возможностью близкого отдыха.
— Здесь заночуем, дождемся утра,— сказал Матвей Григорьевич.
На широкой поляне еще было светло. Стояли тракторы и бульдозеры, вырывался из кузницы огонь, и слышался энергичный перестук молотов. Звучали людские голоса. К сильному запаху смолы примешивался запах каленого металла.
— Людей-то в тайге! — весело произнес Матвей Григорьевич. Здесь размещался главный отряд строителей дороги в Кашгол.
У Матвея Григорьевича среди рабочих даже нашлись знакомые по охотничьим делам.
Ночевали в избе. Мне уступили деревянный топчан с соломенным матрацем. Я наскоро выпил чаю, перекусил и вытянулся, с радостью чувствуя, как отдыхает все тело,
Я закрыл глаза... Смутно доносились голоса людей.
Мне казалось, что стоит коснуться головой подушки, так и засну. Но сон не шел, я только ворочался с боку на бок.
Ночь тянулась без конца. Во тьме я почти ясно видел большие глаза, налитые болью. Эти глаза меня тревожили, не давали заснуть. Ведь нам и поговорить не пришлось. Тогда в саду мы только как-то пытались выяснить наши отношения. Настоящий разговор был отложен. Несчастье с Валей еще больше увеличивало мою вину. Скверно мне было в ту ночь.
Я перебирал события этого месяца. В чем моя вина перед Валей? Очень большая. Я оказался несправедливым и жестоким человеком. Понял ли я ее? То письмо... Разве я был прав? Не задумываясь, я оскорбил ее чувство. Сколько во мне оказалось жестокости! В трудную для Вали минуту я предал ее. Хотел, должен был поддержать и — оказался неспособен на это.
В маленьких оконцах чуть посерело.
Матвей Григорьевич тронул за плечо.
— Пора,— сказал он. Я быстро поднялся.
На улице было тихо, холодно. Дождь кончился. Светлело небо. Все низины были затянуты туманом, только вершины деревьев выступали из них.
— Полдороги разменяли,— бодро сказал Матвей Григорьевич.— Да и погодка нам на радость вроде разгуливается.
Мы снова тронулись в путь.
По мере того как мы спускались вниз, туман вокруг плотнел. Сначала он только коснулся сырым дыханием, теперь же стал непроницаем, как тьма. Чудилось, что за ним ничего нет, лес пропал. Дышалось трудно.
Матвей Григорьевич, замолчал, шагал неторопливо.
Так прошло больше часа.
Матвей Григорьевич вдруг остановился.
— Смотри, какой туман,— с досадой сказал он.— Себе не верю — туда ли идем? Надо было переждать у ребят.
Присели на трухлявый мшистый ствол лиственницы. Я напряженно прислушивался. Казалось, что нас окружает мертвый мир: ничего кругом, ни звука.
— Так и сбиться можно,— заметил Матвей Григорьевич.
Мы просидели минут двадцать, все прислушиваясь, вглядываясь в непроницаемую завесу.
— Надо идти,— напомнил Матвей Григорьевич и поднялся.
Набрели на обширное болото и долго пробирались через него, проваливаясь, набирая в сапоги холодную воду. Только миновали болото, встретили ручей. Что-то подозрительно. Кажется, что давно потеряли всякий след дороги.
Матвей Григорьевич все чаще останавливался и оглядывался, наконец, признался:
— Занесло! Дай малость осмотреться. Он постоял, прислушиваясь.
— Ну, — сказал он, наконец,— выйдем на правильную дорогу. Из тайги край есть.
Казалось, что туман вот-вот должен кончиться, где-то должны быть его границы. Но минуты проходили, а мы продолжали шагать в густом едком молоке.
Вдруг дорога полезла в гору, под ногами стало суше. Матвей Григорьевич прибавил шагу.
Мы поднимались долго, подъем становился все круче. Сквозь туман стали проступать деревья, обросшие у комлей седыми поясами мха, старые ели, с длинными сизыми прядями мха, свисавшими с сухих широких лап ветвей.
— Теперь смотрите! — крикнул Матвей Григорьевич по-молодому, первым выходя на каменистый гребень.
Прыжком преодолев последнюю крутизну, я остановился рядом с Матвеем Григорьевичем.
Мы стояли на самой высокой точке хребта. В тумане виднелся солнечный диск. Окрашенный в малиновые тона туман над вершинами колыхался. Волнами уходили вдаль леса. С такой высоты я впервые наблюдал восход солнца.
— Порядочный крюк дали,— огорчился Матвей Григорьевич.— В таком молоке не мудрено... А денек будет отличный!
— Хорошо прогулялись, Матвей Григорьевич!..— сказал я весело. Какие-то дымы в двух-трех местах поднимались из низин.
— Что это может быть? — показал я на эти дымы.
— Люди... Может, строители дороги, а может, охотники или вроде нас с вами. А воздух какой?— ревниво спросил Матвей Григорьевич.— Пьянеешь...
Отдохнув на вершине, мы начали спускаться. Каждый шаг приближал меня к решающей все встрече.
В девятом часу мы вышли из леса и увидели дома Кашгола, освещенные ярким солнцем. В небе — ни облачка.
— Тут у меня знакомые,— сказал Матвей Григорьевич, критически оглядывая мой замызганный вид.— Зайдем к ним. Приведем себя в порядок, а потом уж и в больницу. В таком виде всех там перепугаете.
Я оглянулся на тайгу. Она стояла приветливая, облитая горячим солнечным светом. Прошли...
22
Старинное здание больницы, выложенное из кирпича плотной кладки, с железной побуревшей крышей, с широкими окнами, стояло на горке. В большом саду росли высокие тополя, бросавшие густую тень. Песок дорожки хрустел под ногами.
Сейчас, когда кругом все было наполнено солнечным блеском, будто бы и не было тяжкого пути через тайгу.
Я поднялся по каменным стертым ступеням и открыл дверь в приемную. Дежурная сестра выдавала посетителям халаты. Она взглянула на меня сурово, покачала головой, очевидно, не одобряя высокого роста, потом долго подбирала халат.
Я покорно ждал.
Халат, самый большой из всех, не доставал до колен. Сестра помогла завязать сзади тесемки.
Чувствуя себя словно в коротенькой юбочке, из-под которой неприлично выглядывают брюки, я прошел длинным коридором и остановился возле молоденькой сестры.
— Где найти Скворцову?
— В конце коридора, направо.
Голос ее показался очень знакомым. Не она ли сообщала: «Самочувствие нормальное»?
— Здравствуйте,— сказал я.— Привет с рудника.
— А! — Она улыбнулась, показав хорошенькие зубки. — Это вы во ночам требовали приветы передавать? Сами явились. Так-то лучше.
Чего я на нее сердился?
В конце коридора я остановился у открытой стеклянной двери.
Валя лежала возле окна. Солнечный луч покоился на голубом одеяле. Она не видела меня, у меня же вдруг не стало решимости двинуться с места. ;
Она взглянула в мою сторону, я засмеялся, почувствовав сразу облегчение, и вошел в палату. Видя лишь сияющие радостью большие синие глаза на бледном лице, я нагнулся к доверчиво протянутым, похудевшим рукам и поцеловал их. Горячей ладонью Валя коснулась моей щеки.
— Как это хорошо!— шепнула она.
— Правда?
— Разве не видишь? — она смотрела мне в лицо, дорогая, самая дорогая.— Но как ты добрался в Кашгол?
— Самолетом... Это же так просто... Кузнечик!.. — Не лги... Вон он твой кузнечик. Смотри!..
Я взглянул в окно. Черт его дери! В голубом небе виднелся самолет, только что одолевший перевал. Снижаясь, наш «кузнечик» шел на посадку.
— Оплошал,— весело признался я.
— Поймала? — по-детски обрадовалась она.— Не лги мне. Звонили в аэропорт, там сказали, что самолетов сегодня не будет. Не ждала тебя.
— Ну, добрался,— засмеялся я, счастливый от признания, что Валя думала обо мне, гадала — буду или нет.
— Как? — настойчиво допытывалась она и  вдруг испугалась.— Пешком? — шепотом спросила она. Я кивнул.
— Через перевал? В такую погоду? Сколько же ты шел?
— Час,— беспечно сказал я.
— Может, минутку? Отчаянный! — и она засмеялась. Я опять склонился к ней и щекой коснулся руки.
— Мне предлагают Анзас. Строить новый рудник. Поедешь? Она вся встрепенулась.
— В Анзас? Разве туда можно проехать? Дорог, кажется, нет? — В Анзас надо лететь.
— В Анзас надо лететь,— повторила Валя мои слова, и я видел, как радостное оживление сходит с ее лица.
Я ждал ее ответа. Все решалось сейчас, все будущее. Валя долго молчала.
— Мы летим в Анзас? — Нет...
Она провела рукой по голове, откидывая золотившиеся волосы. Слабо улыбнулась:
— Мне страшно... Нет, не решаюсь... Послушай...— Она подняла на меня глаза, которыми просила правильно понять ее отказ.— Ты поезжай... Обязательно... А я должна подумать. Хорошо подумать... Не хочу новых ошибок... Не хочу!— страстно сказала она.— Потом... Я должна вернуться на наш рудник, доказать там, что могу работать. Сбежала? Первого испытания не выдержала. Буду себя презирать...
— Подожди...— остановил я ее.— Подожди... Не принимай спешного решения. Почему будешь презирать себя?
— Ты и сейчас не понимаешь, что наделал. Поезжай! Дай мне побыть одной. Подумать. Проверишь и себя.
Ночь...
Только что ушел Сергей Сергеевич. В открытое окно видны редкие пока огни, разбросанные в ущелье. Мы с Сергеем Сергеевичем третий месяц в Анзасе...
Сейчас я думаю о Вале. Тут нам работается трудно, во много раз труднее, чем было на том руднике. Это и хорошо, мне надо много делать, много тащить на себе. Так плотнее загружается день.
Письма приходят часто. Валя знает, что мне очень недостает ее. И ей плохо одной. Что письма! Не восполняют они ее отсутствия. Мы должны быть вместе.
Наверно, сейчас она видит те же звезды, что и я, конечно, думает об Анзасе.
Я жду каждый день телеграммы с одним только словом: «Вылетай...» Свой старый рудник я навещу лишь затем, чтобы вместе с Валей вернуться в Анзас.