1962 №10

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
1
На улицах смолкли шаги прохожих. В домах погасли огни. С холодного Вага потянуло свежестью. Город Жилина уснул.
На окраине, где укрылся в саду домик столяра Богуслава Горки, ночь, казалось, наступила еще раньше. Давно спит Галина, жена Богуслава. А сам он ворочается в постели. Мастер Богуслав теперь не работает. Поэтому сон приходит к нему поздно.
Богуслав мог бы работать. У него еще есть силы. А полировать дерево так, как он, в Жилине никто не умеет. Но в Словакии нет работы. Нет ее и в Чехии. Младший сын Богуслава, плюнув на все, уехал искать счастье в Америке. А старший сын Ян уже год, как лишился места на фабрике француза в Тренчине. Ян вечно бастует. Президента Масарика он называет предателем. Масарик, говорит он, продал Чехословакию французам. Ян — честный парень. Он коммунист. Он говорит — нужно бороться, и Богуслав согласен с ним...
Дом стоит неподалеку от дороги. Богуслав слышит хриплый рокот автомобиля и думает, что сегодня почтовая машина идет намного позднее обычного.
Нетерпеливый громкий стук в дверь прерывает мысли старого мастера...
Богуслав поднимается с кровати.
— Кто?
— Полиция.
В дверь барабанят снова. Богуслав накидывает старенькое фланелевое пальто! Долго ищет ключом замочную скважину.
Распахнув дверь, входят полицейский инспектор и двое штатских.
— У вас скрывается Иштван Сабо — коммунист из «Интергельпо». Где он?
Богуслав покашливает в кулак.
— Обыскать! — приказывает инспектор.
Один из штатских ныряет в маленькую кухню, другой направляется в комнату, где, накинув халат, стоит Галина.
...Стук разбудил Иштвана. Он осторожно встал с топчана и притаился у слухового окна, выходившего на двор.
Через несколько минут заскрипела задняя дверь дома. В темноте зашарил свет электрического фонарика. Отбежав к противоположному окну чердака, Иштван услышал, как приставляли лестницу. Не раздумывая, он протиснулся в маленькое окошко, нащупал ногой карниз и прыгнул в сад. Ветки черешен больно хлестнули по лицу. Позади кто-то крикнул, но Иштван уже перемахнул через изгородь. Раздался выстрел, за ним другой...
Иштван бежал, не разбирая дороги.
...Богуслав стоит перед инспектором, придерживая сползающее с плеч пальто.
— Нет, нет, господин инспектор,— отвечает он в десятый раз.— Господину полицейскому показалось.
— Сабо спал на топчане.
— Что вы, господин инспектор! — усмехается Богуслав.— Топчан на чердаке я поставил для себя.
— Для себя,— робко подтверждает Галина.
— Я отдыхаю там днем, когда она гремит посудой,— убеждает Богуслав, кивая на жену.
— Когда я гремлю...— вторит Галина.
— Вы будете арестованы по закону об охране республики!
— Если мы со старухой шпионы, нас, конечно, надо арестовать, господин инспектор.
...Иштван добрался до берега Вага. Изредка оглядываясь, пошел напрямик к ближайшей железнодорожной станции. И чем дальше уходил от Жилины, тем тревожнее становились мысли.
Полицейский налет точно рассчитан. Антонин Запотоцкий и многие члены ЦК находятся сейчас в Москве на исполкоме Коминтерна. Жилина кишит шпиками и провокаторами. Вокзал, с которого завтра должен отойти эшелон в Россию, оцеплен полицейскими. Когда у рабочих нет вожаков, с ними справиться легче.
Иштван обернулся. Из Ческа-Тешина он сегодня же отправит надежного товарища, сообщит, чтоб скрылся от полиции. И если в Жилине уцелел хоть один член партийного комитета коммуны, эшелон отправится.

2
Ольдржих Шафранек торопился к Яну Горке, на квартире которого в последние дни собиралось правление.
Ольдржиху казалось, что его шаги слишком громко отдаются в пустынной улочке, вымощенной брусчаткой. Он старался идти медленней, но снова начинал торопиться, почти сбиваясь на бег. Чтобы не навлечь на себя подозрений, надел лучшее пальто. У Ольдржиха вполне элегантная внешность. Свежее, даже холеное лицо без признаков загара, крутой лоб, черные вьющиеся, аккуратно уложенные волосы, модные перчатки. Любой шпик принял бы его скорее за владельца магазина дамского белья, но никак не за члена правления красной коммуны «Ин-тергельпо». И все-таки Ольдржих не чувствовал себя уверенно.
Он быстро вошел в дом с невысоким парадным крыльцом. В темном коридоре облегченно вздохнул и, стянув с рук перчатки, спрятал их в карман. Только после этого открыл дверь в комнату Яна. Пытаясь скрыть волнение, заговорил с порога:
— Мартин арестован. Хавей поехал в Прагу. Попытается...
— Иштван тоже исчез. Ольдржих так и остался у порога.
— Какая подлость! — выдохнул он.— Они убили нас.
Ян Горка, рослый сухощавый рабочий, поднялся из-за стола и отошел к окну. Видимо, он плохо спал в эту ночь. Лицо его посерело и осунулось, на щеках выступила светлая щетина. Он казался намного старше своих двадцати шести лет.
В тесной комнатушке, кроме него, сидел еще Нерад, пожилой, грузноватый человек, с обвислыми, позеленевшими от табака усами.
— Больше ждать некого,— сказал Ян, повернувшись к Ольдржиху.— Карел на вокзале. Давайте решать.— Он положил на стол большой кулак, словно предупреждал, что возражать бесполезно.— Кто-то из нас должен взять на себя руководство транспортом вместо Мартина...
В комнате воцарилось молчание.
Ночью Ян советовался с Карелом. Коммуна не могла оставаться без председателя, который должен юридически представлять ее в пути. Мартина, конечно, не выпустят. Иштван неизвестно где. Сам Ян и Карел уже не один год числились в черных списках полиции, взять их могли в любую минуту. В лучшем положении был Ольдржих. Его многие знали как лидера профсоюза, лишь недавно вступившего в объединение красных профсоюзов. Ему арест не грозил. Правда, как «профсоюзник» Ольдржих не пользовался особым доверием рабочих-коммунистов, и Ян с Карелом понимали, что идут на компромисс, который комитет в другое бы время не одобрил. Но нужно во что бы то ни стало обезопасить нового председателя от возможного ареста. К тому же, Ольдржих хорошо разбирался в хозяйственных и финансовых делах. А это уже немало.
Ольдржих понимал, что Ян рассчитывает на него. Это доверие льстило. Но хотелось выяснить, почему Ян и Карел, такие авторитетные коммунисты, по существу отказываются от руководства.
— Надо подождать Хавея,— предложил осторожно Ольдржих.— Может быть, он выручит Мартина. Мартин ездил в Россию. Он лучше знаком...
— Мартину отказали в визе еще месяц назад,— напомнил Нерад.
— Но мы же знали, что он поедет нелегально. Как и Иштван! — Ольдржих взглянул на Яна, понимая, что решать будет он.— Парламентская группа обратится с протестом...
— Эшелон пойдет завтра,— перебил его Ян.— Ты же умный человек, Ольдржих. Этот пражский балаган, который ты называешь парламентом, два года назад принял закон «Об охране республики». Он всех нас поставил вне закона. На что ты надеешься? Ждать бесполезно. И сейчас... Сейчас мы от имени правления назначаем тебя председателем.
— Почему такая спешка? — Ольдржих покраснел. Он посмотрел на Нерада, словно ожидая поддержки. Но старый ткач молчал.
— Так решило правление,— сказал Ян.— А теперь к людям, на вокзал.



3
В полдень Иштван выходит из вагона в Чадце. Покупает свежий номер «Руде право» и возвращается в купе. Пробегает заголовки и короткие сообщения. О полицейском налете на «Интергельпо» ничего не сообщается. «Значит, в Праге наши еще не знают...»
Поезд уносит его на север, к границе. Но думы его на другом конце Чехословакии, в Новых Замках, где сейчас, наверное, идут приготовления в дорогу. Его Элла и маленький Миклош собираются в Брно. Элле тоже отказали в визе на выезд, потому что она жена Иштвана. Четыре дня назад он отправил ей письмо, и Элла должна приехать с сыном в Брно, чтобы проститься.
А Иштван едет в другую сторону. Полиция слишком хорошо знакома с ним: ищут его там, где находятся сейчас все товарищи. И, конечно, будут ждать встречи с женой: он уже попался так однажды.
Иштван нащупывает в кармане маленькую мохнатую обезьянку, которую купил Миклошу. Вынимает ее, расправляет и натягивает шнурок. Обезьянка, потешно перебирая лапами, ползет вверх. Миклош — любопытный и забавный малыш. Иштван видит его восторженные глазенки и слышит: «Ну дай же мне, дай!» Обезьянка бестолково мечется вверх и вниз. Иштван долго смотрит на нее, глубоко затягиваясь крепким трубочным дымом.
Встреча не состоится.
Миклошу уже шесть лет. За это время Иштван побывал дома не больше десяти раз, тридцать месяцев отсидел в тюрьмах. Элла, конечно, все поймет. Теперь они не увидятся очень долго, может быть, много лет. Элла лучше всех других женщин, потому что все, все понимает. И она никому не покажет своей тоски...
Спрятав обезьянку в карман, Иштван возвращается в купе. Он развертывает оставленную им «Руде право», и взгляд выхватывает из полос заголовки и сообщения. «Тяга западно-европейских рабочих в СССР», «B Советском Донбассе восстановлен Петровский завод»...
Иштвану пришла на память недавняя встреча в Праге. Он и Мартин зашли в редакцию «Руде право». В коридоре их встретил Юлиус Фучик. Он куда-то торопился и сказал всего несколько слов:
— Завидую вам, Мартин. Очень завидую! С удовольствием поехал бы с вами. Жаль — нельзя. Видите, что у нас творится.— Он коротко и сильно пожал руку Иштвану и закончил с горячей убежденностью: — Но я обязательно побываю у вас. Обязательно!..
Иштван оторвался от газеты и встретился взглядом с гражданином, сидевшим напротив, который появился в купе в Чадце. Иштвану не понравилась бритая голова соседа, его маленькие беспокойные руки, непрерывно ощупывающие пуговицы на новеньком пиджаке, бегающий взгляд.
Иштван снова углубился в газету. Потом свернул ее, равнодушно положил на столик, под самый нос неприятному попутчику, не торопясь набил трубку.
На следующей станции он подождал в тамбуре, когда поезду дадут отправление. И только вагон тронулся, сошел на перрон. Иштвану жалко фуражку, оставленную в купе. «Может быть, это и не шпик?.. Все равно — пусть любуется».

4
Эшелон «Интертельпо» стоял на последнем пути.
Пригревало солнце. Женщины деловито хлопотали по хозяйству. Мужчины приносили с вокзала пиво и, рассевшись кучками, медленно опоражнивали бутылки. Мальчишки дразнили шпиков, которые отирались возле вагонов, потея в своих плотных пальто. На почтительном расстоянии маячили полицейские.
Вспыхнул торопливый разговор.
— Слышали? На границе будут выбирать новое правление.
— Кто сказал?
— Все говорят.
— Я так и знала! Марийка! Марийка!..
Женщина сорвалась с места и столкнулась с высоченным рабочим.
— Товарищ Матей! Это правда?
— Что?
Она сбивчиво и долго стала рассказывать о перевыборах правления на границе.
Медлительный, немного застенчивый, Матей терпеливо выслушал ее и подвел итог:
— Брехня.
— Брехня?..— Женщина облегченно вздохнула, но не могла остановиться.— Правда ли, что Иштван вовсе не арестован, а сбежал с деньгами?
— Брехня, — уверенно повторил Матей.
Женщина стояла перед ним, соображая что-то. Потом, спохватившись, побежала прочь.
— Марийка! Марийка!..
В самой середине эшелона, возле вагона сидел на ящиках сутулый худой мужчина. Мелкие морщины сплошь избороздили его лицо, на голове не уцелело ни одного волоса. Это был самый пожилой коммунар — Франтишек Гулка. Он добрался до Жилины из чешского Пребислава, привез жену, троих детей и более десятка узлов всякой домашней утвари.
Встретили его не очень приветливо: организаторы коммуны и правление, предвидя неизбежные трудности, предпочитали брать молодых и малосемейных. Но Франтишек сразу же положил в кассу коммуны деньги и не очень дружелюбно объяснил:
— Что?! Я тоже хочу социализм! У меня дети, и я старый социал-демократ.
Его оставили.
В последние дни перед отправкой транспорта Франтишек целыми днями пропадал на базаре, пополняя свои дорожные запасы. Сейчас к нему подошел молодой веселый рабочий Зденек.
— Добрый день, папаша Франтишек! Не многовато ли пять ящиков сала? — поинтересовался он.
— А у кого такая семья, как у меня? — вопросом ответил Франтишек.
— А вдруг эшелон не пойдет?
— Что?! — Франтишек сорвался с ящика и сразу заорал: — Я продал в деревне тещин дом. Все деньги издержал на продукты и одежду. Теща, наверное, перевернулась в гробу сто раз! А ты говоришь — эшелон не пойдет. Я всегда знал, что ты, Зденек, дурак!
Папаша Франтишек употребил самое сильное свое ругательство. Зденек, вечно сидевший в тюрьмах за выступления на митингах и демонстрациях, громко расхохотался. Вокруг собрались любопытные. Послышался добродушный голос:
— Папаша Франтишек, расскажи про Гуташа.
— Про свою статью расскажи!
Франтишек взвился. Позеленев от злости, он набросился на Здеиека.
— Это все ты, провокатор, ты! Что ты болтаешь про Гуташа? Тьфу тебе!
Он плюнул под ноги Зденеку. Но кругом уже смеялись, так как история с Гуташем была давно известна всем. Франтишек, оскорбленный до глубины души, водворился на свои ящики с салом и отвернулся.
Еще задолго до мировой войны Франтишек поступил в подмастерья к пребиславскому сапожнику Гуташу. Гуташ состоял в местной социал-демократической организации и привлек туда своих учеников. Разговоры о свободе покорили Франтишека, и он не пропускал ни одного собрания. А когда Гуташа избрали в комитет, Франтишек стал смотреть на своего хозяина, как на бога. В политике Франтишек разбирался не очень. Но это не смущало его. Когда его спрашивали, почему он стал социал-демократом, Гулка уверенно отвечал: «Я за свободу и равенство».
Потом началась война. Франтишека забрали в армию. Вернулся он через много лет. За это время Гуташ разбогател. Он организовал артель, сумел получить военный заказ, и деньги потекли к нему рекой. Гуташ все меньше занимался партийными делами. Как-то он предложил Франтишеку написать статью в социал-демократическую газету. Франтишек был польщен, но признался, что даже расписывается с трудом. А Гуташ и не требовал большего. Через несколько дней Франтишек прочитал в газете статью за своей подписью да еще и получил деньги. Слава не вскружила ему голову. Он держался как скромный политический деятель.
Но однажды вечером, когда он прогуливался по улицам рабочей слободки в своем лучшем костюме, на голову ему обрушился поток вонючих помоев. Франтишек отскочил в сторону. С чердака послышались смех и торжествующие голоса:
— Будешь знать, как писать статьи!
Статья оказалась провокаторской. Франтишека чуть не избили. Знакомые перестали узнавать его. Пришлось раскаяться и признаться во всем.
С тех пор Франтишек стал заклятым врагом всяких правых. Он при всех рабочих обозвал Гуташа иудой-предателем, ушел из его мастерской и навсегда распрощался с сапожным делом: поступил на ткацкую фабрику.

5
Ян Горка добрался до вокзала к полудню. Он шел вдоль эшелона, намеренно замедлив шаги, коротко отвечал на приветствия, внимательно приглядывался к людям. Все занимались своими делами и, против ожидания, не проявляли беспокойства. Только изредка, встретившись с кем-нибудь взглядом, Ян улавливал скрытый вопрос.
В вагоне Карела Благи собрался партийный комитет. Не было только Иштвана.
Карел показал Яну на несколько клочков бумаги и сказал:
— Вот заявления о выходе из коммуны. Четыре.
— Паникуют? — спросил Ян.
— Нет. Просто пришли и подали.
Придвинув к столу пустой ящик, Карел сел, положил перед собой заявления и спросил глуховатым голосом:
— Как быть с ними?
— Будут настаивать — пусть уходят,— сказал Ян.— Выдать деньги. Карел свертывал заявления вдвое, втрое, вчетверо.
— Я не согласен. Те, кто уходят,— трусы. Их гнать надо, а не деньги им выдавать. Пусть получат гарантийные расписки от правления. Встанем на ноги — расплатимся.
— Это же грабеж,— усмехнулся Ольдржих.
— А это — предательство.
Серые глаза Карела потемнели. Он бросил бумажки на стол.
— У нас коммуна,— продолжал возражать Ольдржих.
— Правильно,— перебил его Карел,— и пролетарская дисциплина, Ян, можно сейчас собрать этих дезертиров? — спросил он, расправляя заявления.
— Попробую.
Ян вышел из вагона, Ольдржих бросил на Карела быстрый взгляд, промолчал.
— Заготовь четыре расписки на паевые взносы,— сказал ему Карел. Не прошло и получаса, как возле вагона загудели голоса. Собрались все: мужчины, женщины, ребятишки. Надвинув шляпы на лоб, замерли шпики. Полицейские, заметив оживление, приблизились. Карел взял со стола заявления, встал в дверях вагона.
— Мы получили четыре заявления о выходе из кооператива... Все молчали.
— Сегодня ночью полиция арестовала нашего председателя Мартина и, может быть, Иштвана,— Карел чеканил слова.— Нам хотят помешать. Думаю, что это понятно всем.— Он услышал сдержанный гул голосов.— А что мы скажем вот этим? — Карел потряс листками заявлений.— Накануне отъезда они требуют выхода из коммуны, требуют деньги, зная, что все наши средства вложены в машины, станки и транспорт. Что мы скажем им?..
Последние слова потонули в беспорядочном людском гомоне. Карел поднял руку и ждал.
Подавшие заявления растерянно жались друг к другу.
К вагону с руганью пробился Франтишек Гулка. При его появлении, возбужденные лица мужчин тронула улыбка. Франтишек наклонился вперед и чертом пошел на одного из дезертиров — Гурдзана.
— Как тебе не стыдно, Гурдзан? Ты знаешь, кто ты?! Я при всех скажу: ты дурак,  Гурдзан! — Где-то раздался смешок. Франтишек моментально сменил фронт.— Что вы смеетесь?! Я давно вам говорил: они — провокаторы! — Он опять налетел на Гурдзана, схватил его за лацкан пиджака.— Скажи, кто тебя купил? Какой ты рабочий, ты — предатель!
Карел громко постучал по дощатой стенке вагона:
— Папаша Франтишек, хватит ругаться! Товарищи!..— Коммунарьг уже не могли утихнуть, и пришлось напрягать голос.— Скажите правлению, как поступить с заявлениями?
На лестницу вскочил Зденек.
— Во время забастовок таких выгоняли в шею! Долой штрейкбрехеров!
Ян подтолкнул к лестнице Ольдржиха. Кооператоры увидели его и. притихли.
— Товарищи! — Ольдржих энергично тряхнул головой, откинув, назад мягкие смолистые кудри. Голос у него упругий и сильный.— Правление коммунистического кооператива «Интергельпо» считает ниже своего достоинства ущемлять материальные права дезертиров. У нас нет наличных денег, но мы выдаем им расписки с обязательством расплатиться через год...
— Правильно!
— Выгнать без денег!
— Я не согласен! Я не согласен!
На лестнице появился встрепанный Томаш Локер. Это было настолько неожиданно, что все смолкли.
— Товарищи! Товарищи! Это провокация! Я ничего не писал! — Томаш повернулся к Карелу и протянул руку. — Покажите мое заявление!
Карел отдал ему одну из бумажек. Наступила тишина. И вдруг изумленный Томаш растерянно произнес:
— Так это же...
— Ой, мамочки! — охнула где-то в толпе жена Томаша.
— Это не я! — Томаш колотил себя в грудь, обращаясь то к Карелу, то к Ольдржиху.— Иржина!— крикнул он и шагнул в толпу.— Это она! Иржина!
— Вот она!
Перед Томашем расступились, и он увидел, как, подобрав подол юбки, бежит Иржина. Скомкав в руке заявление, Томаш под общий смех бросился за ней.
Собрание кончилось так же неожиданно, как и началось. Люди стал» расходиться.
В одном из вагонов слышались возня и приглушенный плач.
— ...Томаш, миленький, родненький... Ой, маму родна! Томаш, дай я тебя поцелую. Ай-я-я!..
— Томаш жинку «агитирует», — усмехнулся какой-то пожилой рабочий.

6
Карел возвращался на вокзал. Он ходил в жилинский комитет партии. Там об аресте Иштвана ничего не знали.
Поздний вечер дышал теплом. Город утих. Завтра их ждала дорогаг неизвестная и дальняя.
Над головой родное высокое звездное небо. Наверное, боль расставания чувствовалась бы меньше, если бы рядом была Власта. Но Власты не было.
Всего четыре дня назад расстался Карел со своей невестой в Кладне. Много часов провели они вместе, много слез пролила Власта. Она целовала его глаза, губы, лоб. У него немела грудь, он чувствовал, как земля начинала кружиться, а небо падало к ногам.
Она знала, что Карел коммунист. Но умоляющим шепотом повторяла одни и те же слова:
— Останься. У нас будет все. И маленький Карел тоже.
И небо улетало высоко вверх, а земля под ногами становилась твердой.
— Нет! — отвечал он. — Я еду.
В темноте он видел ее глаза, большие и влажные, как поздние сливы.
— Эх, Власта! Власта!..
Карел шел по узкому мощеному тротуару. Он уже собрался свернуть в боковую улочку, чтобы, минуя вокзал, выйти к эшелону, но его окликнули. Карел рывком повернулся:
— Власта! Ты?!
Она оставила на земле небольшой чемоданчик и бросилась к нему.
— Я приехала, я приехала,— лепетала она, целуя его.— Час назад...
Карел молчал. Он гладил ее волосы грубой большой рукой. Ему хотелось кричать, прыгать, плясать! А ноги приросли к земле и не двигались.
— Ну, пойдем.
Голос у него стал чужой, хриплый. Он поднял ее чемоданчик.
Ночь сияла высокими звездами! На дальних путях задыхался паровоз. Горели под луной синим светом полированные рельсы, широкие шпалы мягко устилали путь.
— Вот он, наш вагон,— сказал, останавливаясь Карел.
— Хорошо!..
Сзади хрустнул под чьими-то ногами песок. Приглушенный голос позвал:
— Карел!
— Ян?— Карел наклонился к Власте и шепнул: — Я сейчас. Он отошел к Яну.
— Записка от Иштвана,— тихо сказал Ян.— Здоров, пристанет дорогой.
— Никому ни слова,— предупредил Карел.
— Понял.
Карел подбежал к Власте, поднял ее на руки и закружился возле вагона.

Глава вторая
1
Утро принесло на редкость солнечный день. Такие ждут на большие праздники. Городские мальчишки гоняли голубей. Небо ожило от птичьих игр.
Коммунары чистили одежду, обувь. Зденек где-то раздобыл стул и прямо около вагона брил всех желающих. Детвора мастерила бумажные змеи, делала маленькие красные флажки. Ян и Матей прибивали на вагоны кумачовые полотнища:

ДАЕШЬ ШКОЛУ СОЦИАЛИЗМА!
МЫ ЕДЕМ ПО ПРИЗЫВУ ЛЕНИНА!

Папаша Франтишек с утра забрался на шаткую деревянную лесенку. Он усердно выводил на вагоне мелом:
ИЗ ЖИЛИНЫ — НА СТРОЙКУ СОВЕТОВ! 1925 ГОД.
Еще вчера он сходил к Зденеку и попросил его написать эти слова по-русски.
— Я. немного накричал на тебя, Зденек. Но ты ведь знаешь, что я справедливый человек. Сделай одолжение...
Франтишек пожирнее нарисовал восклицательный знак и крякнул от удовольствия.
— Почитай мой лозунг, мать.— Жена его умывала младшего Гулку и с беспокойством поглядывала на лестницу.— Каково, а?
— Все штаны измазал,— ответила она.— Слезай, пока не упал. Франтишек вздохнул и повиновался...
Приближался час митинга.
Возле вагона аккордеон громко заиграл «Варшавянку». Это Венцель Вейвода — и шофер, и тракторист, и музыкант. Карел выглянул из вагона, помахал рукой Венцелю и увидел Ольдржиха. Подтянутый и собранный, он прохаживался в сторонке без фуражки, в простом рабочем костюме. Карел улыбнулся: «Ольдржих думает, что похож на пролетария».
— Ольдржих! — крикнул он.— Когда выходить?
— Через полчаса.
Нетерпение росло. Мужья торопили жен.
— Погоди, Томаш! У тебя загнулся воротничок.— Иржина вертелась около мужа, оглядывая его костюм.— Томаш, ты не будешь выступать?
— Нет.
— Почему, Томаш?
— Не умею. И после вчерашнего позора...
— Ой, Томаш! — Иржина приникла к нему пышной грудью.— Ты меня любишь?..
Со стороны вокзала долетела музыка. А через минуту послышалась песня. Она звучала все громче и отчетливее.
Смело, товарищи, в ногу
Духом окрепнем в борьбе...
Венцель подхватил мотив.
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе...

Пестрая, возбужденная, шумная масса коммунаров лавиной хлынула к вокзалу. Взвились знамена. На маленькую площадь, оттеснив полицейских, выходили колонны рабочих Жилины. Из улиц валил народ.
В середине площади возвышалась наспех сколоченная, еще пустая трибуна. На нее поднялось несколько человек. Один из них, высокий, плотный, одетый в кожаную куртку, вышел вперед и поднял руку.
— Кто это?
— Кочи. Товарищ Кочи, секретарь Жилинского партийного комитета.
— Товарищи интергельповцы! Ваше начинание — это пролетарский интернационализм в действии! — раскатисто загремел голос Кочи.— Вы очень нужны нам здесь. Обернитесь. Вы видите, что наш митинг идет под надзором полиции, вы понимаете, что впереди у нас еще годы трудной напряженной борьбы. Поэтому нам дорог каждый коммунист. Но мы посылаем вас в Советскую Россию. Учитесь строить социализм. Это будет нужно, обязательно будет нужно для нашей родной Чехословакии!
Волны одобрения катились по площади.
— Товарищи! Мы вручаем вам от имени всех рабочих знамя «Честь труду!» Высоко несите его, будьте достойными братьями героического революционного пролетариата России! Помните, вас посылает наша Коммунистическая партия!
Знамя торжественно принял Ольдржих. Он расправил шелковое полотнище, чтобы вышитую надпись увидели все. «Честь труду!»
Ольдржих начал речь сразу, поэтому первых слов нельзя было услышать.
— ...еще в 1920 году из Сметановского зала в Праге чешские коммунисты послали русским рабочим свой привет. Мы говорили тогда: «Вы начали прекрасное дело строительства социалистического общества. Выражаем вам самые искренние симпатии, которые разделяют миллионы пролетарских сердец в Чехословакии. Поздравляем вас и хотим быть рядом...»
Сейчас Ольдржих не был похож на того человека, который вчера «ще колебался: принять или не принять на себя руководство коммуной.
— Социал-предатели помогли буржуазии задушить нашу революцию. Но мы тверды духом. Мы возьмем в руки тяжелый молот и будем укреплять трудом страну победившей революции! Пролетарии Чехословакии на деле покажут, что они стойкие борцы за дело Ленина!
— Карел, как он говорит! — Глаза Власты блестели.
— Он умеет,— ответил с усмешкой Карел.— Оратор. А в Сметанов-ском зале он не был.
Откуда ты знаешь?
— Я был там...
Митинг кончился. Людской поток устремился к эшелону. Возле Нерада образовалась давка. Он оставался, чтобы закупить оборудование для суконной фабрики. С ним хотели попрощаться все.
Послышался длинный паровозный гудок. Люди обнимались, спешили сказать последние слова. Где-то снова родилась песня. Ее подхватили в вагонах. Казалось, пела вся Жилина:
Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был ничем, тот станет всем...

2
Первый транспорт пролетарского «Интергельпо» шел по Чехословакии. На крупных станциях к нему прицеплялись новые вагоны: коммунары из других городов присоединялись к своим. Реяли на ветру знамена, призывно алели лозунги. Запруженные народом перроны гремели речами рабочих митингов. Украшенный цветами транспорт шел, как вестник невиданной весны.
В полночь в Богумине, перед самой границей, поезд застрял. Ян несколько раз ходил к дежурному по станции, но тот объяснял, что остановка за паровозом. Когда Ян появился в четвертый или пятый раз; дежурный встретил его враждебно:
— (Как вас там... товарищ, что ли? Не мешайте работать. Идите отсюда.
Ян молча вышел. Где-то в голове состава звякнули тарелки буферов. И только он подошел к вагонам, кто-то хлопнул его по плечу.
— Иштван?!
— Я,— Иштван широко улыбнулся.— Давай под вагоны...
Они очутились на другой стороне состава. Быстро шагая рядом с Яном, Иштван говорил:
— Уже сутки жду. Шпиков полно. Пришлось прятаться, было бы обидно провалиться. Машинист свой парень, взял меня возле депо. Где Карел?
— У Ольдржиха. Пойдем пока ко мне.
Они тихо проскользнули в дверь. Ян толкнул Иштвана на нижние нары. Сосед, не вылезая из-под одеяла, молча подвинулся в сторону.
Ян побежал к Ольдржиху. Карел только что ушел оттуда. Ян заскочил в вагон Карела. При его появлении Власта очнулась. Она еще; не видела Яна таким встревоженным.
— Где Карел?— спросил запыхавшийся Ян.
— Его нет,— машинально ответила Власта. У нее перехватило дыхание, она почувствовала, что сейчас упадет. В сознании пронеслись самые страшные догадки: «Отстал! Арестовали...»
— Что случилось?..
Но Ян уже исчез. Он метался от вагона к вагону, а когда нашел Карела, паровоз пронзительно засвистел. Ян сообщил новость.
— Какие документы у него есть?— спросил Карел.
— Только партбилет.
— И все? Надо прятать.
— Куда? До границы всего два перегона.
— Не знаю. Только быстрее и надежней...
С транспортом шел продуктовый вагон. В нем везли хлеб, крупы, сало. Вместо сторожа там ехал Зденек. Решили спрятать Иштвана у него. Наскоро соорудили постель, для предосторожности положили сверху две толстые доски и забаррикадировали Иштвана мешками с мукой.
— Зденек,— попросил Иштван,— стучи почаще черпаком в стену.— Я, понимаешь ли, храплю. Чтобы где-нибудь в Польше не накрыли.
— Ладно. Не уснешь.
Карел вернулся к себе. Он хотел тихонько пробраться на нары, но увидел Власту. Она сидела у самой стены с побелевшим лицом, обхватив «олени руками, и молча смотрела на него.
— Что с тобой, Власта?— спросил Карел.
— Я не хочу ехать.
— Власта...
— Я не хочу!— дико крикнула она вдруг.
— Не хочу! Не хочу!
Люди просыпались, ничего не понимая. Где-то наверху заплака ребенок.
— Не хочу! Не хочу!— кричала Власта, и Карел почувствовал, что сейчас она бросится на него, как кошка.
— Хватит!!
Он оглушил себя собственным голосом. Ребенок смолк. Замерли люди. Стало слышно, как стучат под вагоном колеса. Власта зажала рот рукой. Со стоном свалилась на постель и затряслась от глухих рыданий.
Колеса стучали все сильней и громче. Казалось, они вот-вот разлетятся вдребезги на стыках. Карел опустился на нары у ног Власты и до боли стиснул голову широкими ладонями.

3
Карел очнулся. Перед ним, на затоптанном полу лежала светлая полоска, в воздухе искрились серебряные пылинки: в дверную щель пробивался солнечный луч. Поезд стоял. Слышались беготня и громкие отрывистые крики. Власта спала. Карел поднялся с нар, шагнул к двери. Приостановился. Голоса чужие.
Польша?..
Карел рывком откатил дверь и, повиснув на руках, посмотрел вдоль состава. Всюду стояли польские пограничники. Позади них чернели жандармы, затянутые в лакированные ремни. Они медленно поворачивались, как цапли, отсвечивая длинными узкими голенищами сапог.
Карел спрыгнул на бровку и тотчас услышал грубые окрики:
— С повротом! .
— Встеч!
(Карел повернулся. На него наступали долговязый жандарм и два пограничника.
— Назад!— проскрипел долговязый.
Карел остался на месте. Жандарм разразился руганью и махнул на лозунг, прибитый к вагону:
СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО!

— Усуньте свое червоне сматы!
Было понятно, что жандарм требует снять лозунг. Но Карел отвернулся. Жандарм отдал короткий приказ. Пограничники запрыгали, пытаясь зацепить штыками полотнище. Затрещала материя, у гвоздей остались обрывки кумача.
Карел подошел к жандарму и спокойно сказал:
— Скотина.
Из всех вагонов выглядывали проснувшиеся коммунары. Пограничники стояли близко, угрожающе поблескивая штыками. Кое-где мелькали куски кумача — жандармы срывали лозунги. На крышах прикладами сбивали флаги.
Карел поднялся на ступеньку вагона. Он вытянул руку, чтобы обратить на себя внимание и крикнул:
— Товарищи! Выходите! Жандармы не тронут!— Он открыл дверь во всю ширь. —  Прыгай!
Люди выскакивали, торопливо приглаживали волосы, громко возмущались. Кто-то поднял в окне новый флаг.
Возле Карела собрались правленцы и старшие по вагонам. Ольдржих от имени правления потребовал начальника таможни и военное командование. Пограничники отступили от эшелона. Вскинули винтовки. Позади них суетились жандармы. Солдаты бестолково глазели то на коммунаров, то на жандармов.
К вагону подошли чины польской администрации. Ольдржих заявил протест: транспорт идет через Польшу по официальной договоренности с Польским, Чешским и Советским правительствами.
— Транспорт пойдет через Польшу так, как определят власти,— оборвали его.
— Я отказываюсь говорить с жандармами!— отрезал Ольдржих.
— Я представляю власть,— тоном, исключающим возражения, объявил жандармский начальник.
— Дайте нам возможность свободно выходить на станциях. Вы не имеете права срывать лозунги и флаги. Конституция Польши не запрещает демонстраций...
В стороне послышался крик папаши Франтишека. Он вцепился в сапог дюжего жандарма, который куском красной материи пытался стереть его лозунг.
— Что ты делаешь, дурак? Я плевал на тебя! Ты знаешь, кто твой Пилсудский?!
Под бурное одобрение коммунаров Франтишек вырвал из-под ног жандарма низенькую лестницу, и тот рухнул. Солдаты оттеснили Франтишека.
Но, едва чины польской администрации приблизились к месту скандала, Франтишек напал на них с новой силой:
— Этот дурак размазал мой лозунг,— кричал он.— Я старый социал-демократ!..
Солдаты и жандармы с опаской озирались вокруг. Назревал инцидент. Молчавший до сих пор армейский офицер решительно выступил вперед и объявил таможенный осмотр.
Карел пошел к Зденеку. Там уже стоял Ян. Они молча переглянулись.
В вагоне орудовали пограничники. Переставляли ящики, передвигали бочки. Карел понял, что в спешке он и Ян допустили непростительную ошибку. Не было сомнения: Иштвана найдут.
Зденек смотрел на обыск равнодушно. Карел даже злился на него: Иштван лежал за мешками с мукой. И вот уже солдаты приступили к ним, а Зденек по-прежнему с презрительным спокойствием поглядывал на них. Сбросили один мешок, другой, третий... И вдруг мука обсыпала солдата с ног до головы. Он выругался и стал отряхиваться. Зденек не тронулся с места. В это время разорвался еще один мешок.
— Что вы делаете?!— взбушевался, наконец, Зденек.— Это же погром!
Карел и Ян взобрались в вагон. Началась шумная перебранка. Появился жандармский офицер. Его черный мундир стал быстро покрываться слоем муки. Солдаты приостановили проверку. Мешки больше не тронули.
Когда они ушли, Карел, устало опустившись на табуретку, сказал Зденеку.
— Это просто чудо.
— Почти,— с довольной улыбкой ответил Зденек.— Я испортил еще несколько мешков. К ним тоже нельзя прикасаться...
Осмотр длился целый день. Вечером транспорту разрешили следовать дальше.
Но жандармы не уходили. Как только поезд тронулся, они бросились к тормозным площадкам. Эшелон пошел под конвоем. Коммунары взбунтовались. Молодежь дразнила жандармов из окон, кто-то ловко облил жандармского унтера помоями. Конвой, подавленный собственным бессилием, терпел издевательства.
— Споем для жандармов!— крикнул Карел.
Запели. Сначала в одном вагоне, потом в соседних. В косых лучах вечернего солнца бились на ветру красные флажки, косынки и ленты.
Весь мир насилья мы разрушим До основанья, а затем...

4
— Власта... Ты слышишь меня, Власта?— Голос Карела глуховат и ласков.— Ты боялась, что меня арестуют, как Мартина. Вспомни, сколько раз в Кладне я приходил к тебе и говорил, что меня снова выгнали с работы. Я помню... На твой лоб ложилась маленькая морщинка, радость в глазах тухла, и ты долго рассматривала мою руку, которая должна принести тебе счастье... Ты знаешь, какие сильные у меня руки. Помнишь, когда мы удрали к моей тетушке в Лидице и купались во Влтаве, я нес тебя целый километр? Но для моих рук не было работы. Для них были только наручники. Разве жить так — счастье, Власта?..
В прохладное окно вагона глядит звездное небо. Поезд уносит в бесконечную ночь человеческие судьбы. Где-то в углу сквозь сон смеется ребенок, и сразу вздыхает чуткая мать. На верхних нарах время от времени вспыхивает огонек папиросы: кто-то обгоняет в думах медлительный поезд и бродит по неведомой степи, в которой цветут сады...
Власта сидит на постели, прижавшись щекой к сильному плечу Карела. Она молчит. Власта не знает, что такое счастье. Может быть, от этого тоска. Ее отец всегда имел хорошую работу. Но Власта еще девочкой слышала, как он жаловался на свою жизнь. У отца нет друзей, и он часто кричит на мать. Называет себя подлецом и штрейкбрехером, говорит, что из-за детей потерял совесть и живет хуже собаки. Он ненавидит свою работу и, когда получает деньги, пьет. Узнав, что Власта любит Карела, отец сказал: «Карел настоящий парень. Жизнь его будет трудной, но он счастливый». Власта не понимает, почему отец так говорит. Если жизнь окажется на самом деле трудной, как можно считать ее счастливой?
Нет, она не может ответить Карелу.
— Счастье нельзя позвать, Власта,— все так же медленно и мягко продолжает Карел.— Оно не отзывается на слова. К нему нужно идти, а дорога трудная и долгая. На ней уже много погибло людей. Счастье устроить нельзя. За него нужно бороться. И, самое главное, очень верить в него. Это помогает жить, не бояться даже смерти.
— Не говори так страшно, Карел.
— Нет, нет. Нам легче. Ведь мы едем к друзьям.— Он ласково успокаивает ее.— Теперь мы хозяева.
Гудит в ночи паровоз. Далекое эхо, слабея, глохнет в стороне. Неподвижно висят в синем квадрате окошка равнодушные звезды, иногда вихрем пролетают искры. Монотонный стук колес глушит человеческие думы. Власта засыпает, не выпуская из рук твердую ладонь Карела.
На станции Карел тихонько выбирается из вагона и идет вдоль эшелона, оцепленного жандармами. Где-то в самом конце состава поет скрипка, и Карел улыбается: это снова Лайош с Илонкой забрались на крышу вагона и мечтают. Лайошу двадцать лет, а Илонке — всего семнадцать. Они — жених и невеста. Услышав о коммуне у себя в Венгрии, они убежали из деревни через Дунай. Днем их никто не видит. Они забираются в вагон. А ночью залезают на крышу. Может быть, звезды похожи на те, что светили им с родного неба? А, может быть, встречный ветер рождает воспоминания о теплом дыхании привольных степей, милых сердцу мадьяра?
Послушная скрипка уносится за молодой мечтой Лайоша, и счастливая Илонка не может скрыть своей девичьей любви.
Через Тиссу
Я на лодке поплыву,
Поплыву на лодке я...

Стыдливая днем, любовь трепетно выговаривается ночью.

Мой голубчик,
Без тебя я не живу,
А ведь жизнь короткая...

Замер в стороне жандарм, повернул голову и слушает незнакомую песню. Что остановило его от грубого окрика?
Белый цветик,
Мой цветочек, розмарин,
Розмарин, цветочек мой!..
Карел уходит, чтобы не спугнуть скрипку. У другого вагона он слышит в тишине жаркий шепот:
— Томаш, а Томаш! Ты спишь?..
— Нет. Думаю... Ты знаешь, Иржина, какая это страна, Россия! За свободу там воевали босые бойцы, на каждую травинку упала человеческая кровь. Голодали, а боролись, и победили навсегда. Теперь сами хозяева. Мартин рассказывал, что мы поедем в край, где еще не видели заводской трубы. Ты понимаешь? И вот мы будем строить нашу мебельную фабрику и новый рабочий город... Эх! Какая жизнь! Только поезд тащится, как черепаха...
А рядом — сугубо практичный, деловой разговор.
— ...Разведем свиней, мать. Говорят, там никто не знает, как их кормить. И потом — я могу сделать для дома станок и ткать коврики. Ведь это тоже деньги... Можешь мне верить, в нашем саду раньше всех появятся вишни, и ты будешь варить варенье.
Голос на минуту стихает. Ответа нет. Тогда он заговаривает снова:
— Если ты хочешь знать, я скажу тебе: я — не дурак...
Карел поднимает голову и видит на вагоне размазанную надпись, чуть белеющую в темноте:
ИЗ ЖИЛИНЫ — НА СТРОЙКУ СОВЕТОВ. 1925 ГОД.
— Ты так же говорил, когда собирался жениться,— без упрека отвечает женщина.
— Но я же всегда должен был работать. Детям ведь нужен хлеб... Голос звучит немного виновато.
— Там тоже надо работать...
Карел не торопясь проходит в самый конец состава. В дверях продуктового вагона стоит Зденек.
— Добрый вечер, Зденек. Как твои продукты?— спрашивает Карел.
— В порядке,— весело отвечает Зденек.
Он протягивает руку, нащупывает в темноте черпак и стучит им по стенке.
Жандарм, стоящий неподалеку, настораживается. Карел со Зденеком смеются.
...В вагоне тишина. Карел подходит к своему месту на нарах и прислушивается. Власта спит. Он тихонько ложится рядом, и Власта просыпается на секунду. Она находит руку Карела и успокаивается.
А в темноте, на верхних нарах, все еще тлеет красный огонек папиросы...
Эшелон не задерживается. На вокзалах — безлюдье, в пути — жандармский конвой. Распоряжение из Варшавы все еще действует.
Но друзья умеют встречать. Приближается станция, и вдруг высоко на водокачке развертывается красный флаг. Эшелон отходит от пустого перрона. Уже стучат выходные стрелки, и вдруг радостные крики, улыбки, знамена: коммунаров приветствуют рабочие. Жандармы требуют от машиниста прибавить скорость.
Но машинист — тоже рабочий...

Глава третья
1
Казалось, все изменится: и земля, и воздух. Но ничего не случилось.
Прогремел под колесами мост, и все увидели на пригорке полосатый столб. Совсем юный пограничник в буденовке со звездой во весь лоб взял под козырек.
Иштван услышал в своем убежище, как радостно вздохнул эшелон. Ошибки быть не могло, и он закричал:
— Зденек, Зденек! Что ты держишь меня, понимаешь ли, в этом гробу!
Зденек раскидал мешки.
...В вагонах целуются, смеются, плачут. У дверей — столпотворение.
— А вон хата!
— Смотрите, какое интересное облако.
— Ну, пустите же, пустите!— рвется кто-то к окну.
Поезд медленно втягивается на пограничную станцию Волочиск. Тесный перрончик вокзала забит народом. Откуда-то слышится духовой оркестр. Поезд не остановился, а коммунары уже выскакивают из вагонов и попадают прямо в объятия. Словно тысячу лет не виделись. Власту целует пограничник. Она, растерянная, покрасневшая, оглядывается, разыскивая Карела. А его уже высоко подбрасывают с веселыми возгласами. Чуть в стороне взлетает Ольдржих. Папаша Франтишек неловко вываливается из вагона, но ему не дают упасть. Он усердно трясет руки всем подряд и приветствует восторженно и громко по-русски:
— Хорошо! Очень хорошо, здравствуйте! Я есть старый социал-демократ Франтишек Гулка. Да здравствует Интернационал!
Не хватает слов, вместо них улыбки, счастливые глаза. Все — друзья. Не понимают языка, однако разговор самый оживленный.
— Как доехали?
— Да, да!— слышится в ответ. И широкая улыбка.
— Сколько суток в пути?
— О! Далеко, я с Пребислава.— Крепкое рукопожатие.— Да здравствует социализм!
— Молодцы, товарищи!
— Да, да!..
Оркестр недружно смолкает. Все поворачиваются к трибуне и видят высокого человека в черной гимнастерке, затянутого широким военным ремнем. Он стоит и улыбается: понимает, что люди не могут утихнуть сразу.
— Мы ждали вас, товарищи!— Он растягивает слова. Так говорят на больших митингах,— Нашей стране нужны верные рабочие руки. Добро пожаловать!
Оратор пытается сказать что-то еще, но его не слышат. Вдруг он наклоняется, помогает кому-то подняться на трибуну. И все видят Иштвана. Его узнают сразу.
— Наш Иштван!
— Ура!!!
— Ого-го! Он их обманул!
А Иштван стоит, подняв в зажатом кулаке скомканную фуражку. Немного сутуловатый, как всегда, одно плечо вперед, словно хочет шагнуть в толпу. Он тоже растроган встречей. Прядь каштановых волос упала ему на лоб.
— Мы приехали к друзьям и братьям!— крикнул он, и все стихли.— Мы будем трудиться, не жалея сил, потому что Советская Россия — это революционная школа рабочих всех стран, борющихся за свободу! Да здравствует пролетарский интернационализм!
Иштван спрыгивает с шаткой трибуны. Он видит, как к нему изо всех сил пробиваются Ольдржих и Карел. Карел молча работает локтями. Ольдржих ловит взгляд Иштвана и жестом зовет его.
Не понимая, что за срочное дело у Ольдржиха, Иштван не торопится. Он весело переговаривается со знакомыми, жмет протянутые руки. Наконец, подходит к Ольдржиху.
— Отойдем в сторону,— торопит его Ольдржих.— Беда!
— Какая беда?— весело спрашивает Иштван.— Ты что, с ума сошел?
— Телеграмма из Пишпека... другом уже теснятся коммунары.
— Читай!— говорит Иштван.
— Не могу же я при всех!..— кричит Ольдржих.
— Да говори ты! Что за ребячество.— Иштван недовольно смотрит на его растерянную физиономию.— Здесь секретов нет!
— Коммуне отказано в работе!— кричит Шафранек.
Иштван вырывает из рук Ольдржиха листок телеграммы. Буквы прыгают перед глазами. Веселый гвалт вокруг стихает. Слышится сдержанное дыхание людей. Иштван читает телеграмму второй, третий раз и все еще не может понять до конца.
«Прибытие промышленного кооператива «Интергельпо» с нами не согласовано тчк Строительный участок предоставить не можем тчк Кара-киргизский облисполком тчк Осмонов зпт Турсункулов тчк».
— Это ошибка! Что вы орете? — срывается Иштван, багровея.
Он резко поворачивается и идет к вокзалу. Следом за ним — Карел.. Перед ними расступаются и дают дорогу.
— Сейчас, сейчас. Все выясним, товарищи,— сухо роняет Иштван. Люди молчат. Но только Иштван с Карелом скрываются за дверью служебного помещения, толпа взрывается:
— Эшелон не пойдет!
— Мартин предатель!
— В правительстве отказ...
Ошеломляющая новость ползет по эшелону.

2
В заставленной аппаратами и увешанной телефонами комнате дежурного по станции, кроме Иштвана и Карела, собрались представители пограничных властей, партийных и советских организаций, железнодо-дорожные служащие. Они, как и коммунары, были обескуражены.
— Нам же сообщили из Москвы, значит, ждали!— горячо говорил, секретарь Волочиского городского комитета партии Стукалов, только что выступавший на вокзале. — За такое расстреливать надо.
— Это — телеграф, — гудел чей-то скептический голос. — Он всегда врет.
— Делайте запрос!
Иштвана подтолкнули к телеграфному аппарату.
Иштван переглянулся с Карелом и решительно начал:
— Москва. Совету Народных Комиссаров. Коммунарами пролетарского «Интергольпо» получена телеграмма из Пишпека...
Телеграфист торопливо выстукивал точки-тире, а Иштван прислушивался к шуму за окном и с трудом находил слова.
На перроне Ольдржих, стиснутый людским кольцом, нервно и сбивчиво объяснял суть дела.
— ...Мартин ездил договариваться в Москву, в центр. А телеграмма — от местных властей.
— Но ведь раньше они не отказывались!
— Спокойно, спокойно, товарищи.
— Я встречался в ЦК компартии Чехословакии с товарищем Илеком!.. — Ольдржих терял самообладание.
— Зачем нам твой Илек? У нас же машины. Что, их выбрасывать теперь?
— ...Илек советовал отправить сначала небольшую группу и двух членов правления, чтобы они на месте...
— А мы потащили детей!— врезался женский голос. — Ты скажи, что делать!
— Товарищи, решайте сами! — Ольдржих отмахивался от вопросов.
— Как сами?! — вдруг возмутился Олекса Колобишка. — А зачем правление? Вы будете решать, товарищ Шафранек.
— Я не могу так разговаривать! Я не в курсе дела.
— Что за паника?! — В круг пробился Ян. — Вы — коммунисты? — властно прозвучал его вопрос. Те, кто стоял рядом, невольно смолкли.
Ольдржих, пользуясь передышкой, наспех приводил себя в порядок. Вид у него был растерзанный.
— Нужно все спокойно выяснить,— продолжал Ян.— А то приехали в Советский Союз и сразу развели базар. Стыдно!..
У эшелона разгорался скандал.
Иржина Локерова выбрасывала на улицу подушки, постель, узлы с одеждой.
— Будьте вы прокляты! — выкрикивала она, появляясь в дверях и выкидывая очередной узел.
— Иржина! Не сходи с ума, Иржина!
Томаш хватал с земли подушки и совал их в вагон. Его фуражка валялась в стороне. Он вспотел от напряжения, но Иржина одним пинком вышибала узлы обратно. Наконец, Томаш уцепился за железный поручень и ворвался в вагон. Иржина с ревом накинулась на него. Но в это время подоспел Зденек. Он схватил Иржину в охапку и стал уговаривать:
— Ну, поговорили и хватит, Иржина.
— Он меня обманул! — плакала она.
— Все ясно. Едем дальше,— послушно соглашался Зденек.
— Нет! Я — обратно!
В эшелоне не осталось ни одного спокойного человека.
— Это ошибка, неужели вы не понимаете? — убеждал Олекса Колобишка.
— Какой смысл? Здесь же не Чехословакия.
— Что ты понимаешь? А враги? — сразу вмешался кто-то со стороны.
— Какие враги? Их всех давно расстреляла ЧК'-
— Ого! А сколько у них покушений на вождей!
— Но мы же не вожди.
...Папаша Франтишек удалился в вагон. Сидел под самым потолком на своих ящиках с салом. Он уже накричался и теперь философствовал:
— Я пропал. Вы мне скажите, кто купит мое сало?.. Что ты ревешь?— вдруг набросился он на жену. — Плевал я на твое приданое! Ей жалко своего гнилого дома в деревне! Я не дал бы за него и полкроны. —
Франтишеку никто не сочувствовал. — Я старый социал-демократ, но что я могу сделать, если кругом враги?
— Какие враги, папаша Франтишек?
В дверях вагона появился Иштван. Франтишек смолк от спокойного вопроса и поерзал под потолком.
— Какие враги, папаша Франтишек?— повторил вопрос Иштван. Франтишек не вынес. Он с грохотом скатился на пол и набросился на Иштвана.
—Ты можешь отправить меня обратно?
— Могу. Завтра же.
Лицо Франтишека вытянулось.
— А где ты возьмешь деньги?— осведомился он.
— Найду.
— Вы слышите? — папаша Франтишек снова взлетел на любимую ноту. — В Жилине денег не возвращали! А теперь, когда мы уже приехали, старых социал-демократов можно выгонять! Хорош ты, Иштван. А зачем мне ехать обратно? Я — не дурак!
Из толпы выскочила Иржина Локерова.
— А я поеду! — зло крикнула она. — Плевала я на деньги. Дайте мне на дорогу!
—- А что скажет твой Томаш? — спросил Иштван.
— Плевала я на Томаша. И на вас на всех! Вы — подлецы! И он — тоже.
— Ах вот как,— Иштван не скрыл своего огорчения.— Что ж, Иржина, поезжай. Но я не думал, что ты такая слабая.
— И поеду. А вы — хоть к дьяволу!
Коммунары вокруг молчали. Иштван видел, что они смотрят не на Иржину, а на него. Он устало спустился из вагона и сказал негромко и просто:
— Мы послали правительству телеграмму. Я уверен, что произошло недоразумение. Надо ждать. Паникеров отправим обратно.
Его окликнул Франтишек. Иштван обернулся.
— Что тебе?
— Послушай, Иштван. Ты ведь знаешь меня: я могу погорячиться, но я твердый человек.
— Знаю. Назначаю тебя ответственным за дисциплину в вагоне, — сказал Иштван и пошел вдоль состава.
Но дисциплины никто не нарушал. Только жена папаши Франтишека молча терла платком глаза.
— Что ты меня позоришь перед всем миром? — громко, чтобы слышали все, сказал ей Франтишек. — Мне оказывают доверие, а ты ревешь от какой-то провокаторской телеграммы. Стыдно!..

3
К вечеру небо затянуло. Ночью стал накрапывать дождь.
Ответ из Москвы задерживался. Эшелон стоял теперь на последнем пути — притихший, замкнувшийся в своем тревожно-угрюмом ожидании. На второй день, словно по молчаливому уговору, из вагонов вышли все враз. Женщины, как наседки, придерживали детей возле себя. Мужчины, надвинув на лоб фуражки, ожесточенно дымили трубками. Только изредка тишину нарушали глухой кашель, женский вздох да любопытные детские голоса, смолкавшие на полуслове.
Около вагона Карела собралась кучка людей. Среди них была и Локерова Иржина. Она то и дело поправляла узел косынки, переставлял с места на место пузатый плетеный чемодан.
Из вагона вышли Ольдржих и Иштван. Карел остался в дверях » молча наблюдал, как Ольдржих раздавал документы, а Иштван деловито напутствовал людей.
Восемь человек возвращались в Чехословакию. Подняв с земли узлы и чемоданы, они торопливо направились через пути к вокзалу. Шли, неестественно подняв головы, и часто запинались о рельсы. Потом сиротливой кучкой стали на перроне, не разговаривая друг с другом, стараясь не смотреть в сторону эшелона, молча провожавшего их стойким взглядом.
Подошел пассажирский поезд. Восемь человек торопливо зашли в вагон. Они сразу прильнули к окнам. Но возле вытянувшегося по всему пути транспорта «Интергельпо» людей уже не было.
Предательство всегда жаждет сочувствия, в нем — его самооправдание. Пусть сочувствие мелькнет в горьком взгляде, пусть даже в справедливом укоре — все равно! Но ни в одной двери, ни в одном темном окошке эшелона не появилось знакомого лица.
Глухо загудели под вагонами тормозные колодки, откатился назад маленький вокзал. Пассажиры вернулись к своим дорожным занятиям. И никому не было дела до Иржины Локеровой. Она тихо плакала, стоя у окна.
По стеклу медленно и криво стекали капли дождя.

4
Сквозь нудный шум ливня из вагона Иштвана и Карела прорывался смех.
Иштван сидел на нарах в тесном окружении рабочих. Напротив стояла взволнованная и решительная Божена Шперова, жена плотника Белы Шперы, который сидел тут же в сторонке. Молодая, сильная, красивая, Божена с презрением смотрела на мужчин, румянец все ярче разгорался на ее щеках. Несколько женщин примолкли за ее спиной.
— И что сказал тебе, Бела? — Взглянув на Белу, с улыбкой спросил Иштван.
— Он сказал, что днем все жены штрейкбрехеры, — ответила с возмущением Божена.
— А что ответила ты?
— Я сказала, что все мужья ночью беспартийные!—Божена бросила на мужа испепеляющий взгляд.
Мужчины захохотали. Божена умолкла. Она терпеливо переждала смех и, не желая больше выслушивать никаких вопросов, заявила, показав рукой на женщин:
— Мы решили создать свой комитет.
— Это какой еще комитет? — Иштван переглянулся с товарищами.
— А такой: чтобы над нами не смеялись! У вас есть комитет, а мы
хотим свой, женский.
— И чем вы будете заниматься?
— Ну... помогать ехать.
— Куда ехать, обратно? — ехидно заметил кто-то. Мужчины засмеялись, но Иштван остановил их.
— Я что-то не понимаю, Божена, — сказал он.
— Нечего понимать. Женщины вовсе не штрейкбрехеры! У них маленькие дети, о которых нужно беспокоиться. Женский комитет хочет знать, что происходит. Мы назначим своих агитаторов, чтобы не мужья агитировали...
— А то вчера Имре Мольнар так «сагитировал» свою Розу, что она до сих пор не может сесть. А еще коммунист, член комитета! — гневно вмешалась Фанка Хаурова.
Мужчины сдержали улыбки.  Смуглый, черноволосый, с глазами, словно уголья, Имре Мольнар стал вишневым. Божена перешла в наступление:
— Замолчали? Совесть появилась! — И решительно потребовала от Иштвана. — Объявляйте выборы нашего комитета!
Иштван обдумывал ответ.
— Это очень хорошее дело, Божена. Только давайте уговоримся: пусть женский комитет занимается тем же, чем и мы. Не только помогает ехать, но и. будет помогать строить.
— Мы на шее сидеть не собираемся, — огрызнулась Фанка.
— Вот и хорошо. Выбирайте. Сразу же и приступайте к делу,— Иштван поднялся с нар.— Ответа на телеграмму все нет. Многие женщины волнуются. Это ведь они затеяли возвращение. Вы разъясните им, что произошло недоразумение. А то мечетесь туда-сюда...
— Это кто мечется? — снова не удержалась Фанка. Иштван поднял руки:
— Сдаюсь! Выбирайте комитет.
Скоро в соседнем вагоне загалдели. Оттуда послышался командирский голос Божены. Женщины собрались.
Терпеливо выслушав Божену, они, прежде всего, заявили, что агитировать их нечего: они во всем прекрасно разбираются сами. Гораздо больше их волнует, как мыть в дороге детей, где стирать и когда прекратят портить им нервы.
— Хорошо. Главное, поодиночке не скандалить,— согласилась Божена.
В комитет решили выбрать пятерых. Но выдвинули тридцать кандидатур. После жарких споров, самоотводов и медленных уступок, оставили девять человек. Председателем единодушно признали Божену Шперову. Женщин-матерей представляли Роза Мольнар и жена папаши Франтишека.
...Москва молчала.
Тоскливо шумел дождь. Наступил вечер. Иштван стоял в узкой щели приоткрытых дверей. Послышались чавкающие звуки шагов. Присмотрелся. Увидел приближающуюся широкую фигуру в дождевике. Подошел Стукалов. Иштван подал ему руку, и тот поднялся в вагон.
— Ждем? — спросил, отряхиваясь.
— Ждем.
Они сели за шаткий столик. Свет от керосинового фонаря выхватывал из темноты края нар укутанных в одеяла людей.
— Сегодня получите ответ, — сказал Стукалов.— Эта телеграмма испортила хорошую встречу. Даже не удалось спросить, как вы доехали.
— Нас крепко тряхнули перед отъездом.
Иштван рассказал Стукалову об аресте Мартина, о таможенном осмотре на польской границе, о жандармском конвое.
— Теперь — телеграмма. Она очень неожиданна.
— Я думаю! — согласился Стукалов. — Не предполагали, что в Советской республике вас этак по лбу могут хватить вместо привета?
— Как сказать?.. — Иштван смутился оттого, что Стукалов попал в точку. — Мы ждали трудностей...
— Ну да. Жилье, снабжение, питание... А вот телеграммы такой не ждали.
— Не ждали.
— У нас еще, брат, такая перетряска идет, — сказал Стукалов,— что надо вот как себя держать. — Ладонь его сжалась в пружинистый кулак. Почему, думаешь, телеграмма из Москвы задерживается? Да потому, что почта и телеграф барахлят. И дорога вас ждет нелегкая... Всего не обскажешь. Моя бы воля, поднял бы я тебя над нашей землей так, чтобы ты всю ее сразу увидел, от океана, до океана! И все бы ты понял.— Стукалов встал. Огромная тень легла на стену. — Увидел бы богатую страну с лесами и пашнями, реками, морями и садами. Но страна эта разорена и поранена. Уйма заводов стоит, невспаханные поля бурьяном заросли. Народ не ест досыта, потому что хлеба мало. Ты подумай, сколько нам надо строить! И как строить! Надо НЭПу голову свернуть, ставить на ноги целое государство! И мы строим! Жилы вытягиваем из себя, а строим. Потому что арифметика у нас суровая: мы день прожили, значит, крепче стали — у мирового капитала из жизни день вычеркнули. Еще день прожили — с буржуйского баланса снова списываем. Вот так. Нельзя нам сдавать, потому что у нас сейчас главный штаб по переустройству порядка на всей земле... Вот едете вы в Среднюю Азию ставить заводы, везете машины. Целому краю новую жизнь везете, а старой — конец. Подумай теперь о вчерашней телеграмме... Знаешь, Ленин что говорил? Раз у нас есть теперь свое государство, значит у него свой аппарат власти, в котором сразу же народится свой собственный бюрократизм, волокитчики там разные... И этот бюрократизм — наше зло, с которым придется воевать потом все время. Так вот, я и говорю: может быть, там, в Пишпеке, сидят этакие политбалбесы, которых, видишь ли, одолела привычка все согласовывать: без этого они уже и ступать по земле разучились... А вдруг это — выстрел?— Лицо Стукалова потемнело.— Вдруг там, в Пишпеке,— Стукалов показал пальцем за свое плечо, — те, кто послал телеграмму, думают, испугали вас или нет? Отступите вы или нет?..
Он вдруг замолчал, покраснел: люди на нарах, сбросив одеяла, слушали его, затаив дыхание, и его волнение отражалось в их глазах.
— Видишь, митинг целый получился, — смущенно сказал Стукалов.— Извините, товарищи, разбудил, наверное...
Он подсел к Иштвану и уже спокойно продолжал:
— Пришел я к тебе, конечно, не для того, чтобы речи говорить. Понимаешь, ты — секретарь партийного комитета в своем эшелоне, я — тоже секретарь. Но ты только вчера приехал к нам, а я тут порядок наводил с семнадцатого года и лучше знаю, что к чему. Далеко, ой как далеко еще нам до легкой жизни. Да и будет ли когда-нибудь легко? Ведь новый мир строим!
— Я верю, что телеграмма — это недоразумение,— сказал Иштван.
— Эх ты, вежливый какой,— возразил ему Стукалов.— Это контрреволюция! Да, да! Потому что политические головотяпы, в конце концов, тоже нашему делу враги. Но, еще раз говорю, очень может быть, что вас подстерегали, выбирали момент. И вот: оглушили. Контра, она понимает, что здесь через день вы уже другими людьми будете, через два — сильнее, а потом вас и совсем не пошатнешь. Воздух у нас, климат для рабочего человека особый: крылья растут.— Стукалов усмехнулся.— Пожалуйста, пример под носом: женщины у тебя комитет свой потребовали.
Иштван понимающе улыбнулся ему. Гнетущее чувство ожидания телеграммы прошло. Стукалов собрался уходить. С нар к нему протянулись руки.
Расстался Иштван со Стукаловым у вокзала.
— Про запас — счастливого пути! — пожелал Стукалов. — Если будет трудно, помни: у нас жизнь на правде строится. Правду всегда найдешь.
— Спасибо, друг,— ответил Иштван.
...Ночью Иштван проснулся. Кто-то пытался снаружи отворить дверь. Иштван выглянул на улицу. Брезжило утро. Около вагона стоял дежурный по станции.
— Прошу прощения...
— Что вы! Пожалуйста,— У Иштвана сильно колотнулось сердце.
— Поедем, стало быть,— Дежурный протянул листок. Иштван наклонился, взял телеграмму. Дежурный посветил ему фонарем.
На листок падали капли дождя. Но Иштван не замечал их.
«Пролетарскому отряду «Интергельпо» тчк Поздравляем с прибытием в отечество рабочих тчк Желаем успеха на социалистической стройке тчк По поручению Совета Народных Комиссаров...» Иштван забыл все русские слова.
— Стало быть, веселой дорожки вам, — сказал дежурный. — Вот и жезл несу.
Его мокрое лицо при свете фонаря блеснуло улыбкой.
— Спасибо, товарищ, — сказал Иштван.

Глава четвертая
1
Россия оказалась бескрайним домом. В пути Иштван аккуратно покупал газеты. Он ни разу не видел в них сообщения о прибытии первого транспорта «Интергельпо» в СССР. И в то же время его не покидало чувство, что коммунаров ждали. Потому что были встречи. Даже на коротких остановках собирались окрестные жители. Они приходили без знамен, не произносили речей. Встречали по-домашнему, с хлебом-солью; неловко настаивая, вносили в вагоны битую птицу, яйца, передавали матерям молоко.
— Хоть немного, а свое. Не куплено. Берите.
Иштван видел на этих людях разбитую обувь, заношенную до потери цвета одежду. Было трудно принимать их помощь, но он чувствовал, что и отказаться от нее нельзя.
За Волгой наступила перемена. Все реже деревни. Иногда встретится пепелище. Скорбно высятся над ним уцелевшие печные трубы. Двойными, тройными линиями убегают вдаль окопы недавней войны.
В Оренбургских степях от земли тянет испариной; не просохла еще. Опускается ночь. Гаснет у горизонта последний отсвет ушедшего дня. Спят разметанные по нарам люди. К открытым окнам подкрадывается ознобистый холодок, загоняет с головой под одеяла.
А через несколько дней солнце заметно разогрелось. Зажелтела по сторонам выгоревшая земля.Только торчит где-нибудь прошлогодний кобылятник — окостенел под жарой так, что не размочили вешние воды. И стоит мертвый, не может пасть на землю.
Станции — не станции, а песочные острова. Люди прыгают из вагонов, бегут к одинокому колодцу с помятой гремучей бадьей. На сто шагов вытягивается понурый живой хвост. И тут же пьют, не боясь простуды.
Родниковая вода течет на грудь, ломит зубы, застывает ледяным комком в глотке. Засохшие губы растягиваются в улыбки.
Папаша Франтишек наводит справки:
— Послушай, Зденек, ты все знаешь. Сахара не заходит в Советы?
— Нет, Сахара, в Африке.
— А что здесь? — Франтишек тычет себе под ноги.
— Здесь — Азия.
— Я и раньше думал, что это все равно... А день — вечность.
Дождались большой станции — несколько каменных домов со спасительными толстыми стенами и маленькими окнами. Вокзал окружен палисадником, за которым ничего не растет. Разогретый солнцем песчаный перрон. Возле глиняных горшков с молоком сидят на корточках закутанные в белые шали женщины. На них штаны, длинные юбки и кофты, потертые плюшевые стеганые чапаны. На ногах — сапоги в остроконечных глубоких галошах.
— Сколько стоит? — звучит на плохом русском языке.
— Якши  — коротко и робко в ответ по-казахски. — Хорошо. Покупатель отдает монету, посуду и ждет, что будет дальше. Подают
бидон и сорок копеек — полный бидон молока; подают кастрюльку и рубль—полная кастрюлька.
— Спасибо.
— Молоко! Молоко! Молоко!
На следующей станции жена Франтишека Гулки, пошатываясь, выходит из вагона-кухни. Она ничего не видит вокруг.
— Мамаша Гулкова!
— Молоко свернулось.
— Что с вами?
— Молоко свернулось, — бессмысленно повторяет она. Женщины взбушевались. Позабыв о комитете, они приступают к
Иштвану, Карелу и Ольдржиху. Власта, бледная и осунувшаяся, смотрит на них из вагона.
Божена и Роза Мольнар пытаются успокоить растерянных.
— Наше молоко тоже свернулось, — говорит Роза. — Брала — не пробовала.
Какая-то женщина срывается и сквозь плач твердит безнадежно:
— Нет, это обман! Обман! Обман!
— Надо ехать обратно, пока не поздно!
— Вы с ума сошли! — теряет терпение Божена. — Надо спешить дальше.
— Тебе что! А у нас дети!
— У меня тоже!..— чуть не плача кричит Божена.
Прорвалась своя боль. Только сейчас все видят ее округлившийся живот.
Иштван, Карел и Ольдржих переговариваются в стороне. Потом Карел бросается к станции. Он возвращается с женами станционных служащих. Они проверяют молоко, потом объясняют:
— Верблюжье. Оно и свежее свертывается.
Они просят задержать поезд и приносят коммунарам все молоко, которое надоили от коз. Комиссия во главе с Боженой тут же раздает его. Транспорт отправляется дальше.

2
...В Кара-Кумах станции редки.
Пепельно-рыжими волнами растекаются в стороны пески. Низко над землей дрожит густое марево, слоит у горизонта землю.
Томаш Локер облизывает запекшиеся губы. Он не замечает жару. Что значит жара, если человек ошибся в жизни! Томаш всегда знал, что у Иржины немножко вздорный характер. Она могла накричать, поскандалить. Но ей легко было прощать, потому что она сразу все забывала. Кому-кому, а Томашу лучше всех известно, как после этого любила его Иржина.
Томаш старается реже выходить из вагона. Стыдно за жену-изменницу. Еще хуже другое. Томаш, оказывается, плохой коммунист: Иржина подлая, а ему жалко, что она уехала. Но он, Томаш Локер, лучше умрет, чем когда-нибудь позовет ее. Дорога, как дорога, только бы ехать, чего лучше?! Так нет! Опозорила... Томаш едва сдерживает стон. Глаза его с прищуром смотрят в жаркую даль. Он придумывает те великолепные холодные слова, которые скажет Иржине, когда она попросит прощения...
Солнце висит прямо над вагонами, занимая полнеба. Люди страдают от него, и Томашу хочется ободрить их, но он молчит: вдруг припомнят Иржину.
На полустанке к Иштвану подходит Божена.
— Отправляй поезд. У детей понос.
Иштван видит усталые глаза, сухие губы и острые скулы. Он молча вылезает из вагона и идет к дежурному. Возле железных аппаратов стоит рыженький человек в красной фуражке.
— Отправьте поезд, — просит Иштван.
— Сзади пассажирский на Ташкент, — виновато отзывается тот.
— Задержать можно? — спрашивает Иштван с отчаянной надеждой.
— Снять с работы могут, судить...
— У детей понос. Дежурный подходит к Иштвану.
— Ладно, брат... Иди в вагон.
Иштван бежит к эшелону. Транспорт отправляется.
— Поехали, — говорит Иозеф Коконь, отходя от дверей.
Иозеф — прекрасный кирпичный мастер. Ольдржих ни разу не слышал, чтобы Коконь возмущался, спорил или ругался. Кажется, жара на него не действует.
— Скоро будет легче, — говорит Ольдржих.
— Может быть, — отзывается Иозеф.
Ольдржих не слышит в его голосе надежды. Он смотрит на Иозефа, не скрывая жгучего любопытства, потому что сам уже не надеется на лучшее. Коконь замечает взгляд Ольдржиха.
— Мы ведь едем не отдыхать, — говорит Иозеф. Глаза у него спокойные, умные.
— Для жизни можно было выбрать место получше, — замечает Ольдржих и отворачивается.
— Разве жизнь зависит от места? — слышится в ответ. Ольдржих ложится на нары. Он не хочет продолжать разговор.
На одной из остановок в вагон Божены Шперовой залезает Иштван. В вагоне молчат. Но молчать нельзя. Молчание — это раскаленный песок, это— расплавленное солнце, это — безмолвный зной, это — удушливая пустыня. Молчание лишает людей последних сил.
— Через двести километров большая станция, — говорит Иштван. — А потом, через сто — Аральск. Там — Аральское море...
В ответ лишь скрипит вагон. Но Иштван не хочет молчать.
— Там запасемся продуктами, Божена.
— А где сады? — вдруг раздается хриплый голос с нар.
— Какие сады?— Иштван не понимает, о чем спрашивают, но оборачивается на голос.
— На, посмотри...
К ногам Иштвана падает большая фотография. Он поднимает ее и разглядывает. Чудесная фотография. Вдали белеют снежными шапками высокие горы, а здесь, в долине, течет, вспыхивая серебром, веселая речка. С берега к самой воде свешиваются густые ветви в белом цвету... Иштван сразу все вспоминает: когда Мартин ездил в Москву, ему удалось достать несколько фотографий из Кара-Киргизской области. Это — одна из них. У Иштвана начинает кружиться голова. До него доносится жесткий, спокойный женский голос:
— Плюнуть в глаза надо за такие фотокарточки.
— Хорошие сады, — ворочает языком Иштван, но тот же спокойный голос хватает его за горло:
— Сволочи.
Неподвижно лежат мертвые барханы, под колесами вагонов скрипит на рельсах песок, и скрип этот больно царапает сердце. Наступает ночь.
Эшелон замирает на неизвестном полустанке. Висят на небе редкие большие звезды. Они кажутся фальшивыми.
Иштван стоит около вагона, курит. И вдруг — истошный женский крик. Он вырывается откуда-то из середины эшелона и пропадает в песках.
Иштван бросается в темноту. Чутьем находит притихший, плохо освещенный вагон, рывком влетает в него и останавливается у дверей. На полу, над маленьким детским тельцем, распластанным на стеганном одеяле, замерла Анна Славичкова, чешка из Братиславы. Она повертывает к Иштвану белое лицо.
— Где Мартин?
— Ты знаешь. Он арестован, — отвечает Иштван.
— Где организаторы коммуны?
— Они здесь, с транспортом.
— Вешать! — вдруг дико кричит Анна. — Вешать! Всех до одного.
Она задыхается и падает на ребенка, закрыв его своим телом.
Иштван выскакивает в темноту и прижимается к вагону.
«Впереди еще сутки пути в песках. Что будет с людьми?..»
Иштвану хочется кричать, но он лишь тяжело отталкивается от вагона и идет обратно. Ему кажется, что воздух тонко звенит. Он останавливается, сжимает голову руками и, когда отнимает их, слышит скрипку. Она весело смеется, бросая вызов пустыне. Летит над эшелоном бодрая песнь о любви, не знающей смерти, признающей только жизнь. Снова Лайош с Илонкой одни в целом мире.

Как бы мне, девчонке,
Замуж поскорее...

В ночи смеется свежий девичий голос. Чуткая скрипка подхватывает его и уносит к самому небу. А озорная, бесшабашная Илонка дразнит и дразнит:

Нет терпенья просто —
Где же мой желанный?
Ах, когда ж я взрослой
Женщиною стану?..

— Выдержат... Доедут,— шепчет Иштван.— Должны доехать!
Утром Иштван услышал сдержанный ропот. Подойдя к двери, увидел коммунаров. Почти всех он знает в лицо. Это сильные люди. Они на умеют жаловаться на судьбу, они всегда верили его слову. Сегодня неожиданное горе поколебало эту веру. Между ним, Иштваном Сабо, и его товарищами, встала смерть ребенка, самая неоправданная из всех человеческих смертей.
— Вы ждете от меня утешительных слов?.. Их нет. — Иштван стоял в вагоне. Это был старенький, скрипучий вагон, его порыжевшие стены во многих местах были пробиты пулями. — Посмотрите на эту пустыню. Недавно солдаты русской революции прошли ее с боями и отвоевали тот край, где мы решили построить заводы и фабрики. Впереди еще триста километров пути по жаре. Вот — правда.
...В вышине плавает на неподвижных крыльях безмолвный черный коршун, дремлет в поднебесье. Он большой, ленивый и часами висит на одном месте. А когда скользнет в сторону, тень его прыгает из-за барханов и накрывает сразу половину эшелона.
Гулко перекатился через песчаные холмы пронзительный крик паровоза, дрогнули и медленно подались вперед вагоны.
Недалеко от железнодорожного полотна остался свежий желтый холмик с невысоким столбиком. На затесанной стороне столбика вверху химическим карандашом написано несколько слов:
Янек Славичков из Братиславы
2 года
1925 г.

Глава пятая
Остался позади Аральск. Справа то и дело показывалась мутная Сыр-Дарья.
На остановке старый Франтишек, раздетый по пояс, устроился около железнодорожного полотна и бодро выпятил под солнце ребристую грудь.
— В молодости я состоял в физкультурной ассоциации, — сообщил он новую подробность своей биографии. — Загар — самое главное. Под таким солнцем можно стать очень сильным.
К вечеру он слег. Тело горело и саднило. Франтишек отчаянно боролся с болью, но время от времени испускал жалобный стон.
— Что за климат! Я всю жизнь закалялся на солнце и никогда та кого не было. Мать, намажь меня сметаной.
— Если взрослый человек бегает при всех голый, сметана не спасает доброго имени...
— Что?! Давай сметану, а потом я скажу тебе, кто ты!.. — требовал Франтишек. Вчера еще за окном тянулись солончаки, а сегодня зеленеют садами глиняные села.
И вот пришло последнее утро. Прозрачное и легкое, вспыхнуло оно на востоке алой зарей и открыло разноцветную степь, окаймленную светлы ми гладкими холмами.
— Совсем не похожи на наши Татры.
Все отчетливее вырисовывался и приближался высокий кряжисты: хребет, увенчанный снежными вершинами. С той стороны бежали мелкие быстрые речушки. Степь полого уходила влево, теряясь в сизой туманной дали.
— Это тут мы будем жить? — спрашивал у всех папаша Франтишек. Но ему не могли ответить. А когда сказали, что ехать еще несколько часов, он взбунтовался:
— Хватит! Я никогда не говорил, что надо возвращаться, но я не хочу ехать дальше. Собирайте правление!
Голос папаши Франтишека терялся в общем радостном гаме. Сколько земли!
— В этих горах есть руда.
— Тут зима бывает?
— Какая тебе зима?
К полудню зазеленела непроглядная стена садов, тополей, гигантски акаций. И не успели опомниться, как поезд очутился в пестрой, возбужденной гуще людей. На маленьком кирпичном здании показалась непомерно большая надпись:

ПИШПЕК

Небритые, в помятой одежде, забывшие о первых многолюдны встречах, коммунары стояли в вагонах. Они почему-то медлили выходить. К ним протянулись руки, в вагоны залезли люди.
Иштван с Ольдржихом, пожимая протянутые руки, отвечая улыбкам на приветствия, направились к увитой цветами трибуне.
Приехали!
И вдруг все заторопились, словно узнали родных, поняли, что нага нец-то приехали домой. Даже дети смело шли в чужие руки. Запоздала радость встречи еще не утихла, а оратор уже бросал в толпу первь слова:
— ...нет жилья. Но мы поможем вам на стройке. И потом научимся у вас управлять станками. Край наш богат. Будем же вместе делать жизнь счастливой!
Иштван говорил мало.
— У нас уже есть бригады, и мы готовы завтра же выйти на социалистическую стройку. У нас одна цель с вами!
После митинга встречающие вместе с коммунарами принялись за разгрузку.
— Что в ящике, папаша? Перевернуть можно?
— Да. Да. О! Нехорошо, нехорошо!
— Я же спрашивал,— смущаясь, останавливается новый друг.
— Ничего! Хорошо. — И коммунар уже дружески хлопает его по плечу.
Вагоны пустели. Возле состава росла бесформенная куча домашнего скарба, чемоданов, узлов, досок. Иштван, Ольдржих, Карел и Божена Шперова тут же совещались с секретарем горкома партии Иваном Елистратовичем Мельниковым. Он предлагал разместить людей по домам в городе. Но в коммуне было общее питание.
— Что же делать? — искал выхода Мельников.— Есть у нас предложение, только не совсем удобное.
— Говорите с нами, как со своими, — попросил Иштван — Мы ведь рабочие, понимаете ли, не в гости приехали.
Мельников вынул записную книжку и начал быстро чертить план.
— Вот тут,— говорил он,— около километра отсюда, неподалеку от вашего участка строительства, сохранились старые казачьи конюшни, еще дореволюционные...
— Большие?
— Все бы вошли. Только... почистить их надо.
— В чем же дело? — вступил в разговор Карел. — Я сейчас попрошу наших...
— Где плотники? Пусть они готовят нары, — предложила Божена. — Женщины почистят стены, даже побелят.— И стала звать своего мужа.— Бел-а! Бела!
— Можно собрать у железнодорожников носилки, — сказал Мельников. — Только это долго.
У нас есть машина.
— На ходу? — радостно спросил Мельников: — Вот шуму будет! Многие женщины прямо с дороги отправились на базар. Мужчины сидели с детьми, и поэтому первой на работу отправилась молодежь. В стороне уже фыркала грузовая машина. Потный Венцель Вейвода возился с мотором.
Подошел Карел с товарищем из профсоюзного комитета железнодорожников. Венцель закрыл капот и, вытерев тряпкой замасленные руки, лихо сдвинул на затылок фуражку.
— Поехали!
Машина свирепо уркнула, со скрежетом дернулась и выкатила на пыльную дорогу. От нее сначала шарахнулись. Только храбрый пацан — одна штанина короче другой — с гиком ринулся вслед. Через секунду босоногая кавалькада, увеличиваясь с молниеносной быстротой, летела по улице следом за машиной, поднимая пустую рыжую пыль.
— Догоняй, а то уедет!
— Шайтан-арба!
— Сейчас стукнется об столб! Ух ты! Пронесло... Впереди, сонно покачиваясь в седле, ехал киргиз. Обернувшись, он увидел автомобиль и отчаянно задрыгал ногами, погоняя лошадь, изо всей силы хлестнул ее камчей. Лошадь завертелась на месте, ошалело присела и пустилась в галоп, оставив машину далеко позади. Карел хохотал.
Через час погрузили носилки и поехали за городскую окраину в степь.
В глинобитной кавалерийской конюшне кипела работа. Коммунары облепили ее, как муравьи. Осматривали крышу, стены. Утоптанный слон навоза снимали до земли. Носилки расхватали в минуту. Не замечали ни солнца, ни жары.
— Я сказал пожарникам, чтобы привезли воды для питья, — говорил Мельников Иштвану, нагружая носилки и обливаясь потом.— Что-то их нет... Учтите, вода здесь — все. А из речки пить нельзя: городскими стоками загрязнена. Заболеть можно. Жара...
Длинная, метров на сто, конюшня преобразилась. И хоть не было в ней дверей, а вместо окон зияли дыры, она все-таки стала напоминать жилье. Внутри землю посыпали песком, который брали поблизости на берегу речки с трудным названием — Аларчинка. По обе стороны широкого прохода протянулись нары. Только стены не успели побелить. Началось расселение.
В углу, возле самого входа плотники отгородили маленькую комнатушку для правления, которое сразу начало свое первое заседание. Плавали сизые тучи табачного дыма. Мельников сидел рядом с Иштваном и Ольдржихом над планом строительного участка, подготовленного еще в Чехословакии вместе с Мартином.
— Ты, Карел, займешься планировкой, это сейчас самое важное,— говорил Ольдржих. — Ты, Ян, пойдешь с бригадой на земляные работы. Иозеф Коконь — на кирпичи. Бела Шпера — тоже. Да!.. А где тут глина товарищ Мельников? — Ольдржиху приходилось узнавать все на ходу.
— Возле гор. Далековато. Возить надо.
— Иозеф, выбирай место для поделки кирпичей сам. Только чтоб поближе к стройке.
— О питании решайте! — перебивая не в первый раз, вмешивалась разговор Божена.
— Подожди...
— Как — подожди!
Иштван встал. Не отвлекая Ольдржиха от дела, сказал:
— Организуйте кухню около дома. Попросите каменщиков, пусть сделают печь.
— А кирпичи? — сразу спросил Иозеф Коконь.
— Опять кирпичи. А где я возьму? — Иштван бросил на стол карандаш.
— Минуточку.— Мельников  поднялся.— У  вас  же есть машина. Я сейчас напишу бумажку, поезжайте к начальнику станции. На печь кирпичей он найдет. Что еще нужно?
— Слышала, Божена? — сказал Ольдржих. — Завтра на работу половине пятого. Завтрак нужен...
Ольдржих зажал уши. Все лезли с вопросами. Карел выбрался из комнатушки. В жилом помещении крику был еще больше. В самой середине барака стоял на нарах папаша Гулка.
— Я имею трех детей, поняли вы?! — Он отчаянно тыкал пальце! себе под ноги, где сидели его ребятишки. — А сколько мне отвели?  нуждаюсь еще в одной доске! Подам заявление в правление! — Он решительно подбежал к краю нар.— Где мои ботинки?!
Наконец, ему уступили одну доску и он, сразу успокоившись, стал деловито устраиваться.
В дверь с улицы влетел Зденек и натолкнулся на Карела.
— Уговаривал молодых. — Он махнул рукой и рассмеялся. — Лайош с Илонкой отказались спать в общем бараке.
Карел вышел на улицу. Возле стены конюшни Лайош старательно сооружал шалаш из досок. Илонка хлопотала рядом. Лайош что-то тихо говорил ей, а она ласково посмеивалась в ответ.
— Пусть, — Карел потянул Зденека обратно. — Это для них самый лучший дом.
День кончался. В комнатушке, где продолжалось заседание правления, зажегся фонарь. Устроившись с ночлегом, коммунары выходили на улицу. Одни ушли к речке, другие курили небольшими компаниями. Женщины обсуждали цены на продукты.
Карел увидел Власту. Он окликнул ее, и они, не торопясь, пошли в степь. Далеко над темно-синей полосой земли догорала красная заря. Шуршала под ногами сухая трава. За речкой лежал городок. Там темнели сады, затяжелевшие обильным цветом. А здесь, в степи, пахло молодой полынью,

2
Карел и Власта поднялись на небольшой холмик. Перед ними уплывала к заре степь. Власта поежилась от прохладного ветерка. Карел снял пиджак и укутал ее.
— Вот здесь будет главный корпус механического завода, — сказал он. А там, правее, начнут строить лесопилку и мебельную фабрику...
Власта ничего не видела в этой степи, кроме далекой зари. Глуховатый голос Карела казался ей незнакомым, он слегка дрожал. И Власте было немножко страшно.
Она вспомнила вдруг, как узнала о его любви. Это было лет пять, назад. Карел также стоял с нею рядом, смотрел куда-то далеко и говорил, что завтра они устроят самую большую демонстрацию в Кладне. Голос его так же дрожал, это Власта помнила очень хорошо. И в глазах светились такие же огоньки. Тогда он молча поцеловал ее и ушел. А днем она узнала, что в рабочих стреляли. Были убитые. Власта спряталась от матери и долго плакала. Карел явился вечером. Они опять ушли с ним за город. Она боялась спросить, как прошла демонстрация. Он же промолчал и пробыл с ней до утра.
— А вот там, — Карел повернулся, — там будут наши дома и сады. Большие сады.
— А суконная фабрика? — тихо спросила Власта.— Ее тоже будут строить?
— Конечно! Она всего метров триста от мебельной. Ближе всех к городу, на берегу этой речки.
Власта взглянула в степь, куда снова смотрел Карел, и вздохнула: она забыла, где будет строиться мебельная фабрика.
— Ты вздыхаешь, Власта? Не надо, — ласково сказал он. — Теперь все наладится! Ты всегда мечтала о том, чтобы у меня появилась постоянная работа. Смотри, сколько ее!.. Всю степь нужно застроить. Будет много праздников! Вон там ты с сыном встретишь меня у заводских ворот, и мы вместе пойдем домой. А потом в клуб. Его выстроим в самой середине поселка. И вокруг обязательно разобьем парк!
Власта, совсем маленькая в большом, похожем на мешок, пиджаке Карела, тихо стояла, держась за его руку. Она все еще не могла забыть дорогу в песках, обтянутое сухой кожей чужое лицо Карела. А он уже все забыл. Почему он такой, Карел? Ведь у него никогда не было времени мечтать: его вечно выгоняли с работы и надо было заботиться о куске хлеба. И сейчас у них тоже ничего нет, а постель — самая бедная в бараке.
У него в голове только заводы, как будто он построит их завтра, даже о собственной жизни он думает не так, как все. Почему нужно сначала устроить жизнь другим и только потом думать о себе? Как сказать ему, что это бесполезно? Всегда кто-то жил лучше, кто-то хуже. Карел усмехнулся.
— А помнишь сколько было таких, которые не верили, что мы построим заводы и будем хозяевами?
— Мы еще ничего не построили, — ответила она и сама испугалась своих слов.
Но Карел не заметил этого.
— Построим!
Они вышли к речке и повернули обратно. Под ногами захрустела мелкая прибрежная галька.
— Смотри! Вот и луна. А там еще заря.
Теплый синий свет залил степь и зажег фосфоресцирующим блеском мокрые камни в  реке. Совсем близко выступил из сумерек длинный барак. Возле него стояла автомашина: это Венцель привез из города кирпич.
Карел и Власта шли медленно. Она все сильнее опиралась на его мускулистую руку, едва передвигая уставшие ноги.
Возле стены старой конюшни темнел шалаш Лайоша и Илонки. Сегодня они не пели.
— У них медовый месяц, — сказал Карел.
— Я тоже хочу спать, — ответила Власта и обвила его шею слабыми теплыми руками.
Они пробрались в свой угол. В тишине послышался голос Франтишека:
— Что ты жмешь мне коленом в спину? Кто так может уснуть? — После долгой паузы Франтишек заговорил заметно строже: — Что?! Как можно тише, если у меня трое детей? Я не могу их давить, как попало.
Власта прижалась к. руке Карела, как ребенок.
Карел не спит. Из каморки правления доносятся приглушенные голоса. Они становятся все громче и громче, пока Иштван не напоминает, что рядом спят.
В каморке задвигали табуретками. Вышли люди и неслышно разбрелись по бараку. Последними в тусклом свете фонаря показались Иштван и Мельников. Они отошли в сторону. Вспыхнули спички и потухли.
— Мы думали, что вы приедете раньше, — сказал Мельников.
— Дорога дальняя, — ответил Иштван. — Людей много, поезд товарный. Нашего Мартина арестовали перед отъездом.
— Я помню его, — Мельников несколько раз подряд затянулся.— Мы были с ним на одном фронте. Мартин воевал в этих местах. Он знал, что здесь будет нелегко. Промышленности никакой, в городе даже захудалой мастерской нет. Только на юге маломальские угольные шахты. Все это вместе и называется Кара-Киргизской национальной областью РСФСР. Восток. Только не такой, как в стихах у поэтов, а настоящий: без пышности, без роскоши. Дикость. Некоторые люди в этих горах колеса обыкновенного не видели. Письменности нет. Многоженство, болезни заразные... Это, конечно, не касается переселенцев да казаков — бывших семиреченских. Но и там не лучше... И вот все это надо переворошить, устроить людям настоящую жизнь, а главное — самих научить строить ее... Это, если хочешь — не только работа, стройка, а война — самая настоящая, когда в ходу и винтовка, и кровь пролиться может...
— А кто такой Осмонов? — невольно вырывается у Иштвана.
— Телеграмму вспомнил? — Иван Елистратович замолкает па минуту. —Мы считаем их врагами, Иштван. И — опасными врагами. Осмонов и Турсункулов сейчас арестованы... Да, война. И она еще долго не кончится. Знайте: союзников у вас появится много, но и враги встретятся.
— Без них нельзя, — сказал Иштван. — Иначе как узнаешь друзей?
Мельников ушел. Иштван смотрел ему вслед, пока он не исчез в темноте. И вспомнился сразу Стукалов. Эти два человека чем-то очень напоминали друг друга. Они одинаково широко видели мир. Один живет в маленьком пограничном Волочиске, другой здесь, на самой бедной окраине России. А кажутся хозяевами всей земли. Даже одеты одинаково — как солдаты.
Иштван достал из кармана игрушку. Маленькая обезьянка быстро вскарабкалась по шнурку вверх.
«Да... Миклош вырос бы здесь сильным парнем...»

Глава шестая
1
Глубокая ночь утихомирила степь. Крепко спят уставшие люди.
Только в дальнем углу барака едва слышится шепот Анны Славичковой. Долго не забыть ей горя, не вернуть маленького Янека, чья могилка осталась где-то в горячих песках.
Старший сын, Ицек с ней. Он лежит, уткнувшись в грудь матери.
— Мам, расскажи сказку.
— Тише, тише, сынок. Хочешь, про великого Чеха?
— Он привел чехов на Влтаву?
— Да, сынок... И пришло на новую землю чехов счастье. Но умер великий воин Чех. Весь народ оплакивал его и похоронили с почестями. После этого недолго цвели сады в стране Чеха... Явился из-за Судетов новый жадный хозяин, и некому было защитить от него родину. И попал народ в рабство. Обеднели города, обезлюдели села, потому что нигде не стало работы. И матери отправили сынов в разные страны, где можно было заработать хлеб...
— А куда, мам?
— Спи, а то не буду рассказывать... И пошли они в разные страны, прошли землю до тех краев, где Дунай течет совсем маленьким ручейком, и даже дальше. Но нигде не нашли счастья...
В окно льется слабый синий свет, и маленький Ицек, прижавшись к матери, сопит носом.
— ...И вот однажды зажглась молодая заря. И вместе с ней пришла весть, что появилась на свете новая страна. Народ прогнал там всех хозяев и стал жить свободно. В этой стране тысяча больших рек и у каждой — еще тысяча дочерей. А между ними столько земли, что пешком не пройти. И народ-хозяин этой земли сказал всем людям, что они его братья и могут ехать в его страну... А дорога туда дальняя и трудная. И пройти ее могли только самые сильные и самые честные. И послали чехи своих лучших мужчин и женщин, чтобы нашли они место для жизни в той красивой стране.
...И шли чехи к своей новой родине через реки и долины, безводные пустыни, и там остались могилки их детей... Через сто дней увидели они долину, вольную и широкую. И земля там пахла медом...
Еще долго лежит она, безмолвная, вся во власти своего горя. Но вот посветлело окно от пробудившегося утра. Анна бесшумно встает, покрывает шалью поверх одеяла Ицека и уходит из барака.
И уже вьется дымок над общественной кухней.

2
Первой получила участок бригада Яна Горки. Угрюмые, ворчливые коммунары преобразились. Полетели на землю пиджаки и куртки, зазвенели ломы и кайлы.
— Осторожно! — Томаш Локер схватился за локоть: из-под чьей-то кирки с силой вылетела галька и ударила его.
— Друг друга не убивать, — предупредил Горка и поднял лом. Н лом, попав на камень, чуть прикрытый землей, отскочил.
— Ого! Вот это да!
Коммунары подшучивали друг над другом.
Сколько месяцев многие из них не имели работы! Слесари, механики, ткачи, шорники приноравливались теперь к трудной земле, с наслаждением выворачивали камни, добродушно ворчали, натыкаясь на препятствия. Медленно росли бугры земли, все глубже становились траншеи. Во время перекура появился Иштван.
— Как земля? — Стреляет.
— А почему у траншеи неровные края?
— А ты попробуй, подравняй, — дружелюбно посоветовал кто-то.
Иштван решительно поднялся и ударил кайлом по одному из выступов. Земля обвалилась, и Иштван вместе с ней полетел в канаву. Кругом засмеялись.
— Вредная! — признался Иштван, отряхиваясь.
Все побросали папиросы, стали помогать откидывать осыпавшуюся землю. Лопаты, лязгая, скребли по верху и не шли в грунт.
— Плохие лопаты. Никуда не годятся. — Иштван выпрямился. По вискам текли капли пота.
— Земля такая.
— Ничего не земля, — вмешался Томаш Локер. — У лопат надо обрубить углы.
Но обрубить было нечем. Тогда Иштван отправился к планировщикам. Через несколько минут он вернулся с двумя топорами. Дальше Томаш сделал все сам. Лопаты со срезанными углами пошли в грунт легче.
— Ого, Томаш, ты — голова. Почти инженер!
Поделочная площадка кирпичников — на песчаном берегу реки. Кирпичей уже много. Сотни сохнут под солнцем. И когда здесь появляется Иштван, его встречают весело, но с подковыром.
— За сколько кирпичей положен обед?
— Скоро привезет папаша Франтишек,— говорит Иштван. Кто-то свистнул, кто-то засмеялся. Сегодня у всех хорошее настроение.
Обед запаздывал. Кирпичники сели. Иштван вернулся в бригаду Яна Горки. Землекопы тоже сидели возле своих траншей. Кое-кто прикрыл голову курткой и уснул прямо на земле.
— Женщины заседают,— сказал Иштван, чтобы как-то оправдать задержку с обедом.— Наверное, поварихи не управились.
Ян поднялся, взял лопату и пошел в траншею.
— Ты куда?— спросили его.
— А какой толк сидеть?
Один за другим встали все. Иштван зашагал к бараку.

3
Утром, когда потребовались извозчики, папаша Франтишек твердо! сказал:
— Это моя работа. Что?! Надо считаться с больными ногами. А в руках у меня силы хватит!
Ему дали лошадь. После завтрака он явился к Анне Славичковой, которая хлопотала у больших котлов. До самого полудня Франтишек толкался около плиты.
— Тут еще жарче, чем в степи,— пытался он завязать разговор.
— Иди в степь, советовала Анна.— И зачем только правление держит лишнюю лошадь для кухни, когда такое строительство? Надо сказать Иштвану.
— Что ты понимаешь?— рассердился Франтишек.— А за продуктами кто должен ездить? Ты знаешь, сколько отсюда до базара?
— Ладно, ладно, вези обед,— отмахнулась Анна.
Поблескивая луженым черепом, папаша Франтишек приступил к первому бидону с горячим супом, но сразу ожегся и заорал:
— А тебе что, лень помочь человеку? Попробуй возьми его, он же горячий. Все готовы свалить на одного!
Анна молча подошла к плите, помогла перенести бидоны и котлы с кашей на телегу, где уже стояли две бочки с питьевой водой. Франтишек поехал в степь.
Он правил лошадью впервые. Из деревни его отдали в учение к Гуташу десятилетним мальчишкой. Он только видел, как ездят на телегах другие. И когда, жена спросила его по своей простоте, может ли он остановить лошадь, Франтишек возмутился:
— Ты думаешь, лошадь — трактор? Лошадь—не дура! Ее надо дернуть за веревку, и она все поймет.
— Все равно надо быть умнее лошади.
Кобыленка понуро тащила телегу. Сверху жгло солнце, сзади стояли горячие бидоны и котлы. И от лошади тоже тянуло жаром. Франтишек дважды останавливался и пил воду из бочки. Но от этого не стало легче. Одолевала дремота.
Франтишек миновал мостик через глубокий арык, дорога пошла по берегу речушки. Увидев, что речушка мелкая, Франтишек решил выкупаться. Он остановил лошадь, неторопясь разделся и, тихонько повизгивая, полез в ледяную воду. Постояв на одной ноге, потом на другой, Франтишек набрал побольше воздуху, быстро сел в воду и тотчас же испустил страшный вопль. Быстрое течение перевернуло его, как куклу, и потащило по каменистому дну...
Франтишека выдернул на берег Иштван.
— Люди сидят голодом, а ты, понимаешь ли, купаться решил?
— Что ты кричишь?!— ляскал зубами Франтишек.— Человек почти утонул, а ты еще ругаешься!
— Надевай штаны!— командовал Иштван.— Сам будешь разговаривать с рабочими.
Папаша Франтишек кое-как оделся, взгромоздился на телегу и натянул вожжи. Лошадь резко развернулась, телега накренилась, и Франтишек полетел на землю. Загремели бидоны и котлы.
— Старый болван!— Иштван подскочил, подхватил бидоны и стал собирать с земли кашу черпаком.— Тебя же разорвут за это.
Папаша Франтишек, стряхивая с одежды кашу, молчал. Иштван сам взял вожжи и тронул с места. Франтишек покорно поплелся следом.
Обед встретили шумно. Загремели чашки. Иштван наливал суп. Папаша Франтишек присмирел возле телеги.
— Не жалей, Иштван! Почему так мало?— говорили рабочие.
— Франтишек перевернул телегу и разлил обед. Потерпите до вечера,— ответил Иштван.
Рабочие ворчали, но довольствовались тем, что есть. Вдруг кто-то швырнул чашку.
— Каша с песком.
— Где этот старый дурак?!
Папаша Франтишек не вытерпел и, отскочив от телеги, сам перешел в наступление.
— Чего вы кричите?!— Он налетел на безмолвного Матея, стоявшего поблизости, и замахал руками.— Ты попробуй поезди на этом бешеном коне. Вы видели? Эту тяжелую телегу он перевернул, как спичечную коробку. Герои!..
Дряхлая лошаденка, измученная и уставшая, лениво помахивала хвостом, отгоняя мух. Не успел Франтишек закончить свою тираду, как к нему подошел Иозеф Коконь и сунул в руки лопату.
— Поездил и хватит,— сказал он спокойно.— Становись на песок.
— О! Вот это моя работа!— Франтишек ухватился за лопату.— Я еще утром говорил: зачем мне эта кухня? Что я, хуже других?
Казалось, Франтишек не чувствовал ни жаркого солнца, ни усталости, ни жажды. Он старался не замечать косых взглядов и, не останавливаясь, швырял на сито песок.
— Папаша Франтишек, сядь, покури,— миролюбиво предложил кто-то.— От тебя пар идет.
— Люблю хорошую работу!— ответил Франтишек, испытывая невы-, носимую боль в пояснице и про себя проклиная все на свете. |
Степь дымилась под солнцем рыжей пылью, бугрилась свежими земляными кучами. Тарахтели телеги. К траншеям подвозили камни, доски для опалубки. Лица людей покрылись пылью, только белели зубы в усталых улыбках.
— Давай, давай!— неслось по степи.— Не задерживай!

4
Женский совет заседал с утра.
— Нас более ста. Двести свободных рук,— говорила Божена.— Мы все должны работать.
— И никаких отговорок!— На нарах встала Фанка Хаурова.
— А дети?!
— Стирать ты будешь?
— И буду! А что? Думаете, руки побоюсь испортить?— Фанка подняла вверх загорелую руку, обнаженную до плеча.
Не было в кооперативе женщины красивее Фанки. Быстрая, статная, как горная лань, она подавляла окружающих своей необычайной независимостью.
— Буду стирать,— сказала она.— Решили жить коммуной, надо привыкать. Если мы из-за мужниных рубашек останемся дома, наша забота влетит строительству в такую копеечку, что потом и стирать нечего будет — голыми останемся.
— Правильно, Фанка!— послышалось от двери.— Я стираю рубашки сам.— В круг женщин вошел Иштван.— А вам соорудим еще одну печь, оборудуем все как следует, и будет прачечная. Десять-пятнадцать женщин справятся. Остальные — на строительство.
— А дети?!
— На земле здоровье убьешь. Это не женское дело.
— Подождите,— заговорила Божена.— Никто не заставляет нас копать землю. Есть много другой работы. А для детей надо организовать ясли и детский сад.
— Где?
— Подумаем,— поддержал Иштван.
— Видели шалаш Илонки и Лайоша?— обратилась ко всем Божена.— Сейчас лето. Днем от тепла хоть убегай. Надо привезти камыша и сделать большой навес. Тут вам и детский сад и ясли.
— И потом вот еще что,— добавил Иштван.— Пора строить дома. Решайте, как лучше это делать,— вы хозяйки. Или сразу большие дома или пока маленькие.
Против детского сада и ясель никто не возражал. Стали решать, кому смотреть за ребятами. И выяснилось: одна часто бьет своего ребенка, значит, не подходит; у другой — дети всегда голодные; у третьей— мальчишка зарос грязью; у четвертой — вечно пропадает неизвестно где. Детей хотелось доверить в надежные руки. Одна кандидатура — мамаши Гулковой — прошла по всеобщему согласию.
— Хорошая женщина, только муж дурной.
— Это к делу не относится, все мужья дурные.
Дошла очередь до прачечной. Фанка сама вызвалась на работу, но все запротестовали.
— Фанку — на строительство!
— Бригадиром.
Обо всем хотелось переговорить. Но ребятишки уже толкались возле матерей, дергали их за юбки и хныкали. Тогда Фанка заметила:
— А вы хороши, матери. Посмотрите, дети голодные. Может, хватит заседать?
Враз спохватились.
— Ой, дева Мария!
— Ох! У меня же молоко на плите!..
Степь раскалилась. В сарае стояла тяжелая духота. Ни убежать, ни скрыться от жары.
— Ну и местечко выбрали для жизни!
— Обживем! Сами хозяева.

Продолжение следует.