1961 №5

ВМЕСТО ПРОЛОГА
В укромный уголок парка от горбатой громады императорского дворца, скрытого кронами низкорослых кривых сосен, доносится тихая, тягучая музыка. Расплываются голубые тени, сливаясь с наступающей чернотой. Свертывая лепестки, никнут цветы. Гул большого города слабеет, будто его глушит толстое покрывало. На небе и на земле зажигаются огоньки, но их дрожащий свет не в силах побороть темень, и приходит ночь, таинственная, грозная, полная и страха, и очарования. Ветерок несет с океана аромат водорослей, сладковато-жирный запах гниющей рыбы, прохладу волн.
Тусклый свет бумажных фонариков, спрятанных в зелени слив и вишен, цветными пятнами освещает то неожиданные повороты аллеи, то узенькие тропинки, ведущие к живописным гротам в искусственных скалах или легким бамбуковым беседкам, нависшим над светлыми озерками. Омывая корни карликовых берез, шумят ручейки, то вдруг срываясь с камней крохотными водопадами, то расплескиваясь по тенистому мелководью среди пышных болотных цветов. Тихая музыка поет о вечном народе Ямато — избраннике богов, призванном властвовать над всеми народами мира. Властвовать! Так учит религия Синто — религия этого избранного богами народа, которому они, боги, дали и чудесную страну множества островов, и океан, и живого бога — императора, потомка Аматерасу, и ум, и силу, и хитрость, и мужество. Властвовать!..
Под раскидистой сливой на скамеечке, выложенной мягким дерном, неподвижно сидели двое. Зеленоватый свет фонарика падал на лица, и лица казались от этого мертвенно бледными.
— Жизнь коротка, и счастье быстротечно,— проговорил седой старик, слегка повернувшись к собеседнику и блеснув очками.— Забудем о делах, Аратаки-сан. Вы знаете, что сказал поэт о жизни нашей?
— Стихов не читаю, господин министр.
— Жаль,— министр вытянул губы, словно собирался поцеловать золотой набалдашник своей трости.
«Грубы разведчики,— размышлял он,— даже разведчики в чине генерала. Отказаться выслушать две строки стихов, когда знаешь, что министр, твой собеседник, и есть тот поэт!»
— Ваша профессия, Аратаки-сан, полна романтизма,— министр улыбнулся, блеснув золотом зубов, лицо его стало старчески добро душным и кротким.— Она ароматна, как порыв ветерка, как легенды горы Фудзияма...
— Простите, но я не думаю о романтике,— нетерпеливо прервал Аратаки,— я вас униженно прошу принять нашего первого сотрудника. Второй год, как мы покинули Приморье. И не могу...— Аратаки передохнул,— я не могу дышать спокойно, пока там красные. Я не могу читать стихов, господин министр!..
— Первого? — министр постучал пальцами по трости.— Он неглуп, но он, к счастью, не понимает, что служит орудием... Впрочем, как говорит поэт, «побеги бамбука радуют козу, старый бамбук ее убивает»,— он засмеялся тихим булькающим смехом, словно из горлышка тонкой бутылки медленно выливалась вода.— И пусть наша встреча будет для него ростком молодого бамбука. Бамбук подрастет и убьет козу.
Аратаки хлопнул в ладоши. Ни он, ни министр не обернулись, когда за их спинами послышалось осторожное покашливание. Переждав несколько секунд, тот, невидимый, обошел скамью и, вытянувшись перед японцами во фронт, замер.
— Господин военный министр,— не сразу заговорил он глухим, хриплым от волнения голосом,— честь имею представиться...— он набрал полную грудь воздуха, словно хотел крикнуть, но сказал осторожным шепотом:— Атаман Семенов,— и тут же поправился:— Казачий атаман Семенов.
Он был еще не стар, хотя изрядно потрепан, коренаст и плечист. Форма аргуньских казаков сидела на нем ладно. Бешмет из тонкого сукна был перетянут узким кавказским ремешком с чеканным серебряным набором.
Министр слегка шевельнул указательным пальцем с блестящим алмазом в тяжелом перстне. Семенов угодливо наклонился.
— Так вы утверждаете,— начал министр,— что ваши люди там,—он кивнул на северо-запад,— целы и даже работают на вас?— в его голосе не слышалось даже простой заинтересованности. И глаз за очками не рассмотреть. Тонкие губы чуть растянуты в учтивую улыбку.
Не разгибаясь, Семенов ответил:
— Так точно!
— Кто вам поможет в Маньчжурии?
— Генерал-лейтенант Бакшеев, ваше высокопревосходительство, генерал-майор Власьевский, князь Ухтомский...
— Так,— перебил министр,— чего вы хотите?
— Жить и умереть вместе с Японией!
— Очень хорошо,— министр пытливо смотрел Семенову в глаза, но ничего, кроме преданности, не было в них.— Мы вам дадим денег. Но,— старик встал,— только работать на нас.
Ласково коснувшись плеча атамана, министр усмехнулся. Вероятно, этот русский вообразит теперь, что без него Япония пропадет. Коза и бамбук! Министр отошел к другой скамеечке и сел, прислушиваясь к тихому голосу генерала Аратаки:
— Рано или поздно Приморье станет нашим. Будете работать с нами честно, получите...— генерал помолчал, словно оценивая атамана,— пост губернатора Дальне-Восточной провинции. Может быть, президента Дальне-Восточной Республики. И... право мести. Мы ни в чем не намерены ограничивать вас в ваших делах с русскими.
— Рад стараться!
— Завтра вас увезут в Дайрен. Вам нельзя оставаться здесь долго, хотя я лично всегда рад и счастлив вас видеть...
Министр слышал, как заскрипел песок под грузными шагами Семенова. Тяжело опираясь на трость, старик поднялся. Перед ним стоял Аратаки.
— Отлично,— ровно сказал министр.— Завтра я хочу видеть капитана Доихару. Он хорошо знает Восток и начнет работать в Маньчжурии. За атаманом нужно смотреть. Из ненависти к большевикам он предал свою страну. Так же легко он может предать и нас из старой русской ненависти к Японии.
Круто повернувшись, министр торопливо зашагал к ярко сиявшей громаде императорского дворца. Музыка стала слышнее. В небе, между звезд, вспыхнули яркие огоньки разноцветных ракет фейерверка. На поляне перед дворцом горели алмазными, рубиновыми, изумрудными огнями инициалы божественного императора.
Это было летом 1924 года.

* * * *
В июле 1941 года Квантунская армия приготовилась к выступлению. Она была «подобна натянутой тетиве лука, обращенного в сторону Советского Союза». Лук готов был выстрелить в ту секунду, когда немцы возьмут Москву. Опасаясь упустить сроки, японский генеральный штаб с июля по октябрь торопливо «изучал вопрос об оккупационном режиме для советских территорий».
Уже написан боевой приказ. Войска стоят вдоль всей советской границы. Определено направление главного удара. Розданы карты. Казачий корпус Бакшеева разослал в японские воинские части русских переводчиков. Разработана инструкция по идеологической работе в оккупированных районах. Все предусмотрено. Все!
Но 4 сентября 1941 года германский посол в Токио господин Отт писал в Берлин:
«Ввиду сопротивления, которое оказывает русская армия такой армии, как немецкая, японский Генеральный Штаб не верит, что сможет достичь решающего успеха в войне против России до наступления зимы.  Сюда также присоединяются неприятные воспоминания о Хасанских и Халхин-Голских событиях, которые до сих пор живы   в   памяти Квантунской армии. Императорская ставка недавно приняла решение отложить военные действия против Советского Союза до зимы».
16 октября 1941 года премьер-министр Тодзио создал новое правительство и подписал приказ о начале военных  действий с Россией.
Но Москву германская армия не взяла. Пришлось назначить новый срок — Сталинград. Правящие круги сгорали от нетерпения. Концерн Мицуи торопил Тодзио. Юристы домов Сумитомо, Мицубнси и Ясуда каждый день являлись на прием. А однажды... Однажды тот же генерал Аратаки из отдела разведки — один из крупных акционеров Мицубиси — посетил премьера. И через несколько дней японцы громили Пирл Харбор.
Война на Тихом океане началась крупными победами. Американцы в панике отступали, оставляя вооружение и боеприпасы. Генерал Макартур, бросив гарнизон, с группой офицеров бежал из Батана.
Решающая победа была уже где-то рядом. Тодзио торжествовал. Наступала очередь двинуть армии на Россию. Но сомнения все-таки брали премьера. И угрюмый шифровальщик, посасывая потухшую трубку, передавал в Берлин унылое послание рыжего Отто:
«Вступление Японии в войну против Дальневосточной армии, которая все еще считается сильной в боевом отношении, нельзя ожидать раньше весны. Упорство, которое проявил Советский Союз в борьбе с Германией, показывает, что даже нападением Японии в августе или сентябре нельзя было открыть дорогу на Сибирь в этом году».
В Берлине были недовольны. 15 мая 1942 года Риббентроп телеграфировал немецкому послу в Токио:
«Передайте правительству Японии: Ваш боевой нейтралитет с Россией, при котором она держит войска на Восточной и Северной границах, значительно облегчает наш труд в войне против России. Падение Сталинграда — вопрос нескольких месяцев. Если сейчас Япония не откроет фронта, она лишится Приморья. Русские армии подходят к катастрофе».
Летом 1942 года было закончено перевооружение Квантунской армии, насчитывавшей миллион активных штыков. Уже заучены русские слова: «сдавайся», «руки вверх», «вы окружены». Немецкие инструкторы торопили с выступлением. И вот к границе Советского Союза потянулись полки и дивизии, давно ждавшие команды в ближнем тылу.
Злая пыль плыла над дорогами Маньчжурии.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
Лето 1942 года выдалось в Забайкалье знойным. Белое солнце медленно проплывало в прозрачно-сером небе, источая одуряющий зной. К середине июля выгорели травы. Пожелтевшие сопки стали похожи на песчаные барханы, бесконечной чередой уходившие в мглистую даль. Ручейки, болота, мелкие речушки пересохли. Ил, крошась, курился едкой пылью. Земля покрылась трещинами. Росы не выпадали.
Всё живущее в степи спряталось или бежало. Монголы со стадами откочевали к Досатую и Аргуни. Следом за стадами шли волки, жирея от падали. За волками потянулись степные орлы-стервятники. Торба-ганы — коренные обитатели степей Забайкалья — выползали из нор только ранним утром или поздно вечером.
Старожилы ждали грозы.

2
Утро было обычным, мглистым и душным. Но в полдень на горизонте показались иссиня-черные тучи. Резкими порывами пролетел над степью горячий ветер, поднял пыль, и она заволокла небо. Донеслись приглушенные раскаты грома. Тучи приближались с ужасающей быстротой. Грязновато-серые по краям, они свивались в чудовищные спирали и воронки, принимая зловещий фиолетовый оттенок. Пыль и тучи, будто перемешавшись, скрыли солнце. День померк. Наступили сумерки, изредка освещаемые зеленоватыми вспышками молний.
Когда начали падать первые тяжелые капли дождя, командир полка Сгибнев и комиссар Подгалло стояли на крыльце полкового штаба. Они собирались обедать, но буря задержала.
«Тук! Тук! Тук!» — тяжело и редко стучали капли по железу крыши. «Пух! Пух! Пух!» — падали капли на дорогу, выбивая темные точки и поднимая крошечные облачка пыли. Через минуту дождь прекратился, и вновь все замерло. Лишь тучи вихрились, сталкиваясь и все ниже опускаясь над сопками. Стало нестерпимо душно. Издалека донеслось тревожное, ржание лошади, и словно в ответ на этот одинокий звук, сотней орудий грохнул раскат грома. Хлынул ливень. По колеям дороги побежали мутные ручьи. И когда Подгалло взглянул в сторону пади, он невольно вскрикнул: там, где минуту назад мирно желтели травы и зеленели кусты шиповника, катились волны быстрого потока. Вода прибывала на глазах, поток разбухал, становясь с каждой минутой все грозней, все стремительней. Вой ветра, шум потока, раскаты грома, крики людей и животных, нарастая, слились, наконец, в оглушительный гул.
Потянуло холодом. Воздух, насыщенный влагой, посвежел. Стало легче дышать.
— Вот это ливень! — Сгибнев удивленно глядел на бушующую воду. — А ты говорил — наводнения раз в сто лет.
— Ну... когда это было сказано,— недовольно отозвался Подгалло, ероша короткий ёжик седых волос и думая о чем-то своем.— Мне кажется,— вздохнул он,— надо ждать сюрприз.
— Миноносцы поплывут? — усмехнулся Сгибнев. Комиссар не ответил на шутку.
— Караульные посты у нас по краю пади,— заметил он. — Надо бы снять.
Дежурный по полку, прервав разговор, доложил: в колхозе «Памяти Лазо» затопило заимку, размывает склады с горючим, гаражи с сельскохозяйственными машинами, комбайн унесло, перевернуло трактор, председатель просит помощи.
— Объявите тревогу,— выпрямился Сгибнев.— Начальнику караула снять опасные посты. Дежурный взвод — к штабу,— он обернулся к Подгалло, от недавнего благодушия не осталось и следа.— Пошлем этот взвод к заимке.
Комиссар наклонил голову, соглашаясь:
— Хорошо. И пойдем к людям. Ты — в батальоны, я — в спецподразделения.
— Дежурный! — крикнул Сгибнев в открытую дверь.— Коней. Мне и комиссару.
— Нужно было помочь колхозникам перенести постройки,— комиссар, казалось, говорил сам с собой.— Нехорошо вышло.
Сгибнев рассердился:
— Что могли — сделали, А если бы у нас пушки остались в пади? Подгалло вздохнул. Пушки пушками. Но и хлеб нужен. Без машин
его не уберешь.
От конюшен уже скакали два всадника, ведя в поводу оседланных лошадей.
— Через час будь в штабе,— Сгибнев взялся за перила, с пальцев потекла вода.— К пятнадцати ноль-ноль получим приказ. Звонили из дивизии.
Коноводы остановили мокрых, дымящихся коней у крыльца. Те прядали ушами и беспокойно жались к зданию, стремясь спрятаться от хлестких струй.
— Кто это?— комиссар указал на затопленную дорогу. Там, среди волн, прыгал с камня на камень человек в военной одежде с вещевым мешком за плечами.
— Молодец,— ответил Сгибнев, когда незнакомец, сделав последний, самый большой прыжок, выбрался на берег и, не оглядываясь, торопливо зашагал к штабу.— Новый офицер, вероятно.
Офицер, перепрыгивая ручейки, быстро приближался. Заметив на крыльце старших командиров, одернул гимнастерку, подтянул ремень, поправил на ходу вещевой мешок и взбежал по ступенькам. На промокшей гимнастерке, рядом с орденом Красной Звезды, голубел значок участника Халхин-Голских боев, на полевых петличках зеленели лейтенантские кубики.
— Младший политрук Карпов,— представился он, поднимая к козырьку руку для обычного приветствия Подгалло, слушая привычные слова рапорта, с любопытством рассматривал лицо молодого офицера. Оно показалось ему знакомым. И комиссар чуть было не сказал об этом, чуть было не спросил, а не служил ли младший политрук в такой-то дивизии. Но взгляд его снова упал на Халхин-Голский значок Карпова, и он только усмехнулся незаметно: ясное дело — служил. И очень плохо, что забываешь ты, комиссар, своих людей! Впрочем, не забыл: серые бесстрашные глаза, полные мальчишеские губы, крепкие грудные мышцы — нет, это не просто сослуживец. Нет-нет. Неужели тот самый рядовой, который... Но если даже и так, сейчас не время для воспоминаний. Да и Карпов  словно не узнает своего прежнего комиссара, держится новичком-курсантом. «Эх, Карпов, знал бы ты, как и я после того искал тебя, искал-разыскивал! Уже и надежду потерял, а ты сам явился, как в сказке. И не хочешь признаться...»
К штабу подошла колонна солдат. Усатый сержант легко взбежал по ступенькам и остановился, ожидая, когда освободятся командиры. Подгалло, быстро взглянув на сержанта, вновь обратился к Карпову, успев за этот миг принять решение.
— Назначаетесь политруком первой роты, — сказал он деловым тоном. — Подробности после. В полку тревога: спасаем имущество колхоза. Примите командование взводом вашей роты, — он указал на стоявших под дождем солдат, — и спешите к заимке. Сержант Кашин дорогу знает. Задача — оказать помощь колхозникам.
— Есть! — Карпов повторил приказание, снял с плеч вещевой мешок и, кинув его в сухой угол крыльца, снова выпрямился: — Разрешите выполнять?

3
Ранним летним утром, когда в пробуждающейся степи чуть слышны вздохи порывистого ветерка, когда небо светлеет, наливаясь мягкой голубизной, в низкорослом кустарнике, от которого начиналась падь Узкая, остановились шесть грузовых автомобилей. То, что они привезли, было плотно закрыто брезентом. Офицер-японец, изредка подсвечивая фонариком, тщательно осмотрел местность и, заметив нависший над падью камень, взобрался на него. В глубине темнели скалы, в обрывистых стенах торчали острые обломки гранита. Офицер удовлетворенно хмыкнул, сверившись с картой, и приказал разгружаться. Солдаты принялись очень осторожно, хотя и с привычной сноровкой, перетаскивать ящики к обрыву и укладывать их равными штабелями в три ряда. В ящиках шла какая-то возня, иногда слышался писк...
Машины ушли. Одинокий часовой прилег возле ящиков и, грустно улыбаясь своим мыслям, протяжно запел о разлуке с любимой, ждущей его на благословенных островах Ямато, о вишне в цвету на склонах Фудзиямы, о тоненькой веточке сливы в бокале предков, напоминающей девушке о возлюбленном, который скоро завоюет вселенную, для нее и для потомков великих и могучих самураев, идущих в мир.
Подсменные караульные забрались в чащу и прилегли там, ленивым разговором отгоняя подступающую дремоту.
— Так можно прождать до осени, — заметил пожилой унтер-офицер и повернулся на спину. — Эти синоптики совсем сошли с ума. Предсказать дождь сегодня, в такую жару!
Солдаты молчали. Возражать начальству — все равно что бить самого себя по лицу. Откуда ему, горожанину, знать то, что знают они,   вчерашние   крестьяне?   Гнетущая  духота,  обжигающее солнце с утра — значит, будет, обязательно будет большой дождь. И скоро. Один из солдат, нервно потирая землистую щеку, искоса взглянул на развалившегося под кустом начальника.
— Зачем все это...— будто про себя буркнул он. — Крысы... плотина... ожидание воды...
— Ты глуп, Римота! — унтер-офицер повернулся на бок, лицом к солдату, словно готовясь к длительному разговору. — Русские должны знать свое место!
— Они живут в своих местах. А тот, кто затевает драку, чаще всего сам битым бывает.
Унтер-офицер сел и в страхе уставился на Римоту. А тот, разминая сигарету, даже не поднял глаз.
— Это... это уже не глупость... — прохрипел унтер-офицер. — Это... — И у дурака  из тысячи  мыслей одна правильная случается,— ответил Римота, взглянув на свое начальство без злобы, скорее с сочувствием.
— У тебя все мысли... Ты — вредный! Не зря из «Асахи» в солдаты сдали.
— Блохе топором голову не рубят,— отозвался Римота. Унтер-офицер выкатил глаза от крайнего изумления и побледнел:
— Ну, ты не блоха!.. Ты... ты скорпион!..
Сигнал подъехавшего легкового автомобиля прервал ссору. Солдаты вскочили. Унтер-офицер подбежал к вышедшему из машины полковнику. Выпятив грудь, доложил о выполнении приказа. Полковник, не обращая на него внимания, подошел к ящикам, чутко прислушался к возне и отвратительному писку крыс, озлобленных голодом, и, посмотрев на небо, удовлетворенно кивнул головой: далеко над горизонтом возникла темная полоса туч.
Вскоре прибыли грузовики с солдатами. По короткой команде полковника солдаты разобрали ящики — по пять на человека — и беззвучно рассредоточились по краю пади, ожидая новой команды.
Римота, стоя, как и все, над обрывом, с тоской и отчаянием думал о том, что вот очень скоро они сбросят ящики вниз, на острые камни, и крысы, зараженные какой-то страшной болезнью, двинутся за рубеж. Они будут сеять заразу и смерть — кто их остановит, кто удержит? И он, Римота, сбросив по команде свои пять ящиков, станет соучастником преступления. Преступления, затеянного кастой военных, против власти которых он, Римота, боролся всю свою сознательную жизнь. Боролся? Громкое слово. Разве это борьба: за годы работы наборщиком з типографии газеты «Асахи» он сумел убедить в идеях партии всего пять человек. Только эти пятеро и поняли, что такое труд пролетария, что такое капитал, как сбить оковы рабства...
Сначала был арестован Ираки-сан, ближайший друг Римоты. Потом... Было ясно: надо скрыться. Но Римота опоздал. На другую же ночь после ареста Ираки пришли полицейские и за ним, Римотой. Обыскали лачугу, перевернули все вверх дном. Напугали детей. Расплакалась жена.
— Ты враг порядка и разума!— внушительно говорил полицейский офицер.— Ты враг сына солнца — божественного императора.
— Если правитель с сердцем, то и народ к нему с душой,— ответил Римота.
Три месяца тюрьмы. И вот он — солдат императора, обязанный по приказу любого офицера своими руками сеять смерть...
Налетел порыв ветра. Тучи, клубясь, стремительной лавиной заволакивали небо, двигаясь от горизонта прямо сюда, к распадку, к этим ящикам. Потянуло сыростью. Полковник, сопровождаемый унтер-офицером, который что-то негромко и почтительно ему докладывал, направился к машине за плащом. Они прошли недалеко от Римоты, скрытого от них ящиками, и солдат услышал собственное имя, угодливо подсказанное полковнику сержантом.
— Сегодня же подайте на него рапорт,— четко произнес полковник.— Передадите вечером мне, а дня через три...
Порыв ветра скомкал, отбросил голоса. Но Римоте все было ясно. «Дня через три...» Он знал, что следует дня через три после таких рапортов: тюрьма либо «жертвенные работы», а то — худшего нельзя вообразить — отряд «колдуна» где-то на станции Пинфань, откуда, говорят, никогда не возвращаются... Бежать. Бежать!
Вместе с первыми каплями дождя полетели с обрыва первые ящики. Разбиваясь о камни, они освобождали стаи крыс. Подхваченные потоком, зверьки плыли за рубеж, в сторону русских.
Римота смотрел в поток. Бежать! На Хингане партизаны. Они ненавидят каждого японца. Но среди них, конечно, есть и коммунисты. Они его поймут. Они примут его... «Надо спешить. Но...— вспомнилась поговорка:— Принимаясь за большое дело, не упусти мелочей... Надо посоветоваться — хоть «со своими коленями»,— усмехнулся Римота,— и бежать. К партизанам. К китайским партизанам... Да!»

4
Взвод Карпова перебежал через недостроенную насыпь, на глазах разрушаемую водой, и спустился в небольшую лощину. Из затопленных колхозных складов женщины и подростки вытаскивали запасные части машин.
— Там, товарищ политрук, женщины остались.
Карпов пристально посмотрел в курносое, густо покрытое веснушками лицо солдата с испуганными карими глазами. Тот смутился, принял стойку «смирно»:
— Красноармеец первой роты Степан Турин. Вон в той избушке,— он вытянул руку, указывая на темнеющее в пади строение, уже до половины залитое водой,— две женщины остались, товарищ политрук. Волны-то крутят! Я бы... Да я слабак плавать-то... Пропадут ведь, товарищ политрук...
Поток занимал уже всю ширину пади, струи его, упругие, будто свитые из стальных канатов, извивались и холодно поблескивали. Изредка в них мелькали бревна, бочки, какие-то тюки, и тогда становилось особенно ясно, насколько сильно течение.
— Пропадут,— с глухим отчаянием в голосе повторил кто-то вслед за Степаном Гуриным.
Карпов обернулся.
Это был председатель колхоза. Сухой и маленький, он стоял под ливнем неподвижно и глядел в поток горестным, застывшим взглядом, держа под уздцы вздрагивающего коня.
— Бригадирша наша с дочкой остались на заимке,— продолжал он.— И что их там держало! Я ведь, политрук, на пятьдесят процентов годен,— он стукнул кулаком выше колена по скрипнувшему протезу,— а кругом одни бабы...
На берегу, сгорбившись, стояла седая старушка. К ней жалась девочка в большом, насквозь промокшем шерстяном платке и неслышно рыдала, вздрагивая.
— Это мать тон бригадирши и вторая дочка...— гудел над ухом глухой голос председателя.— Муж у ней в армии командиром роты. Как мне перед ним, в случае чего?..
Избушку вдруг накрыло волной. Девочка вскрикнула тонко и пронзительно: «Мама!» Старушка принялась торопливо креститься.
— Расседлай коня!— крикнул Карпов председателю и уже сбрасывал сапоги, стягивал гимнастерку, брюки. Председатель поспешно снял седло, передал политруку повод. Карпов погладил лошадь, сказал ей что-то ободряюще-ласковое и завел в поток. Потеряв дно, лошадь окончательно доверилась его руке. Поднятый на волну, Карпов увидел серую избушку, окруженную беснующейся водой, и двух женщин на крыше, порывисто качнувшихся ему навстречу. И тут же — холод, стальные жесткие струи, темнота и ноющее чувство опасности.

5
Подгалло подъехал к председателю колхоза, когда Карпов уже находился ближе к затопленной избушке, чем к этому берегу. И солдаты, и женщины-колхозницы, бросив работу, напряженно следили за лошадью и за человеком, боровшимся с водой.
— Кто это?— спросил комиссар, спешиваясь.
— Ваш политрук,— ответил председатель и показал одежду Карпова, которую держал, перекинув через руку. Гимнастерка лежала сверху, и Подгалло вновь увидел Халхин-Голский значок и орден Красной Звезды. Ему вдруг стало жарко. А председатель, продолжая следить за политруком, недоуменно говорил:
— Крыс-то повылазило! И откуда?.. У нас тут с роду ни единой. Мыши, правда, были, а крысы — никогда. Вымыло их откуда, что ли?..
— Крысы?.. Странно... — протянул Подгалло, не глядя на собеседника, потому что все его внимание поглощал в этот миг смелый пловец, едва различимый в свинцовых волнах.— Крысы... Откуда же они повылезли, если их тут не было?..

6
В комнате с затемненным окном сидел на разбросанной измятой постели хмурый человек с седыми коротко подстриженными усами, с тяжелым взглядом маленьких глаз. 'В молодости он, видимо, был красив. Правильный овал лица, нос с горбинкой, четко обрисованные губы, раздвоенный гладко выбритый подбородок и сейчас еще обнаруживали в нем то «породистое благородство», о котором так пеклись когда-то художники, рисовавшие по заказу портреты старых генералов. Но то были едва ощутимые следы былого. Ныне же старик сутулился, дышал сипло, мохнатые брови его нависали над глазами, не скрывая злобного блеска их, толстая шея, покрытая крупными клетками морщин, жирно лоснилась. Он о чем-то неотрывно думал, глядя себе под ноги на грязный пол.
Дверь с треском распахнулась. Вошел японец в погонах капитана. Оглядевшись, выпил стоявший на столе бокал пива и, отдуваясь, небрежно заговорил:
— Господин атаман отдыхает?— деревянно хихикнул.— Ваша мысль о возведении плотины в Узкой пади оказалась весьма удачной. Генерал будет доволен вами.
— Я, господин Казимура, может быть,— атаман выпрямился, не вставая с места,— единственный русский самурай.
— Русский никогда не будет такой самурай, как мы.
— Да, конечно,— поспешно согласился атаман, отводя взгляд.— Русским далеко.— Помолчав, осторожно попросил:— Мне тут, господин капитан, отправить надо... в порядке Токуи Ацукаи . Необходимо ваше свидетельство.
— Кто?
— Сын одного мастерового. Отказался идти служить в корпус генерала Бакшеева. И девка, русская, агитировала за Советы. А тут, кстати, — вкрадчиво закончил он, пряча ехидную улыбку (Ты думаешь, я меньше твоего знаю, капитанишка паршивый?),— запросец есть из отряда семьсот тридцать первого.
— Хорошо. Вечером попозже я буду в жандармерии. Напишу. Капитан насмешливо оглядел растрепанного атамана: «Разве таким
должен быть вождь?» Тяжелый воздух комнаты, отравленный запахом спирта, застоялого табачного дыма и потного человеческого тела, вызывал тошноту.
— Чем могу служить, господин капитан?— грузно повернулся на стуле атаман и подумал: «Подожди, я с тобой за все рассчитаюсь!» Губы его зло поджались, усы встопорщились.
— Оттуда,— японец кивнул на окно,— никто не приходил? Атаман отрицательно покачал головой.
— Когда придут оттуда,— капитан подмигнул,— с вашей стороны, поставьте меня в известность.
— Слуш... Хорошо,— поправился Семенов, вздрогнув. Капитан похлопал его по плечу и вышел...
Давно от всей души Семенов желал Казимуре провалиться, но до сих пор его молитвы не были услышаны. «Ничего,— успокаивал себя старик,— на этот раз, глядишь, сцапают». Он знал: с каждым днем щели на советской границе становятся все уже, а посты — все чаще «Эх, война бы!..»
Стук в дверь. Атаман приглаживая волосы, отозвался хрипло:
— Войди!
Дверь медленно отворилась. Сутулый, большерукий человек, с мышиными глазками на изрытом оспой лице, нерешительно вошел и, почтительно сняв шапку, остановился у входа.
— Ну?— сурово бросил атаман.
— Все сделал, как приказано.
— Садись.
Вошедший поспешно присел на краешек стула. Лицо его приняло умильное выражение.
— Расскажи,— велел атаман,— как там... как живут?
— Плохо, господин атаман. Колхозы гнетут,— заученно ответил рябой и тут же заговорил горячо, заинтересованно: — Пограничников нагнали! Через рубеж ползти — выискиваешь болото...— он замялся.— А туда, сами знаете, лезть страшновато. Там тоже... напущено. А я, грешным делом, заразы страсть как боюсь...
— Подъесаул Трюнин!— атаман встал, Трюнин вскочил тут же, словно вздернутый за веревочку.— Настали последние дни произвола красных! Мечь самураев уже занесен...
Трюнин, часто моргая, смотрел на Семенова, но не слушал его слов. Он вспоминал молодость, золотое времечко, когда они с атаманом гуляли по Забайкалью на быстроногих конях... Эх, времечко!..
Семенов достал карту:
— Дивизия стоит на месте?.. Отлично! Тем быстрее дойдем до Читы. — Подъесаул пользовался особым расположением Семенова: старый служака, кровью связанный соратник.— Теперь, когда прекратятся нарушения, они совсем успокоятся. Это твой последний переход. Следующий раз мы встретимся там!— атаман широким жестом указал в сторону границы.— Сейчас зайди к капитану Казимуре. И сегодня же ночью — обратно... Ну, а крыс-то они перепугались? Переполох был?
— Был, ваше превосходительство, был,— заторопился подъесаул,— умопомрачительный!— и замолчал, преданно глядя на атамана.
— Ну, добро. Иди к капитану.
Семенов, хмурясь, деловито разложил карту и стал отмечать расположение советских полков, переданное Трюниным. Изредка он бормотал под нос:
— Никакой мысли! Ну и вояки. Расклюем, как ястреб кур.

7
Конь нащупал дно и, весь дрожа, поднялся над водой. Карпов взобрался на крышу домика. Навстречу ему осторожно двигалась пожилая женщина в темном платье со жгутиком платка на шее, а следом за ней, скользя по замшелым доскам, спускалась девушка в порванном цветастом сарафане. Руки у нее дрожали, испуганные синие глаза перебегали с Карпова на лошадь, с лошади на Карпова.
— Раздевайтесь,— с трудом выговорил Карпов.— Скорее... — Он попытался улыбнуться, но посиневшие губы не слушались. Понял вдруг: крыша доживает последние минуты. Она взрагивала, жалобно поскрипывала под ударами волн.— Вы будете держаться за гриву, а дочка — за хвост коня. Плавать умеете?..— Карпов коченел на ветру. В воде, кажется, было теплее.
— Умеем...— девушка поспешно снимала сарафан. Раздевшись, аккуратно свернула мокрую ткань и растерянно оглянулась на мать, будто спрашивая, куда девать платье.
— Бросьте,— посоветовал Карпов.
— Аня, помоги!— руки матери запутались в узких рукавах. Дочь дернула платье. Материя затрещала.— Осторожно, сумасшедшая! — женщина испуганно взглянула на Карпова.
Девушка опустила ногу в поток и вскрикнула:
— Холодно-то как, мамынька!..
Но мать сильным движением столкнула ее и сама прыгнула следом. Крыша затрещала и начала разваливаться, доской ударило лошадь, и та, теряя клочья пены с оскаленной морды, поплыла против течения. Карпов едва успел спрыгнуть и ухватиться за холку. Женщина часто оглядывалась на дочь, пытаясь улыбкой подбодрить ее.
Перед мордой лошади проплыл тюк с двумя крысами. Злобно пища, они грызли друг друга. Светлая обшивка тюка пестрела кровавыми пятнами. Лошадь испуганно взяла вбок, кося красновато отливающим глазом. И без того вконец продрогший, Карпов вдруг почувствовал, как все его нутро обожгло жестоким морозом. Он всегда ненавидел и побаивался крыс.

8
— Я поеду, товарищ военфельдшер, тут теперь ваши заботы,— комиссар, указав взглядом на быстро приближавшихся к берегу Карпова и спасенных им женщин, легко поднялся в седло и, не дожидаясь ответа, поехал в сторону полковых казарм.
Военфельдшер Коврова, покопавшись в сумке с красным крестом, вынула пузырек для спирта и отметила с сожалением, что он наполовину пуст.
Лошадь ступила на берег, толпа вздохнула облегченно и радостно. Женщин подхватили и, кутая в одежду, повели к двуколке полковой санчасти. Лошадь погнали на конюшню. Карпов присел на камень, не чувствуя ни дождя, ни ветра. Кашин подал промокшее обмундирование. Карпов благодарно кивнул и принялся натягивать брюки, потом гимнастерку, не понимая, зачем он это делает.
— За бригадира с дочкой... — гудел близко над ухом голос председателя,— за работу солдат спасибо, товарищ политрук, от всего колхоза... Мы уж, товарищ политрук, никогда этого...
Карпов, все яснее ощущая озноб, слышал эти слова будто из старого, испорченного репродуктора.
— Товарищ младший политрук...
Карпов обернулся на мягкий девичий голос и увидел сначала стаканчик со спиртом, протянутый ему, потом девушку в форме младшего лейтенанта медицинской службы.
— Выпейте,— слабая улыбка тронула губы военфельдшера, лицо ее было приветливо и почему-то показалось Карпову давно знакомым.
Председатель колхоза бодро крякнул:
— Лечись, политрук!
— Спасибо вам,— заговорила только что подошедшая дочь бригадирши.— Что бы с нами было... что бы было...— дрожа всем телом, она, не отрываясь, глядела на то место, где была избушка, а теперь из воды: торчали одни стропила, будто руки утопающего.
Карпов, уже взяв в руки стаканчик со спиртом, неожиданно протянул его девушке.
— Выпейте! Сразу теплее станет.
Девушка, бережно держа перед собою стаканчик, побежала к матери. Председатель колхоза, нахмурился, но ничего не сказал. Военфельдшер Коврова негромко, но строго заметила:
— Вам никто не разрешал отказываться от лекарства. До помещения два километра, вы простудитесь.
Карпов, взглянув на нее, на прилипшие ко лбу и вискам светлые завитки волос, выбившиеся из-под берета, улыбнулся.
— Товарищ политрук, взвод выстроен! — доложил Кашин.
Карпов поднялся, пожал растерявшейся девушке руку, весело заметил:
— А вы строгая!— и пошел к взводу.

9
Капитан Казимура нервничал: снова переход через границу. Прошлый раз, на обратном пути, овчарка вырвала у него клок одежды и прокусила кожу. Эти большевики словно почуяли что-то: граница все неприступней. Единственное утешение—последний раз. Скоро он придет туда победителем, и тогда его карьера пойдет ввысь стремительно. Чем он хуже, к примеру, Доихары Иедзу? А тот рывком превратился из капитана в генерала. Из разведчика — в командующего одной из армий Японии. Главное — как повезет.
Он, Казимура, выдвинулся в первые ряды разведчиков сравнительно недавно, обратив на себя внимание в Китае. Там ему удалось поднять прояпонское восстание в одной из провинций, и японские войска, благодаря его таланту, прошли триумфальным маршем десятки километров. И на текущем счету Казимуры в Токийском банке Мицуи появилась кругленькая сумма. А уж в России!.. Казимура оживленно потирал руки. Давным-давно, в детстве, старая гадалка, раскинув рисовые зерна по исчерченному иероглифами листку бумаги, предрекла ему, что умрет он глубоким стариком в почете и в богатстве. «Труден путь к богатству,— говорила она,— сотни смертей избежишь ты, но добьешься своего». Что ж, до старости Казимуре далеко, тем более до глубокой. Генерал Доихара обещал ему губернаторство, и Казимура станет губернатором: он не даст императору оснований быть недовольным своим слугой. Вот бы только разведку поскорее оставить! Несмотря на предсказание гадалки, на дне души всегда копошится предательский страх за свою жизнь.
А тут еще старый пьяница Семенов. По всему видно: недоброе задумал русский атаманишка. Скрывает своего разведчика. Скорее всего, подлец, работает заодно и на немцев. Жаль, нет пока доказательств, в Токио Семенову верят, хорошо платят, и не стоит, конечно, поднимать шум из-за простой догадки. Тем более, что немцы считаются сейчас друзьями, хотя они европейцы и со временем опять станут врагами. Когда придет это время? Может быть, завтра. Послал же император войска на Филиппины, а ведь американцы тоже были друзьями. До сих пор Казимура не расстается с маузером, на рукоятке которого выгравировано: «Made in USA». Это ли не доказательство? А в Квантунской армии сотни танков с такими буквами. И там, на островах, воины императора бьют американцев американским оружием...
Слуга-китаец доложил о приходе подъесаула.
— Где возможен переход?— Казимура ткнул в карту гибким чистым пальцем.
— По краю болота, господин капитан,— ответил рябой подъесаул, часто моргая и глядя Казимуре прямо в глаза.
— Ты думаешь, я хочу сдохнуть от сапа?!
Вздрогнув, Трюнин попятился к двери.
— Никак нет! — выдавил он, побледнев и вытирая ладонью выступившую на лбу испарину.
— Где идешь сам?
— Напротив Офицерской сопки... По Куриному логу, ваше благородие. Где бурьян. Возле могил.
— Напротив Офицерской сопки?— Казимура на минуту задумался, глядя на карту.— Это лучше. Пойдешь через три часа, под утро.
Брезгливо выпятив нижнюю губу, японец смотрел вслед сгорбленному подъесаулу и злорадно смеялся про себя. Испугался заразы, русский дурак! Скоро всех вас перетравим, как бешеных крыс. В великой «сфере сопроцветания» европейцам нет места. Юг — Тихий океан уже у ног императора. Еще один удар — и развалится русская стена.
Поглядывая на часы, Казимура переоделся и стал похож на корейца. Проверив документы, еще раз оглядел себя в зеркало и довольно улыбнулся. Последний переход. Последний! Две гранаты в карманах. В рукаве, на тонкой упругой резинке,— заветный маузер. Маленький плоский пистолет в заднем кармане брюк.
Тщательно закрыв окно темной шторой, чтобы солнце не нагревало комнату в его отсутствие, Казимура подсел к письменному столу. На тонкой рисовой бумаге с изображением детей, играющих в мяч, старательно вывел: «Начальнику жандармов города Хайлара. Записка подтверждения. Подтверждаю и ходатайствую об отправке в порядке  Токуй Ацукаи лиц, по указанию господина атамана Семенова. Виновны в ведении антияпонской пропаганды. Свидетелей представить нельзя». Приложил личную печать.
Напевая потихоньку трогательную песенку о дивной розе и сладкозвучном соловье, Казимура вышел из гостиницы, провожаемый низкими поклонами хозяина и слуг. На улице темнело. Капитан неторопливо зашагал в сторону вокзала, где помещалась жандармерия.

10
По берегу прокатился удивленный возглас. Лейтенант Самохвал, работавший здесь со взводом своей роты, обернулся к потоку. По середине его, словно на невидимом буксире, катилась серо-голубая громада комбайна.
— Спасти нужно! — заволновался он.— В реку уйдет — пропала машина.
Комиссар полка Подгалло, проходивший в это время по участку роты, увидел комбайн и спрыгнул с насыпи к солдатам в воду. Поскользнувшись, он низко пригнулся, и волна накрыла его. Солдаты бросились на помощь. Выпрямившись, комиссар крикнул:
— Принесите веревку!
Но веревкой уже обвязывался командир отделения сержант Золотарев. Ему помогал суетливый крепыш Камалов, который и тут не забывал улыбаться, обнажая мелкие зубы.
— Вы только конец держите крепче,— просил рослый сержант.— Не дайте безвременно погибнуть,— улыбнувшись, он смело кинулся в воду, крикнув по-моряцки: — Трави коне-ец!..
Голова Золотарева, повязанная носовым платком, белела уже далеко. Течение тащило его на середину потока, прямо к комбайну, застрявшему на мели.
— Доплывет?—  тревожно спрашивали солдаты друг друга.
— Какой разговор! — беспечно шумел Камалов.— Обязательно доплывет: он с Волги!
Это была заведомая неправда: многие знали, что Золотарев до призыва жил в сухом и безводном Заволжье. Но Камалову не перечили: очень уж всем хотелось, чтобы сержант доплыл.
И Золотарев плыл. Все свои силы и невеликое искусство пловца расходовал он только на то, чтобы удержаться на поверхности воды. Но веревка намокла, стала грузной и тянула ко дну. «Хоть бы не зацепилась»,— подумал сержант, плывя «саженками» в полосе спокойной воды. Но вот и стремя. Здесь повеяло холодом, как из погреба в летний день, и тут же словно кто-то толкнул его в спину широкой и мягкой ладонью. Мимо мелькнул тюк, несший на себе беспокойно метавшуюся крысу. Крыса прыгнула на Золотарева, но упала в поток и пропала.
Через минуту сержант уже отдыхал на лесенке комбайна, надежно привязав веревку за поперечный брус внизу. Плыть обратно, против течения, он и не помышлял, решив подняться на мостик и «доехать» до берега. В конце концов, рассудил он с обычной шутливостью, лишние четыре-пять пудов не составят особой трудности для роты солдат, к тому же плавать на комбайне, кажется, никому еще не приходилось. Поднявшись на ходовой мостик, Золотарев, не заметив, наступил на притаившуюся в углу крысу. Та отчаянно запищала и больно укусила сержанта за голые пальцы. Золотарев испуганно дернул ногой, крыса взлетела и упала в воду.
— Сколько нечисти вымыло! — негромко воскликнул Золотарев, поморщившись от боли и отвращения, и замахал руками, давая сигнал роте. Дрогнув, комбайн медленно пополз против течения.
Карпов со взводом подбежал к роте вовремя. Солдаты сейчас же облепили веревку и, скользя по размытой насыпи, полезли вверх. Падая на колени, Карпов полз вместе со всеми, удивляясь вернувшейся силе и тому, что ему вдруг стало нестерпимо жарко.
— Раз, два! — звучал голос комиссара.
— Взяли! — разноголосо, невпопад, отвечали солдаты.
— Еще раз!
— Взяли!
Вскоре Золотарев спрыгнул с мостика.
— Замерзли?— обратился комиссар к солдатам, вытирая окровавленную, обожженную о веревку руку.
— Зачем замерзли, товарищ комиссар?— с серьезным видом ответил Камалов.— Пропотели! До нитки мокрые,— он стоял по колени в воде и выжимал гимнастерку.
Замелькали веселые улыбки.
Уходя, Подгалло позвал с собой Карпова. По пути он велел ему идти в роту переодеться, обсушиться. Ни одного лишнего слова, никакого намека на старое знакомство. «Не узнал»,— решил Карпов, уже с сожалением, даже обидой, хотя при первой встрече сегодня сам хотел, чтобы случилось именно так: зачем лезть в глаза, зачем в служебные отношения вплетать личные чувства?.. «Впрочем, все к лучшему. Так проще».
Переодевшись, Карпов хотел идти в штаб полка, но у дверей казармы его встретили комиссар и усатый лейтенант, еще мокрый и грязный.
Ветер разогнал тучи. Поток, недавно такой бурный и стремительный, убывал на глазах.
— Вот, товарищ Карпов, ваш командир роты.
— Лейтенант Самохвал,— отрекомендовался усатый, протягивая руку и внимательно оглядывая Карпова.

11
— Господи, пронеси... — трясущимися губами шептал Трюнин. Сдерживая дыхание, он долго лежал неподвижно, прислушивался. Все было тихо. Это несколько успокоило.— Господи, пронеси...— повторил он уже на распаханной полосе — рубеже России.
Знакомая падь. Теперь только бы добраться до Куриной головы — одинокого камня на краю болота. Там до поселка шесть километров, распадками можно дойти никем не замеченным. Капельки дождя упали на щеку. Трюнин вздрогнул. «Посильнее бы разошелся... смыл бы след... дай-то, господи!..» И, будто услышав горячую молитву Трюнина, хлынул короткий, но обильный дождь. Опять — от камня к камню, от куста к кусту. Опять: «Господи, пронеси!».
Что это впереди?.. Трюнин приник к земле. Куст шиповника? Но ведь еще вечером его не было!— в этом он мог поклясться. Решил взять чуть правее — «береженого бог бережет» — и торопливо пополз, выбираясь на склон соседней сопки. И опять ему померещился куст! Что это? Неужели же он незаметно вернулся на то же место? Нет. Куриная голова темнела слева. Откуда же этот куст? Сопка совсем голая... Назад! Хоть и зверь Семенов, да ведь не съест же, свой как-никак!.. Трюнин ящерицей развернулся и — замер. Сзади него, на том самом месте, где он был три-четыре минуты назад, темнел неподвижный куст шиповника! Трюнин метнулся влево—и там!.. Куст, чуть видимый на светлом фоне неба, слегка шевелил ветвями. «Без ветра?..» — в ужасе подумал Трюнин и вскочил, готовый бежать куда угодно.
— Лежать! — приказал спокойный голос сзади.— Не оборачиваться!
— Вот и все... вот и все... — шептал Трюнин.— Кончилось... кончилось... кончилось... О, господи!..
Через полчаса он уже давал показания. Торопясь выговориться, спасти себе жизнь, говорил все, что знал.
— Сап в болоте! Сам слышал... Японский капитан Казимура говорил! Ей-богу! Еще весной его туда напустили. А Семенов-атаман с крысами придумал. Они не простые, крысы-то! Не простые! — убеждал Трюнин, угодливо ловя взгляд пограничника.— С заразой они... Убей меня бог, с заразой! Не попусту же их япошки целую неделю ловили. Неделя ловли крыс была у них, ей-богу!..

12
— Итак,— озабоченно проговорил майор Сгибнев,— в ночь — тревога и марш. Триста километров!— он закусил губу.— А народ у нас почти весь новый. Командиры — молодежь. Своих солдат почти еще не знают. Дела предстоят нам с тобой невеселые...
Комиссар ответил:
— Что ж, на этом марше мы и сроднимся и с солдатами, и с командирами. Марш поможет нам создать как раз то целое, имя которому — полк. Будет трудно, не спорю. Но ведь и люди наши понимают: тяжело всей стране. И будут держаться стойко. Я верю.
Сгибнев мельком взглянул на него и зашагал по кабинету от двери к окну. «Характер!— думал он.— Можно подумать, что мой комиссар и в самом деле ничуть не волнуется. Люди, видишь ли, понимают... Люди людьми, а вести их — нам с тобой».
В дверь нерешительно постучали. Вошел Плотников — старший врач полка. Смущаясь, присел, когда Сгибнев предложил ему стул, и выжидательно переводил взгляд с командира на комиссара. Он страдал невероятной застенчивостью, и Сгибнева это нередко выводило из себя.
— Как вы думаете, товарищ военврач,— заговорил Подгалло, и Плотников поспешно встал.— Сидите!— Плотников вновь покорно опустился на стул.— Как вы думаете, чем можно объяснить такое массовое появление крыс в потоке?
— Нам известны случаи, товарищ комиссар,— Плотников поерзал на месте, вновь порываясь подняться, — когда наводнение вымывает с насиженных мест десятки тысяч грызунов. Они начинают переселение на новые места. Обычно с их пути бежит все живое... Грызуны в панике злобны и теряют чувство страха...
— Все это отвлеченно!— недовольно остановил его Сгибнев.— Комиссар спрашивает вас о данном конкретном случае.
— Это вопрос специального исследования. Я могу только предполагать.
— Что же вы предполагаете? — пристальный взгляд комиссара смущал врача, ему казалось, что Подгалло осуждает его, обвиняет в неспособности четко ответить на прямой вопрос.
— Я... Я, собственно говоря, не задумывался...
— Жаль, — бросил майор.
— Что? — обернулся к нему Плотников. — Ах, да! Действительно, жаль... — и мучительно, до слез покраснел.
— Да не краснейте! — сердито воскликнул Сгибнев. — Скажите, можно ли наловить большое количество крыс, заразить их и выпустить в наводнение?
— Конечно! — обрадовался Плотников.— Безусловно! Например, кормить крыс зараженными трупами животных. Или подсаживать к ним зараженных блох. Но это — теоретически... — Плотников торопился, словно боялся, что его перебьют. — А практически для этого нужны громадные средства и очень много людей,— он на минуту задумался, решая про себя, возможно ли практически проделать такое. Вспомнил лекции известного инфекциониста, но тот ничего не говорил об искусственном заражении. И кому это нужно! Тратить время, силы, средства — чего ради? И Плотников уверенно закончил:— Нет, такой эксперимент лишен смысла.
— Логично,— согласился Сгибнев.— За исключением пустяка,— и невесело засмеялся.— Вы забываете, что в нескольких километрах от нас — граница. И там живут люди... Враги, — поправился он. — Враги, которые не считаются ни со средствами, ни с трудами, только бы навредить нам.
— По-моему, вопрос ясен,— Подгалло взглянул на майора.— Немедленно нужно выяснить, заражены ли крысы. Вы это сможете сделать за максимально короткий срок, товарищ Плотников?
— Нужна лаборатория со специальным оборудованием. И время. Не меньше суток.
— Берите машину и немедленно выезжайте в армейскую лабораторию, — приказал майор. — Сидите там у них над душой. Не возвращайтесь, пока не будет результата.
— Есть! — Плотников встал.
— И еще, — остановил его комиссар. — Прикажите сейчас же, чтобы через санинструкторов мне к восемнадцати ноль-ноль был представлен список, кого покусали крысы.

13
В помещении жандармерии, несмотря на поздний час, было оживленно. Японцы в форме и русские в партикулярном платье (как все еще говорили в Маньчжурии), сновали по коридорам. Приход невысокого корейца остался незамеченным. Однако же часовой у входа, проверив его пропуск, почтительно отдал честь: не каждый день в захолустный городишко Маньчжурии приезжают капитаны секретной службы. Дежурный офицер, к которому обратился Казимура, проводил его до двери кабинета начальника и сказал почему-то шепотом: «Господина капитана давно ждут». Смахнув с плеча Казимуры невидимую пылинку, офицер ушел к себе. Казимура нахмурился: кто может ждать его? Одернул на себе просторную заплатанную рубаху и, поглядевшись в зеркало, постучал в дверь.
За столом начальника сидел худой моложавый генерал медицинской службы. Знакомым показался Казимуре и беспокойный взгляд его, и короткий нос, и поджатые уши, наполовину скрытые густыми, когда-то черными, теперь седыми волосами, и ласковая улыбка красиво очерченного рта. Капитан представился. Генерал, вежливо улыбнувшись, указал на кресло перед столом и, пока Казимура садился, внимательно осматривал его.
— Мне давно хотелось лично познакомиться с доблестным капитаном Казимурой и я рад, что случай свел нас,— генерал неторопливо позвонил. Адъютант внес две чашки густого до черноты чаю и вазу с печеньем, вытянутым в трубочки.— Не провожай путешественника без божьего благословения,— улыбнулся генерал, указывая на чай, — сделай все, чтобы путник не грустил на чужбине.
Казимура поблагодарил вежливым поклоном и взял чашечку. Прозрачный фарфор был темным и теплым. Капитану вспомнился Токио, ресторан на Императорской площади и... «Так, так!— отметил он про себя.— Этого генерала он видел полковником. Конечно же, полковник Исии Сиро!» Проникаясь все большим почтением к этому загадочному человеку, Казимура молча пил чай, слушая всем известные новости из Японии, которые нашел нужным сообщить словоохотливый собеседник.
— А теперь,— начал генерал, когда Казимура поставил на поднос пустую чашку,— теперь будьте внимательны и сосредоточены,— он закурил душистую сигаретку с золотым мундштуком («Американская»,— подумал Казимура). — Генерал Доихара заверил меня, что в вашем лице я буду иметь деятельного и трудолюбивого помощника. Ваше предстоящее путешествие вызвано моим маленьким заданием. И путешествие и задание — последние, — приветливо улыбнулся генерал.— Совсем скоро я надеюсь быть гостем губернатора Западной провинции господина полковника Казимуры...
Капитан поклонился и опустил ресницы, скрывая радостный блеск глаз:
— Я счастлив, господин генерал.
— Нет, нет!— торопливо перебил тот, поднимая руку.— Я профессор Исии. Только профессор.
— Я счастлив, господин профессор, служить императору везде, где он всемилостивейше повелит мне.
— Вы истинный самурай, господин Казимура. Поэтому генерал Доихара и выбрал именно вас.
Блеклое пятно света лежало на чистом зеленом поле стола. Бронзовая чернильница в виде горы поблескивала темным золотом. Сухие, желтые от йода пальцы профессора Исии перекатывали розовую автоматическую ручку.
— Маршрут определяю я, — заговорил профессор, и от ласкового тона его, от вежливой улыбки не осталось следа. Перед разведчиком сидел строгий начальник.— Перейдете границу на любом участке Аргунь-Маньчжурия и направитесь в Цугул. Там проживете два дня у агента семнадцать — Трюнина. Главная ваша задача — водоемы. Все проделаете сами, лично,— Исии не спеша достал обыкновенный металлический портсигар и нажал указательным пальцем выступ на уголке. Мягко щелкнув, отскочила крышка. Внутри лежали упакованные в вату четыре плоские запаянные склянки. — Здесь возбудители брюшного тифа,— брови Казимуры поползли вверх.— Они будут живы еще пятнадцать суток. Одну склянку оставьте у семнадцатого. Остальные... Ищите вдоль границы водоемы и бросайте это туда,— Исии ловко отделил крышку портсигара и ребром ее коснулся склянок.— Вот так вы раздавите их. Только не расходуйте все на один водоем. Ищите большие колодцы не на самой границе, а в глубине, те, откуда берут воду жители, а главное — воинские части,— вздохнув, он прицепил крышку на место, закрыл портсигар и снова ласково улыбнулся, глядя на побледневшее лицо разведчика. — Вы были в Китае?
— Так точно, господин профессор!
— Значит, это вам знакомо. Но там работать значительно проще,— он опять улыбнулся.— На желтой расе мы проверили действие оружия номер один. Вам выпала честь проверить его на европейцах. Не каждому я мог бы доверить плоды своего многолетнего труда, господин Казимура. Не каждому,— задумчиво повторил он, поглаживая кончиками сморщенных пальцев крышку портсигара, и опустил голову.
Капитан теперь вспомнил все, что слышал о профессоре Исии. Со скамьи токийской военно-медицинской академии Исии пошел в армию. Потом изучал медицину в Европе и Америке. Бывал даже в России. Жизнь свою он посвятил микробиологии. Последнее время в армии прошел слух о каком-то новом виде оружия, рассчитанном на массовое истребление живой силы противника. Посвященные называли и имя изобретателя — генерала Исии, «колдуна», связывая его с отрядом 731, где он проводил свои опыты. А потом, заставив поклясться в сохранении тайны, добавляли, что он начиняет бомбы микробами.
— Божественный император вручает вам судьбу войны за создание новой Ямато! — продолжал генерал, зябко потирая руки. — Поэтому мы должны предусмотреть все,— он вновь перешел на деловой тон.— В случае эксцесса на границе, вам надлежит... — он помолчал, глядя в настороженные глаза разведчика, — надлежит сделать так, чтобы никто не нашел у вас этого, — генерал указал на портсигар. — Взорвите его, пусть даже он будет у вашего сердца — иного выхода нет.
— Моя жизнь принадлежит императору!

14
Самохвал сиял гимнастерку и критически осмотрел ее. Напевая вполголоса, отпорол подворотничок и бросил в мусорный ящик.
— При-идется но-вый при-ши-вать! — рассеянно пропел он, роясь в чемодане.
Карпов с интересом наблюдал, как ротный, не торопясь, оторвал нитку и, зажав ее губами, не переставая напевать, вынул из фуражки иголку, скрывавшуюся где-то в подкладке.
— Чистый хотите пришить?— заговорил Карпов.— Смотрите, будете блестеть — сороки унесут.
Самохвал улыбнулся. Нитка упала на колени, он с трудом ухватил ее пальцами:
— Тонкая работа!— и засмеялся. — Сороки — не страшно. А покажись я с грязным подворотничком — какой же пример солдатам!
Карпову хотелось поговорить с ним о людях, о делах в роте, но первым начать эту беседу он не решался. Самохвал, завязав, наконец, последний узелок, полюбовался своей работой и вдруг сказал:
— Не знаю я людей — беда! Две недели назад пополнение дали, где тут успеть. А впереди — такой марш.
Карпов разделял его тревогу. Он-то знал людей еще меньше. Вернее, он пока не знал их совсем. И все-таки счел нужным ответить командиру:
— А мне люди понравились. Хороший народ.
Самохвал вопросительно и удивленно поднял на него глаза.
— Да-да,— подтвердил Карпов.— На марше вы убедитесь в этом.

15
Грузный седой старик в потертой визитке сидел за широким письменным столом, перебирая толстыми, словно опухшими, пальцами, разноцветные листки деловых бумаг. Беспокойство чувствовалось в его резких, порой бесцельных движениях, в нервном подергивании плеч и той неестественной сосредоточенности, с которой он перекладывал бумаги с места на место. Мягкий свет, рассеянный цветной шторой, заливал комнату. На мраморной полочке камина, у ног бронзового рыцаря с копьем, тикали часы. Старик часто вытирал потную лысину, проводя по ней большим синим платком. Такая неприятность — сын отбился от рук, а тут изволь сидеть и выслушивать китайчишку. Да будь он хоть дельным человеком-то, а то так, грузчик, доброго слова не стоящий. «Ну и страшилище — все ребра наружу»,— брезгливо отметил старик, окинув взглядом высокого полуголого китайца.
— Господин купеза... господин Зотов... Дети мало-мало кушай нада,— дрожащим голосом говорил китаец, быстро шевеля пальцами, словно отыскивая в воздухе нужные слова. — Совсем помирай теперя... Моя работай много будет. Моя будет послушная. Моя...
— Ну, хватит! — сердито бросил Зотов и вытер лысину. — Я подумаю. Иди.
Бормоча слова благодарности, китаец, пятясь, вышел из комнаты.
«Денек! — подумал Зотов, рассеянно барабаня пальцами по столу.— Денек! Надо бы хуже, да некуда... Тонна спирта-сырца взорвалась. «От неизвестной причины». Знаем мы эту «неизвестную»! Вот только что ушел... ирод. Он убьет — не охнет, не то что спирт... Мишка — сын родная кровь — бунтует. Управлять вздумал заводом. Изобрел десятичасовой рабочий день! Ополоумел совсем. Мастера прогнал, стервец! Да какого мастера — золото, не человек. У него и мертвый работать стал бы. А ведь прогнал так, что и не воротишь. Натворил дел, всего за неделю. А дай-ка волю ему?..»
Старик покачал головой и прошипел вслух:
— Ну, я ему, стервецу, спущу штаны по старой памяти. Он у меня запомнит, как своевольничать...
Дверь распахнулась, стукнулась ручкой о стену.
— Тише! — рявкнул старик.
Высокий узкоплечий юноша, казалось, не расслышал сердитого окрика. С порога он заговорил громко и гневно:
— Это что?! Думаешь, ты лучше сделал? До сих пор не понимаешь, что нельзя каторгу из работы устраивать! Ты думаешь, я ребенок и не знаю, что делаю?
— Знаешь, — иронически перебил отец, — как не знать. Советские порядки заводишь. Чего уж тут знать-то.
— Какие там советские, — с горечью ответил сын. — Хочу, чтобы отца человеком считали, а не кровососом.
Старик в ярости вскочил с кресла;
— Это я кровосос? Я их пою, кормлю — и я же кровосос? Ах, подлецы, бездельники! Ручки в брючки, а Зотовы — плати? Так, что ли? Ты мне такими словами в лицо не тычь. Я хозяин, я за все в ответе. И за рабочих тоже.
— Перед кем в ответе-то?
— Перед богом, перед совестью в ответе, вот перед кем, мальчишка! Сын прикусил губу, помолчал, а потом сдержанно заговорил, стараясь быть спокойным:
— Помнишь, я еще действительно мальчишкой был, мы у Ковровых жили, ты тогда другим был. И соседи нас уважали. И ребятишки меня играть звали...— и замолчал, уронив голову.
Старик насторожился. Непонятно говорит сын, к чему клонит? И с каким-то новым, еще неизведанным чувством посмотрел отец на Михаила: что-то общее было у его сына с недавно ушедшим китайцем. Но что?...
— А вот теперь по улице пройти позор. Отворачиваются, — глухо продолжал Михаил. — Только что вслед не плюются. Ославили девушку на весь город. Женихались, а теперь... За что? Ведь стыдно ей на люди выйти,— и добавил дрогнувшим голосом: — Если бы не торговля твоя, давно бы женился...
— На ком? — желваки запрыгали на скулах старика.— На девчонке Ковровой? На красной?— гнев душил его. Он закашлялся, утер слезы и, отдышавшись, отрезал: — Забудь!
— Но почему?! — вскричал сын, расстегивая воротник рубашки.— Почему?!
Старик обвел глазами комнату. Зеркало отражало диван, ковер и темное бюро старинной работы. И сюда, вот на это кресло, пустить девчонку, которая продает щепки, чтобы купить хлеба?!
— Да мне, — зло крикнул Зотов, — да мне во сто раз лучше, чтобы ты у Бакшеева в корпусе служил или... в Бюро эмигрантском!— как же ненавидел он сейчас ту девушку! Пусть она красавица, каких в кино по праздникам показывают, а только сын, его сын — не пара нищенке. — Стерва она! Не стоит алтына, а гоняется за рублем...
— Как не стыдно!..— бешено округлив глаза, Михаил встал решительный и злой, ноздри его короткого, словно обрубленного носа, раздувались. Злясь и одновременно восхищаясь, старик узнавал в нем себя молодого,— обо мне говори что хочешь... А ее — не трогай!— выкрикнул юноша с такой силой, что хрустальный стакан стукнулся о графин и тоненько задребезжал.
Старик жалобно скривил губы. Усы его опустились, глаза сузились, спрятались под нависшие брови, лоб покрылся множеством мелких морщин. Трясущаяся голова ушла в плечи, как от удара.
Минуту длилось молчание. Только шуршание бумаг и хриплое дыхание Михаила нарушали тишину.
И это его сын! Плоть от плоти, кровь от крови. И как же это Мишенька, Мишутка, ради кого он, Зотов, наживал копеечку к копеечке, кому готовил уютную жизнь, из-за кого женился второй раз на горбатой сорокалетней «девице», принесшей богатое приданое,— его сын отказывается ото всего, в чем смысл жизни!.. Что из того, что когда-то, давным-давно, после революции, выгнавшей его из России, он, Зотов, нашел приют у земляка Коврова, что от него, земляка, и богатеть начал: копил деньгу на чужих харчах, да и Мишка был обихожен — руки развязаны. Что же из того. Каждому своя фортуна... Правда, обещались они, отцы, поженить детей. Но чего по пьяному делу не бывает. Велика сейчас разница, велика. И сыновья Ковровы — красные оба, в России, коммунисты. Вот и свяжись: кончишь дни в каком-нибудь лагере у японцев. Они — сила. Скоро японские губернаторы будут сидеть в Чите, Иркутске, Хабаровске, по всей Сибири до Уральского хребта, а то и дале. Вот когда в полную силу войдет торговый дом «Зотов и сын». Л сын-то по младенческому разуму этого не понимает...
— На отца озлобился? — тихо спросил он, бессильно откинувшись в кресле. — На отца? Уж лучше убей сразу, чем будешь добивать каждый день понемногу. Это мне поделом... Страдал, воспитывал. Ну, убивай, дурак!
Судорожно сглотнув горький комок слез, сын отвернулся. Отец! Ничем не вытравить из памяти колючие, пахнувшие табачным дымом усы отца, нежно щекочущие шею. Помнит Михаил и добрые, сильные руки, подбрасывавшие его до потолка, так что сердце замирало от восторга, дыхание останавливалось от сладкого страха... Когда-то в отце заключался весь его мир. Отец был всем хорошим, всем радостным. Видеть отца — купаться в счастье...
Но жизнь познал Миша не из отцовских ласковых рук. Дедушка Федор ввел его в жизнь рядом со своей дочкой Лизой, смешливой, любопытной. Невеста... Как долго стыдился он этого слова: дразнили мальчишки. А потом привык. Радовался письмам, которые присылали «дяди» из России. «Это за Хинганом?» — спрашивал Миша. — «Нет», — отвечал дедушка Федор и рассказывал детям о далекой и близкой стране, об их Родине. О лесах и реках, о степях и пашнях, о рощах и садах, о русских людях. Позже, когда Миша убегал от горбатой мачехи к дедушке в мастерскую и прятался в пахучих сосновых стружках, они с Лизой мечтали уехать вдвоем на Родину, в Россию, от всех бед: от страшной мачехи, от невыученных уроков, от пыли и грязи маленького городка, лишенного радостных красок. А еще позже он — уже юноша — слушал рядом с Лизой голос Родины. Этого голоса очень боялись японцы, они хватали всякого, кто осмеливался ловить запретную радиоволну. Да, любовь к России вырастала в Мише вместе с любовью к Лизе. А отец... Отец богател, пока вырастал его сын в доме Ковровых.
Отец. Какой чужой, какой злобный человек разговаривал сейчас с Михаилом! Юноша взглянул в выцветшие глаза старика и содрогнулся: они были спокойны и холодны... Этот расчетливый человек готовится оставить ему, наследнику, торговый дом. Думы его: о выгоде, о прибыли, о японцах, о войне с Россией.
— Убивать я тебя не собираюсь, отец. Ты напрасно это... скандалишь,— Михаил теперь стыдился своей недавней горячности.— Просто... Просто я хочу жить, как живут в России... на Родине,— поправился он.— Хотя я там никогда не был, но я русский. Там люди ради счастья живут, а ты—ради барыша.
Старик молча поднялся и беспокойно заходил по комнате. «Так вот откуда дует ветер: Россия!» — он ухмыльнулся в усы, дивясь глупой недальновидности сына. Поверил девчонке Ковровой. Что она знает? Сам Семенов вчера вечером говорил ему, Зотову: «Скоро «зотовскую зубровку» будут пить в Иркутске, праздновать победу Японии — нашу с тобой победу...» Выродки эти японцы, а все лучше красных! Лопнули его денежки в России, когда японцы ушли с Дальнего Востока. А здесь — почет и уважение. Торговая фирма. Какая разница, кто устанавливает законы? Японцы, немцы, черт с ними! Плохой закон Зотовых обойдет. Над денежками никакой закон не властен.
Зотов наступил на освещенный солнцем квадратик. Блеснул лак ботинка. Старик сердито дрыгнул ногой и перешел в тень. Яркие краски ковра, оживленные солнцем, раздражали его.
— Значит, любишь?— хрипло спросил он, привалившись спиной к стене.
Михаил молча кивнул.
— И не жалко тебе отца?
— Жалко? — переспросил сын и, прищурившись, оглядел старика.— Я тебя не обижаю. Рано или поздно надо жениться... Ты бы лучше сам себя пожалел. Холуйствуешь перед японцами. Казимуру этого принимаешь, будто почетного гостя, а он... Твое вино пьют, продают, а к ним в магазин ты не зайдешь: низшая раса, вроде собаки...
— Молчи!— старик в неистовстве бил кулаками в стену.— Дурак!.. Дурак! Дурак!.. Нет тебе больше имени... Я тебе с малых лет твержу: не суй нос в политику. Считай барыши и помалкивай... Дурак!
— Не хочу я твоих барышей. Чем я хуже японца? Чем?.. Молчишь. Почему русских подданных арестовывают?
— Если этих «подданных» не арестовывать, они все вверх тормашками перевернут, как в России. Будем мертвечину жрать. Живо твой капитал прикарманят.
— Ну и пусть.
— Я эти деньги своим горбом наживал!
— Я люблю Лизавету. Я женюсь.
— Хватит! Довольно я сегодня наслышался! — старик помолчал, стараясь охладиться, и заговорил рассудительно: — Каждый живет в своем естестве. Один — купец. Другой — гробовщик. Поживешь подольше, сам свою глупость поймешь, ан, окажется, поздно хватился! Пожалеешь, что не послушал старика, да кусай тогда локоток... Ну, любишь. Ладно. Что из того? Терпенья нет, так нешто обязательно под венец? Девки — они податливые. А надоест, бросишь. С кем по молодости греха не случается...— и замолчал, отшатнувшись: Михаил, сжав кулаки, бешено выкатив остекленевшие глаза, резко шагнул к столу. — Ты что?.. Что?.. Бешеный!.. Право, бешеный!..
— Не надо мне твоего согласия!.. Ничего не надо!— сын круто повернулся, собрав ковер в складки, и выбежал, хлопнув дверью. Стакан снова жалобно звякнул. Бронзовый рыцарь негодующе качнул копье, и мягкий звон пролетел по комнате, затихая в складках бархатных портьер.
Старик долго сидел за столом, поглаживая лысину и тупо глядя на тяжелую дубовую дверь с потемневшей от времени ручкой. Резные ангелы висели среди угловатых облаков, держа в руках цветы, похожие на сковородки. Тяжела будет доля сына, если он, отец, вовремя не наставит его глупого! Зотов вздохнул, с досадой отбросил зажатый в руке влажный платок, поднялся. Неторопливо каблуком расправил ковер, подошел к окну, поднял штору. И как это он, старый дурак, не понял сразу, что нельзя было парня допускать в эту семью! Знал же: красные. А это такая зараза липучая — пристанет, не соскребешь! Нет, нельзя допустить, чтобы сын погряз в красном разврате. Девка его мутит, вот кто. Не будет ее рядом — Мишка за ум возьмется. Надо невесту ему подходящую подыскать, вот что. В Чань-чунь поехать, его с собой взять — пусть разгуляется... Да нет, не поедет он, к ним ведь сейчас подался, к Ковровым. И не выкуришь, пока эта тварь жива. Как привязанный. «Жива? — старик потер лоб.— Жива. Вот оно что. Жива!..»
С шумом опустив штору, так, что воробьи шарахнулись из кустов сирени, Зотов подошел к столу и снял телефонную трубку.
— Комендатуру,— слышался металлический треск и шорох.— Господин поручик?.. Говорит Зотов. Здравствуйте. Скажите, атаман Семенов уже уехал?.. Мне нужно увидеть его превосходительство по делу государственной важности. Нет, нет,— довольно засмеялся старик,— работу я не ищу. Слава богу. Я виноторговец. Зотов. Спасибо, господин поручик. Всегда рад. Прошу вас. Через час я буду у его превосходительства.

16
На окраине Хайлара, рядом с китайским кладбищем, теснились жалкие избушки русского поселка. Он казался пустынным: ставни большинства домишек закрыты, улица заросла бурьяном, не слышно обычного для жилых мест мальчишеского гомона. Лениво бродят одинокие японцы-полицейские, прячась в тени чахлых деревьев.
Почти на самом краю поселка, в глубине обнесенного плетнем двора, стояла низенькая бревенчатая изба с тремя подслеповатыми окошками на улицу. Перед окнами пышно разрослись кусты жимолости и сирени. Во дворике виднелись прямые грядки картофеля. Ярко-зеленые плети огурцов обвивали изгородь. Длинные, изогнутые, как бумеранги, огурцы свешивались до самой земли. В конце дворика, подле колодца, раскинулись две вишни, обсыпанные еще не вызревшими, но крупными ягодами. Дорожки во дворике любовно выложены кирпичом и обсажены ромашкой.
Высокий седой старик, кончив поливать грядки, присел на покосившуюся ступеньку крыльца и посмотрел в открытую дверь сарайчика-мастерской, где дочь собирала крупные завитки стружек, остро пахнущие сосной.
— Самовар ставь, Лиза,— старик стряхнул пыль с колен.
— Сейчас!— дочь пробежала в избу.
В комнате было сумрачно и прохладно. Над некрашеным столом висели три иконы, перед ними слабо теплилась лампада. На старой почерневшей литографии, прикрепленной в простенке, изображен генерал Скобелев, стоящий в окопе с поднятой рукой. Место, куда он показывал, стерлось, и казалось, будто генерал просит пощады у окружающих его солдат в косматых папахах.
Уставшие, отец с дочерью пили чай молча. Небольшое хозяйство, а работы много. За сорок с лишним лет жизни в Маньчжурии Ковровы «палат каменных» не нажили. До русской революции это была крепкая семья: два работящих подростка-сына хорошо помогали отцу. Но в годы революции оба они ушли на Родину. Старик остался один с больной женой и грудным ребенком — Лизой — на руках. Не успел он приноровиться без сыновей, как умерла жена. И тут же пришли японцы. Два горя сразу. С тех пор жизнь его заметно и неудержимо покатилась к старости. А сколько пришлось вытерпеть обид от японцев! А как укоряли сыновьями русские из «Бюро по делам эмигрантов»! В эмигрантских газетах много писали о «зверствах большевиков», о разрухе в России. Но Ковров знал: сыновья его выходят в люди. Старший стал инженером, а второй, Владимир, окончил в Москве Военную академию. Лиза, дочка, бредила Россией. Она жадно читала письма братьев и столько задавала вопросов отцу, что ответить на них не было сил. Частенько, смахивая слезу, девушка поглядывала на север, где в туманной дымке застывшими волнами темнели гряды сопок, уходящих в Россию. Добился Ковров русского подданства, получил русский паспорт. Да что из того, коли жить приходится в Хайларе?.. А Россия воюет с немцами. И писем давно нет оттуда...
— Папа,— осторожно заговорила Лиза, убирая посуду,— ты не убивайся. Они еще напишут,— она несмело взглянула на отца.— Война там.
— Потому и тяжко,— старик опустил голову.
— Подумаю: Россия...— вздохнула девушка, вытирая глаза концом косынки.— И Ваню вспоминаю.
— А что его вспоминать-то?— преувеличенно бодро прервал отец.— До Сталинграда эвон сколько идти немцам. Небось в Москву не пустили, так и к Волге не допустят.
— Ну чего ж ты такой...— Лиза подсела рядом.— Володя же написал. В тылу он. И чего ты...
— Обманывает Володька,— сердито ответил старик.— Воюет. Раз почта полевая — значит, воюет. В поле. Дело ясное.
— Уедем отсюда! Уедем!— горячо зашептала Лиза. Так мне японцы надоели... смотреть не могу.
— Каждый раз ты мне одно твердишь: «Уедем, уедем!» Я бы рад... да примут ли? И с места сдвигаться... Мать у нас тут останется, а меня в другом месте зароют? Эх, Лизавета...
Федор Григорьевич, поглядывая в окно на пустынную улицу, виновато улыбнулся:
— Я сегодня сердитый, дочка. Ли Чан стол заказал, а не берет. Говорит, денег нет. Товар пропадет. А нам с тобой кормиться надо, и налог платить.
— В России и я бы работала,— словно про себя заметила девушка.
— В России?... Откуда ты знаешь-то?
Лиза промолчала. Не раз ночью, в погребе у соседа Гончаренко, она слушала радио и знала гораздо больше, чем говорила сейчас.
До вечера она работала во дворике. Старик в своем сарайчике стучал молотком, пилил. Под вечер зашел китаец Ли Чан, тоже старик, одетый в длинную синюю рубаху и широкие, но короткие, чуть пониже колен, шаровары.
— Здоров будь, Федор Григорьевич!— он пожал руку Коврову и присел на корточки к стене.— Деньги делаешь?— кивнул он на гроб.
— Угу,— сердито промычал Федор Григорьевич. По виду Ли Чана не скажешь, чтобы он пришел выкупить вещь. Будет извиняться и просить подождать. Опять у лавочника придется брать в долг. И так еле-еле расплатился. Старик - сердито гнал ломкую стружку.
— Не шибко, Федя,— печально улыбнулся Ли Чан,— не шибко сердись. Япон нынче козу свел.
Рубанок чуть не выпал из рук Федора Григорьевича. Козу? А сноха китайца недавно родила двойню.
— За что?
— Налог не платил. За землю налог. Огурцы, картошку рвать теперь не можно,— Ли Чаи вздохнул, его узкие косые глаза стали похожи на щели.— Дети кушать дай-дай. Где?.. Ван, мой сын, жертвенная работа ушел. Совсем пропала. А кушай нету,— Ли Чан, опустив голову, ковырял палочкой земляной пол сарая.— Носи продавай стол другой люди,— он бросил щепочку и встал.— Здорово живи! — поклонившись, Ли Чан направился к двери, глядя прямо перед собой. Его сгорбленные плечи дрожали.
— Постой-ка! — загородил ему дорогу Федор Григорьевич.— Погоди маленько. Ты садись, садись! — суетливо усаживал он гостя.— Отдохни. Я сейчас! — трусцой старик выбежал из сарая и, подозвав Лизу, пошептался с ней. Смущенный, вернулся в сарайчик. Ли Чан сидел на прежнем месте, опустив глаза.
— Ну, чего?— подсел к нему на корточки Федор Григорьевич.— Ну чего ты думаешь? А! Иль духом пал?
— Моя думай Китай чуть-чуть ходи. А там тоже япон. Где живи можно бедный люди, Федя? Куда ходи?— Ли Чан перебирал спиральки стружек, то складывая их пирамидой, то рассыпая одним легким движением руки.— Твоя Россия ходи может, а моя куда?..
— Не пойду я в Россию,— тихо, но убежденно ответил старик.
— Зачем так говоришь?— изумился Ли Чан.
— Стыдно.
— Зачем стыдно?
Торопясь и сбиваясь с русско-китайского жаргона, на котором шел разговор, Федор Григорьевич объяснил, что ушел с родины давно, до революции, когда там худо было. А теперь в глаза людям смотреть совестно будет. Сколь выстрадал за эти годы русский народ, а он сбежал от бед, теперь же вроде как на готовенькое зарится.
-— Не моги так говорить, Федя!—черные глаза Ли Чана сердито блеснули, на скулах вспыхнул румянец.— Родной земля — нам всем мать. Чуть-чуть сердитый — опять прощать будет. Ходить тебе надо Россия.
— Хороший ты, Чана! — Федор Григорьевич растроганно обнял китайца.
В сарай вошла Лиза с корзиной, полной овощей. Увидев обнявшихся стариков, засмеялась:
— Ишь!—поставила корзину перед Ли Чаном.— Иди-ка домой, дядя Ли. Корми детишек.
От неожиданности китаец растерялся. Потом, взглянув на добродушное лицо Коврова, на девушку, смущенно теребившую пушистый кончик длинной косы, встал, низко поклонился им обоим и молча пошел к двери.
— Чана, как тебе не стыдно! — обиженно остановил его Федор Григорьевич.— Разве ты мне не помогал?.. Мы с дочкой от чистого сердца, а ты... У нас не будет — к тебе придем.
Ли Чан колебался. Он что-то тихонько шептал по-китайски, сложив на груди тяжелые руки, все в синих венах, набухших узлами. Федор Григорьевич подошел к нему и насильно сунул корзину. Ли Чан порывисто обнял растерянного старика и, прикрывая рукой лицо, выбежал на улицу.

17
Полина Георгиевна собирала вещи мужа в потертый, но еще достаточно крепкий чемодан. Уложив сверху новую гимнастерку, она посидела минуту неподвижно, устремив взгляд на пустой стол и, вздохнув, легко поднялась с колен. Дверь в комнату мужа была приоткрыта. Полина Георгиевна осторожно заглянула в щель. Ну, конечно, сидит, пишет! Еще не спал, а времени уже два часа. Через полчаса подойдет срок, нужно его будить, а он — нате вам! — совсем не ложился.
— Леня! Леонид Павлович! Тебе через двадцать минут вставать.— «Уже двадцать!» — мысленно ужаснулась она.— Может быть, все-таки приляжешь?
Подгалло положил ручку и повернулся к жене. Она стояла в дверях. Маленькая... старушка... Но для него она осталась все той же Полечкой, как и много лет назад, когда она, медицинская сестра партизанского отряда, несла его на перевязочный пункт и сердилась на свою слабость.
— Где уж ложиться, мать. Все равно не выспаться. Лучше поговорим.
Подгалло перешел на диван и, когда жена приблизилась к нему, осторожно обнял ее за плечи и легонько привлек к себе.
— Всю-то жизнь мы с тобой расстаемся,— вздохнула Полина Георгиевна.— Конца невидно.
— Вот и отлично! — улыбнулся Леонид Павлович.— Не только расстаемся, но и встречаемся. Чем чаще расстаемся, тем чаще встречи.
— Шутишь...
— Нет, серьезно! Говорят же: чаще разлуки — реже скандалы. Оба грустно рассмеялись: какие там скандалы — ни одного резкого
слова не было сказано друг другу за всю жизнь.
— О чем же говорить будем? — тихо спросила Полина Георгиевна, взяв руку мужа.
— Расстаемся, мать, надолго. Запасайся  терпением.  Пожалуй, до конца войны не встретимся.
— Вот еще — до конца войны! — пошутила жена.— Не буду я ждать, возьму и приеду в санбат санитаркой.
— Что ж, буду ждать. А пока, ладно уж, сообщу тебе раньше срока приказ командующего,— взглянул на часы.— В восемь ноль-ноль подойдет эшелон, а в шестнадцать все семьи должны выехать. В дороге узнаете, куда. Можешь сказать женам командиров: кто хочет, пусть едет к родным.
Леонид Павлович потянулся за папиросами, но жена торопливо перехватила его руку:
— Нельзя же, Леша. Зачем? Он бросил папиросу на стол:
— Забылся.
— Кто теперь за  тобой смотреть-то будет? — улыбнулась Полина Георгиевна.— Разве ординарца попросить.
Он не ответил, глядя  на   огни в окнах казарм.  Неожиданно для себя сказал:
— Сегодня я встретил Карпова.
— Карпова?.. Это который?
— Помнишь, рассказывал тебе о Халхин-Голе?
— Неужели? Почему же ты не привел его? Я так хочу его видеть!
— Тут история...— мягко усмехнулся Подгалло.— Не хочет он меня узнавать, вот тебе и все. Будто бы и незнакомы совсем. Я подумал, подумал и решил: пусть так и будет. Еще смутишь человеку душу, а нам с ним служить. Он теперь младший политрук.
— Эх, Леонид Павлович, Леонид Павлович, дорогой ты мой комиссар! Ничего-то ты не знаешь о душе его. Он теперь рад до смерти, что опять с тобой встретился. Ты ему как родной. Разве тебе-то чужой он?
Подгалло кашлянул, неохотно ответил:
— Ну, тут несколько иное.
— Сколько же ему лет?
— Да года двадцать три-двадцать четыре.
— Совсем мальчик.
— Ну, ты скажешь. Мальчик! Он сегодня...— и Подгалло не без гордости рассказал о том, что случилось на заимке.— Хорош мальчик!— Подгалло встал.
— Хорош, хорош,— торопливо поднялась Полина Георгиевна.— Нашему почти ровесник.
— Да. Почти,— Подгалло долго смотрел на фотографию сына. Похож Витька и на него, и на мать. Оба они воплотились в нем. Так продолжается жизнь.— Ну, что ж, пора собираться,— он перешел в столовую, где на полу стоял раскрытый чемодан.— Молодец ты, мать. Как раз оставила место для бумаг.
Полина Георгиевна перечисляла все, что положила, вопросительно поглядывая на мужа: не забыла ли чего? Нет, не забыла. Пожалуй, если бы собирался он сам, как тогда в Финляндию с лыжным батальоном, то, наверное бы, оставил и бритву, и теплое белье.
— Плохо вам придется!— тревога снова звучала в голосе Полины Георгиевны, и вся она, маленькая, хрупкая, заметно напряглась.— Такая война страшная, Леня...
Целуя ее мягкие теплые губы, Подгалло вспомнил, что эти же слова говорила она сыну, когда тот, бодрый, смеющийся, получив назначение, уезжал на фронт. И тогда она не плакала, и тогда ее глаза были такими же сухими и строгими.
Оба они на мгновение обернулись и посмотрели на большой портрет сына, видимый в раскрытую дверь.
— Расстаемся, мать, надолго. Запасайся терпением. Пожалуй, до конца войны не встретимся.
— Вот еще — до конца войны! — пошутила жена.— Не буду я ждать, возьму и приеду в санбат санитаркой.
— Что ж, буду ждать. А пока, ладно уж, сообщу тебе раньше срока приказ командующего,— взглянул на часы.— В восемь ноль-ноль подойдет эшелон, а в шестнадцать все семьи должны выехать. В дороге узнаете, куда. Можешь сказать женам командиров: кто хочет, пусть едет к родным.
Леонид Павлович потянулся за папиросами, но жена торопливо перехватила его руку:
— Нельзя же, Леша. Зачем? Он бросил папиросу на стол:
— Забылся.
— Кто теперь за тобой смотреть-то будет?— улыбнулась Полина Георгиевна.— Разве ординарца попросить.
Он не ответил, глядя на огни в окнах казарм. Неожиданно для себя сказал:
— Сегодня я встретил Карпова.
— Карпова?.. Это который?
— Помнишь, рассказывал тебе о Халхин-Голе?
— Неужели? Почему же ты не привел его? Я так хочу его видеть!
— Тут история...— мягко усмехнулся Подгалло.— Не хочет он меня узнавать, вот тебе и все. Будто бы и незнакомы совсем. Я подумал, подумал и решил: пусть так и будет. Еще смутишь человеку душу, а нам с ним служить. Он теперь младший политрук.
— Эх, Леонид Павлович, Леонид Павлович, дорогой ты мой комиссар! Ничего-то ты не знаешь о душе его. Он теперь рад до смерти, что опять с тобой встретился. Ты ему как родной. Разве тебе-то чужой он?
Подгалло кашлянул, неохотно ответил:
— Ну, тут несколько иное.
— Сколько же ему лет?
— Да года двадцать три-двадцать четыре.
— Совсем мальчик.
— Ну, ты скажешь. Мальчик! Он сегодня...— и Подгалло не без гордости рассказал о том, что случилось на заимке.— Хорош мальчик!— Подгалло встал.
— Хорош, хорош,— торопливо поднялась Полина Георгиевна.— Нашему почти ровесник.
— Да. Почти,— Подгалло долго смотрел на фотографию сына. Похож Витька и на него, и на мать. Оба они воплотились в нем. Так продолжается жизнь.— Ну, что ж, пора собираться,— он перешел в столовую, где на полу стоял раскрытый чемодан.— Молодец ты, мать. Как раз оставила "место для бумаг.
Полина Георгиевна перечисляла все, что положила, вопросительно поглядывая на мужа: не забыла ли чего? Нет, не забыла. Пожалуй, если бы собирался он сам, как тогда в Финляндию с лыжным батальоном, то, наверное бы, оставил и бритву, и теплое белье.
— Плохо вам придется!— тревога снова звучала в голосе Полины Георгиевны, и вся она, маленькая, хрупкая, заметно напряглась.— Такая война страшная, Леня...
Целуя ее мягкие теплые губы, Подгалло вспомнил, что эти же слова говорила она сыну, когда тот, бодрый, смеющийся, получив назначение, уезжал на фронт. И тогда она не плакала, и тогда ее глаза были такими же сухими и строгими.
Оба они на мгновение обернулись и посмотрели на большой портрет сына, видимый в раскрытую дверь.

18
Римота бежал из части, как только их рота вернулась в казармы. Он обратился к самому командиру роты и попросил отпуск на сутки, и тот, с суровым видом просмотрев карточку взысканий и поощрении, разрешил, тут же сделав в журнале соответствующую запись. Хинга-на Римота достиг на четвертые сутки пути, голодный и уставший до изнеможения. Хотя и говорится, что когда к неудобствам привыкаешь, их перестаешь замечать, к голоду, который Римота также причислял к «неудобствам», он привыкнуть никак не мог. Но он шел к цели. Он даже улыбался, представляя себе выражение лица унтер-офицера, который не застанет его в казарме в день отправки в командировку... к теням предков.
Его задержали в чаще, возле обрыва, когда он располагался спать. Все произошло просто и быстро, и Римота, вчерашний солдат, не мог не восхититься выучкой этих людей, одетых в лохмотья. Не успел он прилечь, как на него навалились трое, а четвертый обыскал и С1зязал руки.
— Шпион!— сказал, с ненавистью глядя на Римоту, среднего роста быстроглазый китаец. Как выяснилось после, это был начальник партизанской заставы.
— К круглому отверстию пятигранный болт не подойдет,— улыбнулся Римота.— Семь раз проверь, а потом не верь.
Ему завязали глаза. После утомительной и длинной дороги он очутился в землянке. Когда с него сняли повязку, первое, что он увидел, опять были черные быстрые глаза начальника заставы.
— Кто ты?— негромко спросил сидевший у стола пожилой добродушный китаец, неторопливо набивая табаком коротенькую трубку-носогрейку.
— С чего начинать? С рождения?— вопросом ответил Римота. Пожилой китаец улыбнулся:
— Откуда бы ни начал, все равно придешь к концу. Говори, что хочешь. Мы слушаем,— и зажег трубку.— Чы Де-эне,— обратился он к быстроглазому,— садись, послушай и ты.
Третий, тоже пожилой, суровый, с резкими морщинами на темном от загара лице, полулежал на топчане, покачивая перевязанную руку. И Римота начал рассказывать.
...На грязной окраине города городов — Токио, в куче мусора возле зловонного канала, мальчишка Хейсо с утра до вечера искал, что можно съесть, чем насытить вечно голодный желудок. Отца он не помнил. Мать говорила, что отец погиб на верфи Мицубиси. Раз в год, в день памяти предков, приходила сестра с Иосивара , приносила много еды: рис, редьку с кусочками рыбы и даже лакомства — липкие, тянучие конфеты. Но она весь день плакала, уткнувшись матери в колени, а вечером опять уходила... на год. Когда Хейсо подрос, он узнал, что такое Иосивар и понял, почему плакала сестра. Он понял многое. И вот однажды...
Шел мелкий, надоедливый дождь. Раскрыв зонтик, Римота торопливо шлепал по лужам: он очень спешил домой. С завода Сумитомо отпускали раз в неделю на полдня отнести семье жалованье. Какое там жалованье! Гроши... Его догнал слесарь, наладчик станков. После обычных вопросов вежливости Ираки-сан, так звали его все, хотя он был совсем молодой, заговорил о вещах, которые давно интересовали Римоту.
— Тяжело тебе, товарищ?— спросил Ираки-сан и, не дожидаясь ответа, продолжал:— Мы видим. Но ты парень с головой. Давай поговорим откровенно. Вот сегодня мастер много говорил о России. Ты ему поверил?
Как можно было не верить мастеру? Он же был в России и сам видел, что там голод, там едят детей. Там ненавидят японцев. Но в голосе Ираки-сана, когда  он говорил о мастере, была насмешка.
— Там заводы и земля в руках простого народа,— стал объяснять он.— Таких, как мы с тобой,— Ираки-сан сказал это тепло и задушевно, но почему ему надо верить больше, чем мастеру?— Они сами устанавливают законы. Там нет богачей, нет таких собак, как наш мастер.
Это была первая встреча Хейсо Римоты с правдой о другом мире, с правдой, которая — теперь-то он в этом уверен — в конце концов восторжествует во всем мире. Через год он стал коммунистом.
Типография газеты «Асахи». Сюда он пришел уже с заданием партии добыть шрифт. Борьба требовала оружия, а оружием было печатное слово правды.
Ираки-сана расстреляли как врага императора. Добрались и до Хейсо Римоты. Его выслали в Манчжоу-Го, в солдаты. Но в типографии остались пятеро. Пять коммунистов — одна из многих ячеек партии.
— Я пришел бороться. Кто утром познал истину, тому вечером не страшно умереть. Мне далеко до вечера, я хочу увидеть победу коммунизма — и тут, в Маньчжурии, и у себя, на прекрасных островах Ямато. Я знаю: тому, что рассказывают, верь наполовину. Но я рассказал правду. Надеюсь, поверите. Потому что пока есть жизнь, жива и надежда.
— А как солдаты?— неожиданно спросил человек с перевязанной рукой. — Полны духа самураев и верят в божественность императора? Все так, как и было три года назад?
Римота усмехнулся. Он вспомнил задушевные разговоры, во время которых потихоньку бросал семена правды.
— Многие, как слепой, что вдруг палку потерял. Чуть-чуть отрезвила война России с Германией. Хоть немногое, но мы знаем о поражении немцев под Москвой. Мы знаем, что у нас сорвалось несколько сроков наступления на Россию. Люди все больше думают: зачем нам чужие земли, если мы завоевали так много, а дома по-прежнему нечего есть и наши дети умирают с голоду?
— Та-а-ак...— неопределенно протянул Чы Де-эне.— Увести!— кивнул он на стоявшего посреди землянки Римоту.
...Пока Римота ел, забыв обо всем, кроме голода и усталости, в землянке командира шел разговор о нем.
— Человек пришел с чистой душой,— убежденно сказал комиссар отряда Шин Чи-бао.— Нужно принять. Проверить.
Командира отряда Сан Фу-чина мучила раненая рука. Он, шагая по землянке, проговорил:
— В жизни столько путей, сколько в степи трав. Я ему верю, но... осторожность — наша безопасность. Чы Де-эне! Пошли в штаб соединения. Пусть проверят.
— Товарищ Шин! — Чы Де-эне остановился в дверях.— Надо спасать Вана! Если я с пятью бойцами нападу на...
— Вас перестреляют! — перебил   его   командир.— Не выдумывай.
— Ночью! — страстно заговорил Чы Де-эне.— В дождь! Мы свалим столб! Свет потухнет! Гранаты! Японцы убегут.  Они  же трусы...
— Ночью? — переспросил Шин Чи-бао.— Это хорошо... ночью. Паника — это хорошо. А вот когда будет дождь? Что ж, можно подождать дождя. Да. Но там голые сопки — и все. Посты японские на вышках. Далеко видно.
— А мы… —  Чы Де-эне задохнулся.— Мы, как змеи, проползем!
Сан Фу-чин, крякнув, повернулся на топчане и сердито взглянул на возбужденное лицо юноши. «Мальчишка! — без осуждения, даже с нежностью подумал он.— Горячий. Сердечный!». У Сан Фу-чина никого не осталось, кроме партизан,— никого ближе. Всех родных... всех, даже сына,— младенец еще не начал ходить — расстреляли японцы.
— Ты хороший друг,— медленно заговорил Шин Чи-бао,— верю, отдашь за друга жизнь и не дрогнешь. Веришь в себя, в свои силы. А вот другу не веришь — нехорошо,— Чы Де-эне вздрогнул.— Не веришь!— жестко повторил Шин Чи-бао.— Я тоже думаю о нем. О Ване. Но верю в его силу. В его ум. Верь и ты. Он — боец.
Чы Де-эне, опустив голову, пошел к двери, уже с порога сказал:
— А если мне завербоваться на эти жертвенные работы? Вдвоем бежать легче? Да?
Сан Фу-чин не выдержал:
— Будет нужно — пойдешь! А сейчас выполняй приказание. Запрещаю говорить! Иди!
Когда за Чы Де-эне захлопнулась дверь, комиссар рассмеялся, глядя на командира.
— Горячая голова!.. Хороший он, наш Чы.
...Через неделю Римота был уже полноправным бойцом отряда Сан Фу-чина, входившего в состав партизанского соединения «Хинган». Друзьями простились они с Чы Де-эне, когда тот с группой партизан уходил на разведку подступов к станции Бухэду. Римота провожал их до перевала, до последней партизанской заставы.
— Вот и конец твоего пути, товарищ,— Чы Де-эне остановился, положил руку на плечо Римоты.— А мой путь только начинается,— он задумчиво смотрел в синеющую даль.
— Мой путь начался давно, друг,— ответил Римота,— и до конца еще далеко! — он улыбнулся чуть смущенно и закончил: — Вернешься, в следующий раз обязательно пойдем вместе!
Чы Де-эне улыбнулся.
— Конечно, вернусь,— он немного помолчал, вслушиваясь в глухой шум тайги.— Но если...
— Ветер смерти часа не назначает. Ты прав.
— Я ничего не скажу, товарищ. Даже имени. А так много хотелось бы сделать! — неожиданно вырвалось у него. — Прощай. Мир вечен, а жизнь коротка, нужно спешить...— и почти бегом двинулся вниз по склону, догоняя ушедших вперед разведчиков.
Римота стоял, прислонившись к толстому стволу сосны, и думал. Думал о жизни, которая бежит быстрее, чем ветер. Думал о борьбе, которая предстояла ему, — на всю жизнь.
— Он смелый, наш Чы,— Римота не слышал, как к нему подошел боец заставы.— Храбрый. Его боится смерть, — говорил боец убежденно. — Большой командир будет. Ты его еще не знаешь, а я ходил с ним под Цицикар. Мы тогда вывезли два грузовика с оружием. Чы переоделся в форму офицера-японца... ох, и боялся же я тогда! А он... улыбался.
Да, Римота почти не знал Чы Де-эне, человека с быстрыми черными глазами, и, глядя вслед ушедшим, мог ли он предполагать, что это прощание будет их последней встречей?
Пока есть жизнь, живет и надежда.

19
Калитка была приоткрыта, и Лиза, сидя на крылечке, смотрела на пустынную улицу с полицейским на перекрестке. Но вряд ли она, погруженная в свои тревожные мысли, видела что-либо. Только одно было у нее на уме: какой ответ принесет Миша? Скорее бы! «Скорее!» — шептала Лиза. Уж будь что будет, но она, хотя и страшно без согласия отца, все равно никому-никому не отдаст Михаила. Все равно они будут вместе. Убегут на Родину — ищи тогда, старый скряга! Миша еще год назад звал ее в Россию. Из-за угла вышел Михаил, быстро пересек улицу. Девушка вздрогнула и встала.
— Лизонька, я решил...— Михаил с отчаянной смелостью взглянул ей Bi лицо, — решил обойтись без отцовского согласия.
Лиза смотрела на него со страхом.
— Решил уйти из дома и проситься в советское подданство,— Михаил замолчал.
— Ну? А он-то что?
— Рассердился и...   — Михаил передохнул. — Тогда я повернулся и ушел. Больше я туда никогда не пойду!
Лиза заплакала,  закрыв лицо  платком. В комнату вошел Федор Григорьевич.
— Не согласился? — спросил он, исподлобья  глядя на Михаила.
— Нет,— Михаил опустил голову.— Я ушел из дома.
Федор Григорьевич сел к столу, положил на чистую скатерть мозолистые руки, все в ссадинах.
— Ну вот тебе, Миша, мой совет, — Федор Григорьевич пошевелил пальцами. — Переходи в советское подданство и... женитесь. Нечего канитель тянуть. Я против счастья Лизы не пойду. Но... До того, как перейдешь в советское подданство, о женитьбе говорить не будем.
Лиза легко и радостно перевела дыхание.
— Да я... — Михаил задохнулся. — Я завтра же! Завтра пойду к консулу! — он схватил руки Лизы и сжал их. Девушка ахнула. Федор Григорьевич засмеялся и вышел в сени: у него много забот...
Спать Михаила положили в сенях, на сдвинутых скамейках. Лиза отдала ему свое одеяло и подушку. Михаил отказывался, она настаивала, а Федор Григорьевич, слушая, как они уговаривают друг друга, улыбался и покусывал ус. Эх, молодежь!.. Вот и он с Машей, стройной да тоненькой, пришел когда-то на это место. На себе возили доски, сами штукатурили стены, спали под навесом из старья — тянулись, тянулись к собственному дому... Умерла веселая Маша, разлетелись сыновья... И живы ли? Вот и последняя — тоже уйдет. Отпускать ли? Может, лучше увезти ее в Россию? Дело молодое, забудется. Ой ли? — остановил себя Федор Григорьевич. — Разве такое забывается? Забыл бы он Машу?.. Вот с. Мишкой неладно. Ну да бог милостив. Не всегда же старик Зотов злобиться будет.
Федор Григорьевич незаметно уснул и не слышал возбужденного шепота молодых, не видел их горячо сплетенных рук.
Разбудил Федора Григорьевича требовательный стук в дверь.
— Кто тут? — тревожно откликнулся Михаил. — Отпирай! — зло кричали за дверью.
Ковров узнал голос русского околоточного — «новосела» из казаков, пришедших в Хайлар вместе с Семеновым. Федор Григорьевич встал, накинул на плечи старенькое пальтишко и не успел зажечь лампу, как в комнату ворвались четверо: трое солдат-японцев и околоточный — ехидный старикашка с шашкой в потрепанных ножнах на боку. На новые ножны он вот уже двадцать лет собирал деньги с жителей.
— Спишь, земляк? — спросил он, поставив на стол зажженный фонарь.— Я к тебе по делу, — и засмеялся.
Сердце Коврова сжалось. Что еще? Он вспомнил письма сыновей. Нет, ничего в них не было такого, за что можно приводить японцев.
— Ты не пужайся, — продолжал околоточный посмеиваясь, — до тебя еще черед не дошел... Лизавета дома?
Федор Григорьевич бессильно опустился на сундук. В дверях, отгороженный штыком японца, стоял бледный Михаил.
Околоточный кивнул, и два солдата распахнули дверь в комнатушку Лизы. Она сидела на кровати одетая. Японцы схватили ее и поволокли к двери. Лиза не упиралась, не кричала, а только безумно расширенными глазами смотрела на отца, на Михаила. Старик поднялся, но сейчас же ему в грудь уперся штык. Федор Григорьевич, не чувствуя боли, рванулся. Раздирая кожу, штык вонзился в тело. Оттолкнув винтовку, Федор Григорьевич кинулся к Лизе, но удар по голове опрокинул его навзничь. Потом показалась черная точка. Она ширилась, росла, затмевала свет. От второго удара Ковров потерял сознание.
Очнулся он уже утром. Около постели сидел Михаил. Он тяжело дышал, сгустки крови запеклись в волосах. Кожа на лбу была рассечена и кровоточила.
— Где Лиза? — задыхаясь, спросил старик. Резко закололо в груди. Он застонал. Михаил, ничего не отвечая, глухо зарыдал, припав вздрагивающей головой к худым коленям старика.
Солнце вставало ясное. Утро было безоблачным. Чистое небо сияло прозрачной голубизной. Светлый луч дошел до разбитой чашки, осветив хрупкую фигуру японки, нарисованную на темном фоне горы и изумрудной зелени бамбука. Старик закрыл глаза. Ему было больно смотреть на мир. Медленно поднявшись с кровати, не отвечая на тревожные вопросы Михаила, Федор Григорьевич, шатаясь, прошел в передний угол. Едва не упав, он достал из-за божницы сверток. Обессилев, грузно опустился на скамью. Кружилась голова. Надсадно стучало в висках. Медленно развернув бумаги, Федор Григорьевич достал паспорт и в первый раз за много лет, прошедших со смерти жены, сам того не замечая, заплакал.

20
Майор Сгибнев встретил комиссара и начальника штаба, опередивших полк, возле одинокого белого валуна. Узнав, что «пока все в порядке», майор сообщил: начальник штаба армии определил место привала здесь и дал маршрут полку. Теперь известно, куда идти. Он задумчиво смотрел на лежавшую перед ним карту, где, перерезая синие змейки ручейков, голубые пятна болот и коричневые полосы сопок, вилась ярко-красная линия предстоящего пути полка.
Из-за дальней сопки показался автомобиль и вскоре остановился возле валуна. Плотников, придерживая битком набитую полевую сумку, вылез из кабины и подошел к командиру.
— Анализ   сделан,  товарищ   майор.   Результат положительный. Крысы, — он понизил голос и оглянулся на пустынные сопки, — заражены содоку.
— Чем, чем? — переспросил майор, сдвигая брови.
— Со-до-ку, — повторил Плотников по слогам. — Есть такая болезнь в Японии. Редкая болезнь. Лекарство я получил. На дневке начнем вливания.— Было видно, Плотников очень устал и взволнован.— Я не ожидал этого, товарищ майор,— продолжал он, краснея.— Откровенно говоря, не поверил вам сразу... тогда... А вот видите...— даже шея его стала багровой.
— Соберите политруков, товарищ комиссар,— поднялся майор.— Пусть проведут разъяснительные беседы.
— Есть.
Больше о содоку они не говорили.
Колонна полка втягивалась в падь, зажатую крутыми склонами сопок. Впереди вспыхнули золотистые лучи. Дрожа, они змейками пробежали по небу и исчезли. Потом показались снова и слились в ровный, ослепительный полукруг. Глядя на просыпавшуюся степь, солдаты повеселели. На склонах сопок голубели заросли крупных колокольчиков, по сторонам дороги, одинокими часовыми, высился розовый репейник, а в падях, на привольных лугах, раскинулись желто-белые поляны ромашек. Темнели бугорки торбаганьих нор со светлыми пучками прошлогодних ковылей. У обочины дороги, прячась под широкими листьями лопухов, белели нежные душистые гвоздики, кое-где, словно искорки, мелькали звездочки горицвета.
В стороне от дороги, в высокой траве показались походные кухни, ушедшие вперед с последнего привала. Из труб прозрачными клубами поднимался дымок, рассеиваясь в чистом воздухе. Повара в белых куртках и колпаках хлопотали возле котлов. Стреноженные кони, отмахиваясь от оводов, паслись на изумрудно-зеленом, словно нарисованном, лугу.
Привал!

21
На второй дневке в полку Сгибнева всем, кто был укушен или поцарапан крысами, второй раз ввели лекарство. Укол проходил безболезненно, только позже солдаты жаловались на сильную усталость. После трех вливаний больные чувствовали себя вполне хорошо.

22
— Что это за... содоку, профессор? — обратился командующий фронтом к генералу медицинской службы, начальнику санитарного управления.
— Содоку — болезнь укуса крысы, — заговорил профессор, изредка касаясь пальцами седеющей клинообразной бородки.— Переносчиками могут служить мышь, белка, суслик — грызуны. За последние пятнадцать лет у нас в Союзе не было ни одного случаях заболевания: содоку распространена в Японии, и наши медики почти не работали над ней. Возбудителя открыл в 1916 году японец Футаки, но кардинального лечения не предложил. Лучшим лечением признано повторное вливание новарсенола малыми дозами. Сама по себе болезнь не так уж страшна, но при повышенной вирулентности микробов и общем ослаблении организма возможны серьезные осложнения — общий или частный паралич.
— Болезнь укуса крысы, — задумчиво повторил командующий, поглаживая шишкастую бритую голову. Что-то записав себе в книжку, обратился к генералу тоном приказа: — В местах расквартирования частей принять все меры к ликвидации грызунов. Выделить необходимые средства. В пятидневный срок разработать, размножить и разослать инструкции. Создать специальные команды. Оздоровить болота. Надо связаться с паразитологами. Лучше всего с Козловской. Она хорошо знает Восток.
— Ну, что скажете вы? — обратился командующий к полковнику контрразведки, когда начальник санслужбы вышел.
Полковник встал.
— Если сопоставить показания задержанного на границе шпиона Трюнина и факты, которые нам теперь известны, то напрашивается вывод о начавшейся уже,—подчеркнул полковник, — бактериологической войне.
Командующий неопределенно кашлянул, вертя в пальцах толстый красный карандаш.
— Родник у этого пограничного знака заражен сапом. Между тем, ветеринарная служба имеет акты об абсолютной безвредности этого родника к моменту расквартирования наших частей. Животных на границу не завозили почти три года. Вывод: родник заражен с той стороны.
Карандаш в руках командующего хрустнул и сломался. Точным движением он бросил обломки в корзину под столом и отвернулся к окну.
— ...Трюнин показал: «О том, что источник заражен, я знал от японского капитана Казимуры». Вывод: заражение производится по приказу командования Квантунской армии. И дальше: «Ведает всем этим начальник отряда 731 Исии Сиро, который специально приезжал со станции Пинфань в город Маньчжурии». Еще: «Мысль о плотине в пади Узкая принадлежит атаману Семенову. Так же, как и диверсия зараженными крысами».
— Та-ак, — протянул командующий, не отрывая взгляда от окна. — Придется вам принять срочные меры. Я не могу не знать, какой сюрприз ждет солдат завтра. Через тридцать дней доложите точно, что готовится в отряде семьсот тридцать один. По своей линии дайте еще раз указание тщательно проверить каждый участок рубежа.
— Слушаюсь.
Отпустив полковника, командующий внимательно перечитал донесение и сводку за прошедшие сутки. Подумав, взял чистый лист бумаги, крупно вывел: Государственный Комитет Обороны. Через несколько минут он вызвал адъютанта:
— Срочно зашифровать и отправить.

23
Несколько ночей полк шел берегом Аргуни, а потом круто повернул влево и углубился в сопки. На последней дневке собрался митинг. Командир полка объяснил задачу: за три месяца полк должен отрыть вдоль границы противотанковый ров длиной около двадцати километров и построить оборонительные сооружения. Предстояло вынуть почти сорок тысяч кубометров камня. Чтобы сохранить постройку в тайне, работать можно только ночами.
Утром на седьмой день батальоны развели по рубежу. Отрыли землянки, накрыли их плащпалатками, а вечером вышли па работу. Участок полка начинался у сопки, изрытой по северным склонам полузасыпанными окопами. Вдали виднелись протоки Аргуни, заросшие болотными травами, в них гнездилась непуганая дичь. В протоках косяками ходила рыба, но рыбаков не было. На границе было неспокойно, колхозники, жители пограничного поселка, выехали с обжитых мест. Дома стояли хмурые, с заколоченными крест-накрест окнами и забитыми дверьми. Дорога посреди улицы поросла сорной травой.
Крутой западный склон приречной возвышенности, постепенно снижаясь, переходил в волнообразную гряду уходящих вдаль сопок. В распадках, где вода и ветер выточили отвесные стены, сверкал камень. Камень желтый, ноздреватый, рыхлый, как песок; камень голубой с блестящими прожилками слюды; розовый, испещренный алыми точками; зеленый, пронизанный белыми ломаными полосами, точно разрисованный под мрамор; черный гранит валунами, величиной с хороший дом; в самом низу пестрела разноцветная каменная крошка, спрессованная в единый монолит.
С наступлением темноты во рву слышался стук кирок и шорканье лопат. Полковое знамя выносили па рубеж, как в бой, и оно стояло на участке роты, добившейся первенства в труде.

24
Между двух высоких сопок капитан Казимура вышел из машины. Шофер прилег. До утра он должен ждать: мало ли что может случиться-с разведчиком. Казимура, пригибаясь и испытывая настойчивое желание повернуться и побежать обратно к мягкому, нагретому телом сиденью автомашины, спускался с перевала. Вот от того камня, похожего на куриную голову, останется сто метров до границы. От него еле заметным распадком начинается Куриная падь. Чудовищными горбами чернели силуэты сопок, слышались загадочные ночные шорохи. Капитан вздрогнул: если взорвать гранату и выстрелить несколько раз? Шофер подтвердит, что переход не удался... А утром найдут стреляные гильзы. Нет! За ним тоже следят... И, может быть, этот же шофер. С досадой прикусив губу, капитан пополз. Уже около рубежа им овладело суеверное чувство: через падь перебежал заяц, высоко подскакивая и шевеля ушами. Капитан двинулся вдоль распаханной полосы. Недалеко, всего в двухстах метрах, болото, которого так боялся русский. Он, дурак, не знает: если не пить той воды, ничего дурного случиться не может. Как они пугливы! Обретя мужество в трусости другого, Казимура пополз быстрее. Мысленно он уже наметил линию перехода: от камыша на этой стороне до камня у родника на той. Тучи прятали луну. Все шло как будто хорошо. Еще ни один звук не выдал присутствия капитана. Сказывались годы ежедневных тренировок, выучка харбинской школы разведчиков.
Вот и болото. Еще пятнадцать метров — и он выйдет на берег. А там спасительные камни распадка укроют до следующей ночи. Теперь успех зависел только от его собственного терпения и выдержки. Нет причин опасаться: в болоте — сап. Русским, должно быть, это известно. Они поили здесь коней...
Камыши зашуршали, задвигались. По воде застучали быстрые, мел кие капельки дождя. За их шумом пропало легкое журчание родника, и  капитану   показалось — последние  следы беспокойства  смыл этот частый теплый дождик. Ночь сжила, наполнившись плеском.
Казимура сполз в воду. Прибрежные камыши он прошел спокойно. Скользнул между камнями и присел в расщелине. Кое-как отжав из одежды воду, двинулся к вершине сопки. Шумел дождь.
Пройдена первая линия. Где-то неподалеку должны быть дозоры и патрули. Казимура забился в щель между нависшими глыбами камня и с наслаждением зарылся в ворохе сухой травы. Теперь пусть будет рассвет. Вечером Казимура двинется в путь и, еще до развода караулов, пройдет опасную зону. Собак бояться нечего: следы смыл дождь. Казимура улегся поудобнее. Совсем как в гостинице! Не хватает только простыней.
В падь спустился туман.

Продолжение следует.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
Город окружали сопки, и окраинные домишки карабкались на их каменистые склоны, затянутые сейчас лиловатой дымкой цветущего багульника. Озерки мутной воды блестели в кустарнике. Ручейки бежали вдоль улиц.
Весна!
Даже гольцы — угрюмые стражи распадков — зазеленели майским бархатистым мхом. Возле валунов, под соснами, среди россыпей камней, утренними звездами сияли подснежники.
Весна!
Карпов приехал из Москвы днем. В штабе фронта он добился назначения в свой полк. В ожидании поезда, который отправлялся только вечером, он бродил по тихим улицам городка, вспоминая шумную Москву, потоки автомобилей, строгих милиционеров-регулировщиков. А здесь — переходи улицу, где вздумается, не опасаясь ни транспорта, ни свистка. Карпов улыбнулся этой праздной мысли. Уж больно денек хорош! А впереди — родной полк. И Ольга. Сколько писем написали они друг Другу за это время! И обо всем договорились. Кончится война — и навсегда вместе... Возле репродуктора на площади стояли люди, слушали сводку Информбюро. Бои — в Берлине. Горит рейхстаг... Да, там скоро конец.
В зале ожидания почти никого не было. Опередив Карпова, к окошечку кассы подошел капитан, он даже со спины показался Карпову знакомым. Капитан сиял фуражку, вытер платком выбритую до синевы голову. На затылке темнел лиловатый шрам, уходивший вперед, к уху. «Из фронтовиков», — решил Карпов. Капитан получил билет и шагнул в сторону. Карпов протянул кассиру свое требование, но, взглянув капитану в лицо, отдернул руку. Пшеничные усы... лохматые брови... карие глаза...
— Самохвал!
— Карпов? — недоверчиво протянул Самохвал и вдруг сгреб его в охапку. — Смотри ты! Встретились! В полк?
— В полк.
— Ух ты... Бывает же, что так повезет!
— Что тебе дают?
— Батальон.
— Какой?
— Первый.
— Разрешите представиться, — засмеялся Карпов. — Ваш заместитель по политической части.
Карпов отметил про себя, что Самохвал заметно изменился. Лицо посуровело, в усах появилась преждевременная седина, глаза погрустнели, словно пряталась в душе непроходящая боль. Постарел Самохвал. Постарел.
— Малость подучили нас на курсах и отправили на фронт, — рассказывал он не спеша.— Там, брат, не так, как в кино показывают. И устанешь до смерти, и страху не избежишь. Всяко! Потом ранило. — Провел ладонью по затылку, поморщился.— После госпиталя воевал вместе с волгоградцами. Много встречал наших земляков-забайкальцев. Хороший народ... Не уступали волгоградцам. Да... На Украине опять ранило. Пришлось на ремонт остановку делать. Хотели ногу отрезать, да врач какой-то—и фамилии его не знаю — посмотрел, посмотрел да и решил помиловать. Правда! Средство новое нашли. Кололи-кололи меня — и осталась моя нога на месте...
После многих километров пути Самохвал, глядя в ночную степь за окном, тихо сообщил:
— Дочь у меня... умерла. — Крепко потянул себя за ус, опустил голову. — Жена написала.

2
Утром, когда в вагонах еще спали, поезд остановился на маленьком разъезде. Толпа солдат и офицеров заняла весь деревянный настил перрона, окружила вокзал, просочилась в скверик с топкими тополями. Карпов и Самохвалов тоже выскочили из вагона.
— Тише! Тише! — раздавалось со всех сторон.
Зазвучали необычные в этот час позывные московского радио: «Широка страна моя род-ная...»
Люди теснее сгрудились у репродуктора и замолкли. Голос диктора произнес:
— Приказ Верховного Главнокомандующего... Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине представителями Германского Верховного командования подписан...— диктор возвысил голос,— ...акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил...
Толпа пришла в движение, раздалась. Совсем незнакомые люди обнимались, кричали. Многие, плакали.
— Победа! Победа!
Карпову запомнилось мокрое морщинистое лицо пожилого старшины. С застывшей радостной улыбкой он смотрел вверх, на круглый раструб репродуктора, и кричал, потрясая костылями:
— Ур-ра! Ур-р-ра!
И Карпов, сжимая чью-то руку, тоже кричал вместе со всеми.
Поезд отошел с запозданием на полчаса, украшенный красными флагами и зелеными ветвями.
— Знаешь,— говорил Самохвал, усаживаясь в вагоне рядом с Карповым,— странное у меня чувство. Пришла победа, — пришла! — а все как-то не верится. Все думается: завтра опять побегу сводку слушать...— Он покрутил ус, рассмеялся. — Понимаешь, к радости, оказывается, тоже привыкнуть надо.
Веселые девушки на перроне махали вслед поезду разноцветными платками.
И сопки выглядели сегодня по-праздничному: цветы коврами устилали склоны.

3
Все ближе и внятней раздавался настойчивый голос, твердивший чье-то имя. Потом заныло колено. Лиза хотела согнуть ногу, но не смогла, ощутив рвущую боль ниже бедра. Она открыла глаза и тотчас зажмурилась. Куча бинтов, пропитанных кровью, а ноги — нет.
Лиза вспомнила о ребенке. Пошарила вокруг себя руками. Открыла глаза. Мертвый электрический свет. Гнилая, пропитанная кровью, солома. Безобразный, весь в пятнах, узел вместо ноги. Лиза попыталась сесть, но боль опрокинула ее на спину. Где ребенок? Снился ей пли был на самом деле шест с железным крючком?...
— Сестра... сестра... сестра... — монотонно звал человек без имени. Лиза повернула голову. Он лежал в какой-то странной позе: слоено сведенный судорогой. Колено было прижато к подбородку, а руки заломлены над головой, будто в припадке отчаяния.
— Проклятый шэньши...  туфэй... , — бормотал он, мешая китайские и русские слова. — Туфэй! Предатель! Убить...—И снова без перерыва:— Сестра... сестра... сестра...
Лиза поняла — он зовет ее, только так обращался к ней человек без имени.
Оглядев камеру, она увидела, что их двое. Значит, те умерли.
— Я здесь... брат... — Лиза не узнала своего голоса, и он испугал ее.
— Иди ко мне... меня... сюда... — шептал человек без имени, судорожно подползая к ней.
Превозмогая боль, Лиза двинулась к нему навстречу.
— Ты... — обрадованно продолжал человек без имени. — Шанго... Ты смелая. Ты Цю Эр...Сы Синь... . Умру я, сестра. Ты русская. Сильная...— И быстро заговорил по-китайски.
— Подожди, — остановила его Лиза. — Подожди! Что ты говоришь? Я не понимаю...
— Китая... Шаньдунская провинция есть... уезд Хуан есть. — Человек без имени тяжело дышал. — Там живет мать. Отец... совсем старик... Японец не знает, — он зашептал, оглянувшись на дверь, — меня зовут Чы Де-эне... я коммунист, сестра. Как Демченко. Будешь жить — увидишь свободный Китай. Передай партии, коммунистам скажи: Чы Де-эне убили японцы.— Он приподнялся, щатаясь, встал на колено, и, подняв к плечу сжатый кулак, ясно и громко произнес: — Я боролся! — Он смотрел Лизе в глаза, и взгляд его был спокоен и тверд. — Я убит. Но я ничего не сказал. Вансуй  партия.

4
Вечером Сан Фу-чин собрал командиров рот и .взводов. Отряд разросся, теперь в нем насчитывалось до тысячи бойцов, кроме тех, что были заняты только на хозяйственных работах. Приказ командира партизанского соединения «Хинган» предписывал отряду в кратчайший срок оседлать один из перевалов Хингана и не пропускать японские войска. На исполнение — трое суток. Было над чем задуматься! Сан Фу решил посоветоваться с командирами. Землянку заполнили пестро одетые люди. Японские мундиры, гимнастерки солдат Народно-Революционной армии, серые халаты крестьян, длиннополые, темные пиджаки. Китайцы, русские, маньчжуры.
— Друзья! — взволнованно начал Сан Фу. — Мы начинаем большую войну. — Легкий   шепот   пробежал   по   землянке. — Получен приказ: сняться с места, идти на первый перевал шоссе Ирэктэ—Бухэду. Ликвидировать базу. Кто знает те места? Говорите.
Сердце Михаила забилось тревожно. Большая война! Мало кто верил, что она начнется так скоро. Большая война — это наступление, это изгнание японцев. Наступает час освобождения Лизы. Где бы она ни была, он найдет ее, найдет!
— Мы бывали там,— тихо проговорил худой маньчжур.— Лес редкий. Кустарника нет. Камень. Вершина голая... Куда мы денем раненых? Где у нас пушки? Приказ отдать легко.— Он покачал головой и сел покашливая в кулак.
— Ну-ну...— Шин Чи-бао взглянул на него укоризненно.— Ты смелый солдат, но плохой командир. Приказ выполняют, товарищ, если даже гибнут. Наша гибель — жизнь другим. Может быть, тысячам людей. Ты подумал об этом, товарищ?
Поднялся старый Лю Цин и пристально оглядел настороженные лица командиров.
— Когда поет петух, наступает утро. Когда говорит старший, он думает обо всех. Обо мне. О тебе. О нас. О деле. Кто-то ушел в удобное место. Кто-то пойдет «а голую вершину. Пусть мы. Когда выступаем?
Римота, недавно назначенный командиром взвода разведки, встал рядом с Лю Цином.
— Трусливому и в темноте тень мерещится,— заговорил о«.— Удобного случая дождаться трудно, а упустить легко. Нужна разведка. Мы пойдем сейчас. Встретим отряд на пути к перевалу. Так?
Через час взвод разведчиков покидал лагерь. Они уходили той же дорогой — по лестницам, сплетенным теми, кого уже не было в живых. Без вести пропал смелый Чы Де-эне. Не возвратился Ван Ю. И сколько еще уходило этим путем и не возвращалось! А отряд рос и рос, становился сильнее — и вот начинает большую войну...
Партизаны собирались недолго. Оружие, боеприпасы и немного продуктов. Уже перед выходом к Шин Чи-бао привели троих китайцев, одетых в крестьянское платье.
— Кто вы?
Старший — седой, суровый человек — поправил очки, снял ботинок и, оторвав каблук, достал завернутый в кожу лист бумаги.
— Читай, если ты комиссар отряда Сан Фу-чина.
«ЦК Коммунистической партии Китая, учитывая благоприятную обстановку в стране, сложившуюся в последние месяцы: все увеличивающуюся раздробленность сил оккупантов, панику в их штабах, окончание войны на западе, которое способствует росту прогрессивных сил, приняло решение о начале военных действий за освобождение страны. В отряды партизан Маньчжурии для усиления политической работы в массах ЦК решил направить...»
Этого не ожидал даже видавший виды коммунист Шин Чи-бао. К ним в отряд пришло пополнение во главе с членом ЦК компартии Китая!
— Здравствуй, товарищ Чжу Эр.— Шин Чи-бао выпрямился.— Я комиссар.
Чжу Эр пожал ему руку и сразу же начал расспрашивать о делах в отряде. Сопровождавшие его солдаты Народно-Революционной армии пошли к партизанам.
Внимательно выслушав комиссара, Чжу Эр рассказал, что с окончанием войны на западе японцы начали отводить войска из Китая сюда, в Маньчжурию, к границам России. Следовательно, они предполагают, что Россия будет верна союзническому долгу и начнет войну здесь, па Востоке. Нужно использовать раздробленность японской армии, частично запертой в укрепленных районах, частично сосредоточенной в больших городах, и уничтожать части, идущие за Хинган. Сейчас, когда японские штабы растерянно ищут направление предполагаемых ударов русских, им будет не до партизан. Ситуация очень удобная для начала большой войны...
Под утро уходили последние роты. С ними вместе пошел и Шин Чи-бао.
Занималась заря. Заголубело небо на востоке. Ветер качнул вершины столетних дубов. Прошелестела листва, и снова все стихло.

5
В День Победы, едва появившись в расположении полка, Карпов направился в землянку санчасти. Еще издали он увидел знакомую крышу, поросшую травой, серые доски коридорчика. Сбежав по ступенькам, он забыл постучаться и рывком открыл дверь. Метнулось испуганное лицо незнакомой толстушки в тесной и короткой гимнастерке, и Карпов увидел Ольгу, замершую подле окна. Вот так же стояла она в их последнюю встречу. Карпов бросился к девушке, не замечая, как ее подруги поспешно покидают землянку. Ольга протянула к нему руки.
— Сережа...
— С победой, Оля, с победой тебя!..

6
Кончился знойный июль. По утрам над сопками вился густой туман, словно они дымились, как непотухшие вулканы, а днем — сушь и тишина. Недвижна и сумрачна была степь зарубежной стороны. Ни маневров, ни движения войск по сопкам, ни «учебных» стрельб в сторону наших погранзастав — ничего! Замерло все, как перед большой грозой, очищающей воздух и землю.
В городских садах, печально шурша на горячем ветру, свертывались, жухли и опадали листья. Перед зданием штаба фронта начал осыпаться старый тополь, хотя его поливали каждый день. Командующий в короткие минуты отдыха подходил к окну и, глядя на голую верхушку дерева, думал. Думал о том, что зной изнуряет солдат, а им предстоят тяжелые марши к границе; о том, как «дет передислокация войск, как принимается пополнение: запад отдавал долг востоку, присылал людей, закаленных в битвах, и новейшее вооружение.
Штаб фронта за короткое время разработал схему передвижения войск, она лежала на столе командующего. Многокилометровая линия границы исчерчена ровными красными стрелами, нацеленными в глубь Маньчжурии.
Вошел начальник разведки фронта генерал-майор Пристучко. В руках у него — 'неизменная черная папка.
— Разрешите доложить, товарищ командующий? — Прошу.
Больше часа продолжалось обсуждение боевых качеств Квантунской армии в укрепленных районах. Прибывали пополнения даже из Японии, несмотря на то, что американские войска уже занимали японские острова Иводзима и Окинава.
— Некоторые данные,— Пристучко подал мелко исписанный лист,— заставляют думать, что паши «союзники» информировали правящие круги Японии о некоторых решениях Ялтинской конференции. В противном случае Ямада не собирал бы в кулак — Цикикар, Харбин, Чанчунь — всю технику и не активизировал бы укрепрайоны. Такое положение на всей границе Маньчжурии и даже Кореи, где спешно строятся доты и противотанковые рвы. В какой-то степени мы теряем элемент внезапности.
— Как отряд семьсот тридцать один?
— Полностью готов к бактериологической войне. Получил значительное пополнение. Диверсант, заброшенный Семеновым, показал...— Генерал прочитал: «...на станции Пинфань недавно выгрузился эшелон самолетов, которые направлены в распоряжение отряда «Камо» генерал-лейтенанту Исии». Отряд «Камо» — это и есть отряд семьсот тридцать один,— пояснил Пристучко.— «...в течение трех дней, которые я жил вблизи станции, все время слышались взрывы и гул самолетов, по звуку — бомбардировщиков».
— А тот...— командующий на секунду задумался,— интернированный китайский партизан — Ван Ю, кажется,— где он сейчас находится?
— Неподалеку, в городе.
— В начале военных действий направьте его на Хайларское направление... Он оттуда родом? Пусть воюет. А отряд «Камо»... Мы должны пленить весь его состав, с корнем вырвать заразу. В назидание всем будущим охотникам за инфекциями мы их будем судить.
Некоторое время командующий оставался один. Потом вызвал начальника санитарной службы фронта.
— Какое сегодня число, профессор?
— Второе августа. Ваше приказание выполнено. Профилактические комбинированные прививки сделаны всему личному составу фронта.
— Штабу?
— Так точно.
— Смотрите, профессор, если начнется какая-либо эпидемия...
— Никак нет! — глаза профессора молодо блеснули.— Наша профилактическая комбинированная прививка предохраняет от шести острых инфекций, в том числе от чумы. Прививки действенны спустя три дня после укола в течение шести месяцев.
— Отлично!
Профессор ушел. Командующий снова сел за стол... Множество изгибов границы на толстом листе ватмана. Стрелки и кружки с номерами частей. Человеческие жизни. Сотни тысяч людей шли сейчас по сопкам, лесам и пустыням сюда, к этим вот, им намеченным точкам. Нужно беречь солдат! Громадная страна ждет их. Каждому приготовлено дело, и каждый стремится к нему, мечтая о мирной жизни...
Голые сучки тополя торчали за окном, жаркое солнце беспощадно жгло землю, было душно, как перед грозой.

7
Застывшие волны сопок, начинаясь в Советском Союзе от Яблоневого хребта, тянутся по Трехречью до самого Хингана. Густые леса сплошной полосой уходят в Маньчжурию. На юге, из степей Монголии, растекаются сухим морем пески Гоби — тоже почти до Хингана. Пустынны древние караванные тропы, безлюдны дороги по выжженным сопкам, тишина в дремучей тайге — сучок не хрустнет.
Днем — тишина. Солнечные лучи жгут землю. Но как только сгущаются сумерки, по дорогам, ведущим « границе Маньчжурии, начинается движение: идут пехота, артиллерия, понтонные и саперные части. Мчатся легендарные «катюши», громыхают танки и самоходные орудия. Едва забрезжит рассвет — движение прекращается, и до солнца на дорогах оседает густая серая пыль.
В конце июля радио принесло весть: Советское правительство совместно с правительствами союзных стран предложило Японии капитуляцию. Ждали, что японские милитаристы, понимая безнадежность сопротивления, сложат оружие. Но ответа не было.
8
Вечером в батальон прибыли автомашины для переброски личного состава. Сопровождавший их инженер-капитан передал Карпову приказание: отобрать и принять из санбата для ударной группы людей и машины.
— Поговорите с бойцами лично,— сказал Плотников и сокрушенно вздохнул: — В рейд идти все хотят. Вот,— и он показал пачку рапортов.— Просьба одна — зачислить в передовую группу...
Карпов перед строем сказал, что в рейд могут пойти от санбата только три машины и одна— из санроты полка. Тут он вспомнил, что Ольга прикреплена к этой машине, и быстро взглянул на девушку, стоявшую в первом ряду. Ольга улыбнулась ему.
После команды «разойдись» строй моментально рассыпался. Назначенные в рейд побежали готовиться к отъезду. Ольга подошла к Карпову.
— Сережа,— тихо спросила она,— я никому не скажу...— Мы пойдем на Хайлар?
Карпов знал: у Ольги в Хайларе свои, и ему хотелось обрадовать ее, но тайна пока оставалась тайной. Вздохнув, он ласково коснулся ладонями ее лица.
— Я понимаю. Не говори,— шепнула она и. крепко прижалась к нему, вдруг почувствовав себя маленькой и слабой.— Береги себя.
Ольга секунду пристально смотрела ему в глаза и, порывисто поцеловав, скрылась в темноте.
В батальоне уже началась посадка. Карпов пошел вдоль машин первой роты, выделенной в головную походную заставу.
— Товарищ старший лейтенант, вам пакет.
При свете спички Карпов прочитал распоряжение: находиться при головной походной заставе. Принять от пограничников возле колодца проводника.
Колонна тронулась.
Накрапывал мелкий дождь. Солдаты натянули на головы плащ-палатки. Но туча медленно уплывала на восток, и снова засияли звезды. Над сопками блеснула полоска света. Скоро должна была показаться луна.
Возле одинокого степного колодца, закрытого. большим камнем, машины остановились. Из-за камня поднялись трое. Карпов спрыгнул к ним на землю. Пограничник представил ему проводника.
— Товарищ Циндап. Местный житель.
Карпов пожал жесткую негнущуюся ладонь монгола — плотного, коренастого и молчаливого. Черные быстрые глаза его смотрели изучающе. Он теребил реденькую бородку и все запахивал поплотнее темно-коричневый халат, отделанный по воротнику и рукавам черным плисом. Третьим человеком оказалась женщина, одетая в черный халат с непомерно длинными рукавами. Карпов вопросительно взглянул на Циндапа.
— Жена,— сказал тот.— Боится. Война.
Помолчав, сердито сказал что-то по-монгольски, не глядя на жену. Та слушала, склонив голову. Тускло блестели тяжелые треугольники серег. Сколотые на груди косы слегка колыхались. Циндап порывисто обнял жену и, слегка оттолкнув, сказал уже по-русски.
— Ходи домой. Женщина послушно ушла.
Карпов усадил монгола в машину рядом с Камаловым и пошел к танку подполковника Харченко—командира ударной группы. Харченко с Макаровским стояли за танком, прячась от ветра. Карпов доложил о проводнике.
— Хорошо,— коротко сказал Харченко.
Задача группы была ясна. Оставалось ждать сигнала. Некоторое время офицеры молча курили. Макаровский, притушив окурок каблуком, достал карту и зажег фонарь.
— Еще раз хочу посмотреть укрепрайон,— пояснил он, водя по карте концом карандаша.— Не наткнуться бы на опорный пункт — там ведь ни много ни мало тринадцать тысяч японцев. Поднимем шум раньше времени — возни много будет.
— Да,— согласился Харченко.— Но у меня такой план...— Он помолчал, сосредоточенно дымя.— А что, если нам перед городом обнаружить себя? Впереди головной заставы пустим танки и самоходки с зажженными фарами, а метрах в пятидесяти — автомашины. И тоже фары включим...
— На испуг?— оживился Карпов.
— На испуг,— подтвердил Харченко.— Пусть думают — танковая армия прорвалась. Вы не возражаете, Макаровский?
— Нет.
— Тогда заготовьте приказ. Задача прежняя. На охране мостов остается рота Горелова. Все остальные силы — на город и укрепрайон. В случае, если часть колонны будет задержана у реки, а часть прорвется, вести бой за овладение мостами. Старший у мостов — капитан Самохвал. Мой КП в районе кино, в центре города. Старший лейтенант Карпов с головной походной заставой действует по своему усмотрению. Но...— подполковник улыбнулся,— но с умом!
Подошел офицер связи и доложил:
— По приказанию генерал-майора Пристучко к вам прикомандировывается китайский партизан товарищ Ван Ю.
— Где он?
— Здесь, товарищ подполковник,— послышался сбоку чуть хриплый голос, и в круг света вошел Ван Ю. На нем была форма советского солдата без погон.
Харченко приказал выдать ему оружие.

9
Без света и, казалось, без звука колонна шла бездорожьем. Приказ — продвинуться за Цурухайтуй к наведенным невдалеке от поселка понтонным мостам через Аргунь. Накапливались на горизонте грозовые тучи. Очень слабо, но явственно доносились раскаты грома. Карпов взглянул на часы: двадцать три ноль-ноль.
Циндап сидел в головной машине, изредка указывая направление.
— Ты что, в темноте видишь, что ли?— удивленно спросил шофер.
— Зачем вижу?— спокойно ответил тот.— Я знаю. Когда знаешь — зачем видеть? Бери влево не шибко, тут торбаган живет. Солдат тряхай будет. Колесо застрянет.
Поселок спал. Нигде ни огонька. Потревоженная шумом одиноко залаяла собака, но вскоре смолкла. Пограничная застава остановила колонну на выезде из хутора. Сержант с повязкой регулировщика сообщил Карпову:
— Приказано продолжать движение в двадцать три сорок пять. Пятнадцать минут обождать придется, посты с рубежа снимают.
«Новая остановка!»— с досадой подумал Карпов, выходя из машины. Присев под плетнем, он достал папиросу и разрешил курить всем. Подошел Ван Ю.
— Зачем стоим?— горячо заговорил он.— Сдался японец? Да?
— Пока не известно. Будет приказ.
— Какое время даром пропадает!
Карпов не ответил. Ван Ю отошел и лег на обочину дороги, хотя ему хотелось не лежать сейчас, а двигаться, лететь вперед, стрелять!
Камалов и Шкорин присели на крылечке темного домика. Шкорин сосредоточенно курил. Подошел Золотарев, потом Зайцев.
— Может, капитулируют?— неуверенно проговорил Золотарев.
— Дожидайся!— угрюмо бросил Шкорин.— Они и в петле-то брыкаться будут.
Послышалась негромкая команда: «По машинам!» Шкорин старательно затоптал окурок.
— Слыхали? Видать, не шутки.

10
Вот и мост. Опять остановка!
— Пограничные посты сняты,— доложил дежурный по заставе, найдя Карпова,— граница открыта.— И широким жестом указал на смутно белевшую реку.
«Можно посылать разведку,— подумал Карпов с тревогой,— а приказа все нет».
Он прошелся вдоль замершей в ожидании колонны. Подходя к головной машине, услышал приглушенный разговор.
— Видишь, друг, плис? — Циндап поднес к лицу Камалова обшлаг рукава. — Раньше только Чондан-купец носил, а сейчас арат надевает. На шее, гляди, рубец. Палка. Японец бил. Эх, друг...
В степи, сонной и темной, одиноко, пугающе простонала птица. Золотарев, примостившийся рядом с Камаловым, слегка вздрогнул и пошевелился.
— Ш-ш-ш...— вкрадчивым шепотом остановил его монгол. Он весь подался вперед, бесшумно снял меховой треух с блестящей подвеской и шепнул:— Выпь кричит. Полночь. Вон,— он махнул головой назад,— видишь? Большая звезда за маленькую забежать хочет.— Помолчав, добавил:— А маленькая звезда — ух!— какая злая... Видишь — красным глазом моргает. Война!— Циндап умолк, вслушиваясь в тишину ночи. И черный бездонный провал летнего неба с искрами звезд, казалось, тоже прислушивался к тому, что делается на земле...
— Товарищ старший лейтенант,— шепнул подползший связной,— подполковник приказал взять кордон.
Карпов вызвал командира роты. Сюда, почти к самой линии границы, подошли два взвода.
— Ну, товарищ лейтенант,— Карпов пожал руку командиру роты,— в добрый час! Вот вам проводник, товарищ Циндап. Приказываю кордон взять без выстрела.
Монгол торопливо возился около камня.
— Что делаешь? — спросил его Камалов. Он должен был идти вместе с Циндапом.
— Трубка прячу. Старый трубка, как друг, дороже золота. Помирать надо будет — побоюсь. Трубку жалко станет. Помру — арат найдет, спасибо скажет. Живой буду — сам возьму.
— Пошли?— нетерпеливо позвал Камалов.
Циндап вскочил на ноги и, принюхиваясь, пошел вдоль границы, удаляясь от домика японской заставы.
— Куда? — тревожно спросил Камалов.
— Ветер. Собаки,— коротко ответил Циндап и прибавил шагу. Невдалеке от кордона пришлось залечь в зарослях шиповника, ожидая, пока подтянутся солдаты.
Одна за другой набегали из степи теплые, ароматные волны, действительно похожие на  вздохи. Запахи чебреца, полыни, шиповника, дурман-травы, нежный, еле ощутимый аромат колокольчиков, гвоздики и анемон слегка кружил голову. В двухстах метрах тускло светилось окно японского кордона.
Мягко шуршали травы, приглушенно звучали голоса ночных птиц, в невидимом небе висели желтые звезды.
— Ветер, слышишь? — шепнул монгол.— Идти надо. Камалов не слышал.
— Палец, палец возьми!— Циндап сунул палец в рот и поднял его над головой, Камалов проделал то же.— Ветер, видишь?
— Вижу.— Камалов почувствовал, как мокрый палец стал холодеть с одной стороны.
— Можно двигаться,— сказал командир роты.
— Пойдем по-тиху... животом пойдем.— Циндап скользнул в густые заросли травы, перевитые у корней прошлогодними сухими будыльями. «Вот пошел животом!— восхищенно подумал Камалов, стараясь не отстать от монгола.— За ним верхом не успеешь».
С запада все ощутимее тянуло холодным ветром, тучи затягивали небо, гася звезды.
11
Ван Ю не отходил от Карпова.
— Как думаешь, товарищ,— жадно спрашивал он,— сегодня дойдем до моста?
— Дойдем!— уверял его Карпов, тревожно следя за стрелкой, приближавшейся к часу. Кордон должен быть взят в час без четверти. Еще пять минут... Пять минут! Невидимая грань времени делила вчера и завтра. Пять минут — триста ударов сердца, и изменятся обычные понятия о жизни и смерти... Карпов вгляделся в темную колонну машин.
«Да, жертвы будут. Может быть, и он... а так не хотелось бы. Ольга...»—Карпов прерывисто вздохнул и поправил кобуру. А сотни тысяч жизней, отданные прежде за него и за Ольгу? За то, чтобы они сейчас вот дышали, думали друг о друге, мечтали о счастье, берегли будущее...
— Как думаешь, товарищ,— осторожно трогая Карпова за локоть, в десятый раз обратился со своим вопросом Ван Ю,— дойдем?
— Дойдем.
— Скорее надо ходить!— Руки Вана дрожали.— Сколько народа нынче ночью, пока мы ждем, побьет японец, товарищ! Ты не знаешь.
Внезапно ветер налетел бурными порывами. Недалеко блеснула извилистая полоса молнии, и трескучий раскат грома прокатился над головами. Упали первые тяжелые .капли дождя.
Шоферы торопливо надевали на колеса автомашин приготовленные цепи.
Рядом остановился саперный батальон. Где-то залязгали гусеницы танков и смолкли.
Оставалось всего две минуты.
— Скоро, товарищ? — Ван Ю стоял перед Карповым.
— Совсем скоро... Увидишь ракету — пойдем. Секундная стрелка обегала последний круг.

12
До оккупации Маньчжурии японцами Чанчунь был обыкновенным провинциальным городком. Японцы преобразовали его в столицу Маньчжоу-Го: до основания снесли старые кварталы, расчистили площадки и выстроили современного типа здания. В них расположились министерства, сам император, многочисленные японские советники, а глазное — штаб Квантунской армии. Доступ в» этот район китайцам был запрещен. Они ютились на окраинах, в дымных и грязных фанзах. Чтобы искоренить все китайское, японцы переименовали Чанчунь в Синь-цзин — «Новая столица».
В эту ночь над Чанчунем разразилась гроза. Проливной дождь залил асфальт улиц бурными потоками. Генерал Ямада задержался в штабе: он не любил сырости. Годы клонились к закату. «Седьмой десяток — это не юность»,— усмехаясь, шутил он. Последнее время его очень тревожил ход войны на Тихом океане. К тому же, министр намекал: возможно выступление России. Но, откровенно говоря, Ямада не особенно верил в это. Развязать войну в Маньчжурии, где стоит под ружьем около миллиона отборнейших солдат! И это России — стране, только что закончившей такую кровопролитную войну. Ямада скептически пожимал плечами. Но приказ об усилении гарнизонов на границе с Россией выполнял точно. Он был солдат и приказ чтил свято.
Кабинет командующего, залитый мягким рассеянным светом, в этот вечер казался особенно уютным. После грозы воздух был необыкновенно чист и прохладен. Ямада с наслаждением закурил сигару и потянулся.
Бесшумно ступая по ковру, подошел адъютант и подал пакет. Лицо адъютанта никогда прежде не бывало таким бледным. Ямада удивленно поднял брови, но ничего не сказал. Неторопливо разрезав конверт, он достал плотный лист бумаги и, отведя руку с сигарой в сторону, чтобы не мешал дым, начал читать.
Военный министр, не комментируя, пересылал ему поту Советского правительства. Реденькие брови Ямады нахмурились. Старчески бледные губы слегка раскрылись, обнажая стертые пожелтевшие зубы.
«После разгрома и капитуляции гитлеровской Германии Япония оказалась единственной великой державой, которая все еще стоит за продолжение войны... Верное своему союзническому долгу, Советское правительство...»
Ямада торопливо перевернул лист, и дымящаяся сигара с легким стуком упала на пушистый ковер. Ямада схватил бумагу обеими руками.
«...заявляет, что с завтрашнего дня, то есть с 9 августа, Советский Союз будет считать себя в состоянии войны с Японией».
Комната покачнулась. Адъютант, разбрызгивая, подал стакан воды и затоптал тлеющий ковер. В кабинете запахло жженой шерстью. Ямадз отвел руку адъютанта и потер виски.
— Какое сегодня число?
— Девятое августа, господин командующий. Два ноль-ноль.
— Во Владивостоке? — Два тридцать.
«Почти три часа девятого августа по местному времени.— Ямада злобно оскалил зубы.— А наступления русских нет! Можно еще многое предпринять!»
— Собрать штаб! Начальника штаба ко мне!
Через несколько минут помчались связные, будоража тишину спящего города треском мотоциклов. И почти в это же время послышался в вышине нарастающий рокот самолетов. Задрожали стекла от разрывов авиабомб. Столбы ярко-белого пламени поднялись над Центральным вокзалом. Немного погодя грохнули взрывы в районе Южного вокзала. Вой пикирующих бомбардировщиков слился с пронзительным свистом бомб.
Ямала с ожесточением застучал кулаком по кнопке звонка и срывающимся, визгливым голосом  бешено прокричал:
— Свет! Выключить! Немедленно!
Город погрузился во тьму. В кабинете командующего спустили светонепроницаемые шторы. Теперь пламени пожаров не было видно. Но грохот разрывов слышался все ближе. Взрывной волной выбило стекла из окон, сорвало шторы. Ямада остервенело ударил по лампе. Она разбилась и погасла. Но в комнате было светло, как днем. Горело здание жандармского управления. Разваливался на части, засыпая улицу мусором, дом японских советников. Какие-то люди в нижнем белье бегали по асфальту.
— Вызвать истребители! — кричал Ямада в трубку телефона.— Расстрелять командира зенитной части! Где прожектора!?
Когда вспыхнули прожектора и раздались первые выстрелы зенитных орудий, советские самолеты, отбомбившись, уже уходили на север.
В кабинете командующего быстренько прибрали. Пустили в ход штабную электростанцию. Загорелся свет. Все стало как будто бы по-прежнему. Только дыра в ковре и испуганные лица адъютантов напоминали о налете.
Начали поступать сводки. Первым сообщил обстановку Мукден. Читая телеграмму, Ямада раздражался все больше и больше.
«В час пятьдесят минут самолеты противника подвергли ожесточенной бомбежке район арсенала. Взорван пороховой склад. Значительно повреждены цехи танкостроительного и орудийного заводов...»
Ямада отбросил сводку.
— Из Харбина, господин командующий!— доложил адъютант.
«Час сорок... бомбили мостовой район... вокзал частично разрушен... пристани разбиты... пожары в районе складов...»
Приказав начать восстановление железной дороги, Ямада запросил штабы пограничных армий.
Начальник штаба, генерал Хата, стараясь быть спокойным и бесстрастным, докладывал сложившуюся в последние три часа обстановку.
— Одновременные удары в направлении Муданьцзян — Линькоу — Цзямусы дают основание предполагать, что противник пытается отрезать район хребта Надань-Хада-Алинь. Удары на Гулин, Хутау, Бауцин носят отвлекающий характер. Из Владивостока противник рвется на Яньцзи, имея в виду Гирин. Форсировав Амур в районе Благовещенска, советские части завязали бой на окраине Хейхэ. Пока мы не имеем сведений с границ Монголии, Кореи и Забайкалья... большей части его.
Ямада приказал вызвать Хайлар, начальника укрепленного района генерала Намуру.
— Нам легко бросить помощь сюда,— указал он на восток Маньчжурии.— Линию Цзямусы — Линькоу мы без затруднений проткнем танковым клином и выйдем на Хабаровское направление. Но, потеряв Ханлар, генерал, мы рискуем потерять три мощных укрепленных района и попасть в громадный мешок. Русские накрепко завяжут его с моря...— Он задумался. Пожевал губами. С непонятным раздражением посмотрел па холеные дрожащие пальцы Хаты с длинными отточенными ногтями и продолжал, стараясь скрыть накипающую злобу: — Прикажите вступить в бой резерву армий. На решающие направления бросить батальоны «слуг бога». Сегодня же, до рассвета, бомбить: Владивосток, Хабаровск, Благовещенск, Читу, Иркутск. Разрушить кругобайкальскую дорогу. Всю истребительную авиацию сосредоточить вблизи границ на запасных аэродромах. Минировать перевалы через Хинган. Все тропинки! Развернуть поселения японских колонистов в опорные пункты...
Зазвонил телефон.
— Слушаю. Здравствуйте, генерал Намура! Как у вас? Сигоку...  
Будьте готовы к атаке. Заминируйте мосты через Хайлар-хэ. У вас впереди минимум четверо суток, генерал! — раздраженно сказал Ямада.— Быстрее пройти двести километров по безводным сопкам невозможно. Кроме того, у вас еще три укрепрайона. Приказываю,— Ямада повысил голос,— держаться до последнего солдата! Я ;верю вам, генерал...— он тихо положил трубку и, выслав адъютанта, сказал: — Придвиньтесь ближе, Хата.
Хата подошел к его креслу.
— Прикажите отряду Исии быть готовым к двум ноль-ноль одиннадцатого августа. Пусть сбросят на города и тылы советских войск сотни килограммов чумы!
Снова зазвонил телефон. Ямада недовольно поднял трубку. — Слушаю. Мне не о чем говорить с императором Пу И! — грубо крикнул он: — Пусть обращается к советнику!
— Но приказа ставки об отряде Исии нет, господин командующий,— попытался возразить Хата.
— Нет приказа и об обороне Маньчжоу-Го, — оборвал его Ямада.— Приготовьте к утру просьбу от имени императора Пу И, обращенную к нам... защитить жизнь и свободу народов Маньчжурии.
— Господин командующий, на проводе Токио! —доложил адъютант. Лицо его было перекошено от страха: слухи один другого ужаснее ползли по штабу из комнаты в комнату.
— Ямада! Слушаю, ваше высокопревосходительство. — Он взглянул на Хату.—  Атаки будут отбиты. Что?.. — Ямада дунул в трубку, послышался легкий треск. — В чем дело?
Адъютант, просунув голову в полуоткрытую дверь, доложил:
— Связь с Токио прекратилась.
Ямада вернулся к прерванному разговору:
— Обращение размножьте на трех языках: японском, китайском и русском. Пусть Пу И подпишет его. Идите, Хата.
Оставшись один, Ямада тревожно заходил по комнате. Как будто предусмотрено все. Учтено. Взвешено. Напор русских не может быть длительным. Они увязнут в укрепрайонах. Тогда останется бросить танковые дивизии в стыки их фронтов и начать контрнаступление. Ямада возбужденно потер руки. Теперь отдать приказ. За ночь танки подтянутся к рубежу и утром начнут атаку.
Ямада сам написал приказ и через адъютанта отослал его Хате. Придется ждать несколько томительно длинных часов. Веки Ямады, лишенные ресниц, похожие на высушенную желтоватую пленку, тихо закрылись. Одолевала старческая дремота. Никогда американцы не бомбили военные заводы и вокзалы. В Японии разрушены только жилые кварталы. А у русских, видимо, свои законы...
— Противник атакует Маньчжуро-Чжалайнорский укрепрайон, — доложил адъютант.— Самолеты бомбят Халун-Аршан. Танковая армия русских прорвалась на западные окраины Хайлара.— Офицер дышал, как загнанная лошадь.
— Успокойтесь! Потомок самураев! — Ямада брезгливо выпятил нижнюю губу. — Они там и завязнут! Передайте генералу Хате мой приказ — ускорить бомбежку советских городов.
Сначала тихо и далеко, а потом совсем близко раздался вон сирены.
— Опять воздушная тревога, господин командующий. — Адъютант зябко повел плечами. — Пройдите в бомбоубежище.
Спускаясь по полутемным лестницам, Ямада мысленно грозил: «Подождите! Кончится преимущество внезапности — вот тогда посмотрим, кто пойдет вперед!»
Близкий грохот разрыва оборвал мысли и словно подтолкнул в спину. Командующий зашагал быстрее.

13
Японские стражники пограничных кордонов были захвачены врасплох и взяты в плен головной походной заставой. Колонна миновала границу без выстрела. Теперь машины шли по маньчжурской земле. Нигде ни огонька. Тишина. Только урчание моторов да шум дождя. На танке туманно мигнул свет карманного фонарика. На секунду смутно блеснули каски солдат.
— Дистанцию выдерживать приказывают, — буркнул шофер.— Пойдем па четвертой... — И обернулся к Карпову: — Замечайте время, товарищ старший лейтенант, сейчас классная езда начнется!
Набирая скорость, машины помчались по бездорожью. У Карпова захватило дыхание.  Он   пригнулся.  Трясти   перестало-было такое ощущение, будто машина идет по асфальту. У сидевших в кузове ветер срывал плащ-палатки.
— Вот это да! — захлебываясь ветром, говорил Камалов. — Это вот тронулись по-настоящему!
Около трех часов машины мчались без остановки. Подполковник Харченко стоял в люке переднего танка и, стараясь по контурам незнакомых сопок определить ориентиры, проверял расстояние до Хайлара. Справа показалась большая двугорбая сопка. Она надвигалась па колонну, принимая огромные размеры. До цели оставалось меньше двадцати километров. Харченко остановил колонну. Шоферы торопливо доливали воду в радиаторы, пополняли баки с горючим. Бензозаправщик объехал все машины. Кое-кто стучал каблуком по скатам: выдержат ли?
Команда «приготовиться», повторенная вполголоса, обошла всю колонну и встряхнула солдат. Осторожно позвякивало снаряжение. Через несколько минут машины снова понеслись вперед.
К Хайлару, окруженному большими сопками — опорными пунктами укрепрайона,— колонна подошла глубокой ночью в проливной дождь. За полкилометра до первой сопки, на повороте дороги, все машины включили фары. Японский гарнизон не ждал русских. Война началась всего три с половиной часа назад. Генерал Намура только что успел положить телефонную трубку, окончив разговор с командующим, как ему доложили, что к городу подходит танковая армия.
Немыми стражами молчали сопки, горбатясь вокруг безмолвного города с редкими фонарями на безлюдных улицах.
Колонна громадным светляком ползла к городу, к мостам через реку, грохоча по камню дороги гусеницами танков и цепями автомашин.
В вышине возник ноющий звук моторов. Вскоре он перерос в торжествующий гул, и десятки самолетов — перед тем, как колонне перейти мосты,— обрушили бомбовой удар на военный городок и укрепленный район. На восточной окраине с оглушающим грохотом взорвался склад боеприпасов. Поднялось зарево коптящего пожара, как будто среди ночи начинался рассвет.
Река охватывала город полукольцом с востока на юг. Правый берег ее зарос камышами и низкорослым густым кустарником. В ста метрах от реки начинались сопки. Три моста соединяли город с правым берегом, где японцы укрепили каждую сопку. Около мостов, на заливной прибрежной земле, были рассажены огороды.
По замыслу советского командования, ударная группа Харченко, оставляя позади себя мелкие укрепленные пункты — поселения японских колонистов, хутора у колодцев,— прорывается в город и внезапным ударом ликвидирует там очаги сопротивления. Часть сил этой группы, к моменту полного овладения городом, должна отбить мосты для прохода подкрепления и основных сил. Основные силы, в свою очередь, имели задачу очистить, не задерживаясь в городе, перевал  лежащего впереди Большого Хингана. В этот прорыв будут брошены главные силы наступающих войск.
Советские войска должны были разрезать Квантунскую армию и, окружив, уничтожить по частям. Громадная армия японцев лишалась связи и маневренности, командование ее не могло оказать помощи окруженным. Молниеносные удары, нанесенные одновременно из двух десятков мест, обеспечивали бесспорный успех наступления.
Ночь на 9 августа 1945 года была началом конца чванливой японской военщины. Легенда о «непобедимости» сынов страны восходящего солнца, полных «японского духа», перестала существовать навсегда.
Танки и часть машин головной походной заставы, где был и Карпов, прорвались через мосты в город раньше, чем японцы, опомнившись, открыли из дзотов огонь. Оставшиеся автомашины спрятали в укрытия. Два батальона начали бой за овладение мостами.
Солдаты торопливо ползли по болотистой заливной земле в сторону от дороги. Слышались слова команды. Зычный голос Самохвала перекрывал все:
— К мостам, товарищи, к мостам!
В городе вспыхнули пожары. Загремели, сотрясая землю, взрывы. Белоэмигранты в панике жгли свои многочисленные «конторы». Стало светлее. Солдаты по пашне, в грязи, подползали к мостам. Там вспыхивали ожесточенные схватки. Появились первые раненые. Девушки-санитарки перетаскивали их волоком на плащ-палатках в падь. Уже ушла в тыл машина с ранеными, а бой только разгорался. Японцы понимали, что, отдав мосты, они отдадут и город, а тем самым откроют путь к перевалам, и дрались ожесточенно, как обреченные. Огонь советских пулеметов и противотанковой артиллерии не давал им возможности взорвать мосты.
Самохвал полз, придерживая автомат над головой. Пули свистели, заставляя вдавливаться в грязь. Следом полз Турин.
Дождь прекратился. Сквозь тучи проглянула луна. Осветила японцев, цепью идущих от реки.
— Третья рота! — крикнул Самохвал, но голос пропал в трескотне выстрелов.— Гурин! Бегом к майору! Пусть ударит из минометов, по тому берегу! Вон там, где огоньки мелькают... справа от мостов.
Гурин вскочил и, пригибаясь, скрылся в темноте за кустами. Маленький рассудительный солдат, с виду неторопливый и мешковатый, бежал во весь дух, не разбирая дороги. Здесь было серьезней и страшней, чем на границе: началась настоящая война. Но пока страха не было. Он торопился выполнить первый боевой приказ, оправдать доверие капитана.
Самохвал решил отрезать минометным огнем подкрепления, шедшие к японцам, и подавить дзоты артиллерией. В гулких залпах пушек совсем не слышалось «тявканья» минометов, но, судя по разрывам, снаряды и мины ложились кучно. Командуя огнем артиллерии, Самохвал старался не выпускать из вида пехоту, но она словно пропала. Связной от одного из батальонов сообщил: «Идем под разрывами... осколки свистят, страсть!» Японцы, выйдя на мосты, в панике бежали опять на берег, но и там их доставали снаряды. Самохвал выжидал, когда советская пехота пройдет большую половину моста, а сам, уже не пригибаясь, добежал до первой опоры — «быка», и выстрелил из ракетницы. Зеленый огонек вспыхнул над крайними домиками. Пушки замолчали. Кто-то впереди звонко крикнул:
— За Родину! Ура!
Волна наступающих подхватила и Самохвала.
Два моста были взяты почти без потерь, по ним пошли машины к Хингану. Третий мост блокировали.

14
Среди ночи дежурный по отряду разбудил генерала Исии. Приказ был срочный — «вручить немедленно». Еще не совсем очнувшись ото сна, генерал спросил тревожно и почему-то шепотом:
— Война?
Не слушая сбивчивого рассказа офицера, Исии развернул радиограмму и замер: настолько неожиданным был долгожданный приказ.
— Тревога! — крикнул он во весь голос, хотя в комнате был только один дежурный.
Задев плечом косяк двери, офицер выбежал. Вскоре раздались короткие, отрывистые звонки. Они взбудоражили сонный покой городка, обнесенного трехметровой стеной надо рвом, наполненным грязной жидкостью, отдаленно напоминавшей воду.
Через полчаса офицерский состав отряда собрался в громадном конференц-зале с затемненными окнами.
— Наш противник, — сурово заговорил Исии, протирая запотевшие в духоте очки, — начал военные действия.
Это уже не было новостью. Многие знали о жестокой бомбардировке харбинских военных городков, о больших жертвах.
— Наша армия успешно отразила первые атаки. Противник успеха не имеет! — Исии встал. Его сухонькая фигура одиноко, как суслик на кургане, торчала на возвышении кафедры.— Пробил наш час, господа!— резкий металлический голос Исии звучал торжественно.— Через двое суток мы должны доказать на деле свою готовность к войне. Немедленно всю деятельность отряда подчинить изготовлению оружия секции Тонака . Все эксперименты временно прекратить. Никаких опытов. Мы должны думать только об уничтожении противника. Приказываю: всем быть в распоряжении начальника первого отдела. Вступает в силу боевой приказ!
Исии сошел с кафедры и быстро направился к двери, как бы показывая путь. Он слышал сзади шум отодвигаемых стульев, но ожидаемого оживления не было. Не было и разговоров. Тишина висела за спиной, словно кто-то готовился нанести ему удар в спину. В дверях Исии испуганно оглянулся. Жуткими зеленоватыми пятнами качались лица сотрудников, спешивших за ним. Сердце старика болезненно сжалось от предчувствия чего-то страшного и неотвратимого.
Некоторое успокоение пришло в работе. Наблюдая за отсадкой блох и закупоркой резервуаров бомб, Исии обрел обычное чувство уверенности в своих силах. Ровными рядами выстроились фарфоровые бомбы. В четыре часа утра подошли машины. Исии решил поехать на аэродром и проверить состояние складов.
Свежий предутренний ветерок приятно бодрил. Быстрое движение развеяло остатки мрачного настроения. В самом деле, из-за чего волноваться? Одиннадцатого он сбросит на голову противника сотни килограммов чумы. Через два, самое большее три дня — значит, тринадцатого утром — запылают очаги эпидемий по всему востоку: в городах и в армии. Эпидемия перережет железные дороги, крепким кордоном отгородит запад. Войска будут лишены продуктов, боеприпасов... деморализованы чумой! Следует еще забросить диверсантов-смертников с азиатской холерой. Чума и холера! Уж они-то не подведут никогда! Не изменят, не испугаются, не предадут... И вдруг мысль сделала странный скачок: три дня назад на Хиросиму упала атомная бомба. Первая в мире атомная бомба. Американцы кричат, что города больше нет. Города Хиросимы... Исии помнил этот тихий городок. Он целый год работал там в клинике. Проходил практику. Совсем молодым. И вот — города нет.
— Господин профессор! — услышал он тихий голос шофера. — Разрешите спросить... задать личный вопрос?
Что его интересует сейчас? Какое личное может тревожить солдата в такое время? Исии доброжелательно отозвался:
— Разрешаю, Судзуки. Говори.
— Я из Хиросимы, господин профессор... Говорят, мой город стерт с лица Ямато,— и замолчал, напряженно ожидая ответа.
— Не думаю, Судзуки. В газетах пишут о незначительных разрушениях и пожарах.
— Было бы ужасно, если бы правдой оказались слухи...— шофер вздохнул.
«Ужасная правда! — усмехнулся Исии. — Кто из нас знает эту правду? Нужно посмотреть самому...» — и опять задумался, глядя на выпрямлявшуюся перед радиатором дорогу.
Если бы можно было бросить чуму хотя бы на Нью-Йорк! Это по страшнее атомной бомбы. Это гибель всего живого. Мертвый город. Город мертвых...
— Господин генерал... Правда ли, что русские танки форсировали Мулин-Хэ, взяли Лишучжень и прорвались на Линькоу?
— Ложь!— Горячо воскликнул Исии.— Кто тебе сказал?
— Об этом все говорят...
— Кто именно?
— Не разглядел в темноте, господин генерал...— деревянным голосом проговорил шофер, ниже склоняясь к рулю.
В Линькоу — филиал отряда... ценное оборудование. Ужас охватил профессора. Если русские захватят филиал, Ивасаки никогда не простит...
—  В отряд! — закричал он, схватив вздрогнувшего шофера за плечо. — Быстрей!
Машина развернулась, подскакивая на кочках, и помчалась обратно. Исии наклонился вперед, пристально глядя на дорогу. Ему хотелось выскочить и побежать скорее, скорее... «Линькоу! — шептали его побелевшие губы.— Хайлар...» Он готов был рвать на себе волосы. Уничтожить! Все уничтожить! Сравнять с землей. «Может быть, русские еще далеко? — Несмелая мысль скользнула и исчезла. — Если они разбили Германию... Нет, только чума!»
Шофер на полном ходу затормозил у подъезда. Исии стукнулся головой о железный щиток приборов, но не обратил на это внимания. Выскочив из кабины, бегом поднялся в свой кабинет.
— Немедленно, по радио, свяжитесь с филиалами Линькоу и Хайлара! Скорей! — закричал он на замешкавшегося дежурного. Лицо офицера посерело.
— Вам приказ...— пролепетал он и, открыв дверь кабинета, побежал на радиостанцию.
Не снимая плаща, Исии прошел к столу. Вот он, приказ!
«Весьма с р о ч н о»
«Уничтожить оборудование филиалов отряда сегодня же ночью. Ускорить основную деятельность.
Подготовить к уничтожению помещение отряда.
Наиболее ценное и нужное оборудование приготовить к эвакуации. Утром прибудет саперный батальон.
Ямада».
Исии без сил упал в кресло и закрыл руками сразу осунувшееся, постаревшее лицо.


15
В камере номер сорок четыре снова было шесть человек. Номера остались прежними, но люди были другими. Лиза уже не различала лиц. Ей казалось, что опять, как давным-давно, рядом с ней Демченко и человек без имени. Только Петровского Лиза не могла узнать и мучилась: где он? Порой она вспоминала — очень смутно: был в камере ребенок, он плакал почему-то, но показывался железный, блестящий крюк — и видение исчезало. Тогда над Лизой склонялось насмешливое лицо японца с застывшей улыбкой — и она слышала смех! Лиза пыталась вскочить, бежать, найти отца, Михаила, братьев, рассказать им... Она слабо шевелила пальцами единственной руки. Бред продолжался бесконечно. Кошмары, один страшнее другого, преследовали расстроенное воображение. Мысли путались в больной, пышущей жаром голове.
После того, как отняли ногу, Лизу заражали уже четвертый раз. Смутно она помнила окованный железом ящик со льдом, куда положили ее руку. Теперь руки не было. Потом тиф. Жар. Желанное беспамятство, и, вместе с сознанием — улыбающееся лицо японца. Оно мучило Лизу страшнее боли. Спокойная, даже доброжелательная улыбка на лице убийцы!
Третьи сутки Лиза была в бреду. Азиатская холера торопилась убить ее, но организм хотел жить и сопротивлялся. Врач-наблюдатель еще вчера записал в журнал: «№ 3932 — смерть наступила на третьи сутки». Но Лиза жила. Она дышала. Она слышала. Временами чувствовала, что лежит на гнилой, вонючей соломе. И рядом с ней, на восьми квадратных метрах, заражались здоровые люди.
Перед самой болезнью Лиза узнала от нового заключенного, которому дали номер Демченко, что русские взяли Берлин и что война кончилась. Германия сдалась. Но потом, в бреду, все перепуталось, и было непонятно, как это — кончилась война, а она еще тут?..
В коридоре послышался шум. Гремели цепи, кто-то кричал, хлопали двери. Здоровые поднялись. В тишину тюрьмы ворвалось что-то новое, никогда здесь не знаемое. Лиза очнулась от грохота. С трудом открыв веки, снова зажмурилась — так ослепительно ярок показался ей тусклый свет лампочки. Лиза попыталась поднять руку — тонкую, казавшуюся невесомой,— и не смогла. Лиза не видела, что рука ее до самого плеча посинела, а ногти стали черными. Глубоко ввалившиеся глаза, обведенные черной полосой, были тусклы и неподвижны. Но Лиза еще чувствовала тяжелый, давящий комок в желудке, от которого по всему телу растекались судороги.
Рывком растворилась дверь. Японцы в марлевых масках и темных халатах могильщиков остановились у порога. Двое держали в руках железные крючья, похожие на пики.
Бред и явь смешались. Лиза подумала, что это пришли освобождать ее. Наступил конец мученьям. Теперь — жить!... Лиза попыталась подняться. Это было ее последнее усилие. В наступившей тишине, рожденной испугом, японцам показалось, что труп ожил.
— Дождалась... Свобода,— прозвучало явственно. — Жить...
Хриплый голос был полон торжества — японцы в ужасе отступили. Но в следующее мгновение, опомнившись, уже били заключенных плетьми, выгоняя из камеры. А труп Лизы бросили в тележку, уже наполненную мертвыми и еще живыми, стонущими людьми.

16
На занятых советскими войсками улицах Хайлара оживали вражеские снайперы. Артиллеристы на руках подтаскивали противотанковые пушки и громили чердаки — летели щепки, железо, камни.
В тылу рот, атакующих укрепленные здания, вспыхивали дома, подожженные японцами. Тушить горящие здания было некогда. Город пылал в десятках мест. На южной окраине японцы взорвали городок секретного отряда № 100, от взрыва полопались стекла в окнах домов.
Бой растекался по улицам, захватывая все новые и новые кварталы, неудержимо приближаясь к вокзалу. Телефон, телеграф и радиостанция были уже взяты. Бешеными атаками японцы стремились вернуть их.
Наступила та неразбериха, которая путает все планы ошеломленного противника. Советские солдаты, зная свою задачу, по выстрелам определяли главное направление, забирались на крыши зданий, врывались в окна верхних этажей, занятых японцами. Бой распадался на отдельные схватки, в которых побеждает наиболее инициативная сторона. Ни суматоха выстрелов, ни истошные крики атакующих японцев не сбивали с толку советских солдат. Они твердо знали, что к утру город должен быть взят, и торопились. Если взвод, блокируя дом, задерживался, истребляя противника или вынуждая его сложить оружие, то следующие за ним взводы вырывались вперед, оставляя сражающихся в тылу. В трудных местах тяжелые танки проутюживали пулеметные гнезда.
По одной из улиц, где уже прошли бои и дотлевали пожарища, двое раненых вели пленного японского солдата. Обрывок цепи волочился за ним по тротуару.
— Кто это? — спросил Харченко, выпрыгивая из танка.
— Пулеметчик-смертник, товарищ подполковник,— ответил сержант Кашин. Он был без сапога и в порванной гимнастерке. — Прикованный на чердаке был. Куда бы его определить? — Он оглядел дрожащего низенького японца, пугливо озиравшегося по сторонам. Смертник был одет в обыкновенный желто-зеленый китель, но без погон.
— Пункт сбора пленных будет здесь. Вас, сержант, пока назначаю начальником пункта. Для охраны пленных пришлю людей.
— Слушаюсь! — ответил Кашин. — Но... — он замялся. — Я ранен легко, могу еще воевать.
— Выполняйте   приказание, — строго   проговорил подполковник и скрылся в танке.
Вскоре в районе центрального городского кинотеатра, на шпиле трехэтажного здания, взвился красный флаг. Освещаемый пламенем пожаров, он был виден всему городу. Теперь уже никакая сила не смогла бы заставить наших солдат отступить — оставить врагу Красное знамя своей страны.
Натиск усилился — флаг словно влил новую меру бодрости и уверенности в скорой победе.

17
Кажется, не уснуть и в эту ночь!
Казимура сел, ощупью нашел выключатель и зажег настольную лампу. Свет не принес желаемого успокоения. Вот уже несколько суток майор не может успокоиться — с того утра, когда радио принесло весть об атомной бомбе, взорванной американцами над Нагасаки. Радиосвязь с городом прервана. На телеграммы никто не отвечает.
Нет, не обросло мхом суровости сердце Казимуры. Теплятся в нем остатки чувств к матери — вечно озабоченной, усталой и ласковой, и к отцу — угрюмому, молчаливому, но родному!
Майор шагал из угла в угол. Теперь от них ничего не осталось... распались на атомы. Дико! Нелепо! Американцы откупорили сосуд и выпустили алого духа, духа уничтожения всего живого.
Может быть, он боится теперь за свою жизнь, свое благополучие?
Казимура с негодованием отверг эти мысли. Но они возвращались все настойчивее и определеннее. Атомная бомба в руках врага — гибель Ямато. Но главное — гибель его мечты, его надежды.
Майор выдвинул ящик стола, вынул ампулу. Завернув ее в ватку, осторожно отвернул кончик и высосал содержимое. Потом, стараясь не делать резких движений, лег и закрыл глаза. Ощупью погасил свет.
Блеснуло нестерпимо яркое пламя атомного взрыва... загорелись дома... потом все заволокло черными клубами дыма. Казимура уснул, так и не решив, что же заставило его так тревожиться: гибель города, родителей или крушение своей мечты? И важно ли это? Может быть, важнее то, что атомная бомба — в руках врага?..
Разбудил майора удар грома. Он был настолько сильным, что Казимура привскочил. Комнату осветила яркая вспышка молнии. «Какая поздняя гроза!» Казимура хотел растворить окно, но гром ударил еще сильнее — стекла с жалобным звоном посыпались на пол. Казимура отшатнулся от окна. Нет! Это не гроза!
Майор торопливо одевался. Атомная бомба? Война? Мысли кружились, как бумажки, сброшенные со стола порывом холодного ветра, залетевшего в разбитое окно. Застегиваясь на ходу, майор выскочил на улицу и побежал к зданию японской военной миссии, где находился его служебный кабинет. Казимура служил теперь начальником пограничной службы разведки.
Кто бомбит? Американцы? И тут же с досадой подумал: им совсем незачем залетать в этот далекий городишко. Другое дело — русские. Взяв Хайлар, они отрежут Далай-нур. Как мог он не угадать время наступления русских! Впрочем, бомбежка — это еще не война. От границы двести километров. Пока подойдут русские, прибудет подкрепление и встретит их далеко на подступах к городу. Там еще Маньчжуро-Чжалайнорский укрепленный район. Казимура забежал в подъезд. Когда он открывал дверь, от реки послышались пулеметные очереди и орудийные выстрелы. Майор замер на пороге кабинета. Русские? Они берут мосты?! Вытирая липкий горячий пот, майор схватил телефонную трубку:
—Генерал Намуру!.. Господин генерал, война?.. Русские?! Танковая армия с десантом?! Без объявления войны? Что? Объявлена?!.
В трубке послышался глухой треск, потом наступила мертвая тишина. Продолжая прижимать к уху теперь уже бесполезную трубку, Казимура рывком открывал ящики письменного стола, рассыпая по полу бумаги. В трубке затрещало. Немного погодя властный голос — Казимура   расслышал   совершенно   отчетливо — произнес по-русски:
— Разъединить все телефоны! Третье отделение — на чердак.
Казимура отдернул руку. Шнур оборвался, и трубка отлетела в угол, сбив со стола вазу с цветами.
Казимура обессилел. Спазмы сдавили горло. Осенними листьями, тронутыми заморозком, белели листы бумаги, усыпавшие пол кабинета. Смутная тоска сдавила сердце. Взгляд упал на карту «Сферы сопроцветания». Казимура вздрогнул. Все рухнуло! Вся жизнь!
Выстрелы на соседней улице вернули Казимуру к действительности. Он подбежал к освещенному заревом окну. Город горел. Майор упал на колени и, ломая ногти, начал подбирать бумаги и бросать их в камин. Тонкая лощеная бумага прилипла к крашеному полу и никак не отрывалась. На этих листках были адреса, явки, инструкции, приказы. Они не должны попасть в руки врага. И какого!..
Возникло мощное «ура». Казимура вскочил. Ему показалось, что кричат где-то рядом, может быть, уже на лестнице. Забыв о бумагах, он широко распахнул дверь. Нет! По коридору сновали какие-то люди, одетые в гражданское платье. Кто это? Глаза Казимуры расширились. Он узнал жандармов японской военной миссии.
—Что вы делаете?
— По приказу господина генерала Намуры готовим снайперов, господин майор! — ответил жандармский унтер-офицер, отстегивая погоны.
—Погоны! — Казимура оскалил зубы, будто собирался укусить жандарма. Но тот махнул рукой и побежал в глубину полутемного коридора.
Кое-как сколотив отряд из тридцати человек с пятью пулеметами, майор разместил их возле окон второго этажа.
Вскоре начали собираться его люди. Наспех он давал задания: следить за продвижением войск противника, узнавать и запоминать номера частей, вооружение и численность. За сведениями придет человек со старым паролем. Несколько успокоившись, Казимура поднялся к себе на третий этаж. Бумаги надо сжечь. Проходя мимо лестницы на чердак, он спросил наблюдателя, где сейчас идет бой?
— Не пойму, господин майор,— ответил тот,— горит везде. И стреляют везде.
Казимура поднялся на чердак. На самом гребне крыши возвышалась небольшая будочка в виде круглого фонаря, застекленного со всех сторон. Взглянув на город, майор растерялся. Гул сражения, плохо слышимый в толстостенном здании, здесь оглушил его. Вспышки выстрелов виднелись на реке, в районе мостов. Огневой вал катился к вокзалу. Казимура увидел, как на шпиле кино развернулся большой красный флаг...
Жандарм-наблюдатель пугливо покосился на майора.
— Может быть, — начал он, озираясь на красный флаг, — нам следует отойти в укрепрайон... Нас окружают...
Казимура кивнул. Жандарм кинулся к люку, но не успел спуститься до половины лестницы, как сзади раздался выстрел.
— Трус! — поморщился Казимура, перезаряжая пистолет. — Трус! На какое-то время его испуг пропал, он вновь почувствовал себя
храбрым и решительным.. Спускаясь, брезгливо ткнул труп жандарма каблуком. Теперь можно уничтожить бумаги. Теперь он снова самурай, способный отдать жизнь за государя. Твердым шагом майор направился к своему кабинету. Но великий бог Синто, живущий в далеком храме, решил, видимо, по-своему, ибо никто не знает его тайных предначертаний... Бешеная трескотня русских автоматов внизу словно оттолкнула Казимуру от дверей, и он сбежал на второй этаж.
—Нас атакуют, господин майор! — растерянно крикнул подпоручик.
Стонали раненые. Как осатанелый, стрелял и стрелял пулеметчик, задрав ствол пулемета к небу. Майор подскочил к перепуганному солдату и рукояткой пистолета ударил его по затылку. Тот осел на пол.
— К пулемету!— злобно приказал майор подпоручику.— Бейте вдоль улицы. Сейчас подойдут солдаты из укрепрайона.
Будто подтверждая его слова, зазвучало торжествующее «банзай!», на улице замелькали знакомые мундиры. Но почти одновременно у них в тылу загремело: «Ура!». Вспышки гранат ослепили Казимуру. Мертвый подпоручик, не выпуская рукояток пулемета, свалился на пол.
А «ура» гремело все ближе.
В ужасе Казимура выбежал на улицу. Обдирая руки, он карабкался по забору, стремясь скрыться от этого оглушающего, леденящего кровь «ура». Он забыл обо всем на свете, но собственную жизнь совсем не хотелось терять. Сорвав погоны, майор побежал, не разбирая дороги. Оглянувшись назад, увидел картину, лишившую его последних сил: крыша огромного дома японской военной миссии поднялась на несколько метров и, распадаясь в воздухе на куски, беззвучно упала.
Взрывная волна подхватила Казимуру и стукнула о стену.

18
— Слышишь, друг? — Слышу.
Старики лежали на полу, застеленном соломой. Их разбудила гроза. Потом послышался необычный гром. Старики встревожились.
— Стреляют, похоже.— Федор Григорьевич кряхтя поднялся и подошел к зарозовевшему окошку.
Над городом поднимались фонтаны огня. Федор 'Григорьевич тихонько ахнул. Ноги сразу ослабли, и он, как подкошенный, тяжело сел на скамейку.
— Что ты, Федья? — встревожился Ли Чан, поднимаясь. Увидев пламя взрывов, он радостно ударил себя по коленям.— Русские пришли, друг!
Бестолково суетясь, старики поспешно одевались.
Они выбежали во двор. Ли Чан скрылся в сарайчике. Федор Григорьевич недоуменно посмотрел ему вслед и вышел на улицу. Тревожная радость овладела стариком.
Первые его мысли были о Лизе. Хотелось бежать к тюрьме, взломать двери, сбить замки. Потом он вспомни т о сыновьях. Может быть, и они тут, неподалеку, рвутся к нему, к дому! И старик заплакал, протягивая руки к пожарам, все ярче и ярче разгоравшимся в городе.
Ли Чан, разбрасывая доски и инструмент, рылся в углу сарайчика. Теперь-то он расквитается за все со зверем в японском мундире — драконом, прилетевшим из-за далекого моря. Русские подошли к городу. Они придут сюда. Они прогонят японца! Исполнялись слова старой, как мир, песни — свобода шла с запада. В представлении Ли Чана русские были богатырями. Да и как он мог думать иначе, когда японцы многие годы твердили о непобедимости германской армии, незнающей себе равных во всем мире, а русские взяли Берлин. Они прогонят японца!.. И Ли Чан должен убить — хоть одного. Потом ему и смерть не страшна! За сына, за Лин-тай, за внуков. Наконец, он нашел спрятанную под обрезками тяжелую дубину, приготовленную им тайно от Федора Григорьевича. Подбежав к калитке, увидел Коврова, стоявшего с протянутыми руками. Подумав, что друг молится своему богу, Ли Чан отступил в тень забора.
— Ты,   Чана? — обернулся   Федор   Григорьевич,   опустив руки. Старики поднялись па крышу. Город стал виднее. Кругом сверкали
огни выстрелов. Внезапно в небо взметнулось дымное пламя, раздался глухой взрыв, старики услышали приглушенное расстоянием раскатистое «ура».
— Так его! Так! — шептал Федор Григорьевич. Заметив на соседней крыше людей, крикнул: — Наши пришли, сосед! Видишь?
— Вижу, сосед! — донесся радостный возглас.
По улице пробежали солдаты-японцы, торопясь к круглой сопке. Их настигал танк. Федору Григорьевичу показалось: по улице, с лязгом и грохотом, катится огромный дом. В конце улицы танк настиг японцев... Послышались дикие крики, а танк, развернувшись, пошел в переулок рядом с китайским кладбищем.
— Ох ты! — только и мог выговорить ошеломленный Федор Григорьевич. — Ну и... — он не договорил. Хлопнула калитка. Во двор заскочил запыхавшийся японский солдат. Обессиленный бегом, он привалился к забору, опустив винтовку. С кошачьей ловкостью, ожидать которой никак не мог Федор Григорьевич в дряхлом теле Ли Чана, китаец бесшумно подполз к краю низенькой крыши. Японец, прижавшись лицом к забору, в щелочку глядел на улицу — нет ли погони? В это время и ударил его Ли  Чан тяжелой  дубинкой по затылку.
Японец упал. Федор Григорьевич, чуть не сорвавшись, скатился по лестнице и схватил винтовку японца. Ли Чан тоже слез. Вытер лоб. Присел.
— Плохой дело — война, — сказал он, немного отдышавшись, и обратил к Федору Григорьевичу бледное лицо.— Первый раз человека убил. Жалко... Живой был... хоть и зверь.
Федор Григорьевич рассердился.
— Какой человек? — закричал он срывающимся голосом.— Этот? Хуже зверя! Хуже! — убежденно повторил он.— Змею и то жальче будет, чем его. Сколько лет издевались... мы для них люди были?
Ли Чан поднялся и, крепко сжимая в руках дубину, ответил сурово:
— Все равно жалко. А убивать надо. Кто живой останется, умный будет. Воевать, скажет, хватит. Каждый люди — пусть себе живи. Правда, друг?
— Ну, это еще куда ни шло, — согласился Федор Григорьевич. — А то — жалко! Эх, ты!
На улице послышался топот. Федор Григорьевич отскочил к крыльцу и щелкнул затвором, загоняя патрон. Положив тяжелую винтовку на перила, он навел ее на калитку. Ли Чан прижался к стене. Над забором пор показалась голова японца в фуражке. «Офицер!» — подумал Федор Григорьевич и нажал спусковой крючок. Грянул выстрел. Офицер упал на улицу.
— Еще один! — торжествующе закричал Федор Григорьевич, подбегая к калитке, но на улице затопали — человек убегал. Выскочив за калитку, старик прицелился... но выстрела не последовало — он забыл перезарядить винтовку.
Чуть не плача с досады, Федор Григорьевич вернулся во двор. Ли Чан предложил:
— Пойдем, околоточного поймаем!
..Двери дома раскрыты настежь. Старики смело вошли. Ли Чан чиркнул спичкой — вещи разбросаны в беспорядке. Хозяева в панике бежали, не успев захватить даже ценности. На столе лежали золотые вещи и деньги.
Ли Чан зажег свечу. Федор Григорьевич сердито смахнул деньги на пол. Старики прошли в спальню. На спинке стула, перед кроватью, висел мундир околоточного. На коврике валялась шашка в ободранных ножнах.
— Нас боялся,— спокойно отозвался Ли Чан, закуривая трубочку.— Шибко не хочет помирать. Думает, спрячется. А куда себя денет? Волк...
— Эх, Чана! — голос Федора Григорьевича дрогнул. — Был бы с нами Гончаренко... он бы научил, что сейчас делать,— и низко опустил голову.
За год до этого дня, в конце июля, неожиданно забрали Гончаренко, а через пять дней расстреляли «за бандитское нападение на военнослужащих японской императорской армии». Видно, никого не выдал старый казак: все те же люди приносили деньги и забирали продукты.
— Она, Гончаренко, шибко шанго старик... — Ли Чан выбил трубочку,— умная. Много знай, ничего не говори. Большой люди. Сердце большой.
Не торопясь, брели старики обратно по улице, уже полной народа. Здесь жила голытьба, все они с надеждой смотрели на горящий город, прислушивались к выстрелам, ждали русских. Еще издали заметив свет фар, все кинулись навстречу подходившей колонне автомашин. Шоферы отчаянно сигналили, но все-таки вынуждены были остановиться. Высокий офицер поднялся на крышу кабины:
— Граждане! — закричал он.— Освободите дорогу! Колонна не может ждать!
Ли Чан, все еще не выпускавший из рук дубины, протискался к машине, поднял руку и громко — все услышали — крикнул:
— Наша ваша ждал тридцать лет! Вансуй, русские!
Но машины уже тронулись, осторожно раздвигая толпу. Солдаты приветственно махали руками, кричали что-то веселое, ободряющее. Будто луч солнца скользнул, да так и остался в глухом пригороде темной августовской ночью.
— На Халун-Аршан пошли, — заметил кто-то. — Запирают японцев в Далай-нуре.
— Помоги нашим, господи, помоги... — причитала пожилая женщина и крестила проходившие машины.
А колонна шла все быстрее, и не было видно ей конца.


19
Казимура, придя в сознание, испытал нестерпимый, животный страх смерти. Пробираясь темными закоулками, прячась за углами зданий, он спешил попасть на знакомую до последнего камня улицу, как будто там ждало его спасение от войны. Споткнувшись, он упал, до крови ободрав колени, но даже не заметил этого. Оттолкнув мешавший труп, притаился в подъезде какого-то дома, выжидая, пока пробегут русские солдаты, стремившиеся к центру города. Казимуре пришлось перелезть несколько заборов, прежде чем он достиг своего дома. Так же, как и всегда, каменный дракон над подъездом, широко раскинув крылья, кусал свой хвост. Два окна смотрели пустыми глазницами рам в темноту. Казимура крепко запер за собой дверь. Если отрезан путь в укрепрайон, есть еще тысячи возможностей спастись! Можно переодеться в блузу корейца — русские доверчивы. Они пропустят одинокого крестьянина на Халуп-Аршанскую дорогу. А там можно взять у старосты любой деревни лошадей и скакать! Скакать во весь опор на восток! Желание действовать жгло Казимуру. Он вошел в комнату, отыскивая в темноте шкаф с одеждой. На соседней улице поднялся столб дыма: загорелось здание театра, откуда снайперы вели обстрел русских. Стало светлее. Майор выбрасывал костюмы, спеша найти нужные вещи. Кажется, это! Он поднес ближе к окну длинную холщовую рубаху.
По улице бежали двое русских. Казимура не удержался, выхватил пистолет и расстрелял все патроны. Русские упали мертвыми. Казимура вновь почувствовал себя солдатом армии императора, способным убивать врагов. Шепча проклятия, отыскал винтовку и патроны. Примостившись у окна — так, что его не было видно с улицы,— стал терпеливо выжидать. Переодеться он еще успеет — это недолго. Рубаху и широкие штаны можно надеть прямо на мундир.
По другой стороне улицы бежала девушка в шинели с красным крестом на рукаве. Примостившись поудобнее, Казимура выстрелил. Девушка упала. Майор радостно засмеялся. Из-за угла выбежали еще двое русских. Казимура, жестоко улыбаясь, поправил винтовку. Вот они — враги! Сейчас они падут мертвыми от его руки! Казимура скрипнул зубами и замер...

20
Отряд Сан Фу-чина занял перевал в срок. Не успели бойцы окопаться, как заставы донесли: по дороге движется батальон японцев с тремя пушками. Сан Фу решил окружить колонну, заняв господствующие над дорогой высоты впереди и сзади батальона. По сторонам дороги — пропасть и лес. Куда будут пробиваться японцы? Назад? Вряд ли. Зная порядки японской армии, Сан Фу был уверен, что колонна станет упорно стремиться вперед. Он послал в обход роту во главе с комиссаром. Сам остался на вершине. Чжу Эр, не слушая уговоров, занял место в первых окопах, рядом с бойцами.
— Я солдат, товарищ командир, не так ли?— взгляд его был суров и тверд.— Я иду в бой так же, как и любой патриот.
Этот первый открытый бой был тяжелым. Многие партизаны, еще недостаточно обученные, воевали неумело. Отряду пришлось отступать. Рота Шин Чи-бао, ограниченная в действиях узкой бровкой дороги, не отвлекала на себя значительных сил японцев, как па это рассчитывал командир.
Отряд нес потери и медленно отходил к вершине, где его ждала гибель: на голой вершине партизаны стали бы отличной мишенью для японских артиллеристов.
Неожиданно поднялся человек. Он был виден всем: и японцам, и партизанам. Невысокий, седоволосый, казавшийся хрупким и беззащитным, он звонко крикнул:
— Коммунисты, вперед!
И неведомая сила будто толкнула Сан Фу-чина туда, к нему, вперед, под пули японцев. Прикрывая Чжу Эра, встал Римота; сутулясь, по своему обыкновению, поднялся старый Лю Цин. Михаил бежал, задыхаясь от ненависти: вот он, враг, вот, вот, вот!.. И ярость гнева, и душевную боль вложил он в свой первый удар штыком... Партизаны без выстрелов, молча кинулись на японцев и сошлись в рукопашной схватке. Японцы начали отступать. Тут ударили пулеметы роты Шин Чи-бао, и в течение получаса все было кончено...
Братская могила выросла на голой вершине. Погиб Лю Цин, закрыв своим телом Чжу Эра. Погиб Гончаренко-младший, отбив у японцев пушку. Он успел выстрелить по наступающим почти в упор из этой пушки.
Откуда-то принесли выглаженную дождями и ветром серую плиту и положили на могильный холм.
Раневым — их было много, больше половины отряда,— вырыли землянки, сделали шалаши.
Второй бой был легче: роту японцев смели с дороги залпами орудий.
До начала августа никто не тревожил партизан, отряд нес только караульную службу. Бойцы, почувствовав силу, узнав торжество победы, рвались вниз искать и уничтожать врага. Чжу Эру и Шин Чи-бао приходилось сдерживать партизан.
Отряд рос не по дням, а по часам. Чжу Эр и Шин Чи-бао подолгу разговаривали с новыми бойцами, расспрашивая о жизни, о японцах, о движении их войск. Совсем недавно в отряде появилась присланная из Китая рация, а с ней вместе — радистка, смешливая Цю, сразу ставшая любимицей отряда. Партизаны теперь знали обо всех событиях, которые происходили в мире. Допоздна засиживались у костра, слушая рассказы Чжу Эра о войне в Китае, о Народно-Революционной армии, частью которой стал теперь отряд Сан Фу-чина, как и все партизанское соединение «Хинган».
Шип Чи-бао, разбуженный однажды часовым, ничего не мог понять. Ему казалось, он только уснул.
— Что?— спросил он тревожно.— Японцы? Часовой приложил палец к губам и шепнул:
— Слушай...
Высоко над горами на восток летели самолеты. Их, видимо, было много: не успел Шин Чи-бао одеться, рокот моторов заглушил все. Шин Чи-бао перестал слышать, что говорил ему часовой. А тот уже кричал во весь голос:
— Чьи? Чьи это могут быть самолеты?
Подошел Чжу Эр. Поздоровался. Постоял несколько минут молча, прислушиваясь к удаляющемуся гулу моторов.
— Советские!— вдруг сказал он и, поправив очки, обернулся к Шин Чи-бао.— Не так ли?
— Так... Это же... — комиссар не мог говорить от волнения.
— Да! — радостно подхватил Чжу Эр. — Это конец японской оккупации. Это мир и свобода, товарищ!
К ним подходили партизаны, прислушивались, постепенно окружая их тесным кольцом. Опять послышался нарастающий гул самолетов, невидимых в темноте. Люди что-то кричали, приветственно махали шапками. Потрясая листком, испещренным записями, радистка Цю еле протиснулась к Чжу Эру.
— Война! — взволнованно кричала она.— Русские объявили войну Японии. Это их самолеты! Вот! — и отдала записи Чжу Эру.
Радостным, приветственным шумом отозвались партизаны, но их крики покрыл мощный гул моторов третьей волны советских бомбардировщиков.
21
Первая и вторая роты батальона Карпова отрезали центр города от вокзала и загнали японцев за стальные двери дотов. Карпов приказал минировать выходы и вести наблюдение. Он отослал часть людей к вокзалу, где, судя по выстрелам, разгорался бой, а сам с Золотаревым и Камаловым начал пробиваться к штабу ударной группы. На соседних улицах то и дело вспыхивали ожесточенные схватки, гремели взрывы гранат, слышались крики и автоматные очереди.
Решительного перелома еще не наметилось. Но японцы, деморализованные мощным натиском, отходили к укрепрайону под защиту орудий и железобетонных стен дотов. «Только бы загнать их в укрепрайон,— думал Карпов, — освободить город. Войска пойдут вперед». Он бежал рядом с Золотаревым. Позади топал запыхавшийся Камалов. Карпов не думал об опасности. Сейчас было одно желание: скорее попасть на КП, отослать донесение в политотдел. Были уже первые герои-солдаты, о них должны узнать все. В планшете лежали заявления: «В бой хочу идти коммунистом». В центре квартала, из одноэтажного особняка с каменным драконом над подъездом, грянули выстрелы.
— Ложись! — крикнул Карпов,— Никто не ранен?
— Нет, вроде целы, — послышался голос Золотарева. Он укрылся за чугунной тумбой.
Выстрелы из особняка прекратились. Карпов быстро перебежал улицу. «Наверное, смертник,— мелькнула мысль, — ну, мы сейчас доставим ему удовольствие повидаться с тенями предков». Вот н окно. Он приподнялся на носки и кинул гранату. Бегом — к другому. Вторую! Мысль работала четко: два окна, две комнаты, человек оглушен или убит. Прижавшись к стене, Карпов переждал взрывы. Оконные рамы вылетели. Стекла со звоном рассыпались по мостовой.
...Казимура, оглушенный взрывом, бросил винтовку и заполз в ванную комнату. Что делать? Сейчас они непременно придут сюда! Он кинулся к окну в сад... Крепкая решетка не поддавалась его усилиям. Какой идиот делает решетки в доме! И вспомнил: сюда он запирал непокорных китаянок. Казимура укусил себя за руку. Попался! Теперь смерть. Сунуть бы сюда ту проклятую гадалку. Его блуждающий взгляд упал на ванну...
Карпов прыгнул в окно и зажег фонарик. Золотарев с автоматом наготове осматривал углы. Никого. Взрыв раскидал мебель. Штукатурка со стен и потолка обвалилась. Облака известковой пыли смешались с клубами дыма от тлеющих тряпок, кучей наваленных на полу. Золотарев ногой отбросил парадный китель с погонами майора.
— Важная птица... майор! — усмехнулся он.
Фонарь осветил узкую дверь. Золотарев дал по ней очередь. Сорванная с петель дверь с треском упала.
Они вошли. В ванной комнате разбросаны щепки, дрова, белье. Ванна до краев полна черной жидкости. Карпову показалось странным: для чего налита эта грязь?
—Ну-ка, потревожь,— сказал он Золотареву.
— Вонь разводить...— недовольно буркнул тот и, схватив полено, ткнул им в ванну. Вместе с брызгами показались руки, судорожно хватавшие воздух, а потом голова японца с тростинкой, зажатой в зубах.
— Ох ты!..— вскрикнул Золотарев, отскакивая к стенке.— Хенде хох!
В комнату вбежал Камалов. Он расслышал возглас Золотарева и, блеснув улыбкой, сказал:
— Это японец, товарищ старшина! Он по-немецки не понимает. Дрожащий японец вылез из ванны. С него текло. Он снял очки,
протер их и, близоруко щурясь, вынул вату из ушей и носа.
—Ну, все равно — фашист! Пусть понимает,— ответил Золотарев на замечание Камалова.— У меня переводчик сердитый: момент — и на тот свет!
— Сорева ватакуси...  — Казимура поднял руки, лихорадочно обдумывая: что лучше? Притвориться не знающим русского языка или... Пожалуй, и в самом деле застрелит. Переводчика нет.
— То-то, — засмеялся Золотарев и, обращаясь к Карпову, спросил: — Зачем его в ванну занесло?
— Маро-маро   хитрось, — неожиданно   по-русски   сказал японец и улыбнулся, обнажив желтые  зубы — Войенно хитрось...  уважаемые  капитана росске...— Казимура выбрал из двух зол меньшее. Он стал нарочно коверкать русские слова, подражая русско-китайскому жаргону, который мог знать и простой солдат.
— Тоже, сообразил! — рассмеялся Камалов, глядя на жалкую фигуру японца, похожего на общипанную курицу.
— Не притворяйтесь, майор!— строго   сказал   Карпов и приказал Камалову принести китель с погонами.
Казимура растерянно молчал.
— Оденьтесь! — Карпов пристально   смотрел   в   трусливые глаза японца.
Кое-как стянув мокрую одежду, Казимура нехотя переоделся. Парадный китель, подогнанный опытным портным, сидел как «влитый», подчеркивая ширину плеч и узость талии. Теперь — конец! В смертельном страхе Казимура закрыл глаза. Где теперь веселый американец Айронсайд? Он обещал дать сигнал, если русские задумают выступить. Обманул... Как и его обманул капитан Казимура: много сказал, но все неправда, выдумка. Пропали доллары... много долларов. Может быть, Айронсайд еще и выручит — они союзники... Много, очень много рассказал бы Казимура теперь веселому Айронсайду. Нет, он не стал бы лгать. Нет!.. Голос русского офицера прервал эти лихорадочные мысли:
— Где ваши погоны, майор? — Карпов отбросил ногой мокрый китель.
— Я... я.... — Казимура растерялся окончательно.— Я не заметил, как они свалились...
Смешливый Камалов хохотал все время, пока обыскивали японца, доставая мокрые документы из многочисленных карманов.
— Куда этого водолаза девать, товарищ старший лейтенант? — все еще улыбаясь, спросил Камалов.
— Веди на пункт сбора пленных. Регулировщики покажут, где он. И немедленно передай переводчику документы с ним вместе, — кивнул Карпов на сгорбившегося майора. — Это, должно быть, важная птица... водолаз! — не выдержал, засмеялся и Карпов.
Казимура, все еще надеявшийся на какое-то чудо, понял теперь: не только карьера, но и жизнь его окончены...
В штаб группы Карпов попал только в пятом часу. Над горящим городом занималась тусклая заря. Сопротивление японцев было подавлено. Наступила тишина. Только у моста иногда еще слышались редкие выстрелы, и на восточной окраине рассыпали дробь пулеметы.
В полуразрушенном фойе кинотеатра Карпов застал и Харченко, и Макаровского. Напротив горела жандармерия. Кровавые отблески пламени освещали лица.
— Пока нет коменданта, — сказал Харченко, — придется тебе, Карпов, заняться снабжением населения продуктами. Склады знаешь где?
— Знаю.
— Ну, выполняй,
К утру японцы были прижаты к реке за восточной окраиной, укрепленный район блокирован.

22
Странное впечатление производят улицы Токио в предрассветные часы, когда загорается нежная полоска зари. Отдыхая после шумного дня, немые дома спят, как и люди в них. Окна — глаза домов — плотно закрыты шторами. Сильнее, чем днем, городские запахи: вонь гниющих отбросов в многочисленных каналах, удушливый пар гниющего мусора во дворах, на улицах, на местах пепелищ — следов американской бом-
бежки. Это Токио, заселенный беднотой: рабочими многочисленных заводов и заводишек, грузчиками портов, рикшами — словом, теми, кто дает городу жизнь. На мостовой, заменяющей тротуары в этих причудливо искривленных мрачных переулках и тупичках, раскинутых на десятки километров под сотнями мостов и мостиков, перекинутых через многочисленные каналы, спят сотни тысяч безработных и нищих. Но это, как говорят японцы, «второй Токио». О нем не пишут в газетах, не говорят по радио, к нему никогда не обращается «божественный император». Кажется, люди питаются здесь одним воздухом: ничего съестного нет в мусоре. Все, что немного пригодно в пищу: картофельная шелуха, трава, заплесневелые капустные листья, тонкая кожура редьки, становится предметом ожесточенных споров. Это «второй Токио».
«Первый»— за рекой Сумидо, на холмах Акасака и Кодьзимати. Он утопает в нежной зелени каштанов, скверов и парков (под скамейками и здесь, однако, спят те же люди «второго Токио», неспособного, несмотря на свою поражающую величину, вместить всех обездоленных). «Первый Токио» — это виллы, дворцы, гостиницы, особняки, многоэтажные здания магазинов, министерств, полицейских и жандармских управлений. Здесь покой господ охраняют полицейские: на каждом углу по трое, у каждого подъезда по одному. «Первый» отгородился от «второго» штыками и пулеметами. Фигуры жандармов, полицейских и солдат, бродящих по сонным улицам, похожи на паразитов, ползающих по телу спящего человека, — такие же молчаливые, тихие, почти не заметные, но готовые в любой момент пустить в ход свое острое жало: клинок, пистолет, винтовку.
Два мира живут в городе с одним названием.
Утреннюю тишину встревожили мотоциклы: по три в ряд они бешено мчались по улицам, сопровождая легковую машину цвета кофе с молоком. Город прислушался к шуму, посмотрел на улицу, чуть приподняв веки-шторы. На большой скорости машина проскочила мост через канал, наполненный затхлой, покрытой плесенью водой, и уже тише пошла по району Чуо-ку—району императорской семьи. В начале обширной Императорской площади машину остановили патрули. Шофер показал пропуск и не разрешил заглянуть в кабину для пассажиров. На подножку вскочил офицер, и машина медленно покатилась вдоль сложенной из дикого серого камня двухкилометровой стены, отгораживающей дворцы божественного императора от суетного мира. Стена эта как бы поднимается из неподвижной воды стометрового рва. Редкие мостики охраняют десятки солдат.
По обочинам дороги зеленели газоны, усыпанные яркими цветами. Кое-где среди газона торчали приземистые, похожие на грибы, горбатые сосенки. Уныние было разлито в сумеречном воздухе: оно струилось от серого камня стены, от неподвижной воды рва, от древних, щербатых арок мостов, от фигур солдат, поникших, сгорбленных, словно карликовые сосенки. Машина свернула на один из мостов. Повинуясь знаку офицера на подножке, ворота в стене, надсадно скрипнув, приоткрылись, пропустили автомобиль и снова захлопнулись. Мотоциклы остались за мостом.
В Токио нет единой архитектуры. Токио — смешение стилей всех времен и народов. Только за стеной Императорской площади еще высятся крутые, с поднятыми краями крыши, взбегают ломаной линией ступеньки. Там сохранился — правда, уже модернизированный веком пара и электричества — кусочек старой Ямато, послесёгунского периода. Около одного из дворцов машина мягко остановилась. Офицер спрыгнул с подножки и почтительно открыл дверцу. Старчески покряхтывая, опираясь на резной костыль вишневого дерева, из машины, отстранив желающего помочь офицера, вышел барон Ивасаки. Следом за ним легко выпрыгнул Гаррисон. Он удивленно оглядел дворец, окна, затянутые желтыми шторами, уродливые сосенки, карликовые березки, стелющиеся у ног, как трава.
— Вы в сердце Японии, мистер Гаррисон, — учтиво поклонился Ивасаки, жестом приглашая американца следовать за офицером, уже поднимавшимся по ступенькам.
— О' кэй! — Гаррисон, бодро шагая через две ступеньки, быстро нагнал офицера. Ивасаки шел, тяжело дыша, не успевая за длинноногим американцем.
В одном из залов, на полу, покрытом мягкими циновками, ожидали, удобно расположившись на вышитых подушках, вершители судеб Японии — главы «старых» и «молодых» дзайбацу, старейшие представители родов, владевшие богатствами Ямато. «Совет богов». Их собрали сюда вести о войне с Россией. Все они, одетые в черные широкие халаты, походили на ночных птиц, слетевшихся в одно дупло. В комнате было странно тихо, все молчали, задумчивые и сосредоточенные. Для Гаррисона принесли кресло и курительный столик. Он удобно устроился и тотчас задымил сигарой. Минут пять прошло в молчании. Ивасаки, сплетя пальцы рук, думал, как начать разговор, ради которого они собрались. С вопросов вежливости? Вежливость!.. Атомные бомбы падают на города. На беззащитные города. Верфь в Хиросиме вышла из строя — разве покроются убытки вежливыми извинениями Гаррисона? А Нагасаки? Заводы сгорели, сплавился металл, станки негодны даже на переплавку. Вопросы вежливости... Он чувствовал, что молчание затягивается непростительно долго, и, неожиданно для самого себя, тихо и грустно начал:
— Мы должны, господа, после обсуждения делового предложения мистера Гаррисона, высказать одну, общую для всех, я осмелюсь думать, точку зрения на текущий момент. Император ждет нашего мнения.
— Русские танки в Хайларе! — с придыханием воскликнул сгорбленный годами старик в очках.— Арсенал разбомбили! Халун-Аршан отрезан! Линькоу взят. Цзямусы под ударом!
— Ясуда-сан знает, как всегда, больше всех, — поклонился Ивасаки в сторону старика.— Но насколько хватит усилий русских?
Никто не ответил, хотя Ивасаки выдержал значительную паузу.
— Я осмелюсь с прискорбием сказать высокому собранию, что этого никто не знает, — Ивасаки глубоко вздохнул, и, словно в ответ ему, вздохнули все.
Гаррисон почувствовал, что наступило время изложить то, ради чего он пересек океан. Он встал, внушительно откашлялся и, раскурив сигару, заговорил медленно и веско:
— Президент поручил мне, господа, передать вам его пожелания процветания и счастья вашим уважаемым семьям и вам лично, — он заметил, что японцы недоуменно переглянулись. — Президент поручил мне от его имени предложить вам...— он раскурил сигару, затянулся,— ...почетную капитуляцию. Почетную не для страны — для вас господа! — Гаррисон прошелся по комнате. — Но моя миссия не ограничивается только этим. Я уполномочен сообщить вам, что американская армия гарантирует неприкосновенность японского капитала в стране, сохранение императорской власти и существующей формы государственного правления,— сигара описала полукруг. — Мы, американцы, гарантируем вашему народу демократию. Нашу, американскую демократию. Во главе с императором, если вы хотите.
Гаррисон многого не знал, но по-своему честно выполнил поручение Трумэна: убедить глав дзайбацу капитулировать, обещая, что угодно в будущем. «Там увидим, — сказал на прощание Трумэн, пряча глаза за стеклами очков. — Если на острова придут русские, дзайбацу потеряют все. И это будет самая большая наша потеря в этой войне. Невозвратимая потеря. Придем мы... там будет видно».
Если Япония не согласится на капитуляцию, то, как опасались американские воротилы, русские непременно высадятся на островах. Этого они допустить не могли. Япония, обнищавшая за время войны, становилась прекрасным источником сырья и рынком сбыта. Давно связанные с дзайбацу, американские фирмы рассчитывали после победы прибрать к рукам и промышленность Японии. Во-первых, самую развитую отрасль — текстиль. Географическое положение Японии давало право стратегам Пентагона утверждать: тот, кто владеет Японией, становится хозяином Дальнего Востока. Но это были планы на будущее. Теперь же Гаррисону предстояло добиться только одного: ценой любых обещаний склонить дзайбацу к капитуляции.
«Большая политика» начинала осуществляться. Гаррисон старался еще и потому, что на этой операции он зарабатывал свои непременные пять процентов. Не на один же год будет оккупирована Япония. Все договора, поставки, расчеты пойдут через его руки. И с любой сделки — пять процентов...
Наступила тишина. В комнате стало нестерпимо душно. Гаррисон расстегнул намокший крахмальный воротничок сорочки и закурил новую сигару. Он сказал все, что мог сказать.
— Будущее темно и неясно... — словно про себя бормотнул Ясуда, и все согласно закивали.
— Темно и неясно, говорите? — живо обернулся Гаррисон. — Сейчас я рассею темноту и внесу ясность! — он вытер шею. — Вы сами виноваты, господа, что проиграли войну... так скоро, я хочу сказать. Мы рассчитывали вести войну на востоке до сорок седьмого года, если не дольше. Вы меня понимаете? — он смотрел на присутствующих ясным взглядом. Японцы закивали. — Но... вступила третья сила. Этого мы уже не могли предотвратить. Америка не может ручаться, — Гаррисон сорвал размокший воротничок, — что завтра русские не начнут бомбить Токио. И тогда... Ну, вы понимаете, что будет тогда. Америка не может ручаться и за то, что русским не придет в голову завтра высадить десант на острова.
— Мистер... — начал было Ивасаки, но американец перебил его.
— Вы хотите твердых гарантий? — воскликнул он, снимая сюртук. — Пожалуйста! Я имею полномочия гарантировать наш устный договор именем Америки,— он вынул из кармана сложенный вчетверо плотный лист бумаги, неторопливо развернул его и передал Ивасаки. Описав круг, бумага вернулась Гаррисону.— Этого достаточно, господа? — во-прос прозвучал торжественно.
— Мы понимаем ваше высокочтимое предложение так: во-первых, ваша армия сохраняет наш политический строй,— Ивасаки оглядел присутствующих; старейший, Ясуда, кивнул. — Во-вторых, вы не ограничиваете власть императора; в-третьих, вы сохраняете наши концерны; в-четвертых, мы сохраним армию...
— Э-э-э! Я этого не говорил, — перебил его Гаррисон. — Вы сохраните армию. Пусть! Но, знаете, под каким-нибудь соусом... Резервные корпуса полицейских, подсобные части для американских войск... На первое время. Хотя бы на первое время.
— Извините, мистер Гаррисон, мы поняли вас, — Ивасаки наклонил голову. — Я продолжаю. В-четвертых, вы сохраняете нашу армию и флот. В-пятых, мы, — он обвел рукой сидящих, — сохраняем за собой право назначать и сменять кабинет министров... Простите, направлять и контролировать выборы. Правильно ли мы вас поняли?
Снова присутствующие, как заводные куклы, согласно закивали головами.
Гаррисон взъерошил остатки волос, подумал  несколько секунд и ответил решительно:
— Совершенно правильно.
Наступило некоторое оживление. Послышался тихий шепот. Ясуда заговорил, размахивая руками:
— Я осмелюсь спросить, — прошепелявил он, обращаясь к Гаррисону, — зачем же ваш сенатор, мистер Коннели, заявил на весь мир: «Слава богу, русские вступили в войну,— значит, война кончена». Как же понимать ваше теперешнее заявление, мистер Гаррисон?
Тревожная тишина повисла в комнате.
«Выжил из ума, старый идиот! — злобно подумал Гаррисон о сенаторе.— Черт его дернул за язык».— И любезно ответил:
— Видите ли, господин Ясуда, для общественного мнения иногда необходимо высказывать и такие вещи. Что поделаешь? — он полол плечами. — Бизнес!
Японцы заговорили между собой. Видимо, они никак не могли прийти к общему решению. Барон Ивасаки молчал. Ясуда поддакивал всем. Особенно горячился Мицуи — бодрый старик с черной атласной повязкой на левом глазу. «Не хочет расставаться с Кореей и Маньчжурией,— подумал Гаррисон, внутренне усмехаясь.— Нет, господа, кончилась ваша эра на востоке. Идет другой хозяин... Так, кажется, выразился Трумэн?..»
И, словно в ответ на его мысли, глава Мицуи спросил:
— Господин Гаррисон... — он даже привстал в волнении. — Мы лишаемся главного — Кореи, Маньчжурии, Китая. Наконец, гибнет тысячелетняя мечта нашего народа о создании сферы процветания, о Приморье, нагло отторгнутом русскими...
Гаррисон сочувственно вздохнул и, бросив сигару, откашлялся:
— Господа, очень душно,— он вытер пот. — Временно вам придется отказаться от создания сферы. Дело в том, что вы выбрали неважного союзника и... — он принужденно улыбнулся. — И напали не на того врага, но, господа,— Гаррисон поднял палец,— время исправит эту ошибку. Как говорили древние, «ваши враги — мои враги», — Гаррисон засмеялся… — Нам нужно время. Я думаю, что после атомных бомб, сброшенных на Нагасаки и Хиросиму... вы, надеюсь, проинформированы? — японцы закивали. — От Нагасаки остался прах. Хиросимы больше не существует... Наше новое оружие рождает колоссальные возможности в будущем. Сегодня атомная бомба упала у вас, а завтра она упадет там, где это будет нужно и нам, и вам, — широким жестом Гаррисон обвел присутствующих. — Владея атомной бомбой, мы овладеем всем миром. Но... — он усмехнулся, представив себе, как вытянутся сейчас лица японцев.— Но мы не хотим гибели вашей промышленности. Я уже приносил наши глубочайшие извинения мистеру Ивасаки за невольный ущерб, причиненный ему в Хиросиме и Нагасаки. Но это такое оружие... такое оружие, господа, что невольно вспоминаешь конец света! Итак, не капитулируя, вы рискуете всем. Капитулируя, приобретаете союзника — Америку. В то же время вы наносите моральный — жаль, конечно, что лишь моральный — ущерб русским. Каким образом? А во?: «Мы, японцы, капитулируем перед атомной силой Америки. Сохраняем от разрушения страну. Людей». Вы меня понимаете?.. Теперь о русских: Квантунская армия должна сопротивляться. Пусть будет объявлена капитуляция. Но... драться необходимо. Необходимо затем, чтобы иметь право сказать: русские уничтожают японцев в Маньчжурии. Они мстят нам за поражение тысяча девятьсот пятого года, тогда как исход войны уже решила атомная бомба.
Наступило оживление. Мысль Гаррисона понравилась.
— Мы объединим промышленность наших стран, — убеждал дальше Гаррисон. — Подготовим базу. Тогда-то, мистер Мицуи, можно будет вернуться к мысли о создании вашей сферы...
— А наши заводы? — несмело спросил Ясуда. — Они не пострадают... от капитуляции? Вы наводните наши рынки.
— Об этом мы договоримся на разумной основе, господа.
После короткого совещания результат переговоров сообщили императору, ждавшему в соседней комнате...
Начиналось утро, когда машина цвета кофе с молоком возвращалась из дворца. На Императорской площади стояли толпы людей. Все они смотрели на серую высокую стену и молчали.
— Что они делают? — недоуменно спросил Гаррисон сидевшего рядом Ивасаки. — Почему молчат?
— Они умоляют живого бога прийти к ним на помощь, — Ивасаки отвернулся от окна. — К императору можно обращаться только мысленно. Он — бог.
На улицах метались японки в развевающихся кимоно, иногда слышались истерические возгласы.
На перекрестке машина задержалась — шел строй. За солдатами бежал ожиревший мужчина и хрипло кричал:
— Русские завтра будут здесь! Будут здесь! Будут здесь!..
Еще долго слышался его надрывный крик. Гаррисон усмехнулся, довольно потирая руки. Дело сделано, мистер президент! А главное — это только начало. «Там будет видно...»
23
Ван Ю, едва появившись в Хайларе, собрал партизан, оставленных в городе для разведки и связи. К ним примкнули рабочие депо и железной дороги. Командование ударной группы разрешило отряду взять трофейное вооружение и боеприпасы. Значительной силы отряд не представлял: партизан собралось около ста человек, но у них были свои, старые счеты с японцами, и они рвались в бой. Харченко отвел отряду небольшой участок восточной окраины города, куда, возможно, начнут откатываться отрезанные от укрепленного района японцы. Некоторых бойцов отряда, местных жителей, взяли проводниками, и они по глухим переулкам и дворам выводили советских солдат в тыл японским цепям. Отряд Вана насчитывал теперь не больше семидесяти человек, но каждый стоил десяти японцев — так была велика их ненависть к поработителям.
Мысли об отце, о жене и детях не давали покоя Вану. Но он не пошел домой. Желание освободить город оказалось сильнее. Все годы он жил ожиданием этого дня!
Под утро отряд занял отведенный ему рубеж и почти сразу же вступил в бой. стремясь оттеснить японцев к центру города, откуда наступали советские части.
Ван Ю расставил своих бойцов так, чтобы они видели друг друга. Необстрелянные, неопытные люди сражаются смелее и лучше, когда видят соседа, чувствуют его локоть.
Ван Ю выбрал себе связным смышленого мальчишку-китайца, знающего русский язык. Откуда взялся мальчишка, Ван Ю не задумывался: попался на глаза бойкий парнишка, вот и хорошо. Хочет воевать — воюй. Хорошее начало жизни — бой за свободу Родины. Глядя на лицо Ченя, так звали связного, Ван Ю невольно вспомнил своего сына: какой он стал теперь? А дочь, наверное, уже заплетает косички... и Лин-тай поет им по вечерам старую колыбельную песенку про мышку и лягушку. Живы ли они?..
— Товарищ командир! — Чень тронул Вана за плечо. — Я был на левом фланге, как ты сказал. Там наступают японцы!
Ван Ю в сопровождении Ченя сейчас же побежал на левый фланг своего отряда, который упирался в реку перед продовольственными складами' японского гарнизона. Освещенные пламенем пожара, партизаны отбивались гранатами, а японцы упорно приближались, не обра-I   щая внимания на потери.
Ван Ю подбежал как раз в тот момент, когда в тылу у японцев зазвучало русское «ура». Японцы поспешно разбежались, исчезая в развалинах домов и прибрежных кустарниках. Русские приближались без i   единого выстрела. Они шли тесной колонной, и японцы не стреляли по ним. Это насторожило Вана.
— Приготовить гранаты! — скомандовал он, а сам достал пистолет. Русские подходили все ближе. Вот уже заметны погоны, звездочки на пилотках, автоматы.
— Стой! — вдруг приказал Ван Ю. Колонна остановилась. — Командира ко мне! Остальные — ложись!
|       Русские послушно залегли метрах в пятидесяти от партизан. Один |   из них, видимо, офицер, смело пошел к углу дома, в тени которого стояли Ван Ю, Чень и двое партизан с гранатами наготове.
— Товарищ командир! — услышал Ван Ю тревожный шепот Ченя.— Это... это не русские! Это же торговец... Василии... хлебом торгует...
Русский подходил, держа руки в карманах потертой шинели.
— Руки вверх! — крикнул Ван Ю.
В ответ раздался выстрел. Чень тихонько ойкнул и, запрокидываясь, сполз по стене на землю. Ван Ю выстрелил тоже. Русский упал. Лежавшие солдаты вдруг открыли беспорядочный огонь и с криком «ура» начали подниматься.
— Гранаты! — крикнул Ван Ю.
Взрывы на мгновение ослепили. Русские короткими перебежками продвигались вперед. Японцы, воспользовавшись паузой, тоже перешли в наступление.
...Ван Ю успел унести с собой раненого Ченя. Уже за рекой, перевязывая мальчишку, Ван Ю шептал ободряюще:
— Терпи, Чень! Кровь, пролитая за свободу, святая кровь. Рана в бою — слава солдата... Ах, бандиты! Обманули! Ну, все равно вам не уйти! За все рассчитаемся! За все! И за твою рану, Чень...

24
Добираясь с солдатами комендантского взвода к складам, Карпов, прорвавшись в стыке японских рот, наткнулся на партизан. Его отвели Вану, а солдат задержали: партизаны не верили уже никому. Так Карпову довелось встретиться с Ваном в боях.
Обстановка была тревожной: охватывая район складов, японцы, силой до батальона, стремились прорваться к свободной дороге я а Хандагай, чтобы по предгорьям Хингана уйти в глубь Маньчжурии. Этого маневра Харченко не ожидал: Юго-Восточное направление он считал одним из самых спокойных. Рабочие дрались яростно, но неумело и вынуждены были медленно отступать, теснимые превосходящими силами.
— Помогай, чи-жень Карпов! — возбужденно заговорил разгоряченный боем Ван Ю.— Нельзя собак выпустить! Много людей перегрызут!
Карпов написал донесение и послал одного из своих солдат на машине в объезд к мостам, а оттуда до Харченко дорога была уже безопасной. Ему пришлось идти в бой, вместо того, чтобы вывозить продукты. Машины отвели под прикрытие брандмауэра, разделявшего склады. Солдаты и шоферы заняли места среди партизан. По цепи пронеслось: «Пришло подкрепление!». Сознание того, что о них помнят, им помогают, придало партизанам новые силы. Но и японцы усилили натиск. Они стремились до рассвета вырваться из узких улочек предместья в сопки, где можно укрыться.
Хайлар-хэ в этом месте делится на три рукава, образуя два острова, соединенных между собой старенькими, полусгнившими мостами, уже разрушенными партизанами, и одним большим капитальным мостом, к которому теперь рвались японцы. Захватив мост, они стали бы полными хозяевами дороги.
Обстановка менялась с каждой минутой. Карпову приходилось принимать решения мгновенно. Ван Ю был хорошим солдатом, но плохим командиром. Он стремился сам, своими руками убить больше японцев и появлялся в самых опасных местах.
— Мой город горит, товарищ! — кричал Ван Ю, указывая Карпову па пожары.— Мой город! Его построили китайцы, товарищ! Для себя! Думаешь, не больно? — он бил себя в грудь. — Там, — Ван Ю указал к сторону,— жил мой отец... огородник Ли Чан, товарищ! Там моя жена... дети! А ты говоришь — будь спокоен. Разве я могу быть спокойным, товарищ?
Невдалеке силуэтом виднелись фермы моста. Около них вспыхивали огоньки выстрелов. Причудливыми изгибами, как сказочный огненный змей, волнистая линия вспышек вползла на мост. Отдаленные выстрелы слились в непрерывный грохот. Карпов понял, что без помощи Харченко мост не удержать. Оставалось последнее: взорвать мост и оставить японцев на острове. Сзади были советские части, впереди — быстрая Хайлар-хэ.
— Как думаешь, — наклонился Карпов к уху Вана, — такой мост после победы построишь?
Ван Ю отшатнулся:
— Зачем его строить? Он простоит тысячу лет!
— Взорвать его нужно, товарищ Ван Ю, — строго проговорил Карпов.— Иначе не сдержим японца. Уйдет.
Лицо Вана потемнело.
— Я его строил, чинь-жснь, — мучительная тоска прозвучала в голосе Вана. Он пристально смотрел на мост. Ему казалось, он видит, как растет опорный бык... Заныли мускулы от непосильной тяжести: сорок кирпичей на плечах!.. Неожиданно острая боль ожгла спину, гимнастерка стала влажной, проступила кровь, совсем как тогда, под бичом японца надсмотрщика. Ван Ю вздрогнул и, погрозив тяжелым кулаком в темноту, сказал яростно: — Кровь мою пили, теперь домой идете? — он задыхался. — Мост мой! — голос Вана дрогнул. — Он вас не пропустит...
Принесли взрывчатку. Приладили запальный шнур.
Карпов закурил, утомленно привалившись к камню. Грохот выстрелов нарастал, приближался с каждой минутой. Отступать было некуда И нельзя. Отдать продуктовые склады?.. Население голодает. Советская Армия должна, обязана накормить неимущих. Можно бы и мост сохранить... но японцы не должны уйти. Если даже Харченко ударит японцам в тыл, то они побегут вперед и обязательно сомнут цепочку партизан. Карпов кусал губы. Ошибка есть ошибка, и теперь нужно исправить ее, пусть ценой моста. Люди дороже.
— Я пойду, товарищ, — Ван Ю тронул Карпова за рукав. — Я готов. Карпов вздрогнул. Он никак не ожидал, что к мосту отправится сам
Ван Ю. Почему он?
— Может быть, кто-нибудь другой?.. Ван Ю отрицательно покачал головой.
— Я его строил, друг, — тепло проговорил китаец, — кто лучше меня может?
Карпов не расслышал, но понял, что сказал Ван Ю, и молча пожал ему руку.
Огненная лента доползла уже до середины моста. Слышались крики японцев, брань, возгласы и непереставаемая трескотня выстрелов.
Ван Ю скрылся в темноте. Тускло сверкала спокойная гладь реки, отражая отблески пожаров. Окровавленными языками тянулись они к мосту, теряясь в камышах.
Потянулись минуты ожидания. Карпов приказал не жалеть патронов и гранат. Пусть японцы чувствуют упорное сопротивление.
В ружейно-пулеметные выстрелы ворвались глухие разрывы гранат. Близко засвистели пули.
На мосту осталось человек двадцать. Они залегли у перил, готовые каждую минуту бежать на берег. Ждали только ракету Вана.
К Карпову подбежал сопровождавший Вана солдат комендантского взвода с куском запального шнура в руках.
— Товарищ старший лейтенант, — заговорил он взволнованно,— китаец шнурок оторвал! Оставил самый пустяк! На полминуты, не больше. Говорит, «японец огонек увидит»...
Карпов не успел ответить — над мостом взвилась ракета. Черные тени мелькнули и пропали. Это партизаны перебежали в щели около моста. Почти сейчас же грохнул взрыв, осветив развалины домов. Река закипела, посыпалась щебенка.
Совсем рассвело, когда партизаны принесли Вана. Он дышал редко и тяжело. Крови не было видно. Спокойная улыбка застыла на его лице, словно уснул этот беспокойный человек после утомительного, но нужного труда.
В скорбном молчании стояли партизаны возле Вана. Японцы тоже смолкли, поняв, что вырваться из города им теперь невозможно.
Короткую тишину нарушил гром пушек: батареи Харченко обрушили огонь на самураев. В панике они кинулись в реку, здесь их стали добивать партизаны...
По наведенному понтонному мосту первой ушла машина с ранеными. С ней партизаны проводили Вана и Ченя. Следом за этой машиной двинулись остальные — с продуктами. К складам приехал майор, только что назначенный постоянным комендантом города.
Наступило туманное утро.


25
По реке и склонам сопок стлался дым пожаров. Кроваво-красным пятном тускло светилось солнце.
Батальону Самохвала было приказано занять укрепленную гору Обо-Ту на западной окраине города. Гора казалась мертвой. Взвод разведчиков, растянувшись цепочкой, поднимался к ее вершине.
Внезапно гора ожила. Затрещали пулеметные и винтовочные выстрелы. Падая, солдаты поползли в укрытия. Но некоторые остались лежать неподвижно.
Пологий склон горы начинался у самой реки, образуя естественное предмостное укрепление. Чтобы добраться до вершины Обо-Ту, нужно было пройти по открытой местности больше километра. Единственной, очень ненадежной защитой были разбросанные кое-где кусты богульника. В двухстах метрах от подножия гору опоясывал бетонированный противотанковый ров. Выше рва ярусами поднимались пояса окопов с бетонированными бровками и пулеметными гнездами. Между окопами, в шахматном порядке, высились колпаки дотов. Амбразуры плотно закрывались броневыми плитами. Доты были связаны между собой подземными коридорами, а коридоры разделяли полуметровые стальные двери. Сложная система огня позволяла простреливать каждый сантиметр открытой площади. Защитники этой горы жили под землей, но могли свободно переехать в другой узел сопротивления: весь укреп-район связывала подземная электрическая железная дорога.
Эти укрепления самураи строили руками китайцев, которым обещали «легкую работу и хорошее вознаграждение». Когда же по истечении года никто из завербованных не вернулся домой, китайское население заволновалось. Больше на работы к японцам не шли. Тогда по городам и селам Маньчжурии начали разъезжать вооруженные отряды самураев и хватать первых встречных мужчин. По всей стране был пущен слух, что наступил «год великих жертвенных работ» для осуществления девиза самураев: «Азия — для азиатов!». По окончании этих «жертвенных работ» китайцев-рабочих расстреливали в глухих сопках.
Командир дивизии приказал Самохвалу штурмовать Обо-Ту, так как ее огонь закрывал дорогу на Хинган. Не дожидаясь подхода основных сил, капитан начал готовить атаку. Он считал, что стремительностью ошеломит противника, а танки и самоходные орудия, под прикрытием которых пойдет пехота, избавит батальон от лишних жертв. Вызвали авиацию. В течение часа гора походила на огнедышащий вулкан, над ней столбом поднимались пламя и дым, летели осколки камня, щебенка и куски бетона. Невдалеке, в ложбинке, встал дивизион гвардейских минометов, готовый в любую минуту поддержать наступающую пехоту своим истребительным огнем.
Когда улетели самолеты, началась артиллерийская подготовка. На железобетонные колпаки был обрушен шквал огня. Но доты стояли, по-прежнему изрыгая смерть. После мощного залпа гвардейских минометов пехота пошла вперед. Японцы забились в подземелья и сидели там, как клопы в щелях при ярком солнечном свете. В напряженном молчании пехота добежала до противотанкового рва и заняла его. На вершине горы все еще гудело пламя — рвались мины, но нижние' доты уже оживали.
Солдаты, которых японцы теперь не видели, чувствовали себя относительно спокойно. Некоторые ощупывали бетонированные стены рва и осматривали броневые плиты-двери. Кашин поднял увесистый камень... но дверь открылась. Сержант даже отшатнулся в изумлении, но уже в следующее мгновение камень полетел в оцепеневшего от ужаса японца. Японец упал. Кто-то изнутри попробовал закрыть дверь, но камень лежал на пороге. Кашин дал очередь из автомата. Дверь распахнулась. Солдаты ворвались в сумерки коридора. Трое японцев не успели проскочить в следующую дверь и сдались в плен. Их немедленно отправили к комбату.
Батальон наступал, охватывая гору полукольцом. В маленьких, тесных, наскоро вырытых окопчиках солдаты сидели по двое, по трое. Все были грязные, с обветренными, почерневшими губами. Глаза от яркого солнца и пыли покраснели и воспалились.
Зайцев и Шкорин рыли один окоп на двоих. Сумка санинструктора, пробитая пулями и разорванная осколком гранаты, лежала рядом, заменяя несуществующий пока бруствер.
— От нее двойная польза, — балагурил Зайцев, сноровисто орудуя малой лопатой.— Когда ранят самого, перевяжусь, когда ее — сам цел... Наши в поле не робеют и на кочке не дрожат!
Как не позубоскалить над Шкориным! Все-то он принимает всерьез, от шутки мрачнеет, а когда поймет, расцветает чудесной улыбкой. Шкорин взглянул на него укоряюще:
— Тут люди жизни лишаются, а тебе смех.
— Не злись, брат, — не унимался санинструктор. — Давай перекурим это дело. Благо, саперы дот блокировали... и, как пишут з сводках, непосредственная опасность миновала...
Они присели в окопчике и свернули цигарки. Но прикурить не успели.
— Берегись! Берегись! — закричали рядом  саперы, предупреждая
о взрыве. Они подложили тол к амбразуре и на колпак ближнего дота. Один сапер поджег шнур и бросился со всех ног в укрытие.
Зайцев сжался в окопе и прикрылся малой лопаткой. Шкорин притиснул его в угол, тоже закрылся и сердито заворчал, что смерть от бестолкового камня самая паршивая...
Ухнул взрыв. Запахло приторно сладким. Еще не упали камни и комья земли, как донеслась команда:
— Вперед!
Дот стоял развороченный, почти лишенный колпака. Сквозь проломы в стенах виднелись разбитые пулеметы и искалеченные тела японцев. Заварзин, стреляя, бежал к окопам врага. Навстречу ему выпрыгнул японский офицер, подняв над головой саблю с непомерно длинным эфесом, за который он держался обеими руками. Короткая очередь автомата, и японец, словно споткнувшись, повернулся спиной и упал, раскинув руки.
— Ишь, загребущий! — Заварзин прыгнул в окоп, шумно отдуваясь. За ним следовали сержант Кашин и Зайцев.
— Вечная память, значит? — кивнул Кашин на труп офицера.
— За что вечная? — недовольно буркнул Заварзин.
Саперы под прикрытием танков укладывали ящики взрывчатки на следующий дот. Семьсот килограммов. Их нужно бегом принести, осторожно уложить. Горячий пот заливал лица. Как игрушечные, летели но цепи пятидесятикилограммовые ящики. Наконец, запалили шнур. Солдаты замерли, прижались к земле. Муравей пополз по травинке под носом, у Зайцева. В кустах несмело чирикнула птичка. Какой-то необыкновенный звук, вроде испуганного восклицания, встревожил Зайцева. Он поднял голову и увидел бегущего от окопов человека. Видно было, что человек направляется к развороченному снарядом пню, невдалеке от дота, который вот-вот взлетит на воздух.
— Кто это? — тревожно спросил Зайцев, приподнимаясь. — К японцам бежит? Э-эх!..
— Лейтенант Белов! — испуганно воскликнул  Шкорин. — Что он?!
Казалось, лейтенант Белов перебегал к японцам — до их траншей оставалось совсем немного, и оттуда за бегущим уже следили, неторопливо наводя на него пулемет.
— На-за-ад! — Зайцев узнал голос Самохвала. — Ложи-и-ись!
Но Белов словно не слышал крика. Перепрыгивая камни, он стремительно приближался к какой-то, одному ему известной цели.
Зайцев не успел разобраться в своих ощущениях, а рука сама потянулась к автомату. «Хоть прикрыть бы eгo» — скользнула мысль. Офицер-японец поднял руку, сейчас махнет и...
Совсем недалеко, чуть ли не в десяти шагах от японцев, мелькнула выгоревшая на спине гимнастерка Белова. И, одновременно со взмахом руки офицера, парторг упал в кусты, опередив очередь японского пулемета на десятую долю секунды.
Белов залег между камней недалеко от дота и короткими очередями, на выбор, бил подползавших к взрывчатке самураев. Никто из батальона не видел, но Белов заметил какое-то подозрительное движение со стороны японских окопов. Выдали смертников птичьи голоса. Когда Белов увидел ползущих к толу солдат, на размышление времени уже не оставалось. О том, чтобы послать кого-нибудь, парторг не подумал: на войне все равны, и если он, парторг, не покажет коммунистам пример, то кто же сможет?.. Задыхаясь, он вложил второй диск — еще несколько японцев упорно ползли. Но выстрелить не успел. Все вокруг загрохотало, точно гора раскололась на множество мелких осколков.
— Вот что! — кричал Шкорин, прыгая в пустой окоп японцев, далеко за взорванным дотом. — Обхитрить хотели! Вот что! — и никаких больше слов он не мог припомнить, потрясенный самоотверженностью лейтенанта.
Батальон уверенно продвигался к вершине. Гора казалась лестницей, где каждый взорванный дот был ступенькой к победе.
В полдень роты первого батальона достигли вершины. Пятнадцать дотов стояли без колпаков, на скрюченной арматуре висели куски бетона, обрывки японских мундиров.
К подножию горы подвезли в походных кухнях обед. Затихли выстрелы. Солдаты, по пять-шесть человек от взвода, нагруженные котелками, пригибаясь, бежали к кухням. Японцы не стреляли, замышляя что-то.

26
Наступление советских войск развивалось на всех направлениях. Приграничные армии японцев уже к утру оказались в «мешках». Бомбардировочная авиация японцев не могла подняться в эту ночь с аэродромов. Советские истребители обстреляли аэродромы, а пикирующие бомбардировщики довершили разгром. Кое-где над маршевыми колоннами советских войск еще появлялись одинокие японские самолеты, но их успешно отгоняли дружным огнем.
Если бы можно было подняться над Маньчжурией в эту ночь и охватить ее взглядом, то стала бы видна сплошная линия огня, движущаяся к центру страны от советских границ. Море кипело — ни одно японское судно не прошло в Маньчжурию, ни одно судно не прошло из Маньчжурии. А армии второго эшелона советских войск еще только садились на освободившиеся машины для марша вперед — на Чанчунь, Харбин, Мукден. Само понятие «второй эшелон» изменилось: через три часа после начала военных действий второй эшелон стал первым, а вскоре неудержимой волной покатился третий эшелон, чтобы, в свою очередь, стать первым в боях.
Всего этого не знал генерал-лейтенант медицинской службы Исии, занятый усиленной подготовкой своего оружия, которому, по его мнению, предстояло сыграть решающую роль для поворотного момента и конечного исхода войны с Советским Союзом. А там, дальше, он, возможно, обрушит свои бомбы и на головы янки, если они не сдадутся или не согласятся на почетный для Японии мир.
Первую партию фарфоровых бомб утром должны были забрать самолеты. Солдаты работали молча. Иногда их окутывал приторный, тошнотворный дым крематория. Они морщились, стараясь не дышать.
Запыхавшийся дежурный по отряду нашел генерала Исии в лаборатории первого отдела.
— Господин профессор!— заторопился он. — Бревна уничтожены полностью. Никаких происшествий нет... кроме... — он замялся.
— Что? — быстро обернулся Исии.
— Заключенный, зараженный чумой, укусил солдата Харазикуру.
— Ну?
— Солдат заперт в изоляторе. Что прикажете?
— Расстрелять! — не задумываясь, ответил Исии. Дежурный, доставая пистолет, кинулся к дверям.
— Приготовлено триста шестьдесят девять бомб, господин профессор,— доложил Кавасима, обдумывая предлог, чтобы удрать к морю, а оттуда — к американцам: хорошо, что связи с Гоммо за это время окрепли. — Отправлено на полигон триста пятьдесят...
— Заряд?
— Тридцать граммов.
— Много. Уменьшите на половину. И пятнадцати граммов блох достаточно, — усмехнулся Исии. — Будьте экономны.
Кавасима только что хотел начать разговор об эвакуации, как подбежал комендант отряда и доложил:
— Здание к уничтожению готово. Взрывчатку привезут саперы. Остается облить бензином...
Исии пошел по лаборатории, следя за тем, как осторожно пересыпают зараженных чумой блох из колб в стеклянные, рубчатые пробирки авиабомб.
Сколько труда вложил он в создание этого отряда. И все рушится. Все. Жестокие руки русских уничтожают его жизнь, его счастье. Исии хрустнул пальцами. Не бывать! Но тут же вспомнил: филиалы в Хай-ларе и Линькоу уже, вероятно, взорваны, и ничего от них не осталось, кроме битого кирпича.
— Слушайте, Кавасима,— обернулся Исии к молчаливо следовавшему за ним генералу, — прикажите уничтожить Гуюаньский филиал в роще «Одинокая».
Вот и еще один... Взорвать отряд — уничтожить себя. Это равносильно харакири. Исии брезгливо передернул плечами. Он не выносил вида своей крови, его мутило, когда случалось обрезать палец...
— Господин профессор, вам пакет от командующего, — дежурный подал тяжелый конверт, скрепленный пятью сургучными печатями.
Что еще? Исии трясущимися от нетерпения пальцами попытался разорвать плотную бумагу. Она не поддавалась. Тогда профессор зубами разорвал пакет и вынул приказ. Все почтительно отошли в сторону, напряженно вглядываясь в побледневшее лицо начальника.
«Уничтожить здание отряда завтра 11 августа к 12.00. Оставить необходимое для заражения слуг бога чумой и холерой с последующей отправкой зараженных на самолетах к линии фронта. Самому с отобранным оборудованием немедленно следовать в Порт-Артур для эвакуации в Японию. Создать подвижной отряд диверсантов, вооружить его автоматическими ручками с содержимым по Вашему усмотрению. Группа научных сотрудников будет задержана до 13 августа. По Вашему выбору определите ее местонахождение в районе ст. Пинфань.
Исполнение донесите немедленно.
Ямада».
Исии пошатнулся. Окружавшие кинулись поддержать его. Кто-то придвинул стул. Профессора осторожно посадили, точно он был стеклянным. Немой вопрос был написан на всех лицах так отчетливо, что не заметить его было нельзя.
— Господа... — прерывающимся голосом начал Исии, отпив глоток воды из поданного стакана,— государь повелел...— он судорожно вздохнул,— повелел...— Исии хотел сказать «уничтожить» — и не мог. Подчиненные заметили слезы на глазах своего начальника.— Повелел быть нам всем на родине... господа...
Лица сотрудников посветлели. Домой! Только Иосимура был недоволен, он подошел к Исии и тревожно спросил:
— А наше великолепное оружие? Неужели мы его отдадим врагу, господин профессор?
Исии отрицательно покачал головой.
— Неужели... — Иосимура смертельно побледнел, — уничтожим? Седая голова генерала поникла. Стало тихо, как будто люди стояли
вокруг постели умирающего. И в самом деле, Исии умирал. Не сам человек, а душа его, полюбившая и воспитавшая чуму, корчилась в агонии.
— Господин генерал, прибыли слуги бога. Они ожидают у ворот отряда, — комендант недоуменно смотрел на печальное лицо профессора.
— Уже?..— пробормотал Исии.— Уже? — он с трудом проглотил давящий горло горький комок и, вставая, приказал научному сотруднику Иосимуре выехать в район аэродрома: произвести заражение чумой и холерой прибывших смертников.
Иосимура, не переспрашивая, сразу же побежал в свою лабораторию, на ходу отдавая приказания санитарам.
— Сколько сейчас времени, комендант? — голос Исии стал по-прежнему твердым и, кажется, спокойным.
— Девять пятнадцать. По-московски.
— Я не спрашиваю вас о Москве! — Исии злобно глянул на коменданта, тот отступил, будто ужаленный этим взглядом. — В тринадцать тридцать машины с оборудованием и сотрудниками по списку номер один должны уйти на Порт-Артур. Я выезжаю немедленно.
— Будет исполнено, господин профессор!
От прежнего Исии ничего не осталось. Сгорбленный седенький старичок медленно побрел к выходу, изредка кивая трясущейся головой расступавшимся перед ним людям в белых халатах.



27
В тесном блиндаже опытного аэродрома наскоро оборудовали пункт отряда. Иосимура с двумя помощниками принимали «пациентов». С аэродрома то и дело взлетали самолеты. Сделав круг, они брали направление на север, к границам.
В блиндаже слышались отрывистые возгласы Иосимуры:
— Шприц! Томпон! йод!
Перед ним мелькали обнаженные спины: широкие, узкие, худые, жирные. Иосимуру не интересовали эти люди. Профессиональным движением он оттягивал кожу, делал укол, нажимал на головку поршня.
— Следующий!
Рев моторов над головой, шумные разговоры за дверью — ничто не смущало Иосимуру, он был занят делом спасения империи. Рядом, на полигоне, начальник учебно-просветительного отдела обучал добровольцев обращению с автоматической ручкой-разбрызгивателем. Пятнадцать японцев в гражданском платье слушали, пристально глядя на ловкие руки врача, выдавившие каплю мутноватой жидкости из авторучки.
— Одной только капли, — внушал врач, — вполне достаточно для крупного водоема. Через несколько суток бактерии размножатся. Я требую экономного расходования... — он замялся, подыскивая понятное для неспециалистов определение, — жидкости! Старайтесь заходить в истоки ручьев, ближе к всасывающим трубам водокачек, используйте озера, где купаются, колодцы. Мелкие болота, откуда пьет скот. Помните: пополнить запас у вас нечем. Старайтесь выбрать наиболее интересные объекты... Вы будете сеять тифы, дизентерию, холеры, сибирскую язву, — врач поднял указательный палец. — Помните: на вас взирает империя, как на героев, спасающих родину!
Окружавшие сосредоточенно смотрели на тусклую капельку, не произнося ни слова.

28
Казачий корпус генерала Бакшеева разваливался, как старое, трухлявое дерево под ударами грозового ветра. Казаки, в большинстве своем мобилизованные насильно, разбегались по селам Барги и Захинганья, закапывая или сжигая форменные мундиры. Офицеры, напуганные разноречивыми слухами, ничего не могли поделать. Уже утром десятого августа от корпуса остались лишь жалкие толпы, не способные к каким-либо активным действиям. Большие надежды возлагал Семенов на тайную сеть шпионов-диверсантов, живущих в России еще с гражданской войны, но и они, не получая долгое время заданий, разобщенные, ничего практически предпринять не могли. Большинство членов «Союза эмигрантов» попряталось, а некоторые поспешили выехать в Дальний или Порт-Артур, откуда была надежда морем добраться до «обетованного» берега Японии. А там — что бог пошлет.
Почти никого, никакой реальной силы не оставалось в руках Семенова. Он чувствовал себя одиноким и беспомощным. «Правительство» Дальне-Восточной республики перестало существовать, министры разбежались. Но Семенов еще не терял надежды. Он продолжал верить в конечную победу Японии, ибо умирать вместе с ней в его расчеты не входило. Одно дело — говорить на банкетах, писать в газеты. Но умирать!..
Действительно, он сглупил с Айронсайдом. Единственное место, где можно укрыться,— это Америка. Что из того что они союзники. Керенский-то живет припеваючи! Союз — союзом, а камень за пазухой... Черт бы побрал этого Гонмо-Айронсайда! Так некстати он подвернулся. Где он теперь? Последнее время был в Дайрене, и Семенов все-таки оказывал ему немало услуг! Что поминать прошлое. Ну, ошибся... С кем не бывает греха? Старый атаман очень много знает, не так просто списать его в расход!
— К вам японский офицер,— доложил адъютант.
Семенов направился к двери. Конечно, он, Такэока! И опять капитан. Был же подполковник!..
— Здравствуйте, Григорий Михайлович!— радостно воскликнул Такэока.— Вы по-прежнему так же молоды и бодры!
Пожимая узкую сухую руку японца, приветливо улыбаясь, Семенов •соображал: к чему этот визит?
Усевшись у открытого окна и усадив атамана, Такэока, как всегда, рассыпался в любезностях. Но сегодня атаман был хмур и неразговорчив.
— Вас огорчает война, Григорий Михайлович? — участливо осведомился Такэока, закуривая.— Ничто не вечно в этом лучшем из миров... Но ведь за ночью непременно наступает утро, Григорий Михайлович, правда? Только тот победит, кто не боится временных неудач. Кто, даже разбитый, готовится к новой войне, тот победит!
Совпадение мыслей Такэоки и Айронсайда поразило Семенова. Они думают одинаково. Значит, им приказал думать так один хозяин. Семенов растерянно улыбнулся: один хозяин, черт бы его побрал! Но, может быть, его план спасет положение?..
— Господин капитан,— начал Семенов,— я хочу предложить вам верный план спасения Маньчжурии. И не только Маньчжурии, — атаман повысил голос, изо рта полетели брызги, японец поморщился.— Всей империи!
Торопясь, Семенов изложил свои мысли, чертя по карте направления предполагаемых ударов. Такэока скептически пожал плечами.
—Вы плохо осведомлены, Григорий Михайлович,— он покусал губы.— Противник уже окружил наши пограничные армии... или заканчивает окружение. Русские перетянули сюда всю технику. Нам нужно было думать о вашем плане летом сорок второго года.
Семенов глядел на толстые губы японца, на его большие зубы и думал: «Укусил бы локотки, да зубы коротки».
— Тогда ваш план был бы осуществим. А теперь...— он снова пожал плечами.— Нужно думать о будущем, если мы хотим еще отыграться.
— Но как? — стоном вырвалось у атамана. «Может быть, Такэ-ока знает что-нибудь?»
— Мы сейчас вылетим в Дайрен, Григорий Михайлович. Там вы получите двести тысяч иен и место на эсминце. Через два дня — Токио?
Ошеломленный Семенов молчал. Наконец, после долгой паузы, через силу выдавил:
— Бросить все? Бежать?!.
— Иногда полезно отступать в порядке, чтобы сохранить силы для-решающего удара,— Такэока назидательно поднял палец.— Генерал Араки просил меня передать вам, Григорий Михайлович, его приказ: немедленно прибыть в Токио со списками агентуры — и здесь, и там,— капитан махнул на север,— мы вступаем в новую фазу: начинается подготовка войны, только более тщательная и кропотливая, чем была раньше.
Через пятнадцать минут домик в розах опустел. Мощная машина, оставляя позади клубы пыли, умчалась в сторону аэродрома. Офицеры, постояв около подъезда, гурьбой направились в ресторан.
Последними вышли солдаты. Поглядев в оба конца улицы, они быстро разбежались в разные стороны, по дороге срывая погоны.

29
Простившись с комендантом города, Карпов поехал в свой батальон. У кухонь он вспомнил, что не ел больше суток. Повар налил полный котелок, и Карпов, примостясь у камня, с удовольствием взялся за ложку. День дышал покоем. Орудия били где-то далеко и глухо. В высоком синем небе на север, к родным местам, плыли облака. Здесь, у подножия Обо-Ту, среди густого кустарника, было по-особенному мирно: пышные цветы не примяты, лошади с хрустом жуют сочную траву, повар, шутя и пересмеиваясь с солдатами, наливает в котелки аппетитно пахнущий борщ.
— Тенко хейко банзай!— этот протяжный крик, донесшийся с вершины сопки, сразу вернул ощущение тревоги, которой Карпов жил последние часы.
Солдаты уже бежали вверх по сопке. Не отставая от них, Карпов, пригибаясь, направился к передовой линии, куда, видимо, вели все переходы. «Только бы с Ольгой ничего не случилось»,— мелькнула, мысль.
Догадка Самохвала оправдалась. Заметив движение в окопах батальона, японцы решили воспользоваться случаем и оттеснить батальон вниз. Большие надежды они возлагали на два фланговых замаскированных дота. До сих пор они ничем не обнаружили себя.
Самохвал поднял солдат в контратаку. Началось то, что на военном языке называется «ближний бой»: противники второй раз сошлись врукопашную. Не выдержав штыкового удара, японцы дрогнули. Батальон пошел вперед. Именно в этот момент, решающий исход боя, скрытые доты одновременно открыли пулеметный огонь. Пули дробили камень. Осколки камня ранили так же, как пули.
Продолжать контратаку было бы безумием. Батальон залег под перекрестным огнем. Воздух, насыщенный свинцом и каменной крошкой, стал густым и горячим. От непрестанного, неумолчного треска звенело в ушах. Пулеметы били и били, не утихая ни на секунду.
Зайцев и Шкорин лежали рядом, укрывшись за камнем на самом фланге батальона. Они были в относительной безопасности: камень надежно прикрывал их.
— Вот сыплют!— Зайцев втянул голову в плечи.— А наши молчат. Стреляй хоть ты, Шкорин!
— Куда?— Шкорин сосредоточенно просматривал кусты около линии обороны противника.
— Куда-нибудь—пуля виноватого найдет!
Но шутки не получилось, голос санинструктора дрожал. Уже кричали раненые, а капитан Самохвал погрозил кулаком, когда Зайцев попытался выползти на открытое место.
— Это что же... Всех перекалечат.
Шкорин, не отвечая, отодвинулся от Зайцева и выглянул из-за камня. Дот был совсем близко. Если добраться до ближних кустов, можно будет... Шкорин достал из-за пазухи противотанковую гранату, проверил автомат и пополз.
— Куда тебя понесло?— кричал Зайцев. Но Шкорин не обернулся. Спустя минуту, Зайцев увидел стертые подошвы его ботинок и на них ряд блеснувших гвоздиков. Потом кусты сомкнулись. «Убьют»,— тревожно подумал Зайцев, порываясь за Шкориным, но кто-то, совсем недалеко, вскрикнул, и Зайцев, уже не обращая внимания на взвизгивание пуль, решительно двинулся на крик.
...Кусты скоро кончились. Перед Шкориным открылась небольшая полукруглая полянка, а в конце ее — тщательно замаскированный колпак дота. Амбразура была открыта, виднелись стволы трех пулеметов. Шкорин прополз еще немного. Только бы не заметили японцы! Промахнуться он не мог — до дота было не больше пяти метров. Шкорин перенес тяжесть тела на левую руку, выбирая положение поудобнее, и не заметил, что из-за дота высунулась голова японца. Они кинули гранаты одновременно.
Взрыв застал Зайцева у камня, куда он с трудом перетащил раненного в голову солдата. Дот замолчал. В тишине — она казалась теперь-страшнее грохота — отчетливо прозвучал призывный клич Подгалло:
— Коммунисты, вперед!
Оглушенные внезапной атакой, японцы откатились. Вскоре замолк и второй дот на фланге. Остался последний — на вершине сопки.
Карпов успел добраться до стыка первой и второй рот, когда японцы снова поднялись в атаку.
Японское командование подтянуло части из других узлов сопротивления, бросив в бой основные силы, намного превосходящие силы некомплектного батальона Самохвала. Стальные заслонки-двери распахнулись, и навстречу нашим войскам сплошным потоком поползли солдаты в желто-зеленых мундирах. Огневая сила японцев неизмеримо возросла. Батальон, как единое живое тело, наткнувшееся на неодолимую' преграду, дрогнул и остановился.
Пушка верхнего дота то и дело злобно плевала снарядами. Цепи батальона редели. Наступал переломный момент. Казалось, что у наступающих уже не хватит сил подавить превосходство противника и остается одно — отступить, понеся тяжелые потери. В это время в центре батальона, хорошо видимое всем, поднялось и на мгновение застыло над головами залегших солдат Красное полковое знамя. Знаменосец, высокий, похожий на борца лейтенант, поднял знамя в вытянутых руках и торжественно, как на параде, пошел вперед, охраняемый только двумя настороженно сверкавшими штыками. Широкие складки знамени медленно шевелились, колеблемые слабыми порывами ветерка.
Единый возглас вырвался у всех. Солдаты поднимались. Даже раненые, покачиваясь, вставали.
Японцы, не обращая внимания на потери, шли в атаку. Карпов бросился им навстречу, стреляя из автомата. Вокруг кипела рукопашная схватка, слышались стоны, хрипы, возгласы. Где-то близко раздался голос Подгалло:
— Вперед! Победа на гребне!— он первым, кинулся за знаменем.
«Жив!» — удивился Карпов, взглянув на знаменосца. Близко от лейтенанта замелькали желто-зеленые мундиры. Лейтенант упал, но знамя успело лишь чуть наклониться: его подхватил Золотарев.
Разорвался снаряд. Комья земли скрыли Подгалло. Взрывная волна опрокинула Карпова. Поднявшись, он увидел: подполковник медленно клонится набок. Карпов в несколько отчаянных прыжков опередил всех и еле успел подхватить его. Обветренные черные губы подполковника слабо шевелились. Лицо было залито кровью. Глаза тускнели, смерть гасила их.
— Вперед! Не останавливаться...— расслышал Карпов.— Только вперед...— Подгалло дрогнул, брови его поднялись, и лицо приняло удивленное выражение, словно он не мог понять, что это с ним произошло.
Карпова душила ярость. На глазах закипели слезы. Убит Подгалло!
Карпов выпрямился во весь рост и, не вытирая слез, крикнул:
— Вперед! Отомстим!
— Отомстим! Смерть самураям! — лавина солдат, намного опередив знамя, покатилась к вершине сопки.
Трупы в зелено-желтых мундирах устилали путь батальона. Вырвавшиеся вперед солдаты залегли около последнего, уже онемевшего, колпака дота.
Идя следом за атакующими, Зайцев ни на секунду не забывал о Шкорине. Воспользовавшись затишьем, он побежал к правому доту и недалеко от него увидел неподвижное тело Шкорина, наполовину скрытое раскидистым кустом бузины с яркими гроздьями ягод, похожими на пятна крови.
Шкорин дышал глубоко и прерывисто. Правое плечо его, лицо и шея были в крови. Когда Зайцев кончил перевязку, Шкорин застонал и открыл глаза.
— Костя?..— он слабо улыбнулся.— Заняли наши сопку?.. Да?.. Ну и ладно...

30
Фрол Куприянович Зотов, растерянный и бледный, в ночном халате, в сапогах на босу ногу, бегал из комнаты в комнату, собирая ценности: статуэтки дорогого фарфора, золотые и серебряные безделушки, ковры, которым было много-много лет. Вещи уже не помещались в сейфе, и Фрол Куприянович остановился перед открытой стальной дверцей, бережно прижимая к груди бронзового рыцаря — старинные голландские часы. Они были особенно дороги: в основании их были спрятаны ценные бумаги — акции японских заводов. Ужас лишил старика сообразительности. Больше смерти боялся Зотов русских войск: все его имущество будет отобрано, кому понадобится потом нищий? «Бывший винокуренных заводов владелец». Бывший!..
Близкие выстрелы вывели его из оцепенения. Зотов снова заметался по комнате, натыкаясь на стены. Он прижимал часы, не замечая, что меч рыцаря сломан и беспомощно болтается на растянувшейся пружине. Наконец, втиснул рыцаря в сейф и с трудом запер дверцу. Куда спрятать ключи? Безумным взглядом Зотов обвел стены кабинета, обитые штофными обоями, и вдруг приник к окну. На углу горел его магазин. Фонтаны огня то и дело вылетали на улицу: взрывались бутылки со спиртом. От горячего дыхания пожара коробились и сохли листья яблонь. Чуть подальше, через дорогу, какие-то темные фигуры выносили из его склада тюки, ящики, связки, выкатывали бочки. Глухо застонав, Зотов упал на стул и обхватил голову руками. Теперь он воочию увидел, как рушится его состояние. Неведомые законы властно ворвались в жизнь и сокрушили ее.  В городе — коммунисты. Русские. Вот и японцы рассеялись, «яко дым от лица огня...» Страх и любопытство боролись в нем. Он боялся русских солдат, боялся своих бывших рабочих. Но непреодолимое любопытство влекло его к этим людям — взглянуть, какими они стали, что говорят, как посмотрят на пего, чье имущество растаскивают сейчас. Грабят!
Фрол Куприянович решительно зашагал к складу. Он пересек улицу и подошел к широко распахнутым дверям. Исковерканный замок попался под ноги. Он поднял его и осмотрел. Никуда не годится! Отбросил в сторону. Мелькнула мысль: может, починить? И уже наклонился, чтобы поднять замок, но его толкнул проходивший мимо китаец с мешком муки на плечах. Фрол Куприянович наступил па полу своего халата и упал на четвереньки. Китаец торопливо сбросил мешок и помог старику подняться.
— Ушибся, дядя?— участливо спросил он, заглядывая Зотову в лицо, но вдруг отшатнулся и сказал сурово:— Тебе, дядя, помирай поди-ка нада. Шел бы ты домой! Ходи-ка!— решительно закончил он и подтолкнул Зотова.
Фрол Куприянович хотел по привычке выругаться, осадить зарвавшегося «ходю», но вокруг них собиралась молчаливая, хмурая толпа истощенных, одетых в лохмотья людей. Подобрав полы халата, прижимая к животу карман с драгоценными ключами, Зотов убежал в сад и, забравшись в чащу смородины, затаился, как мелкий воришка. Умирать! Всем своим существом Зотов протестовал против смерти. Он будет жить! Назло этим голодранцам! Во вред им. Врут! Опять настанут для него золотые дни, уж он сумеет рассчитаться... Кто этот китаец? Лицо как будто знакомое... Грузчик! Грузчик, которого он уволил! Болел китаец, что ли? Но имени бывшего грузчика Фрол Куприянович припомнить не мог. А имя-то и казалось ему самым главным. Без этого он не сможет найти преступника...
Зотов встал и направился к дому. Пусть грабят склады. В конце концов черт с ними! Не вечно здесь будут русские. Они все равно уйдут. С новым правительством он сумеет договориться— какое бы оно ни было, китайское или Черта Ивановича Веревкина! Все равно, только бы не коммунистическое.
Фрол Куприянович запер двери на все засовы, опустил в кабинете темные шторы и. вытерев вспотевшую лысину, зажег свечу, присел к письменному столу. Голова слегка кружилась. Нужно бы подкрепиться, но за продуктами придется идти в другой конец дома, на кухню, по темным страшным комнатам. Зотов остался на месте, неподвижный, как изваяние, только пальцы, странно голые без перстней и колец, слегка шевелились.
Стрельба и взрывы откатывались теперь все дальше — к сопкам, за реку, на дорогу к Хингану. Это уже не тревожило Зотова. Он принял решение: пережить как-нибудь страшное, смутное время, затаиться. Кому понадобится старик? Ну, разграбят имущество, растащат обстановку. А золото и ценные бумаги он под утро закопает. Вскроют сейф, найдут безделушки и ковры. И Зотов довольно усмехнулся. Нет, его не так-то легко пригнуть!
Рассеянный взгляд упал на серебряный с чернью поднос для писем. Вечером Зотов рано уснул и не успел просмотреть почту. А теперь-то к чему она? Вчерашний день! Перебирая цветные конверты, старик внезапно ощутил слабость. Сердце будто остановилось. Адрес на белом измятом конверте был написан до ужаса знакомым почерком. Угловатые косые буквы как будто бежали, торопясь, догнать друг друга. Фрол Куприянович дрожащими пальцами разорвал конверт. Выпала небольшая сложенная вдвое бумажка.
«Я узнал, что ты предал Лизу. Человек без чести и совести не имеет права иметь детей — у меня теперь пет отца».
Вот оно, возмездие... Совсем не оттуда, откуда ждал. Ни надежд на лучшее, ни будущего больше нет.

31
Батальон занял последнюю линию японских окопов. Сопротивление самураев было сломлено. Они ушли под землю в коридоры дотов. Горячее дыхание боя еще не замерло: вели пленных, несли раненых. Саперы минировали каждую щель, откуда могли выползти японцы.
Вечерело. От реки повеяло прохладой. Солдаты снимали каски, подставляя потные головы свежему ветру.
Карпов спускался по сопке в штаб батальона. Подходя к санпункту, услышал:
— Зайцев, носилки за Ковровой! Она правее дота... — Тот, кто кричал, вдруг умолк, увидев Карпова.
«Ольга?..» Карпов остановился. Казалось, ударили по сердцу, и оно сжалось. Ему хотелось сорваться и бежать, бежать—искать Ольгу. Но сил не было, тело не повиновалось ему. И куда бежать?.. Он с трудом повернулся и увидел, что из ближнего окопчика ему призывно машет рукой связист. Голова кружилась. И вспомнился вдруг опять Подгалло. Пересиливая растущую слабость, он заставил себя пойти. Тяжело дыша, словно эти десять шагов он нес непосильную тяжесть, присел в окопе и взял телефонную трубку. Откашлялся.
— Слушаю!
— Двадцать четвертый?— издалека спрашивал подполковник Сгибнев.
— Так точно.
— Доложите обстановку.
— Атаковали японцы,— Карпов закрыл глаза, собираясь с мыслями.— Атака отбита. Сопротивление противника подавлено. Выходы из. укрепрайона минированы,— он помолчал и сказал через силу:— Подполковник Подгалло...
— Знаю,— сдержанно ответил командир полка.— Его уже привезли,— в трубке послышался прерывистый вздох.— Сколько дотов не взято?
— Дотов? Взяты все. Сейчас подорвут последний. Сгибнев спросил, не нужно ли подкрепление.
— Подкрепление?— опять тупо переспросил Карпов.— Нет, не надо. Пошатываясь, он вернулся к санпункту, куда уже принесли Ольгу.
Солдаты молчали. Камалов хотел было подойти к старшему лейтенанту, но вдруг остановился и отвернулся.
— Ты, однако, не мешайся,— запоздало шепнул ему Турин,— одному-то в таких делах способнее.
Зайцев, стоя на коленях возле носилок, держал руку Ольги и считал удары пульса. Карпов молча опустился на колени по другую сторону.
Ольга лежала с закрытыми глазами. Лицо ее, неподвижное и какое-то отчужденное, напоминало гипсовый слепок. Рассыпанные волосы, казалось, потускнели, не отливали, как всегда, темным золотом.
— Ну, Костя,— шепотом спросил Карпов, боясь потревожить Ольгу.
— Выживет,— ответил Зайцев. Он перевязывал ей плечо, сквозь бинт проступали яркие красные пятна. Разрезанная гимнастерка давно уже пропиталась кровью.— 'Вы не волнуйтесь. Я еще на вашу свадьбу приеду... если позовете.
Карпов встал, держа в руке каску.
— Она к раненому подползла,— рассказывал кто-то.— Командир роты кричал, чтобы не ходила. Да разве ее удержишь? За пятым раненым пошла. Эх!.. А тут еще снайпер... разрывной пулей...
— Тише!— с досадой остановили его.— Видишь, старший лейтенант... Карпов резко наклонился, неловко поцеловал Ольгу в холодные губы
и стремительно, не оглядываясь, пошел под гору.

32
Деморализованные сокрушительными ударами советских войск части Квантунской армии, которым удалось вырваться из блокированных населенных пунктов, лишенные связи со своими штабами, отступали на восток, стремясь вырваться за Хинган. Отступали группами, в которых уже не было воинского порядка и дисциплины. Большинство перевалов Хингана блокировали партизаны и, как ни плохо были они вооружены, били отступающих самураев яростно и беспощадно.
Бойцы отряда Сан Фу-чина утром десятого августа задержали пятерых японцев и привели в штаб. Командир вызвал Римоту — тот теперь часто служил переводчиком. Офицер сурово взглянул на вошедшего и гордо отвернулся, небрежно процедив сквозь зубы:
— Изменник подобен змее. Его давят, а не вступают с ним в беседу. Четверо солдат сидели в землянке вдоль стены на корточках и испуганно поеживались.
— Что он сказал?— спросил Чжу Эр.
— Я сказал,— на чистом китайском языке повторил пленный,— что изменник подобен змее...— но испуганно отшатнулся, не договорив.
Даже Сан Фу, хорошо знавший Чжу Эра, удивился. Всегда спокойный и выдержанный, Чжу Эр яростно грохнул кулаком по столу:
       — Ты сказал — изменник?! Кому?! Родине, где хозяйничают воры и  разбойники?— он помолчал, тяжело дыша.— Ты сын помещика и сам помещик, не так ли?
       Пленный молчал.
— Так!— ответил за него Чжу Эр.— Значит, наш Римота изменил тебе, тебе, вору, который крадет труд крестьян, не так ли?— он поправил очки и уже спокойно предложил Римоте: — Узнайте, кто солдаты?
Один оказался рыбаком, трое крестьянами-издольщиками. Да, жизнь их трудна. Да, их дети голодают. Да, они издольщики такого же помещика, как их офицер. Почему воюют за него? Нет, они воюют за императора. Им приказал император, а его ослушаться нельзя: он живой бог на земле, потомок Аматерасу. Нет, они не видели его. Его нельзя лицезреть, он солнцеподобен.
— Вот,— усмехнулся Чжу Эр,— вот кому не хочет отдавать наш Римота свой труд, свою жизнь. Он хочет, чтобы крестьяне ели то, что родит их земля, та земля, которую обрабатывают они, а не ты, сын помещика и сам помещик... не так ли? Положите руки на стол, ладонями вверх!— приказал он неожиданно.
Несмело приблизившись, солдаты показали свои загрубелые, мозолистые ладони. И невольно все взглянули на руки офицера — чистые, холеные.
— Переводи, Римота! — приказал Чжу Эр.— Вот вы кому служите, солдаты! Служите этому паразиту, чтобы он жил, не зная ни забот, ни труда, ни горя. А ваши жены и дети умирают с голоду. Не так ли?
— Так!— солдат, бывший рыбак, сжал кулаки.— Скажи начальнику, брат,— обратился он к Римоте,— я понял! Наш Токуда-сан дает нам лодки и сети, а берет девять частей из десяти от всего улова. У него тоже чистые руки!
Офицер опустил голову. Пальцы его дрожали.
— Уведите его,— сказал Чжу Эр.
Когда в штабе остались только солдаты, Чжу Эр и Шин Чи-бао начали с ними большой разговор. И только по тревоге они вышли к отряду, оставив солдат подумать на досуге.
К перевалу подходило до роты японцев. Они шли толпой, не похожей на воинское подразделение. Но это были враги, и отряд приготовился к бою.

33
Камалов ходил по окопам, предлагал трофейные сигареты в пестрой веселой коробочке.
— Побалуйтесь пшеничными, братья-славяне!
— Выбрось ты их, Камалов,— устало отмахнулся от него Сайразов. Он сидел и баюкал ушибленную руку, вытянув ноги поперек траншеи и полузакрыв глаза.— Какие шутки!
Все понимали — это временная передышка, впереди много километров злой маньчжурской земли. Прольется еще кровь не одного солдата.
— Кто со мной? — Степа Гурин вскрыл штыком банку консервов. Сайразов отвернулся. Его мутило. Вид трупов, тяжелый запах тлена
вызывали тошноту.
К солдатам подошел старшина и тоже присел в кружок. Разговоры смолкли. Кто-то, блаженно отдуваясь, пил воду.
— Тихо, слушайте...— Гурин перестал жевать и прижался ухом к земле.
Солдаты насторожились и явственно услышали музыку и песни, глухо доносившиеся из-под земли.
— Это где же? — Сайразов недоуменно огляделся.
— В казематах под сопками. Понимаешь, какая история: у них там подземная железная дорога,— пояснил старшина.— Капитан сказал, что вечером мы их,— он стукнул по земле ладонью,— зажмем.
В штабе батальона — он был теперь в подорванном доте — Самохвал собрал командиров рот и взводов. Они расселись по кругу у стены, опираясь на автоматы. Сквозь железный переплет арматуры сорванной верхушки дота виднелось вечернее небо, озаренное красными лучами солнца.
— Японцы живут под землей,— говорил Самохвал, расстилая карту с нанесенными на ней укреплениями противника.— Значит, у них должна быть электростанция где-то за пределами сопки. Иначе мы ее обнаружили бы. Нужно искать кабель, саперы уже ищут. Найдем — весь гарнизон в наших руках. Оставим их без воды, света, вентиляции, без связи. Выделите по пять человек от взвода с лопатами и посылайте вот сюда,— Самохвал склонился над картой, намечая точки, где следует начать поиски.— К утру кабель приказываю найти.
Самохвал не без основания предполагал, что за ночь, установив связь, японцы подтянут подкрепления и снова атакуют батальон. Тогда придется отходить и начинать все сначала, нести новые жертвы.
Темнело. На небе появились первые крупные звезды. От реки потянуло ветерком, стало прохладно. Солдаты, оставшиеся в траншеях, дремали. Дремота была чуткой: чуть посильнее ветер шевельнет кустарник — руки уже крепче сжимают автомат, глаза пристально всматриваются в темноту. Примостясь на камне в разбитом доте, измученный двумя бессонными ночами, капитан заснул. Дважды сменялись караулы и дозоры. В два часа ночи прибежал Гурин.
— Товарищ капитан, нашли!— кричал он, расталкивая Самохвала.
— Кого нашли? Где?— Самохвал вскочил.
— Тут, рядом, кабель! Вроде бревна смолевого. Саперы до проволоки добрались.
Самохвал побежал. Под сопкой, почти у реки, кто-то высокий взмахивал топором и ухал, словно дровосек; из-под ног летели фонтаны золотистых искр. Капитан понял — саперы. Отчаянный народ!
— Что вы делаете, черт вас возьми!— сердито закричал он.— Убьет!
— Ничего, товарищ капитан!— засмеялся сапер.— Меня пуля японская не берет, не то что...
Гарнизон Обо-Ту, оставшись без воды, света и вентиляции, предпринял ночью три отчаянные атаки. О начале их извещали разрывы мин — японцам ни разу не удалось вывести из-под земли больше роты солдат. Едва открывались двери, как с нашей стороны их забрасывали гранатами.
У самураев оставался единственный выход — капитуляция.

36
Штаб Квантунской армии был похож на охваченного жестокой лихорадкой человека. Одуревшие от бессонницы штабные офицеры забывали утром тушить свет и поднимать темные шторы. Рассыльные и связные сбились с ног, передавая разноречивые приказы и распоряжения. Метались без толку, задыхаясь от спешки. А сводки с фронтов поступали все тревожнее и тревожнее. Ночью генерал Хата докладывал командующему:
— За истекшие сутки мы потеряли тридцать два города и три укрепленных района. Пленными, ранеными, убитыми и блокированными около ста пятидесяти тысяч солдат и офицеров. Наступление ведется в основном в трех направлениях...
Генерал Ямада, поблескивая очками, молча слушал, делая отметки на карте, разложенной на широком столе. Тяжелые шторы на окнах были спущены. Население Чанчуня, особенно китайцы, глухо волновалось, и полицейским дважды за день приходилось разгонять толпу, собиравшуюся под окнами штаба. «День назад китайцы не смели бы пройти по этой улице, а сегодня...» По какой-то странной, не осознанной ассоциации, Ямада вспомнил русскую женщину с ребенком на руках. Где это было? Она что-то кричала на дурном японском языке. В отряде Исии! Но что она говорила? Ямада задумался. И внезапно в монотонно журчащую речь Хаты влился гневный голос русской: «Вам все припомнят! Вам отомстят, изверги проклятые! Придет и ваш час!»— «Странно!» — пренебрежительно усмехнулся Ямада.— Не могла же она знать всего этого». Час еще не пришел и вряд ли придет. И вдруг он увидел плачущего ребенка на руках матери, закованной в кандалы. Такого с ним еще никогда не бывало. Он открыл глаза и заставил себя прислушаться к голосу начальника штаба. Ну, конечно, это унылый Хата нагнал воспоминания: и до чего он похож на Исии! Ямада неприметно усмехнулся. Никакие воспоминания не заставят его потерять рассудок!
Углы громадного кабинета тонули в полумраке, только настольная лампа бросала свет на озабоченное лицо Хаты с дрожащими дряблыми щеками. Лицо начальника штаба показалось командующему неприятным. Он поморщился.
— Бронетанковые подвижные колонны советских войск,— продолжал Хата,— вступили в предгорья Хингана. Вот сюда,— он ткнул сухим желтым пальцем с обкусанным ногтем в кружок на карте и замолчал, пытаясь угадать мысли командующего.
Ямада молча пожевал губами и слегка наклонил голову, ожидая продолжения доклада.
— Авиация русских продолжает наносить удары по нашим тылам и коммуникациям. Многие железнодорожные узлы парализованы. Мы лишены связи с частями на севере, северо-востоке и западе. Ни один наш самолет не смог подняться в воздух. Помощь ставки императора — двенадцать транспортов, шесть эсминцев и три миноносца — не пришла,— Хата замялся. Он боялся сказать командующему правду: помощь и не придет. Суда или потоплены, или взяты в плен. Хата поклонился, блеснув лысиной, и замер в почтительной позе, ожидая решения.
Часы из темного угла глухо вызвонили три удара. Ямада вздохнул, слегка постучал сухонькими пальцами по подлокотнику и скрипуче сказал, по-стариковски устало откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза:
— Пишите, генерал.
Хата поспешно сел, открыл папку и достал чистый лист бумаги.
— Солдаты императора! — торжественно начал командующий.— Божественный государь послал нам помощь на... — Ямада в раздумье поглядел на лепные украшения потолка,— на двухстах судах! Из Ямато завтра вылетит армада,— так и напишите, Хата,— армада самолетов. Самураи! Император ждет от вас подвига во славу страны ваших предков. Убивайте каждого чужого, кто пришел в эту облагодетельствованную нами страну. Помните: вы самураи — народ, избранный богом повелевать всеми народами мира!— Ямада выпрямился в кресле и внимательно смотрел на колонки иероглифов, возникавших под быстрым пером Хаты. Реденькие, седые брови Ямады встопорщились, глаза запали и, отражая свет лампы, жестко поблескивали. Голос постепенно окреп, в нем появились сухие металлические нотки.— Будьте жестоки, самураи! Вам нет ничего запретного. Убивайте! Убивайте противника всегда и везде!— Ямада передохнул.— Вот и весь приказ, Хата. А дальше — только вам,— он нахмурился.— На пути отступления отравить водоемы. В южные районы забросить чуму,— раздумывая, постучал холеным ногтем по столу.— Все зараженные слуги бога пусть сдаются в плен...— Ямада задохнулся и замолчал, устало закрыв глаза... И опять появилась женщина с ребенком. Она смело шла к столу. Кандалы ее тихо позвякивали: «Придет и ваш час!»
Ямада вздрогнул. Хата удивленно поднял брови. Репродуктор в темном углу внезапно ожил:
— Господин командующий, воздушная тревога! В городе уже рвались бомбы.

37
Утром второго дня солдаты увидели над центральным дотом Обо-ту белый флаг. Самохвал приказал прекратить огонь и дать ответный сигнал.
На штыке подняли полотенце. И сейчас же из дота на вершину сопки выполз японец и пошел к белому флагу. Он казался вдвое меньше от частых поклонов и приседаний. Со всех сторон на него смотрели строгие настороженные глаза. Зная вероломство врага, солдаты были готовы встретить сокрушительным отпором любую провокацию.
Японец остановился в трех шагах от окопа Зайцева, поднял рук: вверх и сказал тихим покорным тенорком:
— Моя ходи-ка нада самая борьсой капитана.
— Иди сюда!— крикнул Гурин. Ему было поручено проводить парламентера в штаб.
Оглядываясь на покинутый дот, японец спрыгнул в окоп. Его провели на командный пункт. Скоро стало известно, что японцы из укрепрайона, согласились на безоговорочную капитуляцию.
Наступила звенящая тишина. Застрекотали кузнечики, несмело запели жаворонки, зашуршал ветер в кустах. Из центрального дота, строго по одному, выходили понурые японцы — почти все без погон и знаков различия. Они боязливо озирались по сторонам и бросали оружие по, ноги часовому, одиноко стоявшему на колпаке дота.
Советские солдаты подходили к строю пленных, с интересом разглядывая их лица, странно похожие друг па друга, сиявшие одинаково, испуганно-приветливой улыбкой.
— Довоевались? — с усмешкой спросил Зайцев. — Эх вы, самураи!
Насосались крови, а на расправу жидковаты? И про харакири забыли!
— Засем забыри? — воскликнул японец, бывший парламентер.-
Наша капитана шибко ругай: давай харакири — живота резить...— он говорил охотно. — А засем резить? Ниппон ходи нада. Мадама живи Ниппон... — грусть послышалась в его голосе. — Маренькая рюди живи...— он скользнул взглядом по суровым лицам русских.
— Гляди, как разговорился! — изумился Гурин и, подойдя ближе, спросил: — Ты, однако, кто будешь? — видя, что, тот не понял, Гурин повторил вопрос, подделываясь под речь японца: — Твоя чего умеет?
— Ситеряйра! — с готовностью ответил тот и, опустив голову, покраснел.

— Стрелять, говоришь? Это, считай, ты делать разучился! — насмешливо заметил Зайцев.
— Ну, не все они такие оголтелые,— Камалов протиснулся к Зайцеву.— И у них хорошие попадаются.
— Э...— протянул Зайцев.— Черная собака, белая собака... Все одно! Будут хороши, когда деваться некуда.
Но для Турина безоружный японец был уже не враг. Ему хотелось узнать: кто воевал против него?
— Ниппон — крестьянин? — настаивал он.
Японец напряженно улыбался, собрав лоб в морщины.
— Скосимо вакаримассен ,— растерянно ответил он.— Извинице... Турин повторил вопрос, подкрепляя слова жестами.
— Моя фанза...— японец шевелил губами, подыскивая нужное слово.— Фанза дерай! — радостно воскликнул он.
— Значит, строитель! — облегченно вздохнул Турин, вытирая выступивший пот. — Понятно! — он улыбнулся. — Хорошо, что ты никому под горячую руку не попался.
Подбежал запыхавшийся Сайразов, забывший о боли в руке.
— Где комбат? Ай-бай, жолдастар! — в. голосе его слышалась зависть.— Под горой, у моста, наши генерала поймали. Говорят — командующий укрепрайоном, — и с горечью в голосе спросил: — Думаешь, генералы всегда попадаются? Ай-бай!.. Это, жолдас, не поручик. Что я теперь в ауле говорить буду? Просмотрел генерала, совсем рядом был...
Он долго еще сокрушался под смех окруживших его солдат.

38

В штаб дивизии на самоходном орудии доставили сухощавого японца — в форме, но без знаков различия. Увидев дежурного, он четко, раздельно выговаривая слова, спросил по-русски:
— Где я могу видеть генерала, командира вашей высокочтимой армии?
Намура был совершенно уверен, что к укрепрайону прорвалась танковая армия. Хитрость с фарами на подходах к городу обманула его разведку.
В комнату вошел советский генерал.
— Вверяю себя вашей чести, высокорожденный победитель! — напыщенно произнес японец и, положив ладони на колени, склонился в поклоне.
— Правильно, Намура, — генерал усмехнулся. — Я действительно высокорожденный — сын кровельщика. Как же вы оказались вне укрепрайона, когда весь гарнизон под землей?
Тишина. Намура нервно потер руки и тихо сказал:
— Я вышел погулять...
Штабные офицеры сдержанно засмеялись.
— Кто же его задержал... на прогулке? — генерал обернулся к окружавшим.
— Я, товарищ генерал. Старшина Золотарев.
— От лица службы объявляю благодарность.— Золотарев выпрямился по-уставному, намереваясь ответить, но генерал жестом остановил его.— И награждаю орденом Красной Звезды.
— Служу Советскому Союзу!
— Хорошо служите, Золотарев.
— Так точно! — невпопад вырвалось у Золотарева, он покраснел. Генерал улыбнулся.
Всеми забытый, стоял Намура, опустив голову и нервно покусывая тонкие губы. Очки его, тускло, поблескивая, сползли на самый кончик короткого тупого носа.

39

Утром Карпов по поручению начальника политотдела дивизии выбрал место для захоронения погибших советских воинов. Затем поехал в русский пригород, чтобы разыскать столяров.
С машиной поравнялся пожилой русский, тяжело опиравшийся на палку. Шофер резко затормозил.
— Гражданин! — окликнул Карпов.
Пожилой испуганно остановился к начал кланяться. Шофер тихо проворчал:
— До чего людей довели, сволочи! — и сплюнул. Карпов спросил:
— Вы не скажете, где живет столяр? Лучше — гробовщик.
После короткого раздумья человек, опять-таки с поклоном, начал объяснять. Но Карпов усадил его в машину и попросил указать дорогу. Тот нехотя согласился. Попетляв по переулкам, они остановились возле небольшой приземистой избушки с двумя вишнями в глубине двора, покрытыми черными переспелыми ягодами.
Проводник хотел выйти из машины, но Карпов приказал шоферу отвезти гражданина туда, куда он шел. Старик рассыпался в благодарностях, даже слезы выступили у него на глазах. Карпов вошел во двор, густо заросший лебедой и крапивой. Только от калитки к двери избушки и к сарайчику была протоптана чуть заметная тропинка. Карпов постучался в дверь, рассеянно оглядывая запущенный дворик. Сруб у колодца прогнил и завалился. Под вишнями буйно разрослись кусты бузины.
— Кого ищете, господин офицер? — послышался сзади глуховатый старческий голос.
Быстро обернувшись, Карпов увидел в дверях сарайчика высокого, но уже согнутого годами старика с широкой седой бородой и густыми усами, одетого в просторную холщовую рубаху.
— Я ищу, гражданин, мастера-гробовщика,— ответил Карпов, подчеркивая слово «гражданин».
Старик слегка смутился и затеребил бороду.
— Вы уж не прогневайтесь, коли, не так назвал... не по - принятому,— старик шагнул вперед. — В привычку вошло... Тут кругом «господа» живут,— насмешливо добавил он, указывая на свою ветхую избушку.
Карпов понимающе улыбнулся.
— А гробовщик — это я и есть, — словоохотливо продолжал старик, ободренный улыбкой. — Ремесло, правда, не особливо почетное, но тоже нужное. Да вы заходите в мастерскую! Что на солнышке-то стоять.
Карпов вошел в сумеречный сарайчик, пропитанный запахом сосновой смолы.
— Нам нужны ваши невеселые изделия. Конечно, за плату.
— Да я... Какая там плата! — старик подошел к Карпову. — Не знаю, чина-то вашего,— с сожалением проговорил он.— Вы не подумайте: вот-де, старик обрадовался — гробы делать! Да у меня сердце кровью обливается...— он отвернулся.— У меня у самого сын в армии.
— В какой? — скорее из вежливости, чем из сочувствия спросил Карпов.
— Как в какой? — сердито обернулся старик. — В русской. В советской. Генерал-майор. Давно в Героях Союза.
Карпов удивленно поднял брови.
— Генерал-майор?! Простите, не знаю вашего имени-отчества...
— Федор Григорьевич Ковров,— с готовностью представился старик и вдруг встревожился: — Что с вами?
Карпов побледнел.
— И внучка у вас есть в Союзе?.. — тихо спросил он, всматриваясь с непонятной тревогой в лицо старика.
— Есть, товарищ офицер, — радостно подтвердил Федор Григорьевич, впервые назвав незнакомого человека товарищем. — Есть... Оленькой зовут.

40

Маньчжурия — природная крепость. На границах с Советским Союзом расположены мощные горные хребты, поросшие девственным лесом. Они затрудняют продвижение крупных войсковых масс и оберегают сердце Маньчжурии: Харбин, Чаньчунь, Гирин, Мукден. С запада на полторы тысячи километров тянется Большой Хинган, на севере - Иль-хури-Алинь и Малый Хинган, на востоке — Чаньбошаньская горная система. По рубежам обороны протекают полноводные реки — Амур, Аргунь, Уссури. В остром углу, образованном реками Амур — Уссури, раскинулись труднопроходимые болота. На юго-западной границе — безводные степи и пустыни.
Тринадцать лет готовились здесь японцы к войне с Советским Союзом. Тринадцать тысяч километров железных, пятьдесят тысяч километров шоссейных и улучшенных грунтовых дорог покрыли Маньчжурию обеспечивая высокую маневренность и бесперебойное снабжение Квантунской армии. Вдоль границы на некоторых, наиболее важных, участках было построено до восьми долговременных огневых точек на каждый километр фронта. На горных хребтах и реках созданы оборонительные районы, эшелонированные на 150—180 километров в глубину. Поселения японских колонистов обнесены каменными крепостными стенами с бойницами; подступы к мостам и тоннелям в горах защищали доты с круговым обстрелом.
Замысел советского командования предусматривал стремительность действий в сочетании с быстрым оперативным маневром и сокрушительными ударами. План намечал единовременное нанесение ударов с трех главных направлений: Монгольская Народная Республика, Забайкалье, Дальний Восток. Была поставлена цель — окружить и пленить Квантунскую армию, отрезав коммуникации в Китай и дороги к морю.
На всех направлениях наступление развивалось успешно. Советские танкисты в короткий срок перешли труднодоступные перевалы Большого Хингана. Этот переход не имеет себе равных в истории военного искусства. Выйдя на равнину внутренней Маньчжурии, танковые соединения с десантом пехоты и мотопехота опередили японские войска в развертывании. Японский кулак Чанчунь — Мукден — Гирин бессильно разжался.
Несколько опережая события, скажем: 14 августа 1945 года деморализованная невиданными ударами советских войск императорская ставка приняла провокационное решение — объявить капитуляцию, но переговоры о разоружении армии затянуть, тем временем накопить войска на флангах наступающих и отсечь вклинившиеся в Маньчжурию советские части.

41

Последним очагом сопротивления японцев в Хайларе был асфальтированный мост в излучине Хайлар-хэ. Окопы охватывали его полукругом, упираясь флангами в реку. Бежать японцам было некуда: город занят, путь в укрепленный район отрезан. Мост они защищали с ожесточением, стараясь вырваться из окружения. Избегая лишних жертв, командование советской дивизии предложило капитуляцию гарнизону моста. Но японцы ранили офицера-парламентера, шедшего с белым флагом. Тогда было решено уничтожить окруженных самураев.
Тихая, сонная Хайлар-хэ отражала ночное звездное небо и пожары, догоравшие в центре города. Огненные блики выхватывали из темноты то камыш, то воду, то трупы японцев на мосту, то хмурые затаившиеся дзоты. Карпов и Самохвал пришли в роту Горелова уточнить обстановку и сообщить приказ генерала: не выпускать японцев из окружения, добить всех, кто не пожелает сдаться.
Лейтенант Горелов устроился у моста по-домашнему. В отвоеванном дзоте он оборудовал командный пункт. Солдаты принесли из разрушенных домов стулья и даже лампу со стеклом. У амбразуры, обращенной к реке, дежурил пулеметчик. Когда Самохвал и Карпов пролезли в узкую входную щель, командир роты дремал на охапке сена в углу дзота.
— Спишь?— шутливо крикнул Самохвал над ухом Горелова.
Тот вскочил, ударился головой о низкое перекрытие потолка и, потирая ушибленное место, виновато проговорил:
— Никак не могу привыкнуть... Все на воле и на воле, а тут почти два дня в собачьей конуре.
— Боевое охранение на мосту? — Самохвал наклонился к амбразуре и посмотрел на реку.
— Никак нет. Метров за пятьдесят.
— Почему не атакуете? Кого ждете? — сердито нахмурился Самохвал.— До зимы намерены тут возиться? Разведку провели?
— Так точно,— Горелов начал докладывать обстановку, а Карпов вышел в окоп к солдатам.
— ...изуродовали они его по-страшному,— говорил пожилой усатый ефрейтор, дымя самокруткой.— Видать, оглушило его. Когда мы отошли, сразу не хватились... Ну и пропал.
— Это о ком? — спросил Карпов.
— Про Коваленку,— ефрейтор обернулся.— На мосту нас самураи минометным огнем накрыли. Коваленку ранило. Японцы его и забрали,— он помолчал.— Сейчас изуродованного подбросили.
— Запугать хотят,— сказал кто-то из темноты.
— Бестолку,— ефрейтор затушил окурок.— Опоздали пугать-то.
Стало необычно тихо. Проглянула луна. Теперь Карпов видел лица солдат, неестественно бледные в лунном свете.
Коваленко... Озорной парень, земляк, волжанин. Кочегаром плавал. Мечтал стать капитаном. Не дожил...
Впереди застучал японский пулемет, как бы вздыхая между выстрелами: та! — вздох, та!— и снова вздох.
— Застукотела, чахотка,— ефрейтор осторожно выглянул из окопа.— Темно.
В бруствер звучно шлепались пули. Кто-то около моста крикнул протяжно и тоскливо: «А-а-а-а-а!» — и умолк. Где-то прозвучала автоматная очередь. Разорвалась граната.
Солдаты разбегались по местам. Огоньки выстрелов растревожили темноту.
Нарастающий свист мины заставил пригнуться. Она взорвалась недалеко. Противно провизжали осколки.
— Из полкового плюнули,—знающе определил ефрейтор, отряхивая пыль с плеч.
Мины начали падать чаще и ближе. Солдаты прижались к земле, прикрываясь лопатками. Двое — Мабутько и Калякин устроились в нише, подрытой в сторону противника. Карпов хотел, было пройти по окопу дальше, как вдруг снаряд ударил в бруствер. Земля вздрогнула, застонала и медленно осела. Карпов почувствовал невыносимую тяжесть, удушье, перед глазами поплыли зеленые, фиолетовые, синие пятна, и он потерял сознание.
Очнулся от холода. Наклонившись, Самохвал лил ему на грудь и лицо воду из фляги.
— Жив?
Карпов не ответил. В голове шумело, как будто там работала мельница, перед глазами опять закачались цветные пятна.
— Банза-ай! Ба-анза-а-ай! — совсем близко хрипели пьяные японцы, невидимые в темноте.
Самохвал и Горелов побежали на командный пункт, куда их позвал связной: звонили наблюдатели с заречной сопки. По цепи передали — убит пулеметчик. Карпов заставил себя встать. С трудом выпрямился. Его качало. Медленно переставляя негнущиеся ноги, он пошел к пулеметному гнезду. Наклонить голову ниже бруствера не хватало силы. Золотарев поддерживал его и возбужденно о чем-то говорил. Карпов прислушивался, но никак не мог уловить смысла его слов: шум в голове становился нестерпимым.
— Кого задавило? — переспросил он, хватаясь за понятое слово.
— Мабутько с Калякиным,— удивленно ответил Золотарев,— я же вам говорил. Прямо начисто! А вас вышвырнуло и присыпало. Смотрю, сапоги торчат. Ну, я к вам...
Они подошли к реке. Окоп кончился. Под обрывистым берегом плескались волны. В крайней ячейке возле пулемета возился солдат. Карпов оперся грудью о стену окопа. Пересиливая слабость, заставил себя оглядеться. Увидев конец пустой пулеметной ленты, послал Золотарева за патронами. Пулемет был в исправности. Пока он проверял замок, Золотарев принес три коробки. Карпов вложил ленту и навел пулемет на край моста, где находился японский дзот.
Сбоку бросили осветительную ракету. Японцы залегли. Их фигуры усеяли перепаханную снарядами луговину. Ракета погасла. Стало еще темнее. Выстрелы зазвучали громче. Взрывы ослепляли. Сквозь путаницу звуков прорывались истошные крики японцев, рвущихся к сопке.
По траншее подошел Самохвал со взводом первой роты.
— Как думаешь,— спросил он.— Если мы ударим во фланг?
— Пошли! — Карпов достал пистолет.— Если не ударить во фланг, будет много жертв. У японцев сохранилась артиллерия. Отрезать живую силу — тогда проще. Пошли! — и решительно выскочил на бруствер.— В ата-а-ку! Ур-р-а!
Не оборачиваясь, он бежал рядом с Самохвалом. Их обгоняли солдаты. Мелькнула фигура японца со штыком наперевес. Не целясь, Карпов выстрелил. Сзади его толкнули, и он упал, больно ударившись коленями о камень. В ту же секунду труп свалился ему на ноги. Золотарев откинул мертвого японца, подхватил Карпова подмышки, помогая подняться. Все это произошло мгновенно, и Карпов не успел понять, что же случилось.
— Ура! — гремело вокруг, перекрывая выстрелы.
Только немногим из японцев удалось бежать. Большинство осталось лежать на поле. А те, что успели сдаться в плен, шли в тыл под охраной автоматчиков. Рота заняла все дзоты и пролет моста до первой фермы. На дзоте противоположного берега поднялся белый флаг.
Карпов присел в окопе около самого моста, снял каску и вытер потное лицо. Кажется, и здесь кончилось. Сдаются. Золотарев, сидя рядом, протирал автомат, ругая вполголоса липкую маньчжурскую грязь.
— Вы здесь, товарищ старший лейтенант? — тихо окликнул Гурин и спрыгнул в окоп.— Капитана ранило...
— Куда? Где он? — встрепенулся Карпов.
— Он вас толкнул, когда в вас японец нацелился, а его — пулей,— Гурин шмыгнул носом, — в санбат отправили.

42

Знакомый штабник несколько часов назад шепнул подполковнику Киосо: «Русские тапки перевалили Хинган и полным ходом идут на Харбин». Это было ночью, а теперь — утро. Не верить нельзя: русские самолеты не дают подняться ни одному камикадзе  «Божественный ветер» не дунул ни разу. Подполковник поежился, глядя на пустынную окрестность, загроможденную невысокими пологими сопками. Вдруг из-за них появятся танки?..
Киосо был сапером. Он взрывал разные объекты и привык не спрашивать объяснений у начальства. В конце концов, не все ли равно, что взрывать! Рушится армия, погибает цвет японского войска, жалеть ли камни!
Получив от коменданта здешнего отряда план построек, Киосо занялся подсчетом нужного количества взрывчатки. Приказано оставить пепел. Что ж, пепел так пепел. Теперь уже все равно. Как ни спешили солдаты, подготовительную работу удалось закончить только к полудню. Проверяя закладку взрывчатки, Киосо увидел в подвале, возле крематория, кучу трупов.
— Куда их девать? — тревожился комендант.— Сможете ли вы, господин подполковник, заодно и их...— он махнул рукой в сторону подвала.
«Если не соглашусь,— подумал Киосо,— комендант задержит до утра. Начнется возня с крематорием...» — и он поспешил согласиться.
— Но, господин подполковник,— вкрадчиво говорил комендант,— ручаетесь ли вы, что все это...— он замялся.— Что все это исчезнет бесследно? Приказ очень строг, и мне не хотелось бы...
Киосо не дослушал. Дорога каждая минута, а этот вертлявый человечек ничего не хочет соображать. Киосо приказал облить трупы и стены подвала бензином и побежал к машинам. Электрики тянули провод за сопку, откуда отчетливо был виден весь городок, густо заросший зеленью. Приветливо блестело многочисленными окнами центральное здание, окруженное высокой двойной стеной.
— Зачем в этом доме такие большие окна? — удивился Киосо, в последний раз осматривая городок.
— Так было нужно,— коротко ответил комендант. Он не стал рассказывать, что это здание — внутренняя тюрьма — никогда не имело окон.— Делайте свое дело, господин подполковник.
Киосо решительно повернул рычажок... Там, где секунду назад белели постройки, и кудрявилась зелень, поднялся столб огня и дыма. Горячая упругая волна воздуха пронеслась над людьми. Раздался треск, как будто раскололась земля. Спустя полчаса машины саперного батальона проходили мимо городка. Там бушевало пламя, и жирный, черный дым тяжелой копотью оседал на лица и руки людей.
Пожар продолжался около трех суток. Генерал Исии был в это время недалеко от Порт-Артура, где его ждал миноносец. Там, на борту, нетерпеливо вглядывались в каждую машину, входившую в порт: «Скоро ли?» По кораблю ползли слухи: русские эскадры подходят к Порт-Артуру и... нужно быстрее бежать.
Бежать, бежать!
43

Зотов бессознательно искал оправдание своей жизни. Когда ночью он увидел людей, расхищавших его имущество, то испытал чувство какой-то злой радости. Не он один — все люди жадны и бессовестны. И дай им возможность, они тоже станут наживать капиталец. Как и он, ограбивший склады китайских купцов в 1920 году.
Захотелось узнать, что именно похищено. Зотов переоделся в старенький костюм, завязал лицо тряпкой и вышел на улицу. Было по-осеннему прохладно. Пахло горьким дымом. Мостовая и узенький тротуар засыпаны пеплом. Дом на углу, где когда-то жили знакомые японские офицеры, разрушен, на втором этаже обвалилась стена. Пестрое кимоно зацепилось рукавом за балку перекрытия и походило на удавленника. Зотов содрогнулся: больше всего на свете он боялся мертвецов...
Он повернул за угол, но, пораженный, ухватился за фонарный столб, чтобы не упасть. Аккуратно закрытые брезентом, стояли вдоль улицы бунты товаров, а около них — его товаров! — ходил вооруженный китаец с красной повязкой на левом рукаве. Это уже было слишком! Китайцы — и не украли! Русская голытьба, за которой нужно смотреть в оба, ничего не тронула! Шатаясь, Зотов повернул обратно.
Войдя в пустой дом, он заперся на множество крючков и цепочек. Еле добравшись до кабинета, упал в кресло, закрыв лицо руками. И вдруг припомнил Лизу. Ее любил сын. Сын! Вот кто смог бы сейчас его поддержать!.. И принялся старик жестоко упрекать себя в том, что разрушил счастье сына, значит — и свое. Сын! Сын! Разве он, отец, хотел ему зла?!
В дверь постучали, и загудело в пустых комнатах набатным колоколом. Не смея спросить, кто стучит и по какому делу, Зотов трясущимися руками хватал крючки, и, снимая один, машинально набрасывал второй. Опять постучали, но уже нетерпеливо.
— Господи! Помяни царя Давида...— белыми губами шептал Зотов.
В щель протискалась фигура, до глаз замотанная женским клетчатым платком и, поманив за собой обалдевшего старика, тревожно озираясь, пошла в комнаты.
— Господин Зотов!— торопливо заговорил человек.— Вы меня не знаете, но я имею честь знать вас. От господина атамана Семенова.
Первый раз за истекшие сутки Зотов вздохнул облегченно. В почтительном шепоте он уловил прежнее отношение к себе — хозяину жизни.
— Чем могу служить?
— Нас никто не слышит?
Зотов отрицательно покачал головой.
— Я от господина атамана,— продолжал человек, не открывая лица. — Мне нужен приют на время, пока наши вернутся в город.
«Наши — японцы!» — догадался Зотов.
— Это вопрос нескольких дней. Уже высаживаются в портах гигантские силы. С американцами заключен мир. Теперь они совместно с нами ударят по коммунистам и... дверь заперли?..
— Кажется, нет...— неуверенно ответил Зотов.
— Черт возьми! — выругался незнакомец и поспешил в коридор. Но глухо ахнула входная дверь, и кто-то вбежал в вестибюль.
— Куда мне? — незнакомец метнулся к двери в комнату Михаила, она оказалась запертой.
Неожиданно для себя обретя ловкость и силу, Зотов отпер дверь и, втолкнув пришельца, снова запер ее, а ключ положил в карман рядом € ключом от сейфа.
Шаги слышались все ближе. Вот они замерли. Дверь рывком распахнулась, и Зотов в ужасе попятился — перед ним стоял Михаил, возмужавший, суровый. Совсем чужими стали ласковые прежде глаза.
— Ну, здравствуй, господин Зотов,— криво улыбнулся Михаил.
— Здра...— у Зотова перехватило дыхание. Сын! Сын! Но радости не было. Вихрем пролетела мысль: а что, как он войдет в свою комнату и застанет там этого... того...— Здравствуй, сынок.
Михаил передернул плечами, подошел к столу.
— Вижу — не рад,— холодно произнес он,— Да я и не ждал радости. Не нужна она... Где Лиза?
— Я не... я не знаю...
— Мне нужна, правда. Любая, правда.
— Да откуда мне знать?..— снова начал старик.
— Я сидел в подполье у Ковровых... когда ты у них зимой окошко вышиб. Помнишь?
Нет! Во стократ было бы легче, если бы сын ругался и кричал, тогда бы твердо знал: откричится и остынет. А сейчас — чужой человек, и говорит чужим голосом, чужие, страшные слова.
— Ну?
И старик решился:
— Пинфань... станция под Харбином... Там какой-то отряд Исии генерала...
Сын молча пошел к выходу. Но у дверей остановился, медленно повернулся и бросил:
— Предатель.
Где-то очень далеко хлопнула дверь. Очень, очень далеко. И сразу же раздался требовательный стук. Зотов долго не мог попасть ключом в замочную скважину.
— Черт возьми,— прошипел незнакомец, выходя.— В этой комнате дьявольская ныль. Я чуть не расчихался,— и повелительно: — Заприте дверь, господин Зотов.
Когда старик вернулся в комнату, гость, раздевшись и поджав ноги, сидел в кресле. Он внимательно смотрел в щелочку меж ставнями на улицу.
— Кто это был? — спросил он, не оглянувшись.
Крестясь и мелко дрожа, Зотов повалился на диван. Рыдания подкатывали к горлу, мешая дышать. «Как он сказал? Дьявольская пыль!.. Да, да, да! Пыль! Вот что осталось от шестидесяти лет жизни...»
А гость, не обращая внимания на состояние хозяина, задумчиво говорил, потирая шишкастую голову:
— Будем жечь и убивать голопузую сволочь, чтобы она не мешала жить честным людям,— и, ехидно засмеявшись: — Мы им покажем «народную власть» во всей красе! Да перестаньте хныкать, черт вас побери!
Пыль... пыль... и ничего больше. Зотов заплакал. Но слезы не принесли облегчения. Нет больше сына. Нет. Это навсегда. «Предатель... А ради кого? Кого ради?..»
— Ради кого? — стоном вырвалось у Зотова.
Незнакомец посмотрел на корчившегося старика блестящими глазами кокаиниста:
— Ради кого, спрашиваете вы, господин Зотов? — он скривил губы в издевательской усмешке.— Коммунисты говорят, что все в нашем мире делается ради его величества капитала.

44

В этот вечер на улицах «первого Токио» стоял неумолчный шум. На это не были знакомые и привычные зазывные крики уличных торговцев: сегодня улицы гудели тревожно. Дороги из города еще с утра были запружены нескончаемым потоком беженцев. Их не  могли остановить даже войска, высланные после того, как была смята реденькая цепочка  жандармов. Люди забыли закон и порядок. Обращение божественного императора к народу не произвело впечатления; паника царила, катилась все дальше и дальше.
На перекрестках гремели репродукторы:
Светел, ясен и высок,
ты цари
Дольше скал и волн морских,
Ярче утренней зари!..
Заглушая торжественные звуки гимна, слышались истерические выкрики:
— Русские высадились на Хоккайдо!
— Танки, танки в городе! Толпа шарахалась.
— Американцы готовятся сбросить атомную бомбу на Токио!—твердил пожилой богато одетый японец, садясь в машину.— Разве я могу рисковать?
— Атомная бомба? Вряд ли, Итаки-сан, — убеждал его молодой человек в европейском костюме.— Их больше нет у американцев...
— Танки! Бомба! Танки! — на разные голоса повторялись в толпе страшные слова.
«Передаем правительственное сообщение, — гремел над городом голос диктора.— Атаки русских повсеместно отбиты. Наши армии перешли в решительное наступление на всех фронтах. Недалек день, когда знамя Страны Восходящего Солнца будет раззеваться над Сибирью...»
Но уже никто не слушал и не верил.

45

Михаил Зотов пробрался в Хайлар из освобожденного партизанами района Маньчжурии с небольшой группой разведчиков. Командованию отряда нужно было связаться с наступающими советскими частями для совместных боевых действий на Хингане.
Выполнив приказ и узнав от отца про Лизу, Михаил в тот же день рассказал все Федору Григорьевичу, а сам решил, во что бы то ни стало пробиться в Пиньфань. Но в полдень его вызвал мэр города.
Возле подъезда бывшего японского штаба стоял вооруженный китаец из отряда городской охраны. Он беспрепятственно пропустил Михаила к дежурному, тот направил Зотова к мэру. В кабинете слышались голоса. На тихий стук Михаила никто не ответил, и он, решительно распахнув дверь, вошел.
За столом в уютном кресле полулежал седой китаец. Лицо его показалось Зотову знакомым. Посетители вскоре ушли, закончив какой-то непонятный Михаилу разговор о муке, пекарнях и дровах.
— Что стоишь, Мишка? — приветливо окликнул мэр.— Садись. Ты не к японцам пришел...— и, слабо шевельнув рукой, указал на стул перед столом.
— Ван... Ван Ю?! Откуда?
— Не шибко, Мишка! — улыбнулся Ван Ю, когда Михаил кинулся к нему с объятиями.— Меня нельзя тряхай... трясти...— поправился он.— Контузило.
— Совсем седой!.. И почему ты здесь? Ведь ты уходил туда, в Россию.
— Это потом, Мишка! Потом все скажу,— Ван Ю нахмурился.— Тебе дело есть.
Михаил сел, не сводя глаз с Вана.
— Ты про Лизу хочешь узнать? Так? Ну, я скажу. Была она тут в тюрьме. Сутки. А потом отправили. В отряд Исии.
— Знаю, — помрачнел Михаил.
— Ну, хорошо,— Ван Ю чуть повернул голову и поморщился. — Болит. Фу-у. Своих нашел. В тюрьме...— он помолчал, собираясь с силами.— Тебя никуда не пущу. Ты местный. Из купцов. Ну, ну, — остановил он вскинувшегося Михаила, — тише, Мишка. Купцы все прячут. Хлеб. Муку. Ты повадки купцов знаешь. Должен знать: рос, жил с ними,— Ван Ю поднял палец, заметив, что Зотов хочет возразить.— Надо найти хлеб. Людей кормить надо. Рабочих. Бедноту. Нищих... Так? — требовательно спросил он.— Разве не за это ты воевал? Так?
— Так, — Михаил встал.
— Понял? Шанго. Бери с собой человек пять с оружием. Иди. Без хлеба тебе сюда дороги нет!

46

По всем дорогам Маньчжурии мчались танки, артиллерия, автомашины с пехотой. Если встречался пункт, пытавшийся оказать сопротивление, его окружала передовая часть и завязывала бой. Но следовавшие за ней полки шли дальше, не задерживаясь. У частей был жесткий график движения, и они выполняли его.
Полк Сгибнева прорвался к перевалам в районе станции Ирэктэ и углубился в горы. Сокращая путь, Сгибнев решил провести полк лесом. Пятнадцать километров нужно было пройти за полтора часа. В ночь на этом направлении, новом для японцев, пойдет за Хинган моторизованная армия. По сведениям, переданным из штаба дивизии, перевал был свободен, его давно уже заняли китайские партизаны отряда Сан Фу-чина.
Эти сведения Сгибнев получил вечером, а ночью, когда полк был в пути, обстановка изменилась. Оказалось, что японская часть, неожиданно смяв малочисленные партизанские заставы, заняла вершину, но не осталась на ней, а спустилась в густой лес, где легко было замаскироваться.
Сан Фу-чину ничего не оставалось, как ограничиться перестрелкой, чтобы успеть увести от разгрома остатки своего отряда и встретить советские войска на опушке леса.
К перевалу полк вышел точно в срок. Почти одновременно из-за поворота показался первый советский танк. Разведчики донесли: дорога идет по открытому безлесному хребту и простреливается на протяжении пятисот метров. Пройти по ней невозможно. Партизаны берутся провести советские войска в тыл японцев, но предварительно нужно миновать открытый участок пути. По краям — пропасти, их не перелезешь и за сутки.
— Попытаемся,— сказал Сгибнев, в раздумье, постукивая по карте карандашом.— Обходный путь составит лишних сорок пять километров.
— Я думаю, эти пятьсот метров все-таки можно проскочить.— Карпов разложил свою карту.— Добраться до этого кустарника и — в лес. Рискуем только потерять машину.
Сгибнев внимательно выслушал его и одобрил план. Карпов отобрал солдат и партизан, заставил их потренироваться. За пятнадцать секунд группа успевала покинуть машину и рассредоточиться.
— Можно отправляться, — решил Сгибнев.
Золотарев затягивал ремешок каски под подбородком. Зайцев заботливо прилаживал санитарную сумку. Карпов достал пистолет и осмотрел его.
— Внимание! — подполковник поднял руку.
Пулеметы, спрятанные в кустах, открыли огонь по перевалу. Машина рванулась. Сидевшие в ней не слышали выстрелов, только фонтаны пыли мелькнули впереди. Машина резко остановилась. Но через мгновение снова понеслась. Теперь столб огня и дыма взметнулся сзади. Однако мотор был уже поврежден, и, проехав еще метров сто, машина, густо и едко коптя, замерла окончательно. Карпов держал наготове дымовую шашку. Он запалил ее, кинул возле машины и скомандовал: «Марш!..»
Солдаты и партизаны под прикрытием дымовой завесы незаметно скрылись в лесу. Пушка японцев молчала.
— Молодцы, ребята! — Сгибнев снял каску и вытер влажный лоб. Разделив людей на две группы, Карпов поставил задачу: скрытно
окружить японцев на перевале и по сигналу с дороги атаковать. В случае, если обнаружат раньше, атаковать, не дожидаясь сигнала.
Цепляясь за кусты и обнаженные корни деревьев, солдаты начали взбираться на кручу, заходя японцам во фланги. Поднявшись на вершину, Карпов послал Камалова и еще двух солдат с партизаном на разведку. С обрыва, из-за кустов, был хорошо виден поворот дороги. Над машиной все еще поднимался дым. Разведчики скоро вернулись.
— Пушка рядом совсем,— шепнул Камалов,— а чуть подальше окопы. Пустые.
— Подойти можно?
— Можно!
Задумчивый шум леса скрадывал шорох осторожных шагов. Не утихали ни на секунду птичьи голоса.
Группа Камалова замаскировалась в кустах совсем близко от противника. Было видно, как низкорослые японцы в зелено-желтых шинелях собирались кучками, курили, смеялись, глядя на дорогу. Долетали звуки чужой речи. До условного сигнала оставалось еще десять минут! Карпов не отрываясь, смотрел на дальний поворот дороги, откуда должна была подняться ракета.
Слева застучал пулемет, и почти одновременно донеслись глухие разрывы гранат. Карпов понял — обнаружили левофланговую группу. Японцы беспорядочно заметались.
— Огонь! — Карпов бросил гранату и короткими очередями, на выбор, стал бить из автомата.
Спрятаться японцам было некуда: русские били с трех сторон. А по дороге, которая считалась непроходимой, уже мчались наши танки.
Через несколько минут все стихло. Немногие уцелевшие самураи бросили оружие и сдались в плен.
Камалов хотел перезарядить автомат, взял диск и охнул, почувствовав острую боль в руке. Гимнастерка потемнела от крови. И увидел: прямо под обрывом шли машины с солдатами. Вдалеке строились партизаны. Забыв о боли, он замахал здоровой рукой:
— Вперед, друзья!
Ему показалось, что он, Камалов, находится сейчас на командном пункте большого начальника, откуда, как на ладони, видна вся война.
— Ты что? — удивленно спросил подошедший на крик Зайцев.— Все равно тебя никто не слышит за четыреста метров, — заметив кровь на рукаве его гимнастерки, встревожился:—Царапнуло? Эх! — он присел и стал перевязывать рану. Камалов морщился и охал.— Ничего, Комелек, ничего, пулевая в момент заживет... Как это ты пулю поймал? Ведь не каждая в кость, иная и в куст. Ты бы ее туда...
Камалов застонал.
— На границе тебя сильнее царапнуло, и то не охнул, а тут...
— Ну, тогда я совсем умирать собрался...
— Вот-вот! — подхватил Зайцев.— Теперь ты знаешь, умирать — не лапти ковырять: лег под образа, да выпучил глаза!
В кустах кто-то застонал. Зайцев тотчас поспешил на помощь. Уже издали послышался его басок:
— Ищи санитарную машину, Комелек! Прокатись...
Золотарев видел, как Зайцев нагнулся над раненым японцем и, расстегнув сумку, полез за бинтом. Глухо прозвучал выстрел, и санинструктор упал в высокую траву, как будто нырнул в зеленоватую спокойную воду с крутого яра. Золотарев в несколько прыжков подбежал к дубу, у которого лежал японский офицер, вскинул автомат и дал короткую очередь. Тело японца вздрогнуло, пистолет выпал, пальцы судорожно ухватились за траву и замерли.
Зайцев лежал на спине. Широко раскрытые глаза его смотрели сквозь густую листву в небо. Под левым карманом гимнастерки расплывалось темно-ржавое пятно.
Обессиленный, еще не веря своим глазам, Золотарев опустился на колени и тихо позвал:
— Костя! Костя!
Зайцев не отозвался. Крепкие руки его с мозолистыми широкими ладонями были беспомощно разбросаны в стороны, левая нога подогнулась и подмяла куст лиловых цветов. Из раскрытой санитарной сумки высыпались бинты. Каска откатилась в сторону, и ремешок ее, еще хранивший теплоту человеческого тела, раскачивался, колеблемый ветерком.

47

14 августа появилось сообщение японского правительства о безоговорочной капитуляции:
«Император издал императорский рескрипт о принятии Японией условий Потсдамской декларации... Его величество также готово дать от себя приказы всем военным властям, где бы они ни находились... прекратить боевые действия и сдать оружие».
Вечером Ямада вызвал начальника штаба в кабинет со спущенными шторами и пятном света от настольной лампы на карте.
— Немедленно откомандируйте двух офицеров из отдела разведки е штаб американских войск, — приказал он.— Пусть предложат правительству господина Трумэна полный протекторат над Китаем, обещают вывод наших войск из Китая и, если нужно, совместную борьбу против армии китайских коммунистов. Пусть обещают от имени императора Маньчжурию и, как крайний случай, Корею, — он бормотал все это, как вызубренный урок.— Чтобы покорить мир, нужно сначала покорить Азию; чтобы покорить Азию, нужно сначала покорить Китай; чтобы покорить Китай, нужно сначала покорить Маньчжурию и Монголию; чтобы покорить Маньчжурию, нужно сначала покорить Корею и Тайвань.
Хата торопливо записывал.
— Основная мысль, генерал, которую вы должны провести, — продолжал Ямада, — это раскол между Америкой и Советами, — ненавидяще блеснув очками, Ямада поднялся.— Надеюсь, вы понимаете, как нам важно сохранить свои базы здесь, рядом с Дальним Востоком России. Пусть сюда, в Маньчжурию, придут англичане, янки, французы — все равно. С ними мы найдем общий язык и общие интересы. Китай настолько большая лошадь, что легко вынесет на своей спине и трех седоков. Если враг сильнее тебя, стань умнее его; если он победил тебя, думай о новом бое, копи силы, наполняйся ненавистью, — Ямада резко кашлянул и, дернув бровью, медленно сел.— Если Макартур отклонит наше предложение, пусть офицеры летят дальше, в Вашингтон. У наше-

го человека в английском посольстве они получат исчерпывающие инструкции,— Ямада закрыл глаза и, помолчав, отпил глоток воды.— К командующему советскими войсками полетите вы, — Хата вскинул голову.— Да, генерал, именно вы. Предварительно свяжитесь со штабом по радио и спросите разрешения,— Ямада горько усмехнулся.— И действуйте так же. Говорите о нашем договоре с Америкой, как о совершившемся факте,— русские поверят. Они знают — от янки можно ожидать любого...— Ямада кашлянул.— Теперь о наших делах. Ямада открыл папку с надписью: «Весьма важно».
— Запишите, Хата, и передайте сегодня открытым текстом в Токио,— он усмехнулся:—«Квантунская армия разбита. Наступательный дух подорван. Согласно вашему приказу о капитуляции, войска складывают оружие», — Ямада взглянул на замершего Хату и спросил: — Сколько солдат ушло в горы?
— Двенадцать тысяч, господин командующий.
— Сигоку...  Пишите дальше: «Потери по предварительным данным — двести тысяч солдат и офицеров. В том числе, восемнадцать генералов». Все. А шифром сообщите военному министру, что, несмотря на приказ о капитуляции, армия будет воевать до последнего солдата. И, если вы добьетесь у русских недельной передышки, мы перебросим войска из Китая, соберем два кулака на флангах и...— Ямада пристукнул кулаками по резным подлокотникам кресла.
На следующий день японские войска, выполняя секретный приказ Ямады, повсеместно перешли в наступление. Но успеха не добились. Советские подвижные части шли сплошным потоком по всем направлениям, четко, как выверенные часы, сменяя одна другую на узких маньчжурских дорогах. Пятнадцатого вечером было опубликовано «Разъяснение Генерального штаба Советской Армии о капитуляции Японии». В нем говорилось, что вчерашнее сообщение императора Японии только общая декларация — приказ по Квантунской армии не отдан, а поэтому нужно наступать, не теряя ни минуты.

48

Дивизия, в которой служил Карпов, вместе с танковой бригадой ворвалась в Цицикар. Самоходки и танки с десантом пехоты окружили военный городок. Гарнизон — двенадцать тысяч солдат и офицеров — сдался без единого выстрела. Сложив оружие, японцы построились в походные колонны, и пошли в лагерь, за город, под охраной советских автоматчиков.
В полдень, когда закончился прием пленных, Сгибнева, Харченко и Карпова с группой офицеров вызвали в штаб армии. Их провели к командующему. Командующий представил им генерал-майора Пристучко, смуглого и моложавого. Лицо генерала было сейчас сурово и сосредоточенно.
— Нам, товарищи, выпала большая честь, — начал Пристучко, поочередно останавливая пристальный взгляд строгих светлых глаз на лицах собравшихся.— Десантом с воздуха нам поручено занять жизненные центры Маньчжурии — Чанчунь и Мукден. Но десант будет несколько необычным — два самолета на город, — заметив среди офицеров движение, он поднял руку: — Учтено все. Во-первых, психологический фактор — нас не ждут. Второе: действовать, смотря по обстановке, но в любом случае спокойно и решительно. Третье — нас поддержит народ. Население к этому готово. Война идет уже шестые сутки. Сокрушительная война. Возьмите по двадцать автоматчиков,  я дам переводчиков и...— он на долю секунды замялся, — и проводников, если можно так сказать. Проводников по городу. От вашей решимости зависит окончательный разгром врага и деморализация всех оставшихся частей. Мы должны взять в плен штаб Квантунской армии, состав бактериологических отрядов и белогвардейскую головку — Семенова, Родзаевского и прочих, тем самым ликвидировать пятую колонну на Дальнем Востоке. Вылет в час ноль-ноль из Цицикара. Остается ровно девять часов. Успеете сделать все, что нужно. Вот приказы. Один — подполковнику Харченко. Я с вами, — улыбнулся Пристучко.— Возьмете? Второй — подполковнику Сгибневу. В приказах все сказано ясно. Отбирайте солдат — секретно. Смелых, решительных. Итак, до встречи на аэродроме. Карпов, оставшись наедине со Сгибневым, недоверчиво спросил:
— Это серьезно? Сгибнев засмеялся:
— Война, Карпов, иногда принимает неожиданные формы.
— Но ведь там многочисленные гарнизоны.
— Дело серьезное, что и говорить.

49

Утром, когда над водами стлался туман и в убогих китайских селах еще крепко спали петухи, па аэродромах Чанчуня и Мукдена приземлились самолеты с яркими красными звездами на серебристых крыльях.
В Чаньчуне из самолета вышел, расправляя затекшие ноги, подполковник Харченко — высокий, ясноглазый. С ним прилетел генерал-майор Пристучко с офицерами отдела разведки штаба фронта. За ними высыпали автоматчики и быстро, беззвучно заменили охрану аэродрома. Японцы не успели опомниться, как бравый черноусый старшина собрал их, уже пленных, в караульное помещение, обрезал телефонные провода и сигнализацию и, строго погрозив кулаком, припер снаружи дверь колом. Подполковник Харченко с переводчицей и двумя автоматчиками вошел в кабинет коменданта аэродрома. Комендант спал на диване. Разбуженный автоматчиками, он долго протирал глаза, пытаясь понять происшедшее. Поняв, наконец, что это не сон, а явь, он потерял сознание. Тут же переводчица позвонила по телефону начальнику гарнизона барону Отодзо и приказала явиться на аэродром. Через полчаса к комендатуре подкатил роскошный автомобиль. Барон, недовольно хмурясь, вошел в кабинет и окаменел от изумления, увидев за столом советского подполковника.
— Даю пять минут на размышление, — бросил Харченко.— Или безоговорочная капитуляция, или... ну, скажите там...— кивнул он переводчице.
Барон Отодзо присел и как-то странно зашипел, глядя на часы.
— Он говорит: времени на размышление мало.
— Мне некогда, — Харченко встал.— Поехали в его штаб! — он кивнул на сгорбившегося барона.— Там скорее договоримся.
Барон побледнел и что-то быстро заговорил, приложив руку к сердцу. — Он согласен.
— В штаб поехали! — повторил Харченко, уже не обращая внимания па Отодзо.
Черноусый старшина, усевшись за руль вместо шофера-японца, осматривал приборы и проверял тормоза.
Отодзо испуганно взглянул на старшину и, предупредительно раскрыв дверцу перед подполковником, пропустил его и переводчицу вперед, а сам забежал с другой стороны и осторожно сел рядом с шофером. Следом за шикарной машиной Отодзо двинулся потрепанный «Мерседес» коменданта аэродрома с шестью русскими солдатами и крытая полуторка, в которой находился генерал-майор Пристучко с офицерами и солдатами. Их было всего двенадцать человек.
Крытая полуторка, миновав разрушенное пятиэтажное здание с единственной уцелевшей стеной, остановилась около тускло освещенного подъезда двухэтажного особняка с двумя часовыми у двери. Из машины выскочили автоматчики — их оружие было направлено на часовых. Японцы остолбенели. Их, полуживых от ужаса — до фронта пятьсот километров! — втолкнули в машину и отобрали оружие.
Сонная тишина царила в полутемном вестибюле. Офицеры зажгли карманные фонарики. Пристучко шел впереди, смело, открывая двери, как будто всю жизнь прожил в этом доме. В спальне никого не оказалось. Постель стояла не смятая, но приготовленная ко сну. Генерал задумался. Где же обитатели? Неужели удрали? Офицеры остановились в столовой. Откуда-то явственно доносились сухие, короткие удары. Все прислушались.
— Не развлекаются ли паши подопечные? — с усмешкой шепнул генерал, направляясь на второй этаж.
Дверь в одну из комнат была приоткрыта. В коридор падал сквозь щель яркий луч света — точно золотая полоса лежала в желтом ворсе ковра. Генерал расстегнул кобуру пистолета и вошел в комнату...
Два пожилых японца в мундирах генерал-лейтенанта и генерала армии играли в биллиард. Недоумение, ужас, отчаяние мгновенно отразились на их лицах.
— Господа генералы, — насмешливо улыбнулся Пристучко, — положите кии. Обезоружить!
Солдаты ловко обыскали генералов, все еще не пришедших в себя, и передали два браунинга.
— Но это все не го, товарищи, — сожалеюще проговорил Пристучко и скомандовал, кивнув на онемевших японцев: — В машину.
Он вышел из биллиардной. За ним двинулись офицеры.
В конце коридора виднелась дверь, обитая блестящей кожей.
— Это рабочий кабинет, — пояснил Пристучко, взявшись за ручку двери.— Смотрите, наш подопечный может застрелиться. Действуйте решительно! — и рывком распахнул дверь.
Свет от настольной лампы выхватил из темноты круг карты, испещренной стрелами. Два офицера, опередив Пристучко, схватили генерала за руки. Тот не проронил ни звука, изумленно моргая сухими пергаментными веками.
— Господин Ямада! — обратился к нему Пристучко.— Вы не выполнили указ императора о капитуляции. Потрудитесь немедленно написать приказ... если дорожите жизнью вверенных вам солдат.
Ямада молчал.
Вбежал сержант и доложил генералу Пристучко:
— Товарищ генерал! Самолеты врага выведены из строя, летный состав арестован. К аэродрому подошли две автомашины, мы их пропустили— все равно улететь не на чем.
Через пятнадцать минут крытая полуторка развернулась возле группы людей, стоявших у самолета. В кабине самолета возились летчики, но моторы не заводились, и люди нетерпеливо ждали. В центре группы высился узкоплечий маньчжур с вытянутым надменным лицом, лишенным подбородка. Казалось, шея у него начинается сразу от губ. Узкие щелочки глаз были скрыты цветными очками. На нем европейский костюм и вышитая рубашка.
— Придется, господа, изменить маршрут,— сказал Пристучко, выйдя из машины.— Вас ждет советский самолет, Пу И. Отныне вы — военнопленный.
Надменное лицо Пу И дрогнуло. Он растерянно обернулся, отыскивая кого-то среди своей свиты. Голенастый человек метнулся под самолет. Автоматчики поймали его и обезоружили. Пристучко внимательно посмотрел на беглеца. Уж очень знакомо было это веселое лицо, серые добродушные глаза, хрящеватый нос с глубоко вырезанными ноздрями. Генерал даже присвистнул от удивления:
— Вот оно что! Никак не думал, что вы, мистер Гонмо-Айронсайд, решитесь сами сопровождать императора. Но... Вы забыли, видимо, за вами должок, мистер Смит, — Айронсайд побледнел, взгляд его заострился: если бы он мог, то убил бы взглядом.— Ваш послужной список заполнялся у нас довольно тщательно, — продолжал Пристучко.— Так вот, Смит, за вами долг. Еще с Кеми тянется, — голос генерала дрогнул.— За расстрелянных большевиков, за... словом, долг есть долг. Суд есть суд. Придется задержаться.
В советском самолете Пу И встретился с Ямадой, но даже не взглянул на него. Никто из пленных не разговаривал. Они еще не обрели дар речи, ужас сковывал языки.

50

Аэродром Мукдена был захвачен так же. быстро. Но генерал Намота, начальник местного гарнизона, приехавший по вызову на аэродром, видимо, почувствовал что-то неладное и привез с собой охрану — роту стрелков. Они залегли за зданием комендатуры. Советский капитан, а прошлом доцент института востоковедения, хорошо владевший японским языком, перевел Намоте:
— Подполковник от имени Советского командования предлагает вам капитулировать со всем гарнизоном. На размышление дается ровно пять минут,— капитан взглянул на часы, засекая время.
Намота наклонился к часам. Секундная стрелка стремительно двигалась по кругу. Намота соображал: русских горстка, а у него только на аэродроме сто пятьдесят отборных самураев. Когда еще придут русские танки! И придут ли? Приказ командующего —воевать до последнего солдата. Нет, сдаваться нельзя. За это четвертуют! Он ходил возле машины, сняв фуражку и ероша редкие волосы на большой круглой голове. Сгибнев ждал, прислонясь к его машине. За рулем уже сидел русский офицер. Шофер-японец растерянно протирал заднее стекло. Сгибневу стало ясно: Намота что-то замышляет.
— Будьте наготове! — коротко бросил он солдатам и обернулся к японцу.
Намота махнул фуражкой. Из-за здания комендатуры раздался залп. Пуля пробила ветровое стекло машины, сбила с головы Сгибнева каску.
— Ах, подлец!
Подполковник вскочил на радиатор машины. За углом здания увидел залегших солдат и погрозил им кулаком. Солдаты оцепенели, пораженные бесстрашием русского. Намота присел от удивления, и, зашипев, полез в машину.
— Он извиняется за невыдержанность караула, — перевел капитан, с презрением глядя на вспотевшее лицо японца.
В штабе Намота вдруг снова почувствовал себя генералом. Подойдя к своему широкому и длинному столу, он жестом гостеприимного хозяина пригласил русских сесть и, подражая Ямаде, сказал устало:
— Я не могу капитулировать перед горсткой солдат, подполковник. Это противно моей части. Я буду говорить с Чанчунем.
Русские офицеры, сидевшие вокруг стола, обменялись понимающими улыбками. Сгибнев молча кивнул и принялся вышагивать из угла в угол обширного кабинета, изредка взглядывая в окна, перед которыми стали собираться китайцы.
Карпов без интереса наблюдал за японским генералом, думая о том, что у него впереди хлопотливый день: организация городского самоуправления. Списки нужных людей он получил, но где их найти? Впрочем, с ними четверо переводчиков, один прикомандирован к нему, к Карпову. Разберемся! И усмехнулся: «Не думал, не гадал — попал в деятели государственного значения».
— Алло! — кричал Намота.— Начальник гарнизона барона Отодзо! — он победно взглянул на русских: пет, армия еще живет, ни одному из этих доверчивых офицеров не удастся выйти из кабинета. Сейчас Отодзо прикажет их расстрелять! И улыбнулся заученной, приветливой улыбкой, обнажив большие зубы. Но через секунду улыбка стала гаснуть, нижняя челюсть отвисла. Генерал выпустил из рук телефонную трубку и почти без чувств сполз с кресла на пол. Сгибнев подхватил трубку.
— Кого вам? — по-русски спрашивали из Чанчуня.
Перед штабом уже стояла толпа китайцев, запрудившая прилегающие улицы. Китайцы лезли друг другу на плечи, чтобы разглядеть русского часового с автоматом, спокойно стоявшего у двери штаба.
В комнату вбежал лейтенант, сопровождавший разоруженную роту японцев в казарму. Он был растрепан и помят, но лицо сияло радостью.
— Что с вами? — спросил Сгибнев.
— Ничего не мог поделать, товарищ подполковник! По дороге на моих японцев напали китайцы... а меня подняли на руки и унесли сюда. Я им кричу, что мне нужно японцев в казарму доставить, а они: «Шанго, шанго!» Что они с японцами сделают?..
— Посеял ветер — пожнешь бурю, — сурово проговорил Сгибнев и покосился на пленного генерала.
Шум перед штабом нарастал. Сгибнев видел, как на мачту дома, прямо против штаба, поднимали красное полотнище с золотой звездой. Ветер подхватил легкий шелк, и он заструился в прозрачном утреннем воздухе.
Намота, воздев руки, упал на колени. Захлебываясь словами, он заговорил, непрестанно кланяясь. Вид его был противен. По толстому, обрюзгшему лицу катились слезы.
— Он просит защитить его от черни.
— Вот оно что, — невесело засмеялся подполковник, — от черни. Ладно, защитим. Разрешаю до подхода наших основных сил запереться в военном городке. Оружие — сдать. За единый выстрел, даже в воздух — расстрел.
Намота облегченно вздохнул, вытер вместе со слезами румяна, отчего лицо его приняло землистый оттенок, и принялся многословно благодарить, опять сияя улыбкой.
Сгибнев повернулся к офицерам: — Час срока — навести в городе полный порядок. Членов самоуправления — ко мне. Ровно через час, Карпов. Оружие транспортировать силами японцев. В военный городок не входить. Часовых с пулеметами — на вышки. Занять электростанцию, телефон, телеграф и радио. Здесь, у штаба, оставить двух часовых. Идите.
Через десять минут Гурии и Камалов, чуть смущенные необычным вниманием к себе, стояли у дверей штаба. Весь день шли люди, они несли цветы и бросали их к пыльным сапогам советских воинов.
— Ну, освободили, — ворчал Гурии, — зачем же цветками-то кидаться?

51

Семенов ожидал в Порт-Артуре отплытия миноносца, на котором Такэока обещал ему место. Из порта ежедневно уходили на острова десятки  транспортов   с   семьями   японцев.   На   набережных бушевала страшная давка, иногда слышались выстрелы. Не было ни полиции, ни жандармов, город лишился власти. Никто даже не интересовался слухами. Одна забота — бежать, бежать как можно скорее — владела всеми, у кого были причины опасаться встречи с Советской Армией.
Семенов старался держаться молодцом. Знал: уплывает жизнь. Опять придется начинать все сначала. Снова приноравливаться к хозяевам. Легко ли в пятьдесят-то пять лет! Но он успокаивал себя: хорошо, он уедет, но ведь тут, в Маньчжурии, остаются его люди: в конце концов, не вечно же будут здесь коммунисты, а с Чан Кай-Ши он поладит. «Мы еще поборемся, господа коммунисты!..»
Ему не спалось. Семенов оделся, неторопливо собрал в чемоданчик все, что необходимо: списки агентуры, явки, адреса. Уложил деньги, полученные от Такэоки, плотно закусил холодной телятиной и подбодрил себя несколькими стаканами старого вина. Только три часа ночи. Машина придет в восемь. Такэока обещал прислать доверенного человека и просил не удивляться его виду. А там — миноносец и Япония. Значит, он все еще нужен. Такэока позаботился обо всем. Скорее в Токио! Скорее! Необходимо найти Айронсайда: он поможет на первых порах. Хорошо бы избавиться от Бакшеева: надоел и... постарел он, глупый солдафон. Нужно подобрать молодых, энергичных помощников.
Семенов вышел на улицу. Приземистые деревца поседели от росы. Дорожка к калитке влажная — песок потемнел. Здесь, на окраине города, спокойно, как летом на даче. Большинство домиков пусты: японцы, занимавшие их, успели эвакуироваться.
В порту стреляли. Семенов усмехнулся: неудивительно, что предусмотрительный Такэока устроил его на военный корабль. Он займет свою каюту без выстрелов и криков.
Раздалось несколько взрывов подряд. Донесся гул самолетов. В тумане, поднявшемся над морем и плотной стеной закрывшем город, ничего не видно. «Бомбят порт», — решил Семенов. И это его не касалось: миноносец подойдет к мысу.
Присев на скамейку возле калитки, Семенов неторопливо достал коротенькую трубочку и закурил. Последние дни он прожил замкнуто, не встречаясь ни с кем, кроме Такэоки. Где теперь русские, какие города они еще заняли, как развертываются события на фронте, Семенов не знал. Война перестала интересовать его с того момента, когда стало ясно, что японцы будут разбиты.
Как это часто бывает августовскими неустойчивыми ночами, с океана подул резкий ветер, рассеивая туман, отгоняя его в горы. Семенов залюбовался открывшейся панорамой залива. Что это за сумятица в бухте? Он встал, напряженно вглядываясь: какие-то корабли входили в залив. Много кораблей. Снова послышался гул самолетов. Семенов ничего не понимал. И лишь когда высоко в небе весело закувыркались темные фигурки, а над ними запестрели зонтики парашютов, Семенов вздрогнул: в Японии ему не бывать.
По улице, лязгая гусеницами, с грозным рокотом шли танки. Семенов заметался по чисто подметенному дворику. Он задыхался. Острый ужас лишил его сил и сообразительности. Все погибло! Все погибло! «Только застрелиться...» Страх толкнул атамана внутрь дома, за спасительные стены. Танки уже показались на повороте, когда он вбежал з дом и, забыв запереть дверь, забился в спальню. Руки тряслись. А грохот танков рос, надвигался и вдруг замер возле калитки. «Господи!— вскричал Семенов в душе.— Если ты есть — пронеси!» Донеслась негромкая русская фраза: — Он тут.
Широко, властно распахнутая наружная дверь сухо стукнула ручкой о стену.
Семенов понял — жизнь кончена, но оборвать ее самому не хватило сил.
...В это утро, десантом с воздуха и моря, советские войска заняли города Порт-Артур и Дальний. Квантунская армия перестала существовать.

52

— Шибко плохой Лин-тай пришел. Совсем плохой! — Ли Чан раскурил свою трубочку и плюнул.— Ребятишки совсем больной, — он помолчал, сосредоточенно дымя.— Спасибо, русский доктор пришел. Еды дал. Лекарства дал. Говорит — комендант велел. Ван совсем домой не приходи. Раз его привез, он всех смотрел. Совсем плохой. Контузена. Страшно.
Федор Григорьевич, оставив рубанок, присел рядом с Ли Чаном на ворох стружек.
— Не тужи. Ли. Теперь заживем. Теперь нас никто в обиду не даст,— и задумался.— Должно, скоро письмишко получу от сынов. Теперь-то уж скоро. И Лиза, может быть...
Ли Чан кивал. Лицо его светилось тихой радостью. Пришел сын. Надежда. Опора. Большой хозяин стал! Весь город его слушает. Старость будет спокойной. Лин-тай пришла. И внуки пришли. Правда, плохие. Но живые. И то хорошо! Лавки открыты. Война давно ушла из Хайлара, пронеслась, как гроза, опалила город и скрылась. И жить стало лучше. Новые люди в управе — китайцы. Есть и русские. Мишка Зотов, совсем хороший человек. Много хлеба нашел у купцов.
— Что теперь делать будешь, друг? — обернулся Ли Чан к Федору Григорьевичу.
— Да вот...— Ковров понимал, чего ждет от него Ли Чан, но небрежно указал на верстак.— Столы для городской управы. Стулья. Табуретки. Работы хватит.
Негромко стукнула калитка. Кто-то торопливо шел через дворик. Старики обернулись. Теперь много народа заходит в мастерскую: околоточного нет. Его поймали далеко за городом партизаны, привезли в тюрьму, скоро будет суд.
— Есть кто? — послышался голос.
Старики вышли во дворик и увидели высокого статного генерала. Он стоял без фуражки, вытирая платком лицо. На висках серебрилась седина.
— Милости просим...— произнес Федор Григорьевич и внезапно умолк.
— Отец! — голос генерала прервался. Он подбежал к пошатнувшемуся Федору Григорьевичу и обнял его.
Ли Чан отступил на шаг. И только когда взгляд генерала скользнул по нему, низко поклонился.
— Дядя Ли! — воскликнул генерал и подхватил старика.—-Разве так встречают?
В калитку несмело входили соседи. Они издали смотрели на генерала.
— Сестру твою, Володя, японцы забрали...— Федор Григорьевич припал к плечу сына.
— Я слышал об этом... Искал... Нет нашей Лизы в живых, отец...
До поздней ночи горел огонек в избушке на окраине Хайлара. А шофер, сидя па крылечке среди соседей Коврова, долго рассказывал, какой храбрый, решительный и справедливый Владимир Федорович Ковров — Герой Советского Союза, гвардии генерал-майор.

53

Японский миноносец удирал на всех парах, не дождавшись большей части пассажиров.
Генерал Исии стоял на мостике. Он глядел на неприютную землю, которую медленно закрывал поднимавшийся утренний туман. Из всего отряда на миноносец попали только трое. Нет умного Йосимуры, преданного Кавасимы. Где они? Неужели в руках у русских? Лучше бы расстрелять всех, но сохранить тайну. Неужели они предадут?..
Вцепившись в мягкие кожаные поручни командирского мостика, генерал-профессор пытался сохранять равновесие. Но подступила тошнота. Голова кружилась. Командир миноносца догадался о состоянии знатного пассажира и заботливо предложил ему спуститься в каюту. Исии подумал уже, что это и впрямь будет лучше. Но тревожные голоса матросов остановили его на верхних ступеньках. Генерал торопливо вернулся и замер. Миноносец окружали еле заметные в тумане темные силуэты.
— Только бы не русские! — шептал командир, молитвенно сложив на груди руки.— Только бы не русские...
Темные пятна быстро приближались, росли, уже ясно было видно очертания боевых кораблей. Вот они развернулись и легли на параллельный курс. Передовые застопорили машины. Теперь миноносец, конвоируемый с двух сторон, подходил к громаде линкора с развевающимся звездно-полосатым флагом. Негромко хлопнул выстрел. По курсу миноносца поднялся фонтан брызг. Будто лошадь, одернутая сильной рукой, миноносец вздрогнул и остановился. Исии чуть не упал.
Вскоре после того, как командир приказал спустить флаг, подошли катера. На борт поднялись американские офицеры и матросы.
— Я мечтал встретить доблестных офицеров Америки,— кланялся командир, — пожалуйста, на наш корабль.
Старший из американцев, подполковник, ознакомившись со списком пассажиров, обрадовался, узнав, что здесь находится генерал-лейтенант Исии Сиро с частью своих сотрудников. Он пожелал увидеть профессора.
Зная, что наступила самая решительная минута, Исии вошел в каюту командира с достоинством.
— Исии Сиро? — недоверчиво спросил американец, с нескрываемым любопытством рассматривая сгорбленного, невзрачного старика японца.
Генерал молча поклонился.
— Это вы были начальником отряда номер семьсот тридцать один d Маньчжурии?
Снова безмолвный поклон.
— Вери гуд! — американец закурил сигарету.— Надеюсь, мы с вами договоримся,— продолжал он, выслав всех из каюты.— Нам хорошо известен род вашей деятельности. Мы любим решительных и смелых людей! Вам найдется подходящая работа в Штатах.
— Я буду осчастливлен на всю жизнь, если смогу оказаться полезным союзникам.
— Союзникам? — недоуменно переспросил американец.— Я говорю вам о Штатах!
Исии молчал.
...В уютной каюте командира японского миноносца американцы пили за победу французское шампанское. Генерал Исии загадочно улыбался. С ним обращались, как с дорогим и желанным другом.
Широкие горизонты вновь открывались перед Исии. Будущее могло оказаться лучше прошлого. И сейчас, находясь на невидимой грани между вчера и завтра, Исии мысленно благодарил богов: они не забыли о нем. Мир принимал знакомые очертания. Враг оставался прежним.
54

Федор Григорьевич весь вечер ходил по двору, прибирая разбросанный инструмент. Старый мастер прощался со всем, к чему привык за долгие годы. Завтра он навсегда уедет отсюда на родину, в семью сына, увидит, наконец, свою взрослую внучку — Оленьку Коврову.
Уже глубокой ночью зашел Михаил Зотов, возбужденный и злой: сегодня поймали с поличным отца. Оказывается, поддерживал связь с диверсантами, которые убивали из-за угла советских солдат и жителей, помогавших новой власти. Один из них и жил у отца в доме. В который раз Михаил припомнил и пережил заново сегодняшнее утро...
Старый Зотов, отстреливаясь, уходил садом к задней стене, примыкавшей к берегу реки,— там, в камышах, нашли потом моторную лодку,— Михаил преследовал его по пятам. Еще несколько шагов, и отец, перепрыгнув стену, мог бы скрыться.
Вся жизнь прошла у Михаила перед глазами — с тех самых пор, как он помнил себя мальчишкой, для которого этот сад был таинственным и мрачным лесом. Только с отцом он не боялся ходить сюда... И тут же вспомнились трупы китайцев. Головы на кольях вокруг японских казарм. Семенов с отцом, смеясь, рассматривают голую девушку-китаянку, привязанную к столбу... Михаилу было тогда четырнадцать лет. И, наконец, Хинган. Голод. Бессонные ночи. Корка хлеба пополам с Лю Цином. Лиза, замученная в лагере...
— Бросай оружие! — крикнул Михаил.
Старик Зотов выстрелил в сына, но промахнулся и тогда бросил пистолет. К старику подбежали...
Дурным сном промелькнуло все это...
Крепко расцеловав на прощание Федора Григорьевича, Михаил поспешно ушел, сославшись на дела. Но не дела были причиной. Здесь, в доме Федора Григорьевича, где все напоминало о Лизе, Михаилу было невыносимо тяжело.

55

Суд над военными преступниками, бывшими генералами царской армии, проходил в Москве при большом стечении публики. В зале сидели старые коммунисты, партизаны,— те, кто отстаивал молодую Советскую республику от врагов, сидевших теперь на скамье подсудимых.
— ...Именем Союза Советских Социалистических Республик... Семенов слушал слова приговора, словно окаменев. Неужели не сохранят жизнь? Ведь ему осталось так мало... так мало...
— ...бывший атаман Семенов является прямым инициатором зверской расправы над Сергеем Лазо...
Когда это было? Почти тридцать лет назад... Тридцать лет... Семенов смотрел на руки председателя трибунала, державшие лист бумаги, а видел гневное лицо Лазо. И уже не слова приговора слышал он, а голос Лазо: «Предатели и изменники Родины понесут кару от руки трудового народа...»
— ...признать бывшего атамана Семенова виновным в казни сотен советских граждан... признать виновным в создании диверсионно-шпионской сети в Маньчжурии, направленной против Советского Союза...
Да! Все так! Но жить! Жить!..
— ...Приговорил! — сурово читал председатель трибунала.— Семенова Григория Михайловича, 1890 года рождения, уроженца станицы Дурулгуевского, Забайкальской области, генерал-лейтенанта царской армии... Родзаевского Константина Владимировича... Бакшеева Алексея Прокловича... Ухтомского Николая Александровича...
— Не может быть! — шептал Семенов.— Не может быть!..
— ...к смертной казни через повешение.

56

Карпов прощался с батальоном.
Какие-то незнакомые девушки, пробравшись на перрон просили передать Ольге привет. Они служили вместе с Ольгой в санбате. Солдаты протискивались вперед, чтобы пожать руку, пожелать счастливого пути.
— Возвращайтесь скорее! — звонко кричал Камалов, а сам все старался повернуться к девушкам так, чтобы они видели его новенький орден.
Самохвал, смущенно кашлянув, сказал застенчиво:
— Не задерживайся. Мне без тебя трудно будет. Академия академией, а полк — родной дом.
Протяжно загудел паровоз. Мимо окон медленно поплыл вокзал. Толпа колыхнулась и двинулась вслед за поездом. Каждый что-то кричал, но что — разобрать было невозможно. Карпову казалось — половина его жизни осталась там, на платформе, где стояли, тесно прижавшись, друг к другу, махая вслед поезду пилотками Самохвал, Золотарев, Камалов, Гурии... А скольких нет в живых...
В раскрытое окно врывался свежий таежный ветер. Запах хвои наполнял вагон. Казалось, хвоей пахнет все: вещи, папиросы, продукты. Поезд, покачиваясь, бежал мимо вековых сосен, голубых озер, речушек.
Через три часа — Красноярск. Телеграмму Карпов отправил еще вчера. Он раскрыл чемодан и принялся укладывать несложный солдатский багаж.
Поезд загромыхал по мосту. Все приникли к окнам. Карпов смотрел на широкую реку с крутыми берегами и невольно сравнивал ее с далекой родной Волгой.
А колеса уже стучали по стрелкам. Плыл навстречу вокзал.
Красноярск.
Карпов взял чемодан. Поставил. Снова поднял. Последние минуты ожидания, как последние шаги перед концом пути, самые трудные. Прижался лбом к прохладному стеклу. На перроне, словно ребятишки, бежали вперегонки взрослые солидные люди с гремящими чайниками в руках. По краю перрона ходил милиционер в новой форме и начищенных до блеска сапогах. Спешили к прибывающему поезду носильщики в белых фартуках.
Карпов вышел из вагона и, поставив чемоданчик, огляделся, отыскивая Ольгу. Он знал, она должна быть где-то здесь, рядом.
Для Карпова начинался завоеванный в тяжких боях мир.