1961 №6

26
Едва солнце коснулось далекой островерхой сопки, хорошо тренированная воля разбудила Казимуру словно по звонку. Высунувшись из своей щели, будто тарбаган  из норы, капитан огляделся: дорога в пади была пустынна.
Спускались сумерки. Степь медленно засыпала. Дождавшись звезд, Казимура пополз к колодцу. Зачерпнув фуражкой воды, с наслаждением напился. Вдали послышался неясный шум. Будто сильный порыв ветра зашуршал травами. Покатились мелкие камешки. Блеснул свет! Шли машины-тягачи с орудиями. Казимура насчитал их сорок две. Еще не осела пыль, поднятая артиллерией, пошла пехота. Казимура отчетливо слышал каждое слово.
— Привал вправо! — раздалась команда.
Люди обрадованно зашумели. Несколько человек начали подниматься по косогору.
— Здесь колодец, — уверенно говорил один, — на карте обозначено...
Остального Казимура не расслышал. Он ящерицей скользнул в сторону и через пять минут, запыхавшийся и мокрый, снова забился в щель. В последних агентурных сведениях говорилось «В районе Н. передвижений войск нет. Положение стабилизировалось. Пополнений не ожидается раньше зимы...»
Осторожные шаги. Кто-то пошевелил траву над замершим Казимурой и прошел дальше. Вскоре все стихло.
Не успел капитан успокоиться — снова шум на дороге. Немного погодя — шаги рядом с расщелиной. И так всю ночь. Мучила невыносимая жажда. К утру нервы капитана начали сдавать: он вздрагивал от малейшего шороха. Но днем он все-таки выспался, а на вторую ночь решил изменить тактику. С наступлением темноты подполз к колодцу и долго пил, не в силах оторваться от воды. Не отдыхая, двинулся к дороге. Навстречу ему лошадь везла телегу с бочкой. Рядом с повозкой шли два солдата с винтовками. Следом за ними громыхали еще повозки. Едва Казимура успел вернуться в свое убежище, на дороге остановилась колонна автомашин, и водители с ведерками в руках окружили колодец. Послышались оживленные голоса.
Тяжелая ненависть к этим людям все больше и больше овладевала капитаном. Раньше он как-то не испытывал такого жгучего желания убивать всех без разбора. Но теперь... Генерал Исии! Вот кто станет национальным героем японского народа на тысячи лет!..
Прошла вторая, еще более тревожная ночь. Утром Казимура почувствовал, что третью ночь уже не переживет. Даже днем ему чудились движение и говор — совсем рядом, хотя никого не было видно. Капитан установил: около болота постоянного поста нет, патруль охраняет метров пятьсот границы только ночью. Но и днем на этот раз, несмотря на полную безопасность, он не смог сомкнуть глаз.
В полдень, когда от жажды трескаются губы, капитану пришел в голову блестящий план, Казимура даже вздрогнул от радости. Пусть будет выполнена только половина задания, но он посеет смерть в войсках, а не в тылу. Здесь у колодца проходит за ночь шесть-восемь колонн. Пьют все. Набирают фляги. Какие-то части берут воду в бочки. Великолепно! Главное — дожить до вечера. Волнуясь, капитан достал портсигар Исии. Крышка снялась свободно. Капитан вздохнул, вытер потное, грязное лицо.
Еще не стемнело, когда Казимура, гонимый нетерпением, подполз к колодцу. Захлебываясь и кашляя, он сначала напился. Потом, сдерживая дрожь, достал портсигар. Донесся грохот колес. Казимура отполз в сторону и затаился. Подъехала повозка. Солдат, поставив винтовку, неторопливо начал черпать воду, неловко управляясь одной рукой; другая, раненая или ушибленная, покоилась на перевязи. Прошло полчаса. Солдат, наконец, наполнил бочку, повесил ведро, закурил, закинул винтовку за спину и повел лошадь на дорогу.
Казимура страдал: не поддайся он слабости, невидимые солдаты из генеральского портсигара уже вступили бы в бой! Ничего, не сегодня, так завтра. Они покажут себя, питомцы таинственного профессора Исии, доставленные сюда им, Казимурой, будущим губернаторам...
Торопливо раздавив склянки, капитан бросил их вместе с портсигаром в колодец. Они утонули без всплеска. Светлая рябь пошла по водной глади. Несколько осколков блеснуло на камнях. Казимура хотел смахнуть их в воду, но замер с поднятой рукой... Если царапина?! Послышался далекий рокот моторов. Капитан бросил горсть земли на осколки и отполз от колодца. Шла автоколонна.
Утром следующего дня Казимура дописывал рапорт. Он сидел в своей комнате подтянутый и оживленный. Устный доклад был принят благосклонно, нежданным передвижением советских войск горячо заинтересовались в штабе. Русскому атаману придется теперь попыхтеть: ни одно слово его агентурной сводки не подтвердилось! Казимура рассмеялся: он укажет надлежащее место этому старому дураку.
27
Сержант Кашин на рытье окопов повредил руку, и санинструктор Зайцев добился, как ни сопротивлялся сержант, чтобы его перевели на кухню. Кашина определили в водовозы, и он теперь «командовал» бочкой. В руке — вожжи, за плечами — винтовка, сбоку позвякивает ведро. Наливать воду одной рукой не очень-то удобно, но Кашин приноровился. Вода нужна была постоянно, и Кашина торопили. Он и не заметил, как прошел первый день на новой службе.
— Эй, ты! — покрикивал он на ленивого меринка. — Ошибка природы! Прибавь скорости — хлеба дам!
Рано утром старший повар сам разбудил Кашина и велел запрягать. Ночью всю воду израсходовали, а нужно кипятить чай. Невыспавшийся, хмурый, сержант, зажав винтовку между колен, тронул лошадь.
Степь просыпалась. Лето было в разгаре, но сопки слегка желтели, как желтеет степь в России осенью. Было около трех утра. Как раз то время, когда петухи сбиваются со счета и кричат бестолку: радуются наступающему дню. Но это дома, на Рязанщине, а тут... какие петухи!.. Под легкими, еле ощутимыми порывами ветра волновались травы. Падь, заросшая сочными кустами ириса, казалась сине-желтой от его пышных цветов. Кое-где виднелись кусты вечнозеленого багульника с острыми, словно точеными листочками. Никогда в России не видел Кашин такого многоцветья. Тут, в Забайкалье, все ярче, пышнее. Травы словно торопятся отцвести, пока солнце не сожгло их.
Меринок неторопливо дотрусил до колодца, остановился и потянулся к траве, уморительно шлепая отвисшими мягкими губами. Кашин засмеялся и, спрыгнув с бочки, ухватился здоровой рукой за ведро. Его рассеянный взгляд скользнул по камням, окружавшим колодец, и остановился на блестящем стеклышке, чуть присыпанном землей. Недоумевая, Кашин опустился на колени, пристально вглядываясь в осколок, покрытый тонкой беловатой пленкой. Потом, озадаченно сдвинув пилотку на затылок, прошелся вокруг колодца. Разглядел след, шедший к границе: на примятой траве росы не было, отчетливо виднелись темные пятна зелени. Значит, человек прошел недавно. Кашин опасливо заглянул в колодец и, увидев на черном дне что-то белое, отпрянул. Забыв о боли в раненой руке, сдернул с плеча винтовку. А что, как поднимешь ложную тревогу? Скажут — следов испугался. Может быть, это подходил пограничник. Но зачем пограничнику красться? Кашин был уверен — человек крался. Роса с верхушек острых длинных листьев ириса была стерта. Поднял винтовку: ну и пусть смеются! «А вода? — тут же подумал он. — А завтрак?» И винтовка опустилась. Еще раз, очень медленно, обошел колодец, ступая точно в свои следы. Кто-то был здесь чужой! Вон там, за камнем, он лежал, прижав голову к лишайнику. Весь камень был седым от росы, и только одно пятно зеленело. Наконец, решительно подняв винтовку, сержант выстрелил.
Вскоре подъехали двое пограничников и быстро спешились. Кашин указал им на следы и осколки. Старшина покопался в седельной сумке, достал фанеру и прикрепил ее к раскладному шесту. «Воду не брать!»— написал он химическим карандашом. — «Заражена». Потом проверил бочку, хотя Кашин и уверял его клятвенно, что ни разу еще не успел зачерпнуть. Собрав в плотную пергаментную бумагу осколки стекла вместе с землей, старшина распряг мерина и приказал Кашину срочно, «аллюр три креста», лететь к врачу в санитарную роту.
Чуть занималась заря, когда Кашин остановил взмыленного мерина возле землянки полкового врача. Через минуту к нему вышел капитан Плотников, заспанный и сердитый. Голова его была туго обвязана белой косынкой. Кашин невольно улыбнулся. Заметив его улыбку, Плотников сорвал косынку. Непокрытые волосы его сейчас же взъерошились.
...Обратно Кашин ехал не торопясь. Показалось солнце. Цветы поникли. Куда ни погляди — однообразная желто-зеленая степь с редкими пятнами серых или белых скал. Иногда возле вершины мелькнет полосатая земля — обнаженный слой красного песчаника с тонкими прожилками, белыми, черными, желтыми.

28
Ван Ю с тоской поглядывал на подернутый синеватой дымкой город. Родной город, Хайлар. Там, на одной из окраин, стояла убогая фанза отца, на попечении которого остались теперь беременная жена и дети Вана. Сын и дочь — золотые дети, говорят люди... Рядом с Ван Ю крошил киркой каменистую землю худой старый китаец. Он нанялся сюда, чтобы заработать денег для постройки фанзы: старая сгорела. Изнемогая, изо дня в день трудился он, надеясь снова обрести очаг и крышу над головой. Но сил все меньше. Другие знают, что денег он не получит, что сам останется здесь, сам выроет себе могилу, а он не знает этого. Он верит и мечтает.
И вот сегодня старик упал на камни. Ван Ю взглянул на него, хотел помочь ему подняться, но тут как тут — надсмотрщик-японец.
Безразличный ко всему, он сноровисто и сильно хлестнул плеткой потерявшего сознание человека и, убедившись, что тот не встанет, свистком подозвал двух солдат.
— Убрать! — приказал он и не спеша двинулся прочь, изредка подхлестывая «нерадивых».
Солдаты понесли старика за сопку.
— Смотри ты, такой худой, а тяжелый, — недовольно бросил шедший первым.
— Помирает, — сожалеюще сказал второй, — а дома, наверное, дети...
— Скоро они все передохнут, как мухи осенью. — Первый ускорил шаги. — Уж не жалеешь ли ты его?
Второй промолчал.
Вскоре за сопкой прозвучал выстрел. «Это» случалось каждый день и уже не вызывало у работавших того болезненного волнения, которое испытывал каждый в первые дни, проведенные здесь.
Второй год трудились китайцы на «великих жертвенных работах», объявленных японскими оккупантами в Маньчжурии. Против советских городов по границе строились укрепленные районы, вокруг близких к рубежу маньчжурских селений возводились неприступные крепости. Командование Квантунской армии готовилось к длительной и упорной войне, к прочному, «вечному завоеванию пространств Сибири и Дальнего Востока». В глубокой пади, изнемогая от жары и духоты, работали полуголые люди. Кирками и ломами они долбили в сопке тоннель для подземной железной дороги, которая будет связывать основные узлы укрепленного района — пять сопок, окружающих город Хайлар.
...Ван Ю долбил камень, сосредоточенно раздумывая, каким путем добраться до Хингана, до гор, до родного партизанского отряда, с которым был связан чуть ли нее первого дня его существования. Конечно, Чы Де-эне уже знает, что Ван пропал, и предлагает комиссару планы освобождения — один фантастичнее другого. Шин Чи-бао серьезно выслушивает и терпеливо отвергает их — один за другим... Проплывали в памяти Вана лица боевых друзей, и горько, и радостно становилось на сердце от этих воспоминаний/Ему иногда хотелось думать, что тут, на японской каторге, он, в конце концов, выполняет одно из заданий партии. Он расскажет обо всем, что увидел, и пусть узнают люди еще об одном злодеянии слуг дзайбацу!
Но усталость иногда брала свое, уныние вселялось в душу. Уныние, которое подчас страшнее равнодушия. Жертвенные работы! Мог ли предполагать связной партизанского отряда Ван Ю, уходя утром на завод, что вечером он уже не вернется к семье, к Лин Тай, такой ласковой и близкой, к ребятишкам, ожидающим его прихода на углу улицы. С хохотом и визгом, перегоняя друг друга, дети бросались к нему, и он нес их на плечах до дома... В тот день его вызвал к себе управляющий. Это был, конечно, предлог: в приемной управляющего Вана уже ждали солдаты-японцы, они связали его, бросили в крытый грузовик. И — каторга... Мог ли коммунист Ван Ю предвидеть такую случайность? Возможно, и не мог, но был обязан! Он знал, его предупреждали старшие — сейчас каждый коммунист стоит под расстрелом, помни, что каждая твоя ошибка может нанести непоправимый урон делу партии. Он в чем-то ошибся, чем-то дал повод врагу заподозрить его. Был неосторожен... Снова и снова вспоминал Ван Ю события последних дней и не видел ошибки ни в чем. Может быть, случайность?
В конце дня снова прозвучал выстрел за сопкой, и Ван с тоской подумал, что скоро наступит и его очередь, и его отнесут безразличные ко всему солдаты и бросят в каменную могилу к сотням таких же неудачников, как он. Нет, бежать! Ван Ю вздрогнул: на спину, рассекая кожу, со свистом упала плеть надсмотрщика — и равнодушный голос:
— Задумался, свинья!
Жили каторжники в тесном, наспех сбитом из досок бараке, покрытом рваной парусиной. После работы люди валились на нары без мыслей, без желаний. Непосильная работа притупляла чувства.
Сосед Вана по нарам, тоже молодой, недавно завербованный деревенский парень, сходил за ужином — похлебкой из тухлой рыбы и чумизы. Они поели и улеглись рядом, перешептываясь о самом сокровенном — о свободе.
— Как? — чуть не со слезами шептал Цзе-ши, сжимая кулаки.
— Не знаю, — чистосердечно ответил Ван Ю. — Но надо. Иначе гибель.
— Сам знаю... Но как?
— Есть один способ, но скорее всего убьют.
— Это лучше!
Ван Ю помолчал, размышляя о побеге. Эта мысль не давала ему покоя с первых дней каторги.
— Стены барака тонкие... Фундамента нет. Если выбрать ночь потемнее и подрыть...
Они долго шептались, намечая дорогу.
...Дни тянулись годами, а ночь летела птицей. Люди не успевали отдохнуть, как надсмотрщики будили на работу. Желанная ночь наступила в июле. Весь день шел дождь. Небо затянули темные тучи, скрыли луну. Молния разбила столб электролинии. Барак и будки охраны погрузились в темноту. Ван Ю и Цзе-ши, ломая ногти, прорыли лаз под стену. Шум ливня скрадывал шорохи, и они работали, почти не опасаясь, что их услышат. К тому же охрана была уверена, что измученные люди не способны убежать: такого еще никогда не было.
Первым выполз Ван Ю, глотнул прохладного, влажного воздуха, и словно оцепенел.
— Пошли, товарищ! — поторопил Цзе-ши, и они поползли, направляясь к реке, стараясь держаться подальше от темных, молчаливых будок охраны.
Уже за колючей проволокой ограждения на них наткнулся часовой. Мгновение он стоял как бы раздумывая, потом оглянулся, проверяя, нет ли «ого поблизости, и шепнул:
— Идите прямо... тут больше никого нет...
Часовой повернулся и пошел обратно, бормоча себе под нос:
— Дом после пожара восстановить можно, человека после смерти не поднимешь.
Он вспомнил недавно убежавшего солдата Римоту, улыбнулся. Римота был бы доволен! И, конечно, поступил бы точно так же. Нет, люди должны жить в мире. Земли много, рыбы в океане никогда не вычерпать. Вот только ловить ее нечем. Нет денег купить сеть, нет лодки. Есть только руки отца и старшего брата. Они каждый год продают эти руки лавочнику Хурасаки, чтобы заработать его сетями и на его лодке двенадцатую часть улова. Римота говорил: нужно отобрать у богачей и сети, и лодки. Но как? Придут полицейские, арестуют — и тюрьма. Вот если бы сразу все!.. И даже зажмурился, будто от яркого света...
На пути к Хингану Цзе-ши решил навестить своих. Как ни отговаривал его Ван Ю, Цзе настоял на своем. Двое суток ждал его Ван Ю на опушке леса, а на третий день, поняв, что не дождется, пошел один.

29
Серый сводчатый потолок навис тяжелой каменной глыбой. Дрожащий свет сумеречного дня еле проникал сквозь узкое окно, переплетенное толстой ржавой решеткой.  Коснувшись холодной липкой стены, Лиза с отвращением отдернула руку и, застонав, поднялась с грязного каменного пола. Шатаясь, она подошла к деревянному топчану, стоявшему против окованной железом двери. Осторожно присела и снова почувствовала сильную режущую боль в голове. Лиза боязливо коснулась волос. Рука стала мокрой. Приглядевшись, Лиза увидела кровь на ладони и пальцах. Тихо вскрикнув, она впервые безудержно зарыдала.
Где теперь отец?.. Когда ее тащили японцы, он упал и, кажется, крикнул. Нет, это Михаил закричал и ударил солдата. На него навалились. Кто-то — да, околоточный — хрипел: «Не повредите!» Не повредите? Почему?.. Он лил воду на голову упавшего Михаила и ругал японцев. Тут ее связали и втолкнули в машину...
Загремел замок. В камеру вошли двое солдат-японцев. Вскочив, Лиза прижалась к углу, не чувствуя холода стен. Солдаты цепко схватили ее. У Лизы вырвался придушенный возглас. Она попыталась сопротивляться, но внезапно на руках и ногах ее щелкнули замки кандалов. Солдаты отступили, переговариваясь и чему-то смеясь. Цепи потянули руки вниз и глухо звякнули, вызвав у Лизы щемящий душу ужас. Кто-то третий внес в камеру веревку, и солдаты, так же весело пересмеиваясь, связали за спиной локти Лизы, ловко, одним движением заткнули рот влажной мешковиной.
Миновав множество закрытых дверей, Лиза в сопровождении конвоя вышла на тюремный двор, отгороженный от улицы высокой каменной стеной. Эту пугающую серую стену Лиза видела раньше только издали, с улицы. Возле крытой грузовой машины со спущенной лесенкой толпились молчаливые солдаты. В стороне, под фонарем, офицер просматривал бумаги. Лизу подвели к нему и вынули изо рта кляп.
— Коврова Елизавета Федоровна? — спросил офицер, вглядываясь в лицо девушки. Она кивнула. — Уроженка Хайлара? Советская подданная?
На глазах Лизы выступили слезы. Она отвернулась.
Офицер ухмыльнулся и, похлопав девушку по спине, произнес:
— Скоро ты похудеешь, товарищ! — нескрываемая издевка звучала в его голосе.
Подозвав унтер-офицера, он строго заговорил с ним по-японски. Лиза уловила:
— ...Харбин... вокзал... поезд...
Ей хотелось крикнуть: «За что?!» Шагнула к офицеру, но, споткнувшись о цепь, упала. Офицер рассмеялся. Солдаты подняли девушку и поставили к столбу. Впервые Лиза почувствовала ненависть. Хотелось порвать веревки, сбросить тяжелые кандалы и ударить, изо всех сил ударить в смеющееся лицо офицера, неторопливо курившего сигаретку.
Из дверей вывели заключенного, тоже закованного в цепи. Лиза взглянула на него и, узнавая знакомые черты Михаила, вздрогнула. Заключенный подошел ближе. Нет! Не он. Пристальный, сумрачный взгляд. Кудрявятся волосы над высоким чистым лбом. Одежда чужая. Зеленая рваная рубашка без пояса, галифе тоже зеленого цвета. Сапоги разбиты, виднеются пальцы. Худое, давно не бритое лицо с запавшими щеками казалось спокойным. Но в спокойствии этого человека чувствовалась сила и вера во что-то, скрытое от всех. Заключенный шел, гордо выпрямившись, презрительно оглядывая тюремный двор. Офицер нервно придавил каблуком сигарету. Солдаты прижались друг к другу, словно они боялись этого человека, даже закованного в цепи.
Заключенный остановился рядом с Лизой.
— Демченко Василий Петрович? — спросил офицер, блеснув очками. Тот не ответил.— Солдат Красной Армии? — настойчиво продолжал офицер. Не дождавшись ответа, он, коротко выдохнув, ударил Демченко по лицу. Лиза зажмурилась. Когда она, еле переведя дыхание, осмелилась посмотреть, то прежде всего увидела спокойно стоявшего Демченко. Около него, беснуясь, прыгал офицер.
— Красная сволочь! Ты заговоришь у меня! — он размахивал перед лицом закованного в цепи человека маленьким черным пистолетом. Внезапно сверкнул огонь и прозвучал выстрел. Пуля глухо щелкнула о кирпичную стену. Тогда разжались сухие, лиловые губы Демченко:
— Гнида! — выдохнул они отвернулся, словно перестал замечать японца.
Офицер отступил на шаг. Потом, спрятав пистолет в кобуру, трясущимися руками начал бить русского. Удары звучали глухо. Голова Демченко клонилась, но глаз он не закрывал. Его ненавидящий взгляд больше всего бесил офицера.
— Всех вас... русскую заразу... красных сволочей... уничтожим! — устав, отошел в сторону, встретился взглядом с глазами Лизы, полными ужаса и гнева.
— В машину! — вскричал он визгливо.
Демченко презрительно посмотрел на офицера и сурово сказал:
— Ты за все ответишь, Ямагиси. За лагерь Хогоин  — тоже. Ты еще вспомнишь меня.
— Хочешь умереть скорее? — прошипел офицер сквозь зубы.— Нет! Ты еще тысячу раз проклянешь день своего рождения, прежде чем душа твоя переселится в жабу!
Заключенных втолкнули в машину и привязали к железным скобам. После долгой тряской дороги машина остановилась. Кто-то спросил:
— На Харбин?
— Да. Токуи-Ацукаи.
— Третий путь. Вагон рядом с водокачкой.
Машина, покачиваясь на ухабах, медленно поползла вперед. Сквозь щели кузова иногда проникали полосы света, и Лиза видела спокойное лицо сидевшего напротив Демченко. Откуда у него столько силы? Солдат Красной Армии... Лиза впервые видела русского с той, советской стороны. Почему он так спокоен? Ведь ему здесь никто не поможет! Наверное, он это сам знает. Тогда?..
Машина кузовом встала прямо к дверям вагона. Когда Лизу отвязали, она почувствовала себя настолько утомленной всем пережитым, что не в силах была сделать ни шагу. В спину ей уперся штык.
— Иди, сестра,— коротко сказал русский солдат, вставая. От этих слов Лиза неожиданно почувствовала себя сильнее. Она поднялась и, волоча цепи, двинулась к выходу. Она не одинока тут! Она не одинока!

30
Ван Ю открыл глаза, увидел замшелые балки потолка и сел на нарах. В землянке никого не было. С улицы доносились голоса, стук топора, смех. Утро. Первое утро свободы после нескольких месяцев каторги. Ван Ю потянулся и сел, с удовольствием ощущая, как радостнее становится на душе, как тело, освеженное отдыхом, наливается бодростью.
На пороге землянки появился человек с котелком в руке.
— Встал, товарищ? — приветливо спросил он, ставя котелок на край нар, возле постели Вана.
По выговору это мог быть только японец. Слишком свежо было воспоминание Вана о жертвенных работах, чтобы он не узнал человека из тех, кто мучает его народ. Сразу родились недоверие и настороженность,
104
— Японец? — тихо, не глядя человеку в глаза, спросил Ван Ю, ощущая неприятную дрожь, охватившую все тело.
— Да. Хейсо Римота,— спокойно отозвался тот, присаживаясь на корточки у двери. — Японец. Коммунист, как и ты, товарищ,— и, не ожидая вопросов, рассказал, как он попал в отряд.
Недоверие Вана таяло, как снег под лучами весеннего солнца. Смущенно посмеиваясь, Ван Ю сказал:
— Непривычно. Друг — японец. Но ведь японцы, как и китайцы, разные бывают. Это верно...
— Трудно было на каторге?
— В гроб вгоняли. И вогнали бы. Да вот видишь... А часовой... — и рассказал про ночную встречу.
— Да, мы тоже начали думать. Придет время — заговорим.
В землянку вошли партизаны, окружили Вана, расспрашивая, рассказывая новости. Вчера, сломленный усталостью, Ван Ю еле добрался до постели.
— Наш Чы,— рассказывал молодой партизан, не отрывая восторженно-влюбленного взгляда от лица Вана,— часто вспоминал тебя, товарищ! Он сейчас в разведке. А недавно мы пробрались в Чжалантунь и выкрали офицера!.. Наш Чы...
Город-курорт Чжалантунь утопал в зелени. Мелководная светлая речушка, огибая город, давала воду для орошения, и в японском военном городке на каждом шагу пестрели клумбы пышных цветов. Партизаны пробрались в городок поздно вечером и залегли в цветах. Чы Де-эне решил во что бы то ни стало осуществить дерзкий план похищения японского офицера,— необходимого партизанам «языка». Кончались боеприпасы, а чтобы проникнуть в склады, нужно было знать пароль на этот месяц, известный всем японским офицерам.
Поздней ночью загулявший офицер шел в свой коттедж, насвистывая веселую песенку. И вдруг ноги его подкосились, он упал, но не ушибся, подхваченный сильными руками...
Ван Ю не узнал конца этой истории — дежурный крикнул: «Сбор отряда!» — и люди поспешно кинулись к выходу, увлекая за собой Вана.
На вершине горы, открытой «всем ветрам», стоял одинокий развесистый дуб, возле которого всегда собирались партизаны. Под дубом, на камне, сидел комиссар отряда Шин Чи-бао, а рядом с ним никому не знакомый пожилой китаец, нервно теребивший реденькую бороденку.
— Друзья! — Шин Чи-бао встал и, дождавшись тишины, продолжал.— Пришел к нам Лю Цин. Он просит...— Шин Чи-бао помолчал, пока Лю Цин поднимался с камня.— Он просит... Скажи сам, Лю Цин, мы слушаем.
— Я...— Лю Цин передохнул.— У меня...— на глазах его блеснули слезы,— никого нет теперь. Я, как семя, сгнившее в земле: ни пользы, ни радости. Всех...— Он помолчал, собираясь с силами.— Всех убили японцы. Староста донес, что спрятала невестка дезертира. Японца... Помогите отомстить!.. Помогите!..
Какое-то мгновение стояла тишина. Все ждали, что скажет комиссар.
— Ты пришел к нам как брат,— Шин Чи-бао глядел Лю Цину в глаза,— и мы приняли тебя как брата. Ты просишь нас... Римота!
Римота встал и, недоумевая, подошел к комиссару.
— Скажи, Римота, зачем ты пришел к нам?
— Я говорил...
— Скажи всем. Мы, весь отряд,— одно. Одна мысль, одно желание. Говори. Мы слушаем.
Что сказать? Что главное? Собственная жизнь? Нет, не то! Судьбы этих людей, что сидят вокруг и ждут его ответа?
— Крепость сосны узнается в мороз, патриот — в час опасности для Отчизны. Опасность проклятия людей всего мира нависла над моим народом. Над моей страной. Я хочу бороться за счастье моей Родины, за счастье всех народов. И я — не одинокая сосна среди поля. Японцы начали думать. Слова правды о России падают, что капли холодной воды на раскаленный камень... Камень веры в императора дал трещины. И скоро развалится! Я пришел к вам и говорю: вот моя жизнь, возьмите ее. За счастье народа я готов отдать ее.
— Так, — Шин Чи-бао обвел всех пристальным взглядом.— Мы говорим: японцы — враги. Нет. Не все. Ты говоришь, Лю: отомстим старосте. Но разве одинок он? В сотнях деревень сидят его братья — разве отомстить всем? — и ответил: — Нет. До поры, пока не поднимется весь народ, мы будем бить врагов нашей страны — твоих врагов, Римота, твоих, Лю,— везде. Народ все знает, народ все видит. Знает и видит наши дела. К нам идут, наши силы растут изо дня в день. Подумайте только: Римота потерял Родину. Есть ли горе больше? Но он будет бороться за счастье всех людей, а значит, и за свое счастье. Ты потерял близких — горе твое не измеришь. Но мы говорим тебе: в счастье всех есть и твое счастье. Будешь ли ты нам братом в борьбе или пойдешь одиноким мстителем, чтобы сложить свою голову, не отомстив?
Повисло тяжелое молчание, прерываемое только тихим шелестом листвы.
— Я останусь с вами... братья,— сказал Лю Цин, вытирая слезы.— У меня нет другого пути.
...Вечером Вана позвали к комиссару. Шин Чи-бао взволнованно ходил по землянке, зажав в кулаке погасшую трубку.
— Пришел? Садись. Горе, Ван. Большое горе. Пропал наш Чы. Предали. Предали!— чуть не закричал он.— До каких пор терпеть? Предал наш. Тот, кто знает дорогу. Год жил с нами. Прятался. Чы убил его. Последней пулей, чтобы не провел врага к нам. А сам... Вернулись двое. Рассказали.
— Проверить всех! — стукнул кулаком по столу Сан Фу-чин. — Истребить подозрительных! Всех! Под корень рубить!
Шин Чи-бао остановился. Недоуменно поглядел на командира.
— Нет,— решительно сказал он.— Мы связаны, как рыба с водой. Одна лягушка не делает болота, один предатель не цена всем бойцам. Убит предатель и забыт, как собака в доме покойника. Нет. Нужно другое, — он снова прошелся по землянке, шесть шагов из угла в угол.— Звать нужно братьев по делу. Тяжело Народной армии в Китае, я знаю. Тяжело русским, я тоже знаю! Но малую часть пусть дадут и нам! А не дадут — научат. Они знают больше. У них опыт борьбы. — И, словно убеждая самого себя, упрямо проговорил: — Нужно писать. В Китай. В Россию. Ты пойдешь к русским, сынок,— обратился он к Вану.— Ты знаешь Хайлар, у тебя там крепкие связи. Ты устал? После победы отдохнешь, если сможешь.
Через неделю Вану вручили письмо, испещренное подписями бойцов соединения и жителей деревень партизанского края.
Почти весь отряд ушел под Бухэду громить японские склады. Один Римота провожал Вана до последней заставы и с откровенной завистью долго смотрел вслед ему, уходившему в первую в мире страну свободы, Страну света.
Солнце поднялось уже высоко, а ответа от консула, которому утром Михаил отнес письмо Федора Григорьевича, все еще не было. Федор Григорьевич тосковал. Каждая вещь в доме, казалось ему, смотрела с упреком и спрашивала: а где же дочь? Старик не находил себе места.
Кое-как собравшись, он решил сам пойти в жандармское управление, искать Лизу. Отворив дверь, вглядывался вдоль улицы: а что, если вдруг из-за угла появится Лиза!.. Мимо, опираясь на клюку, торопливо прошел старик Гончаренко, сосед. Федору Григорьевичу показалось, что даже щетинистые усы Гончаренко обвисли. Нахлобучив на лоб рваную шляпу, тот оглянулся и шепнул:
— До нашего края добрались... Я Гришку отправил...— не сказав, куда отправил он своего Гришку, зашагал быстрее, пыля клюкой.
Шепот Гончаренко окончательно расстроил Федора Григорьевича: даже соседи теперь не осмеливаются зайти!
— В страхе вечном живем,— пробормотал Ковров,— всех боимся,— и с новой силой в душе ожила мечта о России — земле отцов и дедов. Он вздохнул и побрел по улице.
В приемной жандармского управления, темной комнате с двумя окошками в стене, за которыми виднелись головы чиновников-японцев, понуро сидели на скамьях вдоль стен русские и китайцы: ждали вызова. Тупая безнадежность была во взглядах, обратившихся на вошедшего. Ковров громко кашлянул, подбадривая себя. Разгоняя сонную тишину стуком палки, подошел к окошку.
— Послушайте, господин! — легонько постучал по стеклу. Японец поднял голову.— Дочь мою, Коврову Елизавету, забрали ваши солдаты ночью. Советскую подданную,— старик несколько оробел, глядя в пустые глаза японца. — Где она? Куда вы ее дели?
Чиновник раскрыл толстую книгу и принялся неторопливо перелистывать страницы. Пять минут прошли в томительном ожидании. Ковров переминался с ноги на ногу. Страх сменялся надеждой, надежда — страхом. Лицо японца ничего не выражало, он листал страницы равнодушно и методично, толстые губы шевелились, словно он разговаривал сам с собой.
— Такой арестованной у нас нет,— услышал Ковров. Японец отложил книгу и снова взялся за карандаш.
— Как нет? — опешил старик.— Ваши солдаты ночью... Где же искать? Нигде кроме быть не должна.
— Такой арестованной у нас нет.
Старик вытер обильно выступивший пот и, пристукнув палкой, настойчиво проговорил:
— Поглядеть хорошенько надо! Куда же могла девчонка деться? Ваши солдаты забрали, господин хороший, вы мне и найдите ее.
Японец удивленно поднял голову. Ни один проситель не разговаривал здесь так громко и повелительно. Подняв на лоб очки, он пристально вгляделся в говорившего. Седой бородатый старик за стеклом пристукивал кулаком по деревянной полочке-подоконнику. Сжатые до синевы в ногтях, жилистые пальцы, казалось, вот-вот грохнут по стеклу. Чиновник нажал кнопку. Раздалась певучая трель звонка. Люди, сидевшие вдоль стен, испуганно шарахнулись к выходу. Но первого из них, сухого изможденного китайца, отшвырнули вбежавшие солдаты. Китаец упал, стукнулся головой об угол стула и остался лежать неподвижно. Добравшись до Коврова, солдаты схватили его. Федор Григорьевич нетерпеливо повел плечами, и низкорослые японцы полетели в стороны. В следующую минуту уже шесть солдат вцепились в старика. Чиновник за окном что-то сердито кричал, размахивая руками. К нему в комнату входили все новые и новые служащие.
Федора Григорьевича втащили в кабинет толстого начальника. Он встал из-за стола. Повинуясь его знаку, солдаты силой посадили старика на стул посреди комнаты. Теперь низенькому начальнику не приходилось утруждать себе шею, глядя в лицо русскому.
— Что вы шумите? — спросил он, жестом отпустив солдат. Ковров сдержанно объяснил.
— Что же волноваться и делать крик? — снисходительно улыбнулся японец.— У нас вашей дочери нет.
Ковров даже привстал от негодования.
— Как нет? Ваши солдаты арестовали, а теперь нет? Японец невозмутимо пожал плечами.
— Обратитесь к властям Маньчжоу-Го. Они единственные и полноправные хозяева Империи. Японская армия наблюдает за порядком. Во внутреннюю жизнь страны она не вмешивается,— он устало зевнул, прикрывая щербатый рот ладонью.
— Полноправные...— вздохнул Ковров.— Куда же идти-то теперь?— спросил он, обращаясь к простенку между окнами.
Японец молчал, полуотвернувшись от старика. Федор Григорьевич видел узкий разрез глаза японца. Тускло блестел зрачок. Тонкая бровь нетерпеливо дергалась, словно негодуя. Ковров низко склонил внезапно заболевшую голову. В глазах потемнело. Комната поплыла, мерно вздымаясь на невидимых волнах. Где правда? Федор Григорьевич вспомнил о советском консуле и тяжело поднялся со стула. Точно угадав его мысли, жандарм резко проговорил:
— Не беспокойте советского консула,— глаза его холодно блеснули и сейчас же спрятались за стеклами очков.— Это вам ничего не даст. Ваша уважаемая дочь, наверное, украдена хунхузами. Мы бессильны помочь вам. Хунхузы, то есть партизаны, как зовут их русские,— бич Китая. Разбойники-китайцы крадут людей, чтобы скомпрометировать японскую армию! Армию императора. Ваши враги не мы, а китайцы.
...От советского консула Федор Григорьевич вышел несколько успокоенный. Консул сделал запрос губернатору, ответ должен быть к вечеру. Сочувствие, сквозившее в ласковом обращении консула, немного ободрило Коврова.
Проходя мимо железнодорожного переезда, Федор Григорьевич с тоской посмотрел на север, куда убегали сверкающие рельсы, постепенно сливаясь в блестящую полоску. Синий дым плыл над вокзалом. Вдалеке гудел паровоз. Федор Григорьевич постоял на переезде. Здесь в воскресенье он был с Лизой. Она рассказывала что-то веселое и смеялась...

32
Над лагерем резко и отрывисто прозвучал сигнал тревоги. Солдаты кинулись за оружием к пирамидам. Пока роты строились, командир батальона Макаровский докладывал генералу, прибывшему в тот день на инспекторскую поверку:
— Погранзастава сообщила: японцы численностью до полка пехоты с танками и артиллерией сосредоточились в пади. Идет построение в боевые порядки.
— Ваше решение?
— О тревоге донес на КП полка. Батальон вывожу за рубеж по плану погранзаставы.
— Смотрите,— предупредил генерал,— не поддавайтесь провокации. Но...— он помолчал,— в случае нападения — действуйте смелее. Нарушения границы допускать нельзя.
Генерал решил проехать с Макаровским на КП батальона. Тот заколебался. Ему хотелось сказать, что возможен бой и что будет лучше, если генерал останется.
— Нет, нет! — понял его замешательство инспектирующий.— Солдаты меня видели. И если узнают, что я уехал, то... Они ничего не скажут, конечно, но подумают... А вы сами знаете, что это значит. Едем!
Роты скрывались за сопкой. Пробежали пулеметчики, громыхая колясками «Максимов»; за ними, сгибаясь под тяжестью плит и стволов,— минометчики; потом — радисты. Прогрохотала тачанка с боеприпасами. Старшина, стоя на повозке, держал перед грудью ящик с алевшей надписью: «Взрывчатка! Не бросать!» Последними шли связисты. Они тянули нитку-провод к рубежу. И все стихло.
Тарбаган на ближнем холмике удивленно свистнул и замер, напоминая вбитый в землю рыжий колышек. Он, не мигая, смотрел на сопку, где после пугающего шума повисла тревожная тишина. Зверек повертел своей маленькой головкой, осматриваясь вокруг, почуял что-то неладное и юркнул в нору.
Легкая пыль осела на траву.

33
Карпов стоял на ротном наблюдательном пункте, отсюда было не больше двухсот метров до пропаханной полосы-рубежа, разделявшего два мира. Он сейчас не понимал Самохвала: для того, казалось, не существовало ни границы, ни японцев, он сосредоточенно наносил на карту окопы, занятые ротой, так же спокойно, как это делал на учениях. Карпова ожидание угнетало. Он пошел к солдатам. Пробираясь по узкому ходу сообщения, злился на себя, что не может унять дрожь в пальцах: это казалось ему трусостью. За поворотом траншеи стоял на коленях Турин. Сопя и чертыхаясь, он что-то озабоченно вертел перед собой.
— Что такое? — остановился над ним Карпов.
— Оборонительный чехол не налазит, товарищ политрук. Заело. Гурин поднял на Карпова затуманенный взгляд: мысли его были далеки от теперешнего занятия, он жил сейчас ожиданием боя.
— Ну-ка...— Карпов взял гранату и, отодвинув задвижку, легко надел чехол. Пальцы больше не дрожали. — Вот так. А теперь задвижку на штифт защелкнем. Главное — не волноваться. Понял, Гурин?
Солдат кивнул и вдруг улыбнулся, увидев спокойное и такое обычное лицо политрука. Да и чего особенного? Вон товарищи стоят в окопах. Вон Кашин хочет прикурить и протирает увеличительное стеклышко. Сайразов выбрасывает из окопа колючие кусты перекати-поля. Командир роты смотрит в бинокль — блеснули стекла.
В одной из ячеек Карпов увидел Золотарева с Камаловым, говоривших вполголоса, и с интересом прислушался.
— Основное, Комелек, ты не робей,— Золотарев старательно чистил нишу, предназначенную для гранат.— Окоп у нас с тобой, как древняя крепость. Даже крепче. Кругом камень. Ни один снаряд не достанет,— он устроился поудобнее, приладил винтовку и добавил серьезно.— Вот если на голову свалится. Ну... тогда шишку набьет.
— Что на голову? — не понял Камалов.
— Снаряд.
— Кому?
— Нам.
— Э... — недоверчиво протянул Камалов. — Зачем ему на голову падать?
— Я тоже говорю: незачем. Вот договориться бы.
— С кем?
— Да со снарядом же! — сердито шумнул Золотарев. — Ты чего? Ты к теще на блины пришел? Кто связку делать будет?
— Я делаю, — Камалов, собрав гранаты в кучу, пыхтя, связывал их проволокой.
— Ну, то-то.
После продолжительного молчания Камалов проговорил смешливо:
— Только у меня ее нету. Нету — и все! — и рассмеялся.
— Кого?
— Тещи! И блинов я не ел у нее ни разу...
— Внимание! — прокатилось по окопам.
Солдаты поднимались, поправляли оружие, перекладывали гранаты, некоторые подтягивали поясные ремни и надевали каски. От раскаленного камня волнами шел зной.
С японской стороны послышался грохот. На гребень небольшой сопки выскочил танк. Постояв секунду как бы в нерешительности, он двинулся к рубежу, переваливаясь через рытвины и камни. За первым танком шли еще машины. В окопах считали:
— Три... Четыре...
— Сбоку, сбоку. Ай, жолдас! Левый фланг!
— Пять... Шесть... семь...
За танками быстрым шагом шли японцы в желто-зеленых мундирах.
Никто из наших солдат не знал, что за сопкой, в расположении только что покинутого ими лагеря, уже сосредоточена танковая бригада. Сидя на башнях, танкисты курили, перекидываясь шутками с дневальными пехотинцами.
Солдаты, стоявшие в окопах, видели: на гребень зарубежной сопки на полном скаку вынеслись орудийные запряжки. Лошадей отцепили и угнали в падь. Около пушек засуетились японцы.
«Эх, черт, сколько наставили!» — подумал Самохвал и приказал выдвинуть вперед, ближе к рубежу, гранатометчиков и солдат с противотанковыми .ружьями.
Старшина разносил бутылки с горючей смесью и приговаривал:
— Ну, братцы, главное, как это говорится, — береги соседа, а он тебя сбережет. И жди команду!
Взревели моторы. Танки рванулись. Поднялась пыль. Послышался крик: «Банзай!» Солдаты возле пушек заняли боевые места. Стволы орудий медленно, будто нащупывая цели, двигались сверху вниз. Немного погодя донесся артиллерийский залп.
Карпов сжал зубы так, что заломило скулы. «Что смотрит комбат?» Потом дошло до сознания: разрывов не слышно. Карпов вгляделся в головной танк. В открытом люке стоял японец. Вот он поднял руку с пистолетом. Невысоко над землей брызнула красными искрами ракета. «Атака?»
— Раненых нет? — услышал Карпов веселый голос Зайцева и обернулся. Придерживая санитарную сумку и пригибаясь, Зайцев не спеша шел вдоль линии окопов. Он закручивал цигарку и улыбался, по своему обыкновению, широко и радостно.
Не дойдя пятидесяти метров до пропаханной полосы, танки развернулись и окрылись за сопкой. Только пыль вилась в воздухе, будто хвост чудовища. Пушки укатили. Пехотинцы перебежками добрались до сопки, построились и ушли. В советских окопах было тихо.
Заварзин уже с сожалением поглядывал на ту сторону. Ему было обидно: обманули. Испугали — и ушли. Он сердито плюнул в сторону границы. Солдаты удивленно смотрели друг на друга. Что заставило уйти японцев?
— Это провокация, товарищи, — сказал Карпов, снимая каску и вытирая лоб. — Случись конфликт — «учение!»
Солнце клонилось к западу, окрашивая верхушки сопок в нежно-оранжевые тона ранней осени.

34
Сидя на крылечке, Михаил ждал Федора Григорьевича. Солнце жгло непокрытую голову, обвязанную тряпкой с темно-ржавым пятном крови. Прохожие сторонились его. «Никто не поможет, — тяжело ворочались мысли.— Камни, камни вокруг, а не люди. Только Лиза... Лиза!..»
Михаил вошел в дом, чтобы не видеть прохожих.
Вскоре за дверью кто-то остановился и тяжело вздохнул. Михаил вздрогнул. В комнату вошел Ли Чан. Прислонившись к притолоке, он поздоровался и спокойно спросил про Федора Григорьевича. Михаил рассказал об аресте Лизы. Старик, присев на корточки, бесстрастно курил длинную трубку, попыхивая сизыми клубами дыма.
— ...Теперь Федор Григорьевич скорее всего у советского консула,— закончил Михаил и почувствовал облегчение, словно какую-то часть своей непосильной ноши переложил на плечи собеседника.
— Вона... — протянул Ли Чан, пряча трубку. — Эх, Федя, Федя...  Большое горе!..
— А я уйти хочу... — Михаил замялся. Он хотел сказать: «в горы» — но промолчал.— Может, вы его дождетесь, а?
— Дождусь.
Михаилу показалось, будто Ли Чан посмотрел на него с осуждением.
— Я не убегаю! Нет! — заговорил он горячо, чувствуя, что краснеет. — Не могу больше сидеть сложа руки! Не могу!
Китаец согласно кивнул:
— Ходи, парень. Ходи.
Уже из сеней Михаил крикнул:
— Я приду к нему. Когда — не знаю. Но приду!
Ли Чан опустил голову, вслушиваясь в торопливо удалявшиеся шаги. Все смолкло. Только половицы, отдыхая, тихонько поскрипывали, словно жалуясь на старость. Не спеша Ли Чан выкурил еще одну трубочку и выбил пепел о порог. Ох-хо! Почти восемьдесят зим ходит по земле Ли Чан. Он много видел. Много пережил. Спина его согнулась, зубы выпали, щеки ввалились. У внуков его — в далеком Китае — растут дети. А он все живет. Ван не живет: японцы не выпустили с жертвенных работ. Молодая добрая девушка, — дочь Феди, — не живет: японцы не выпустят. А он... Дверь со стуком распахнулась. На пороге остановился русский. Розовый жирный подбородок тонул в белом крахмальном воротничке. Выпуклые серые глаза его неторопливо осматривали комнату, рот кривился в брезгливой улыбке. Не заметив Ли Чана, он направился к двери светелки.
— Кого ищешь? — спросил Ли Чан.
Человек круто обернулся и уставился на китайца. Глубокие темные морщины бороздили его лицо. Присмотревшись, Ли Чан уловил в облике русского знакомые черты, словно он где-то видел его, только молодого — не такого жирного и без морщин.
— Где Ковров?
— Ходит. Правду ищет, — Ли Чан отвернулся, напряженно вспоминая, где он видел этого русского.
— М-да, — протянул жирный, усаживаясь на лавке против окна. — Правду! Мы все правду ищем. Всю жизнь. Так-то. И богатые и бедные. А правда... нет ее.
— Нету, — согласился Ли Чан.
Неловкое молчание  повисло в  комнате.  Незнакомец старательно тер лицо носовым платком, будто хотел разгладить морщины.
— Пыль-то — едучая, — пробормотал он, пряча платок в карман.— Жара. Лето.
Ли Чан промолчал, разглядывая забитую грязью трещину  в половице.
Мерно отстукивал секунды маятник ходиков. Слабо мерцала начищенная медная гиря. На куст бузины перед окном опустилась веселая стайка воробьев. Куст зашумел, точно осыпанный дробью. Воробьи бойко щебетали, обсуждая свои, птичьи дела. Потом вдруг с шумом разлетелись в разные стороны.
— Играют птички, — заметил жирный, постукивая пальцами по подоконнику.
— Живые, — поддержал Ли Чан.
— Да... — согласился тот. — Живые.
Снова наступило молчание. Ли Чан уселся поудобнее. Он было вынул трубочку и кисет с табаком, но так и не закурил, задумался. Незнакомец тоже замолчал, рассматривая кусты за окном.
«Кто он и зачем пришел? — думал Ли Чан, глядя на толстую, с крупными складками жира, шею русского.— На полицейского не похож. На консула советского — тем более. Зачем? Опять Федору горе. Радость приносят не такие. К беднякам радость приходит не в чистом платье».
Как-то совсем незаметно вошел Ковров. Он остановился на пороге, рассматривая вставшего ему навстречу человека.
— Господин Зотов? — удивленно произнес Федор Григорьевич.— С чем пожаловали?
Зотов, с трудом отрывая ноги от пола, придвинулся к столу.
— Мы с тобой, Ковров, русские и старики оба,— голос его дрогнул. Зотов достал платок и вытер лысину.
— Ну? — насторожился Ковров.
— Где Мишка? — спросил почти шепотом Зотов, опираясь о стол.— Где он?
Ковров отшатнулся. На какое-то мгновение ему стало жалко этого старика: так много муки и боли звучало в его вопросе. Но, вспомнив Лизу и японцев в жандармерии, сурово ответил:
— Где Мишка, моего дела нет. Где Лиза? Куда вы ее дели с приятелями вашими — японцами?
— Я...— Зотов побледнел,— я не знаю. Откуда мне знать? — он улыбнулся слабой, жалкой улыбкой. — Я, ей богу, не знаю! — размашисто перекрестился купец на темневшие в углу иконы.
— Больно лукав нынче бог-то! — строго заговорил Ковров, пристукивая палкой. — Иной молит, молит, а он все на своем! Упрямый к беднякам стал бог-то! И вот что я тебе скажу, господин хороший, — ищи своего Мишку дома! Яблоко от яблони...
— Мишка домой ходить не будет, — внезапно раздался спокойный голос Ли Чана. — Он пошел правду искать.
Старики враз обернулись к китайцу:
— Куда? Какую правду?
— Каждый человек свою правду ищет. Где хочет, там ищет. Дорог много, — Ли Чан закурил и, выдохнув дым, задумчиво добавил. — Хороший человек найдет и в темноте, худой и в полдень заблудится.
Зотов нахлобучил шляпу на глаза и двинулся к двери.
— Ты вредный старик, — он остановился перед китайцем. — «Хороший, худой...» — передразнил Зотов, кривя рот. — Спрятали мальчишку? На деньги мои заритесь? Шалишь!.. Все равно, Федька, Лизаветы тебе не видать, как своих ушей! Слышишь?! Лучше отпусти Мишку. Хуже будет.
Ковров отступил, пораженный внезапной догадкой. Неужели Зотов и впрямь знает, где Лиза?
— Уйди от греха, господин хороший! — хрипло проговорил Федор Григорьевич, медленно поднимая палку. — Уйди, говорят тебе! — рявкнул он, видя, что Зотов не пошевельнулся.
— Ходи-ка, дядя, — тихо произнес Ли Чан, вставая. — Твоя други не здесь. Ты чуть-чуть заплутался. Видишь, — он указал в окно, — солнышко светит? Ходи-ка!
Когда дверь захлопнулась, Федор Григорьевич грузно опустился на лавку и застонал.

35
Синяя лампочка слабо освещала подъезд лаборатории. Профессор Исии, привычно ответив на приветствие часового, нащупал дверную ручку — медного дракона — и вышел в вестибюль. Дежурный, старший унтер-офицер, почтительно поздоровался с генералом. На площадке второго этажа профессора встретил научный сотрудник Иосимура. Всегда немного заспанное, одутловатое лицо его было бледно. Он торопливо подвертывал рукава измятого белого халата, вымазанные чем-то желто-коричневым. Исии брезгливо поморщился.
— Господин профессор, — тревожно заговорил Иосимура, голос у него был гортанный и резкий. — Получена телеграмма. Командующий направил к нам интенданта Квантунской армии генерала Фуруно и заместителя штаба генерала Аябе.
Исии не удивился. Из Хайлара он заезжал в штаб, разговаривал с принцем. Тот намекнул, что нужно показать результаты: император должен знать, за что он платит десять миллионов иен в год.
— Завтра утром они будут здесь, — продолжал Иосимура, подвернув, наконец, рукава. Обнажились сухие цепкие руки. — У меня не хватает материала, господин профессор, — лицо его стало просящим и жалким.
Исии пригласил сотрудника в свой кабинет, скорее напоминавший лабораторию. В углу грудой навалены тигли — новые вперемежку с обгорелыми; на полках, вдоль стен, стояли колбы с разноцветной жидкостью, реторты, пробирки; чудовищными щупальцами свешивались змеевики из темно-бурого стекла; отдельно на столике в углу высились белые фарфоровые сосуды, напоминавшие авиабомбы без стабилизаторов; на стене, как у всякого военного, висели карты Китая, Сибири, Урала.
Генерал уселся в уютное кресло, отгороженное от лаборатории легкой ширмой, разрисованной видами на гору Фудзи.
— В чем вы испытываете нужду, Иосимура? — спросил он, протягивая ноги к вентилятору, гнавшему упругую струю воздуха.
— Мне совершенно необходимо, господин профессор, несколько подопытных субъектов.
— Бревен? — перебил Исии и недовольно нахмурился.
— Так точно, бревен. Обязательно русских. Я заканчиваю разработку вашего задания: проблема осложнений после острых инфекционных заболеваний. Китайцев проверил. Англо-саксов тоже. Не хватает последнего звена — русских. Тогда картина будет полной и ясной.
— Мы движемся вперед. Это хорошо! — Исии потер руки.— Фиксируйте штаммы возбудителей. Нужно отбирать сильные, неотразимые средства. А ваше желание близко к исполнению. Из Хайлара отгружены русские бревна.

36
Увидев привычно брезгливые лица генералов, выходивших из автомобиля, Исии сбежал по лестнице в приемную и представился, как надлежало генералу Императорской Армии. Потом провел гостей в кабинет. Здесь на столике дымились чашечки, наполненные ароматным чаем. Оплетенная в солому бутылка ямайского рома стояла в серебряной подставке, окруженная вазами с фруктами и печеньем. Генералы позавтракали, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами о новостях с фронта, об утомительном пути по железной дороге и о какой-то совершенно необыкновенной жаре, какой не бывало уже добрый десяток лет.
— К делу, господа,— сказал генерал Аябе, вставая. Тут же поднялся Исии. Толстый живот Фуруно застрял между столом и креслом. Интендант, шумно пыхтя, оттолкнул стол.— Вот наше разрешение, профессор,— Аябе протянул Исии синий листок, испещренный иероглифами.
Генерал взял бумажку и сразу забыл о ней. Он с первого взгляда узнал подпись командующего.
— Мой отряд в вашем распоряжении, господа,— Исии почтительно склонил голову, лицо его приняло подобострастное выражение.— Когда прикажете начать осмотр?
— Ммм... Пожалуй, сейчас и начнем? — полувопросительно взглянул на интенданта генерал Аябе.— Вечером мы должны докладывать господину командующему,— он обернулся к Исии.
— Я готов,— профессор поклонился, показав ровный, в ниточку, пробор на седеющей голове.
Сопровождаемые начальниками отделов во главе с Исии, члены комиссии двинулись по сверкающему паркету к стальной двери, охраняемой двумя солдатами в белых халатах и перчатках. В уютной маленькой комнатке с громадным окном все облачились в белые халаты, надели перчатки и, несмотря на недовольство Фуруно, марлевые маски с узкими щелями для глаз. Исии растворил дверь в соседнюю комнату:
— Первый отдел. Пояснения дает научный сотрудник Иосимура.
Громадная светлая комната была заставлена множеством стеклянных шкафов с пробирками, колбами и колбочками. За микроскопами, против окон, сидели люди. Никто не обратил внимания на вошедших.
— Первый отдел, господа,— заговорил своим резким голосом Иосимура, обводя рукой комнату,— имеет триста научных работников. Все они распределены группами, по числу изучаемых нами болезней... Первая группа изучает чуму. У нее в распоряжении имеются свои подопытные люди...— Иосимура замялся и вопрошающе взглянул на Исии. Профессор одобрительно кивнул.— Это мы увидим несколько позже. Группа номер один разработала весьма эффективные методы повышения вирулентности чумных микробов. Смерть зараженного субъекта, несмотря на тщательное лечение, наступает через пятнадцать — двадцать часов с момента заражения...
Глаза Фуруно округлились, он испуганно отодвинулся от шкафа с пробирками.
— Вторая группа разрабатывает проблему повышения вирулентности холеры, третья — тифов, четвертая — сибирской язвы, пятая — дизентерии, шестая — энцефалита. В лабораторных условиях, при самом правильном лечении этих заболеваний и образцовом уходе, смертность уже достигает почти девяноста процентов. Основные лаборатории отдела не здесь. Я еще буду иметь честь познакомить вас с результатами нашей работы в конце вашего обхода,— Иосимура поклонился и отступил в сторону.
Снова потянулся коридор с часовым у каждого простенка.
— Четвертый отдел,— доложил Исии, входя в длинную узкую комнату, загроможденную металлическими баками. Около них работали люди, одетые в глухие халаты с капюшонами. «Гидом» здесь был другой научный сотрудник.
— Наш отдел, господа,— слабым тенорком заговорил Кавасима,— производственный. Он — мать всех отделов отряда. Мы занимаемся размножением и культивацией бактерий и одновременно вырабатываем иммунные сыворотки и вакцины для нужд нашей армии. В этом помещении, господа, вы видите перед собой восемь котлов для варки питательной среды. Емкость каждого котла — одна тонна.
— Тонна? — удивленно переспросил Фуруно.
— Так точно, тонна. Следовательно, одновременно мы пускаем в ракету восемь тонн питательной среды. Таких систем у нас две. Готовая питательная среда разливается по культиваторам, изобретенным профессором Исии,— он поклонился в сторону начальника отряда и, пропуская генералов в соседнюю комнату, продолжал.— После охлаждения среды мы подсаживаем туда нужную культуру. Через сорок восемь часов с каждого культиватора снимаем пятьдесят-шестьдесят грамм бактерий...
Они находились в комнате, похожей на вокзальную камеру хранения ручного багажа. Двигаться приходилось среди стеллажей, заставленных блестящими металлическими сосудами, напоминавшими опрокинутые узкодонные ведра. Крышки сосудов были притянуты болтами.
— Здесь вы видите четыре тысячи культиваторов. Но загружена только ничтожная часть,— с глубоким сожалением проговорил Кавасима.— При полной загрузке мой отдел за месяц работы может дать,— Кавасима на секунду задумался,— чумных бактерий триста килограммов.
— Что?! — вырвалось у Фуруно.
— Триста килограммов,— повторил Кавасима.— Исчислить количество микробов штуками чрезвычайно трудно. В одном грамме около двух тысяч миллиардов чумных микробов. А мы за цикл производим двенадцать килограммов. Цифра сорок тысяч триллионов не даст вам того представления, какого заслуживает.
Генералы молчали. Фуруно перестал отдуваться, а только чуть слышно посапывал.
— Одного микроба достаточно для того, чтобы прервать человеческую жизнь,— Кавасима откашлялся.— Вот здесь,— он провел генералов железной лестницей вниз,— мы храним готовую продукцию.
Кавасима поднял небольшую стеклянную банку, опутанную густой проволочной сеткой. В склянке колыхалась желтоватая сметанообразная масса. Генералы отшатнулись.
— Положите на место, Кавасима-сан,— кротко проговорил Аябе. Со вздохом сожаления Кавасима вышел из прохладного подвала, хранившего в сотнях килограммовых банок мучительную смерть миллионов людей.
— Я приглашу вас в питомник,— гостеприимно проговорил Исии. Почти рядом с холодильником находилось помещение питомника — несколько комнат, разгороженных арками. На полках, не выше человеческого роста, симметрично располагались металлические ящики с круглыми отверстиями, затянутыми частыми сетками. Кавасима открыл один из ящиков. В нем, почти упершись мордой в сетку, стояла обыкновенная серая крыса. Генералы недоуменно посмотрели на нее. Крыса заволновалась. Злобно сверкая налитыми кровью глазами, она начала дергаться, стараясь освободиться от пут, приковавших ее лапы и морду.
— Крыса лишена движений. Она не может уничтожать блох, питающихся ее кровью. Профессор Исии изобрел фарфоровую авиабомбу, которая вместо взрывчатки будет наполняться блохами, зараженными чумой. Ударный механизм, при падении бомбы, разбросит блох в диаметре пятнадцать-двадцать метров. Сейчас эта крыса блох не имеет,— Кавасима закрыл крышку.— Весь этот отдел рассчитан на второй цикл. Они ждут своей очереди,— Кавасима поставил ящик на прежнее место и любовно погладил его полированную крышку.
Вечером, когда пораженные члены комиссии уехали, генерал Исии, довольный блестящим исходом ревизии, устроил для начальников отделов и ведущих врачей-бактериологов банкет в зале офицерского собрания — тут же в городке, за трехметровой стеной. До утра светились там окна и слышались мечтательные монотонные напевы. Часовые на стенах, дремотно опершись на винтовки, слушали и грустили. Во внутреннем дворе, за высокой глухой стеной, темнела приземистая двухэтажная громада внутренней тюрьмы. У каждой двери стояли солдаты, по бесконечному круговому коридору бесшумно двигались патрули.
Тонкое полукружие месяца затянули тучи. Упали теплые капли дождя. Далеко за полночь по гулкому подземному туннелю во внутреннюю тюрьму прошла крытая автомашина. Часовой увидел на пропуске личную печать генерала Исии и торопливо открыл стальные створки ворот.

37
Семенов боялся сумерек. Ему казалось, что в затененных углах появлялись давно забытые люди. Особенно его пугал призрак одной молодой учительницы, почти девчонки. На площадь перед церковью согнали всех, жителей села смотреть на казнь. Уже с помоста девчонка плюнула в Семенова. Плевок попал на сапог. Атаман поморщился. Учительницу повесили. Село сожгли. И вот теперь в сумерках стоит она в темном углу — серая, как пыль на дорогах...
Семенов зажигал огни во всех комнатах обширной квартиры, затапливали камин. Тени пропадали. Но во сне опять появлялась учительница... и многие другие, о ком как будто бы пора было забыть. Вспоминалась вся жизнь. Семенов слышал: так бывает перед смертью. Атаман обращался к врачу. «Пустяки, ваше превосходительство! — сказал тот.— Оно не вернется». И выписал брому. Бутылочку с лекарством Семенов выкинул, но совет пригодился. Стоило теперь показаться колеблющимся теням, он смело шел на них. Конечно же, ничего там не было. Но болезненно-знакомое уже шевелилось в другом углу...
В один из таких вечеров лакей доложил о мукденском купце Гонмо, прибывшем в Харбин по торговым делам. Семенов обрадовался посетителю и приказал его впустить.
Купец довольно сносно говорил по-русски. Усевшись в кресло напротив атамана, он увлеченно расписывал свою радость, вызванную знакомством с господином Семеновым — личностью, о которой задумается еще не один историк. Веселые серые глаза гостя таинственно помаргивали, будто главное, ради чего он явился, еще не сказано, будто купец выжидает подходящий момент.
Старый денщик Семенова вкатил легкий бамбуковый столик с вином и закусками. Отослав денщика, Семенов пристально поглядел на гостя, стараясь угадать, какие тайные помыслы привели этого высокого круглолицего человека в Харбин. Но купец или не понимал взглядов атамана, или в самом деле был только купцом. Семенов почувствовал разочарование: в лучшем случае купцу понадобится получить визу, а это стоит недорого.
Пробило девять. Гость не умолкал. Семеновым начало овладевать желание избавиться от бесполезного посетителя. Он страдальчески наморщил лоб, извинился, сославшись на срочное дело, и встал. Гость тоже поднялся, но не ушел. Придвинувшись вплотную к Семенову, он шепотом спросил:
— Говорить по делу можно?
Семенов, выражая наивное удивление, нарочито громко произнес:
— Все что угодно, господин Гонмо!
Купец не спеша опустился в кресло и закурил. В комнате запахло медвяным табаком. Семенов слегка поморщился и кашлянул, напоминая посетителю, что пора приступать к серьезному разговору.
— Мистер Семенов,— заговорил Гонмо по-английски,— мы не первый год с искренним восхищением следим за вашей карьерой.— Брови атамана поползли кверху.— Я не ошибся словом. Именно — с искренним восхищением. У вас и у нас — общая цель. Жаль только — идем мы к ней несколько разными путями,— Гонмо немного повозился в кресле, устраиваясь удобнее, и продолжал, не глядя на Семенова.— Я позволю себе, дорогой мистер Семенов, напомнить вам нашу первую встречу в феврале 1916 года в городе...
— Помню! — резко проговорил Семенов, вставая.— Все помню,— он подошел к окну и опустил темную штору.
Шестнадцатый год!.. Тогда он был очень молод и, пожалуй, глуп. Проиграл полковые деньги и рассказал одному веселому англичанину некоторые вещи, известные только главному штабу. Расплатился. Пожалуй, на этом все кончилось. Правда, пришлось подписать какую-то бумажку...
— Не следят ли за вашим домом?— озабоченно повернулся к Семенову гость.— Официальная встреча с японцами меня никак не устраивает.
— Не волнуйтесь!— грубовато бросил Семенов.— Продолжайте,— подойдя к столу, он налил стакан вина и, помедлив секунду, выпил.
— Привычек не меняете?— полунасмешливо, полупрезрительно спросил Гонмо, зажигая сигару.— Если так во всем — похвально.
— Я консерватор,— пробормотал Семенов, берясь за бутылку.
— Довольно, мистер Семенов, — Гонмо перевернул стакан вверх дном. — Так как будто делают северяне? — англичанин улыбнулся, блеснув золотым зубом. — Я бывал в Архангельске, Шенкурске, Кеми. Чудное время! — он задумался, глядя на гаснущие угольки в камине. — Славное! — повторил он. — Так вот, в шестнадцатом году мы быстро нашли общий язык. Теперь мы повзрослели. Я говорю так, чтобы не сказать — постарели. Нам будет гораздо проще договориться. К обоюдной выгоде...
— Вы думаете? — прервал его Семенов, тяжелым, ненавидящим взглядом рассматривая высокий лоб Гонмо, его тонкий хрящеватый нос с глубоко прорезанными ноздрями и серые веселые глаза. Присасывается еще один паразит! Когда Семенов в двадцатом году просился в Англию, напомнив при этом об услуге 1916 года, консул насмешливо оглядел его вытертый по швам мундир и, пожав плечами, процедил холодно: «Ничем не могу помочь». Этого забыть нельзя! А теперь, когда он, Семенов, снова приобрел вес, они нашли его! Хорошо. Пусть Ителледжен сервис завтра не досчитается одного агента. Тень улыбки скользнула по лицу атамана.
— Вспоминаете прошлое? — добродушно засмеялся Гонмо.— Вы талантливый организатор. Русские в Маньчжоу-Го верят вам. Самураи тоже. Но вы недальновидный политик, — он ленивым движением вытер пот. — Дьявольская жара. К чему летом топить камин? Или вы огнепоклонник? — Гонмо снова засмеялся. — Нет, вы плохой политик, Семенов, Если вы выдадите меня японцам, то совершите самую глупую ошибку. Лишняя капля уважения к вам? Но японцы прекрасно знают, чего вы стоите. Не считайте их глупее себя. У нас с вами один враг, господин Семенов. Настоящий враг. Эта война Японии с Америкой — величайшая бессмыслица. Премьер Черчилль называет ее грызней мышей из-за гнилого сухаря. Умный человек — Гитлер — сделал правильный ход: напал на Советы. И если бы не Рузвельт — этот старый калека, Россия давно бы перестала существовать.
Гонмо раскурил потухшую сигару. Семенов сидел, низко склонив седую голову и вцепившись пальцами в волосы.
— Что вы предлагаете? — глухо спросил он.
— Эта война неизбежно повлечет за собой новую. Вот к той войне мы и должны готовиться, атаман. — Гонмо будто не слышал вопроса. — Выиграет ее тот, кто лучше подготовится. У кого найдется в запасе лучшее оружие, — он многозначительно помолчал. — Здесь, в Маньчжурии, проводятся интересные опыты по созданию нового вида оружия. Некий профессор — генерал Исии Сиро...— Гонмо жестом остановил подавшегося к нему Семенова. — Мы не станем интересоваться, где применят японцы это «сверхсекретное» оружие — против нас, либо против России. Это внутреннее дело Японии, а мы сторонники уважения суверенности государств, — он усмехнулся. — Важно другое: японцы должны понять, что враг номер один — Советская Россия, — и совсем доверительно добавил. — Рано или поздно мы должны будем встретиться с нею. Армия Японии не может оставаться в стороне. Зараза коммунизма шагнула через Японское море, не замочив ног. По существу, Япония, Америка, мы и даже Германия — родственники. К чему грызть горло друг другу? Могу вам сказать больше: вольфрам, которого так много в Корее, японские дзайбацу продают нам. Немного дешевле, чем своему правительству. Мы терпим убытки: подводные лодки японцев иногда топят наши транспорты.— Гонмо дружелюбно улыбнулся и налил в бокалы по глотку вина. — Ваше здоровье, мистер Семенов. Они выпили.
— В конце концов, — вкрадчиво продолжал Гонмо, — положив на стол запечатанный конверт,— не все ли равно, «то будет править миром?
Семенов тронул плотную бумагу и хрипло спросил:
— Чем могу служить?
— О, сущие пустяки, мистер Семенов, — и, перегнувшись через стол, англичанин шепнул. — Коротенькое письмо генералу Кавасиме.

38
Машина остановилась, и тут же с грохотом открылась задняя дверца. Кто-то схватил Лизу за руку и с. силой дернул к выходу. Коротко звякнули кандалы. Путаясь в цепях, Лиза сошла на землю. Несколько теплых капель дождя упали на лицо. Солдат-японец втолкнул ее в помещение. Следом внесли и бросили на пол стонущего Демченко. Он, видимо, потерял сознание. Не дав Лизе передохнуть, конвойный отворил дверь и, подтолкнув, заставил девушку идти по коридору, освещенному тусклыми пыльными лампочками. Она не могла обернуться, но слышала, как за ней, шумно пыхтя, солдаты несли Демченко, громко переговариваясь между собой. По отлогой лестнице поднялись на второй этаж и снова вошли в коридор, но уже ярко освещенный, — множество дверей по сторонам с маленькими занавешенными окошками. Около двери с номером 44 Лизу остановили. Японец в черном мундире, громыхнув связкой ключей, не спеша открыл дверь, и Лиза, не дожидаясь толчка, шагнула в полумрак своего нового жилища. Следом за ней швырнули ее спутника. Ослепленная ярким светом в коридоре, Лиза некоторое время ничего не видела. Потом медленно обвела взглядом камеру и вздрогнула: на полу сидели какие-то странные люди и смотрели на нее. Лиза невольно попятилась и, споткнувшись о неподвижное тело Демченко, упала. Один из людей у стены сделал движение к Лизе. Ей показалось, что у этого человека, похожего на скелет, обтянутый кожей, застучали кости. Демченко зашевелился и приоткрыл глаза. Лиза торопливо подняла ему голову. Слава богу, что теперь она не одинока.
— Где мы? — еле слышно спросил Демченко.
— Не знаю,— ответила Лиза и шепнула: — Здесь кто-то есть... Демченко вздрогнул, собрался с силами и приподнялся. Вглядываясь
в сидевшего напротив человека, спросил:
— Кто вы?
Человек слабо пошевелил руками.
— Заключенные, — ответил он на чистом русском языке странным, шелестящим голосом. Его седая борода торчала клочьями, усы, редкие и тоже седые, обвисли.
— Давно вы здесь, дедушка?— спросила Лиза.
Человек провел рукой по бороде и ощупал полысевший череп.
— Мне двадцать восемь лет было,—-прошелестел он,— да второй год здесь сижу. Которые счастливые — умирают сразу... а я все живу.
Поднялись еще трое. Один без рук. Двое других — без левых ног. У крайнего, морщинистого и больше всех высохшего человека гноящаяся культя замотана грязными обрывками тряпок и крепко перетянута шпагатом.
— Кто вы? — Не в силах более сдерживаться, Лиза заплакала. У нее кружилась голова от опертого воздуха камеры.
— Я Петровский,— ответил первый.— Из Мукдена. Убежал из корпуса генерала Бакшеева. Меня поймали и...— он закашлялся. Синие жгуты вен напряглись под иссохшей кожей лба. Из глаз потекли слезы. Перестав кашлять, он еще долго не мог говорить, тяжело дыша и охая.
— Его немножко помирай хочу,—оказал безрукий китаец.— Устал шибко. Я восемь месяц тута. И тоже помирай хочу. — Он отвернулся к стене и затих.
— Это плотник У Дян-син,— снова заговорил Петровский.— Он и не знает даже, за что сидит.
Лиза окаменела. Неужели и ее ждет такая же судьба? «Живые мертвецы», — подумала она, похолодев от ужаса.
— А другие — Цзюн Мин-ци и человек без имени,— Петровский показал на безногих, — тоже не знают, за что сидят. Вот тот, в углу, не говорит, как его зовут, он под номером три тысячи двести шестьдесят пять. Он недавно. Второй месяц.
Номер три тысячи двести шестьдесят пятый смотрел на Лизу. У него был немного скошенный разрез глаз, широкие скулы и узкий, словно точеный, подбородок с редкими черными волосами. Выглядел он свежее всех — у него было не так много морщин, как у других, и волосы, коротко остриженные под машинку, еще не успели поседеть.
— У нас у всех номера, — продолжал Петровский монотонно и показал металлическую бирку на грязном шнурочке, — у меня номер две тысячи восемьсот девяносто шестой...
Лиза неловко пошевелилась и ахнула от боли: браслет кандалов резанул по коже.
Услышав ее возглас, Петровский сказал:
— Тут все в кандалах ходят, дока есть на чем их носить. Вот рук не будет, тогда и кандалы долой. Или ногу отрежут, он указал на товарищей: у безрукого были окованы ноги, у безногих — кандалы на руках.
— За что же такие муки, господи!— вырвалось у Лизы.
— А, — слабо махнул рукой У Дян-син, — я много верил. Будду верил. Потом русский бог. Христос. Сейчас католический бог верю, — он усмехнулся темными полосками губ. — Ни один не помог. Не видит. Тут стены толстые, окон нет.
Да, окон в камере не было. Лишь в углу, возле двери, виднелась узкая щель-отдушина.
— День сейчас, барышня? — спросил Петровский. Лиза отрицательно покачала головой.
Демченко медленно встал и, дойдя до соломы, которой кое-где был прикрыт пол, сел рядом с человеком без имени. Тот прищурившись, оглядел Демченко и подвинулся. Лиза, боясь остаться без своего спутника, тоже подошла к соломе и тяжело опустилась между человеком без имени и Демченко.
— Страшно тут, — шелестел Петровский, — я уже три раза тифом переболел.
— Вшей много? — спросил Демченко.
Лиза опасливо осмотрела лохмотья Петровского и солому вокруг себя.
— Нет,— равнодушно ответил Петровский,— вшей нет совсем. Нарочно заражают.
Лиза подумала, что ослышалась.
— Что? — переспросила она.
— Нарочно, говорю, заражают, — ответил, не повышая голоса, Петровский. — Берут тебя в лабораторию, там доктор такой, японский, и,.. — голос его впервые дрогнул,— чуть-чуть уколет, а потом смотрит на тебя, когда ты заболеешь. Лечит.
— Ты что-то путаешь,— с досадой сказал Демченко.— Не может такого быть.
Петровский тяжело вздохнул.
— Я тоже не верил. Думал, Курмакин — он уже помер, вас вместо него привезли — думал, что Курмакин с ума сошел от голода. А тут кормят-то ничего. На воле я за такой обед наработался бы досыта. Не голод, а болезни выматывают. И есть-то ничего не хочется.
— А Курмакин... тоже от тифа? — спросила Лиза. Она больше не ужасалась. Внутри словно что-то сломалось — и страх пропал. Осталось болезненное любопытство. Так, вероятно, приговоренный к смерти думает о виселице — жутко узнать, как «это будет». Но «это» неотвратимо.
— Нет, он от чумы, — думая о чем-то другом, равнодушно ответил Петровский, — и Сун-Чжао, старик-железнодорожник, от чумы.
Лиза не переспрашивала.
— А вот калеки, — качнул Петровский головой в сторону товарищей,— получились от обморожения.
— Летом?
— А тут комната есть такая. Там привязывают к стулу, а руку или ногу в ящик со льдом кладут. И сидит человек, пока не обморозится.
Холодные мурашики поползли по телу Лизы.
— И так вот —  ни за что?—выдохнула она.
Петровский кивнул. Видно было, что разговор утомил его. Он прилег на солому и закрыл глаза. В камере стало тихо. Слышалось только слабое хриплое дыхание замученных узников.
С мягким стуком открылось зарешеченное окошко в двери, и голос невидимого человека произнес отрывисто:
— Спайт!
Лиза поспешно легла, прижалась к теплому боку Демченко. Она зажмурилась и попыталась уснуть, но вспомнился дом... Вот отец строгает доски, запахом сосны веет из раскрытой двери сарайчика... Михаил сидит на скамейке и, улыбаясь, смотрит, как Лиза собирает хрустящие стружки в большую плетеную корзину...
Лиза открыла глаза и встретилась взглядом с человеком без имени.
— Советска?— спросил он шепотом.— Говори тише,— предупредил он, — и не шевелись. Цепь звенит. Япон слышит. Бить будет.
— Нет, русская. Из Хайлара.
— А он? — человек без имени взглядом показал на Демченко, лежавшего с закрытыми глазами.
— Советский.
Брови китайца удивленно поднялись. Глаза округлились. Он привстал.
— Почему тут?
— Не знаю, — вздохнула Лиза и заплакала, ощутив вдруг безграничное одиночество. Ей почудилось, что ее схоронили заживо с такими же обреченными, как и она.
— Не надо... слезы... — зашептал, с трудом подыскивая слова, человек без имени. — Сестра...
Второй раз в эти трудные дни слышала Лиза теплое слово «сестра» и щемящая душу грусть снова проснулась в ней.
Демченко не спал. Он слышал весь разговор. Он думал. Бежать отсюда, конечно, не удастся. Видимо, пришли последние дни. Готовься к смерти, солдат. Только не умри безропотно, как подопытная крыса. Нет! Японцам не удастся провести над тобой ни одного опыта. Готовься к смерти. И пусть это будет гордая смерть — смерть советского солдата... Он не позволит себя заражать! Но как?.. Горькая усмешка искривила его губы. Вызвать советского посла? Вряд ли кто-нибудь знает об этой тюрьме и уж, конечно, сюда посла не допустят, если даже в лагерь... При воспоминании о лагере «Приют» Демченко зло скрипнул зубами. Если бы только вырваться на свободу. Если бы!
Солдат Демченко... То был первый в его жизни бой — бой на границе. Он лежал в секрете. Уже скоро, вот-вот, должна была прийти смена, когда зашуршали кусты и темные фигуры нарушителей замелькали перед глазами. На какое-то мгновение Демченко растерялся, слишком неожиданно и нагло было нарушение. Он выстрелил. Один из нарушителей со стоном упал. Другие залегли и открыли огонь. Демченко не отвечал, понимая, что еще один выстрел обнаружит его, тогда конец. Перестрелка началась и у соседнего поста. Японцы снова поднялись и, пригибаясь, побежали, окружая одинокий куст, за которым укрылся Демченко. И Демченко не выдержал. Он стал стрелять, захваченный только одной мыслью — не пропустить врага. Что-то ударило в грудь, в глазах вспыхнули искры, боль волной захлестнула сознание... Очнулся он в лагере «Приют». И вот тюрьма еще страшнее.
Отсюда выхода нет. Только одно — умереть. Но не сдаться. Погибнуть в борьбе!
...Ночь шла звездной дорогой. Где-то далеко на востоке рождался новый день.

39
Миновал уже месяц, как арестовали Лизу. Федор Григорьевич не раз за это время ходил в жандармское управление, но толку не добился. Нагло посмеиваясь, жандармы ссылались на хунхузов — китайских партизан, советовали обратиться к ним, «если не боитесь». Русский консул на свои запросы получал примерно такие же ответы, только в официально вежливой форме. Федор Григорьевич по целым дням не выходил из сарайчика, мастеря табуретки, скамеечки, полки, надеясь хоть как-то отвлечься в делах от бесконечных дум о дочери. Он похудел. Борода его спуталась, торчала клочьями, от этого лицо казалось страшным.
Почти каждый день теперь заходил к старику сосед Иван Матвеевич Гончаренко. Он подолгу высиживал на скамеечке у двери, курил, изредка покашливал и задавал много вопросов. Незаметно для себя Федор Григорьевич поведал ему всю свою жизнь, излил все свои горести, и каждая их беседа кончалась недобрыми словами о японцах, которых оба старика ненавидели одинаково. Но как-то Гончаренко сказал:
— Ты, годок, понимай, что и японец — разный. Есть и такой вот — вроде нас, голь перекатная. Только он еще темный, не понимает ни пса.
Федор Григорьевич, ослепленный своим горем, ответил на это, что все они, японцы, одним лыком шиты, всем одна цена, и он бы, доведись такая возможность, всех бы их передушил до единого, лишь бы вызволить Лизу.
Гончаренко мотнул головой, не соглашаясь, но тут же подумал, что, пожалуй, Ковров вполне свой, вполне надежный человек. Хотя и дружил в былые времена с этим скрягой и мерзавцем Зотовым. Сам он, Гончаренко, давно был связан с городской подпольной группой партизан, состоявшей из русских и китайцев, хотя знал, по закону конспирации, только одного человека — продавца из магазина готового платья. К этому продавцу он и направлял молодых людей, убегавших на Хинган от японцев. Туда же, на Хинган, отправил Гончаренко и своего сына, когда тому пришло время идти служить в корпус Бакшеева. Но сделал это старик с умом: сына отправил, а когда тот, по расчетам, уже добрался до места, начал обивать пороги жандармерии: «Куда, дескать, девали моего сына?» Так и уцелел: японцы поверили, что старик и в самом деле не знает, «уда скрылся сын.
Ковров сейчас нужен был Ивану Матвеевичу позарез: где-то лежало оружие, взрывчатка, требовались хитрые ящики, чтобы, обманув полицейские посты, переправить это добро на Хинган, а кто, кроме Коврова, сумеет смастерить такие ящики? И однажды, выбрав вечер потемнее, направился Гончаренко к избушке Федора Григорьевича для решительного разговора...
У Коврова сидел Ли Чан. Утром к Федору Григорьевичу заходил околоточный, это разбередило рану, и старик весь день был сам не свой.
— Не виновата! — горячился Федор Григорьевич и подступался в гневе почему-то к Ли Чану, единственному собеседнику. — Ни в чем! И ты мне лучше не говори!
Ли Чан покачивал головой и не обижался. Он, конечно, ничего не говорил о вине Лизы, он только слушал, молчал и курил. Но он понимал Федю, хорошо понимал! Когда Ван Ю, сын, попал на жертвенные работы, ему, Ли Чану, как теперь Феде, тоже казалось, что все говорят: «Это правильно», — и он тоже сердился, тоже кричал.
— Страшно жить-то, Чана, — Федор Григорьевич обмяк, согнулся. — Эдак нынче тебя заберут, завтра меня... по одиночке. И замучают. А мы молчим... Да и как скажешь? Молчишь — и то трясешься. А попробуй — скажи...
— Если все,— Ли Чан ткнул трубкой в дверь,— все скажут сразу... как один человек, — умрет японец. Народ — это страшно.
Федор Григорьевич усмехнулся.
— Все сразу?..— Где уж. Сидим мы по норам, как суслики, дышать боимся. Да вот: разве зайдет теперь кто ко мне? Ты да Иван Гончаренко — и все гости, — он замолчал, растерянно прислушиваясь к чьим-то неторопливым шагам. Кто-то, шаркая подошвами, шел через двор.— Вот тебе раз — гостя накликал,— проговорил Федор Григорьевич и встал.
Скрипнув, отварилась дверь, вошел Гончаренко.
— Здорово живешь, земляк,— он снял потрепанную казачью фуражку, но, заметив Ли Чана, остановился в нерешительности.
— Садись, Иван Матвеевич, — пригласил хозяин, — в ногах правды нет.
Гончаренко присел на лавку и, ладонью заслонив от света глаза, вгляделся в китайца.
— Никак, Ли Чан? — заговорил он, сразу оживившись.— Ты, паря, зачастил в наш конец. Смотри — худа бы какого не случилось.
— Зачем худо? — отозвался Ли Чан. — Худо япон сделал. Какой такой еще худо будет? Был сын — пропал. Внуки есть — пропадут без хлеба. Какое худо будет?
Гончаренко помолчал, обдумывая слова китайца, потом солидно кашлянул.
— Да, ты прав, брат, — и, достав трубочку и табак, предложил.— Закурим, годки?
Федор Григорьевич смотрел на Гончаренко и удивлялся, что бы ему, Ивану, скрывать от Ли-Чана? Непонятный старик, себе на уме. Служил у Семенова, теперь ведра чинит, кастрюли. Звали его в полицию работать — не пошел, сколько ни вызывали, ни уговаривали, ни грозили.
Раскурив трубочку, Иван Матвеевич грустно улыбнулся и глянул исподлобья на Федора Григорьевича.
— Поди, думаешь, земляк, кой черт к тебе Гончаренку носит? Уж не затеял ли старый какого подвоха?.. Н-да... Довел нас японец: друг друга боимся. Чуть горло не грызем. А — смех. Сами с собой воюем, альбо с китайцами... — и вдруг спросил. — Ты чего теперь делать-то думаешь?
Федор Григорьевич развел руками:
— Искать буду... Лизавету...
— Так. У консула-то был?
— Был. Да что он может сделать? У японца — сила.
— Оно так, — согласился Гончаренко. — Однако и против силы есть... хитрость, к примеру. Альбо, обратно, сила.
— Хитрый — трус, — вмешался Ли Чан, снимая уголек с лучины. — Сила — вот хорошо.
— Может, и так, — опять согласился Гончаренко, мельком взглянув на Лм Чана, и снова обернулся к Коврову. — Ты, годок, только духом не падай. Может, найдем средство — поправишься.
— Это как же? — насторожился Федор Григорьевич. Гончаренко неторопливо выбил трубку. Спрятал ее в карман. Посмотрел в окно.
— Человек-то верный? — кивнул он на Ли Чана.
— Верный! — вырвалось у Федора Григорьевича. — Что с ним, что со мной — не скрывайся.
— Тебе видней. Да дело-то такое, что голову могут зараз снять.
— Ты, дядя, не хитри, — Ли Чан встал. — Ван Ю нет — что есть? Зачем моя голова?
— Ну, коли так, слушайте, — Гончаренко наклонился над столом, его тяжелая, почти квадратная, голова с ежиком усов под шишкастым носом совсем заслонила свет.— Дело, можно так сказать, особое. Я давно к вам присматриваюсь. Раньше бы пришел, да тут этот поскребыш зотовский вертелся... не с руки. Чужой он нам.
— Ошибся ты, дядя, — возразил Ли Чан, — и на одном кусту орехи разные. Одного червяк грызет, другой совсем чистый.
Гончаренко кашлянул. Подумал, наморщив лоб. — Ну, то дело прошедшее. Только я тебе прямо скажу, годок: не будь его, Лизавета цела бы осталась.
— Эх, господи! — Федор Григорьевич махнул рукой. — Ну, что я теперь сделаю? Нешто я враг дочери? Иль я хотел ее погибели?
— Не про тебя речь, — Гончаренко опять посмотрел в окно.— Ладно, об этом на досуге погуторим... А дело у меня такое: нужно скорейше сработать десяток ящиков — два с половиной аршина на аршин и в вышину соответственно.
— Об чем речь! — Федор Григорьевич, ожидавший чего-то необыкновенного, был разочарован. — Лес бы был, а за мной дело не станет.
— Об лесе разговора нет. Только вот ящики-то особенные, — Гончаренко понизил голос. — Надо эдак приспособиться, чтобы дно у них было... двойное. И незаметно чтоб.
— С секретом, значит?
— Ага... с секретом. И незаметно чтоб, — настойчиво повторил Иван Матвеевич.
Федор Григорьевич кивнул, с трудом скрывая небывалое волнение.
— Это дело ясное, — сказал он и взял Ивана Матвеевича за руку. — Ты, однако, скажи, зачем они надобны?
— Для дела, годок, для дела, — улыбнулся Гончаренко да так и ушел, не ответив прямо на вопрос, только предупредил на прощание:
— Только вы уж того... чтоб никто ни гу-гу! Не дай бог япошата пронюхают— пропадет голова ни за грош...
Через неделю были отправлены первые пять ящиков. Гончаренко передал, что заказчики работой довольны, просят еще и поскорей. У Федора Григорьевича появилась в жизни цель.

40
Вечером в буфете станции Пинфань сидел высокий сухопарый человек, одетый в легкий белый костюм, и, медленно потягивая прохладное пиво, изредка поглядывал в маленький пристанционный садик. Там, небрежно развалившись на скамейке, дремал японец в сером поношенном пиджаке и белых измятых брюках. Вот уже несколько дней, как Гонмо не мог избавиться от беспокойства. В каждом случайном спутнике ему виделся враг, соглядатай. От отчаяния спасала лишь долгая и упорная тренировка в прошлом.
В восемь часов Гонмо расплатился и вышел на улицу. Японец спал улегшись на скамеечке, и мухи копошились у него на лице. За зданием вокзала стояла машина. Гонмо сел за руль и медленно поехал мимо серых фанз с плоскими крышами к темнеющей невдалеке роще. Дорога вилась меж пологих сопок. Гонмо внимательно считал повороты. Шесть! Еще два и... На девятом повороте было пусто. Темнел кустарник. Серый городской воробей насмешливо чирикал, сидя на высоком придорожном камне. Машина пошла еще медленнее. Гонмо пристально вглядывался в кусты.
— Не окажете ли вы мне благодеяние, — послышалось сзади, и Гонмо резко остановил машину,— не подвезете ли по пути...
Невысокий полный японец торопливо открыл дверцу и сел рядом с Гонмо.
— Покорно вас прошу, — пугливо улыбаясь, заметил он, — ускорить нашу прогулку.
Машина пошла быстрее. Незаметно для спутника повернув рычажок звукозаписывающего аппарата, Гонмо приветливо сказал:
— Счастлив вас видеть, дорогой господин Кавасима! — И подумал: «Видимо, придется много заплатить. Действительно — дорогой».
— Я весь внимание, уважаемый господин представитель, — легко произнес по-английски Кавасима, — мне не хотелось бы продолжительное время утомлять вас своим присутствием.
— У меня к вам небольшое поручение.
— Я весь внимание, — японец пристально смотрел на дорогу.
— Нам необходимы некоторые сведения о вашей работе под руководством господина Исии.
— Осмелюсь ли я спросить вас, кому это — «нам», если будет ваше расположение.
— Стране, за которой будущее, — Америке.
Ничто не изменилось в лице Кавасимы. Он только слегка наклонил голову, показывая, что слушает внимательно.
— Ваши коллеги, господин доктор, там, за океаном, просили передать вам искреннее и горячее пожелание счастья,— Гонмо скосил глаза на японца, тот оставался неподвижен.— Не беспокойтесь, наша беседа строго конфиденциальна. Я гарантирую полное сохранение тайны.
— С глубоким прискорбием вынужден просить вас выключить звукозаписывающий аппарат, который, вы, видимо, по рассеянности, так распространенной среди европейцев, нечаянно включили, когда соблаговолили начать нашу беседу.
Гонмо рассмеялся и, повернув рычажок, одновременно нажал вторую кнопку включения ногой:
— С удовольствием выполню ваше пожелание. Японец молчал.
— Теперь о главном. Мы знаем, что в отряде семьсот тридцать один разрабатывается бактериологическое оружие. Нас интересуют ваши методы и результаты. Можете ничего не писать. Только говорите. Я запомню все дословно.
Японец молчал.
— Нам известно: эти сведения вы передали Германии. В лаборатории доктора Рихтера тоже работают ваши коллеги. И, если документы, которыми мы располагаем, случайно! — посмеялся Гонмо,— попадут в ваш генеральный штаб...
Кавасима приподнялся.
— Без шалостей! — строго сказал Гонмо, резко затормозил машину и левой рукой выхватил из кармана пистолет.
— Какие документы? — прохрипел Кавасима, хватаясь за дверку.— Какие?
— Вот, неугодно ли! — любезно протянул Гонмо несколько копий.— Ваше письмо к Рихтеру, подпись на расписке. К моему глубокому сожалению, я не могу показать подлинников многоуважаемому господину доктору, ибо они... Назад! — сердито крикнул он, заметив судорожное движение Кавасимы.— Ибо они, говорю я, находятся не при мне, а в надежном месте.
Лицо Кавасимы по-прежнему ничего не выражало, только взгляд стал острым и злым. «Глупое, черт возьми, положение! — лихорадочно соображал он. — Чем он, по существу, рискует, если даже сообщит. Знал же, что не на прогулку зовет «швейцарский подданный» Гонмо письмом Семенова. Но если уж продавать, то так, чтобы обеспечить себя от всяких неприятностей в будущем».
— Япония будет разбита — это же совершенно очевидно, — заговорил Гонмо, тщательно следя за соседом уголком глаза. «Приходится, черт побери, обосновывать чужое «грехопадение» идеологическими факторами!— думал он со злой усмешкой. — Убеждать негра, что он черен. Если уж ты пришел ко мне по первому зову, нечего ломаться! Запрашивай цену и выкладывай начистоту. Если женщина едет в полночь пить вино с мужчиной в глухой лес, то...» И продолжая вслух: — Даже слепой, не глядя на карту, скажет: вы проиграли войну. У вас много фанатизма, но плохое оружие. И его мало. Вы заказываете и строите хорошие корабли, но их вооружение известно нам,— не первый раз Гонмо «обрабатывал нужный материал», привык к любым «позам» колеблющихся «патриотов». Каждому непременно хочется оправдать свои поступки «несчастным стечением обстоятельств». — Ваш последний серьезный резерв — Квантунская армия. Но в ноябре вам нужно наступать, если немцы — помоги им бог! — возьмут Сталинград. Ваше новое оружие вряд ли поможет вам: вы просто не успеете его разработать. Я предлагаю научное сотрудничество. Мне кажется, чек на пятьдесят тысяч иен через банк Мицубиси гораздо лучше, чем пуля в затылок по приговору суда.
— Давайте чек,— ровно сказал японец и, придирчиво оглядев документ, кивнул.— Теперь можете включать верхний аппарат. Я полагаю, вам неудобно, мистер Гонмо, нажимать рычажок ногой.
Разведчик даже присвистнул от восхищения.
— А вы молодчина, Кавасима, — заявил он, хлопая японца по плечу. Тот брезгливо отодвинулся. — Ну, ну, — примирительно проговорил Гонмо, — нечего дуться. Мы еще поработаем, господин дока! Прошу...
Машина тронулась.
Когда Кавасима выговорился, на востоке уже светлела полоса зари. Гонмо простился с генералом на девятом повороте со станции Пинфань. Машина быстро потерялась в предрассветных сумерках. Кавасима достал спрятанное охотничье ружье и пошел, шумно раздвигая кусты. Он довольно посмеивался: сказано только то, что известно любому микробиологу.
Гонмо, заправив машину, мчался по дороге на Чан-Чунь. Его уже не интересовали повороты, он потерял вкус к пейзажам. Вечером он был в городе. Подъезжая к домику на окраине, опять заметил японца в сером пиджаке и белых измятых брюках. Или показалось? Шалят нервишки!.. Поставив машину в сарай, неторопливо вытер руки, украдкой оглядывая пустынную улицу. Никого. Насвистывая мелодию модной японской песенки о разлученных войной влюбленных, вошел в дом.
Его ждали.
— Господин подполковник, все сделано, — Гонмо протянул сверток. Подполковник довольно заурчал, прижимая сверток к толстому животу, обтянутому ярким пестрым халатом.

Продолжение следует.