1962 №11

Глава седьмая
1

Июльские рассветы дышат прохладой. Выспится ночью на земле туман, и степь откроется умытая и помолодевшая. Долго нежится в косых, негреющих лучах солнца. Горьковатый запах зрелой полыни, перемешанный с вкусным пряным дыханием молочая, будоражит, зовет.
Иржи Матей долго моется, фыркает и безжалостно трет коричневую шею. Потом неловко вылезает из-под низкого умывальника и выпрямляется — высоченный, могучий, словно отлитый из бронзы. Чистые капли воды ползут вниз по гладкой спине и вспыхивают дымчатым росным светом.
Матей растирает спину и грудь грубым полотенцем и с прищуром глядит в степь.
Он полюбил степь. В ней много работы. Матею всего двадцать четыре года. Он знает почти все станки. Но ни на одном заводе он никогда не работал дольше, чем три месяца. То локаут, то демонстрация, то забастовка. А сейчас хорошо. Мастерские будут свои. Матей в них такой же хозяин, как и все. На работу он уходит первым.
Матей снимает с плеч пиджак и бросает его на неоструганные перила лесов. Все курят, а Матей сидит просто так, посматривает, все ли готово для работы.
— Поехали!— бодро говорит Зденек по-русски.
— Поехали!— весело отвечает Матей тоже по-русски и становится у стены.
Он работает всегда в одной и той же рубашке. От стирки она потеряла свой прежний цвет и стала тонкой, редкой, как сито. Сквозь нее проходит даже самый легкий ветерок. А солнце не обжигает.
Степь светлеет. Жирные крупчатые метелки полыни блекнут, изумрудный молочай меняет цвет и выступает на порыжевшей земле белесыми неровными пятнами.
Степь дрожит беспокойным звоном, как неосторожно задетая струпа, Матей знает: это начинает плавиться стеклянный воздух, растекаясь по сторонам едва приметными медлительными струями. Это дневной зной заводит свою монотонную долгую песню.
Матей на минуту выпрямляется, смотрит в степь и улыбается. Его скуластое доброе лицо с широким носом и серыми глазами неровно обгорело на солнце, и губы запеклись. Он снимает рубашку и продолжает укладывать кирпичи, мягко вдавливая их в вязкий теплый глинистый раствор. Спина Матея бронзовым щитом отсвечивает на солнце, играют сильные мускулы.
— Покури, Иржи!— предлагает дружеский голос.
— Я не курю,— отвечает Матей, не прекращая работы. Все знают это, но всегда предлагают ему разделить компанию.
Спину жжет все сильнее, она словно покрывается сухой раскаленной пленкой. Матей надевает рубашку. Теперь хозяином в степи стало солнце. Земля, подавленная зноем, притихла и перестала дышать. Раскалена добела гладкая галька, рвутся трещинами глиняные плешины. Квёлый молочай, обессилев, ложится ничком, только цепкая полынь еще находит горькое питье в затвердевшей земле.
Кирпичи жгут ладони. Но Матей уже привык к этому. Он быстро подхватывает их, бросает на место, коротко и сильно нажимает сверху обеими руками.
Сейчас останавливаться нельзя. Стоит присесть на минуту, и солнце распустит крепкий узел, в который стянуты мускулы. Матей видит, как тяжело поднимаются товарищи после перекура, как взбадривает себя Зденек, стряхивая утомление и преодолевая ломоту в пояснице. Когда становится невмоготу, Матей быстро спускается по сходням и меняет воду в ведре. В такие минуты у него немного кружится голова.
Люди двигаются медленно, тяжело, кирпич поднимают, как пудовую гирю. И кажется, что бойкий перестук молотков, торопливый грохот падающих с телег камней, глухой короткий скрежет лопат по днищам корыт — все это исходит не от людей, а от какой-то скрытой, бешеной, неистощимой силы, которой нипочем безветренное степное пекло...
Фанка Хаурова тащит снизу кирпичи. Она складывает их в трех шагах от Матея, на минуту останавливается и стирает тыльной стороной ладони пот со лба. Она смотрит на Матея. Всегда медлительный, неуклюжий и застенчивый, на стройке он совсем не такой. Кажется, что в нем поет песня, и сам он легкий, неутомимый, радостный. На Фанке голубая выцветшая кофта. Упругие груди натягивают кофту. Матей невольно останавливает на них взгляд и сейчас же слышит:
— Кирпич уронишь...
Голос Фанки не злой. В больших глазах вспыхивают озорные огоньки. Ее слова жгут Матею уши, он хочет отвернуться, но сразу не может. Фанка ему нравится...
— Вот узнает мой Тоничек...— Фанка прикусила губу, и ее вороненые брови дрогнули от удивления собственной смелостью, на пыльных щеках проступил вишневый румянец. Она поправила узел на затылке, и кофта на груди натянулась еще туже.
Матею стало стыдно. Он отвернулся. И потом услышал, как Фанка, смеясь, сбежала по сходням.
Больше Матей не поднимает головы. Он уже не чувствует, как кирпичи обжигают руки. Голова тупо гудит, на руку падают свинцовые капли пота. Надо остановиться на минуту...
Матей выпрямляется, и в глазах у него темнеет. Потом из тумана выплывает степь. Она жжет глаза. Но Матей знает, что это попал пот.
Теперь уже не спасешься от долгой рези. Надо пойти к воде и умыться.
Матей подходит к бочке и снова встречается с Фанкой. Она в упор смотрит на него через край ковша, из которого пьет. Матей неловко топчется на месте, ждет. Он опять слышит обидный Фанкин смех и отворачивается. «Еще подумает что-нибудь...»
Люди много пьют, пьянеют от воды и исходят потом.
...Догорает низкое солнце. Духота ватной пробкой стоит в горле. Рабочие шагают по улице будущего поселка: ямы, кучи земли, редко-редко выложенные до окон стены.
Возле умывальника Иржи Матей растирает ноющую спину грубым полотенцем и смотрит в степь. Она горит угасающим пламенем.
— Кто на строительство домов?— уже слышится чей-то голос.
— Кто идет помогать семейным?
— Я!— отзывается Матей и спешит в барак. Надо надеть свежую рубаху.

2
Иван Елистратович Мельников бывал у кооператоров часто и приходил всегда неожиданно. Сядет в правлении и слушает допоздна, что говорят. Он не знал чешского языка. Правленцы, особенно Иштван, испытывали от этого острое чувство неловкости. Но Иван Елистратович, видимо, многое понимал. Он удивительно легко пользовался тем, что чехи и венгры знают десятка три-четыре русских слов, и каждый раз завязывал оживленные беседы.
А то и объявится прямо на строительном участке. Перекурит вместе со всеми, а потом — за лопату. Часа два работает молча, без отдыха. Редко-редко оторвавшись от дела, встретится с чьим-то любопытным взглядом и улыбнется. А кончится работа — уйдет домой, не показавшись в правлении.
И, конечно, такое участие секретаря горкома партии в делах кооператива вызывало пристальное внимание, а нередко и разговоры.
Сам Иван Елистратович меньше всего думал об этом. С первого дня строительство стало ему родным, отнюдь не служебным делом. Он не мог оставаться только его политическим руководителем. Мельникову хотелось работать самому, спешить, спешить строить, потому что он лучше всех понимал нужду края в промышленности. Ему просто в голову не приходило, что скажут о нем, секретаре горкома партии, увидев его на улице города, в одежде, измазанной известкой и глиной. Ведь бывали же дни — и совсем недавно, четыре года назад,— когда в передышках между боями полковой комиссар Мельников проходил по окопам в разодранной, почерневшей от пота и земли гимнастерке! Раненые улыбались ему: шел комиссар — друг и тоже солдат.
Иван Елистратович видел, как выбиваются из сил кооператоры, чтобы к зиме вывести производственные помещения под крыши, знал, как велики расходы на строительные материалы и как тает денежная касса кооператива. Чтобы быстрее закончить механические мастерские, приступить к выпуску хоть какой-то продукции и получить пусть скромненький, но постоянный источник денежных средств, интергельповцы удлинили рабочий день до одиннадцати часов.
В конце июля Иштвана вдруг вызвали в горком. Раньше он всегда ходил туда сам, а теперь вызвали.
— Садись,— сказал ему Мельников вместо приветствия.— Я сейчас. И уткнулся в бумаги, от которых оторвал его приход Иштвана. Иштван сел. В кабинете было тихо. Только с треском отстукивали допотопные медные часы, стоявшие в углу на тумбочке. Минут через пятнадцать вошел невзрачный мужчина в помятом сером пиджаке. Как только Мельников увидел его, он сразу же отодвинул свои бумаги в сторону и представил нового посетителя Иштвану.
— Вот товарищ Павелкин. Он — бог.
— Я не бог,— поспешил отмежеваться Павелкин.
— Ну, заведующий комхозом. Какая разница?.. Знакомьтесь: Иштван Сабо — секретарь партийной организации чехословацкого коммунистического кооператива «Интергельпо». Знаете такую организацию?..
— Знаем и приветствуем,— твердо выговорил Павелкин и неопределенно покосился на Иштвана.
— Нужно триста кубов леса,— просто, словно просил закурить, сказал Мельников.
— Сколько?!— с ужасом переспросил Павелкин.— Да у меня на складах столько нет.
Он решительно вытащил до крайности истрепанный блокнот и приготовился защищаться.
— Будешь рядиться?— усмехнулся Мельников.
— Да ведь, Иван Елистратович...
— Подожди, подожди,— остановил секретарь горкома.— Давай для начала выясним, как ты понимаешь суть дела. Знаешь, зачем товарищи приехали?
— Знаю. Строить заводы.
— Мало берешь. Социализм вместе с нами строить!— поправил Мельников.— А средства у них свои, кровные, из рабочих копеек собранные, ты это знаешь? И заводы эти — наша будущая промышленность, культура, мощь. Кто им должен помогать? Мы, товарищ Павелкин! Государство весь свой бюджет вколачивает в промышленность, а ты...
— Понимаю, Иван Елистратович...
— Не торопись. А то, что пролетарский интернационализм надо укреплять, с этим ты согласен?
— Иван Елистратович!— Павелкин прижал руку к сердцу.
— Сколько можешь дать леса?
— Сто пятьдесят кубов,— с болью произнес Павелкин. Мельников укоризненно качнул головой.
— Ну ладно, идет. А цемента?
— Сорок... ну, пятьдесят тонн.
— Ладно. А гвоздей?
— Гвоздей нет. Павелкин отвернулся.
— Что?!
— Двести килограммов.
— Маловато. А как с кровельным железом?..
Павелкин вышел от Мельникова, выжатый, как мочалка. В приемной к нему бросился председатель областной потребительской кооперации Аманбеков. Дергая за платок, которым Павелкин хотел вытереть пот, он спросил:
— Зачем вызывают? Что? Как?
Но Павелкин махнул рукой, и Аманбеков, торопливо одернув пиджак, направился в кабинет. Через полчаса он выскочил оттуда и заторопил дородную машинистку:
— Давай быстрей бумажку печатать. Шестьдесят кубометров досок и две тонны известки. Я даю «Интергельпо»...
Мельников сидел в кабинете и громко хохотал. Иштван, смущенный и красный, улыбался. Он искренне переживал и за Павелкина и за  Аманбекова: все, что произошло здесь за несколько минут, ошеломило его своей неожиданностью.
— Ты не думай, что я их ограбил,— говорил Мельников. Он видел, что Иштван не избавился от своей неловкости. Подошел к нему и горячо сказал:— Ты понимаешь, заводы нам нужны вот как!— Он схватил себя за горло.— И мы ничего не будем жалеть. Только давайте темпы.
— Спасибо. Не подведем.
Возвращаясь из горкома, Иштван клялся в душе, что больше никогда не примет такой помощи. «Коммунисты должны выходить из трудностей сами. А то приехали помогать, а получается грабеж».
Мельников видел из своего окна, как Иштван перепрыгнул небольшой арык и пошагал по дороге. Фуражку он по-прежнему держал в руке, так и забыв надеть ее.
«Рад,— думал Иван Елистратович, провожая его взглядом.— Нет... Это не помощь. Надо собирать бюро, пусть весь город думает о стройке. Весь город!..»

3
На участке кирпичников Иштван увидел, как Иозеф Коконь поднял деревянную форму и тяжело упал на песок, попробовал встать, но туг же сел, тяжело дыша.
Иштван зачерпнул ковшом воду и подбежал к нему.
— Пей.
Коконь отпил несколько глотков.
— Умойся,— сказал Иштван.
Коконь тяжело поднялся на ноги, вяло помыл лицо и шею.
— Я всегда плохо переносил жару,— оправдывался он.
Из-под лохматых бровей на Иштвана смотрели больные, подернутые кровяными жилками глаза.
— Иди домой, Иозеф. Тебе надо отдохнуть,— сказал Иштван.
— Что ты? Ты думаешь, я никогда так не работал? Я знал работу похуже.
— Здесь другой климат.
— Что будет, если все заговорят по-твоему? Нет, Иштван, так ничего построить...
— У тебя больные глаза,— убеждал Иштван.
— Зато у меня здоровая голова.— Коконь нагнулся к новой форме и ловко выкинул кирпич.— Вот так, по кирпичу...— он взглянул на Иштвана и попробовал улыбнуться.
В стороне кричал Бела Шпера:
— Чаще мочите в реке рубашки! Высохнут — снова мочите: кожу соль не будет есть.
Он подошел к Иштвану и, улучив момент, сказал:
— Еда стала хуже. Скоро люди начнут падать.
— Знаю. Сегодня что-нибудь придумаем.
— Все голодные,— кивнул Бела на людей. Иштван разыскал Ольдржиха.
— Что с едой?— спросил он сразу.— Люди жалуются.
— Урезываем,— ответил Ольдржих.
— Это почему?— Иштван насторожился.
— В кассе скоро не останется ни копейки. Экономим.
— На питании?!
— На всем,— ответил Ольдржих.— И на питании тоже. Сейчас это самая крупная статья расхода.
Иштван взглянул на него. Холеное лицо Ольдржиха не потеряло свежести даже в этом пыльном пекле.
— Послушай, Шафранек,— сказал Иштван жестко,— мы назначали тебя не бухгалтером. У нас такой должности нет. Ты председатель коммуны. Понял? И найди выход сегодня же.
Они дошли до мастерских, не проронив больше ни слова.
На стройке Иштван посоветовался с Карелом и Яном по поводу кооперативной кассы. Ян предложил освободить от работы сапожников, открыть мастерскую. Для нее сделать такой же навес, как для детского сада.
— Можно соорудить небольшой горн и паять посуду,— сказал Карел.— Ковать лошадей.
— Нужды деньги на кожу,— сказал Иштван.
— У многих есть кожа в запасе, попросим на время. Неужели не дадут?— Яну казалось, что эта затея тоже выгодная.
— Надо обдумать детали,— неуверенно сказал Иштван.
Вечером пришла новая беда. У входа в барак Иштвана встретил Карел.
— Дело дрянь. В бригаде Коконя дизентерия. Напились воды из речки.
— А куда смотрел Коконь?
Карел зло усмехнулся:
— Что он мог сделать? Я сам пил.
— Я тоже,— мрачно признался Иштван.— И еда гнусная. Сколько больных?
— Сам Иозеф. Кроме него, еще двое.
Они зашли в барак. Иштван сразу же увидел Иозефа Коконя.
— Ну что, Иозеф? — Иштван подсел к нему.— Говорил я тебе.
— Пройдет, Иштван. Я всегда был слаб на живот...
— Надо в больницу,— твердо сказал Иштван,
— Я не поеду.
— Что вы его слушаете? — вмешался папаша Франтишек. Он пил из большой чашки крепкий чай.— Сколько раз я ему говорил! Я уже знаю эту воду. Я сам напился две недели тому назад. Никто не знает, почему я не спал четыре ночи? Вы спросите меня, я могу сказать...
На другой день Франтишек свалился сам. Городские врачи наложили на барак карантин. Стройка застопорилась. Каждый день больницу увозили новых больных.
Иозеф Коконь умер.
На похороны пришел Иван Елистратович Мельников. Был он без фуражки, между бровей легла тяжелая прямая складка. На черной гимнастерке — орден Боевого Красного Знамени. Почти следом за ним прибыл кавалерийский взвод Киргизской национальной дивизии.
Белый выструганный гроб поставили на телегу и накрыли шелковым полотнищем знамени. Блеснули золотые слова: «Честь труду!»
Колеса тихо стучали по окаменевшей земле. За гробом безмолвно шли рабочие. Они не успели переодеться, шли в рубахах, измазанных известью, цементом, краской.
Хоронили Коконя далеко в степи. Раскатно прогремел ружейный салют. Никто не сказал на могиле ни слова. Возвращаясь, оглянулись. В пламенеющем отсвете зари поблескивала невысохшей краской небольшая звезда.
— Вот и свое кладбище есть.
В спокойном голосе не было страха. А ночью в степи запела скрипка.
И теперь я вспоминаю
Волны синего Дуная —
Все, что было,
Сердцу мило,
Всю тебя,
Страна родная!..
Люди в бараке плотно укрывались одеялами, вдавливали головы в подушки. До каждого сердца дошла жгучая мадьярская тоска, стала своей собственной. Металась в тяжких вздохах человеческая боль. Звала далекая и близкая родина, где и торе привычно, и плачется легче. Но и эта голая, жестокая степь, которой отданы пот и кровь, уже стала своей. Живая пуповина связала людей и землю. И от этого во сто крат горше и безысходней казалась собственная судьба, разорванная жизнью на две половины.
А проклятая скрипка пела в степи. Бессердечная, глухая к общей скорби, чуткая только к своей любви. И степь находила для нее тайный уют, для нее оставила она у своего края незатухшую зарю — надежду на новый день.
Звезды слушали песню, пока она не растаяла в ночном тумане.
Кончилась, не успев начаться, июльская короткая ночь. Встало из-за гор утро, дохнуло на степь прохладой, угнало прочь туман.
Недвижно и сиротливо прижался к выщербленной стене барака пустой шалаш Илонки и Лайоша. Холодно желтела внутри плотная земля.
Поредевшие бригады равнодушно проходили мимо покинутого людьми жилья, которое еще вчера казалось завидно-счастливым. Люди шли в свою степь.

Глава восьмая
1
Ольдржих Шафранек устал.
Он не мог бы сказать, когда это началось. Может быть, в Волочиске, где он впервые с тревогой подумал о будущем. Может быть, в пустыне, где он понял меру терпения этих людей.
Он вместе со всеми вынужден был принять катастрофический темп работы. Дни потеряли различие. Он просыпался, шел в столовую, равнодушно отмечал, что пища стала еще хуже. Потом — на стройку. Днем он забывал об усталости, но она напоминала о себе вечером.
Однажды, засыпая, он подумал, что завтра не поднимется. Но пришло утро, и он встал вместе со всеми.
Через несколько дней растает кооперативная касса...
Кто завел его в этот тупик? Мартин. Почему он выбрал для строительства место в Киргизии? Ведь заводы русским нужны не только здесь. Договариваясь в Совете труда и обороны, Мартин знал, что рабочие, пославшие его, готовы пойти на трудности. И он выбрал для них самое худшее из того, что ему предложили.
Однако Мартин сейчас пожинает славу ленинца — организатора пролетарской коммуны, а он, Шафранек, должен вместо него искать выход из катастрофы. Ольдржиха злило упрямство Иштвана, который называл это предательство трудностями и до сих пор считал Мартина порядочным человеком.
Ольдржих вспомнил свой последний разговор в Праге с секретарем ЦК Илеком. Илек откровенно не разделил его восторга относительно поездки в Россию.
— Во всей Европе наши выступления терпят поражение. В конце концов, нам не бесполезно признать, что наша программа в некоторых вопросах слишком категорична. И знаете, Ольдржих,— Илек помолчал, будто решая: сказать ли,— ваша поездка туда — очередная демонстрация, она вряд ли принесет тот успех, на который рассчитывают руководители коммуны, да и Запотоцкий тоже. Россия в блокаде. У нее нет надежды на иностранные займы. Ждать скорых революций в Европе бессмысленно. А на одном патриотизме далеко не уедешь. На что вы надеетесь?!
Ольдржих часто думал о словах Илека, особенно с того времени, как услышал, что и среди русских лидеров были люди, отстаивающие такую же точку зрения. Ольдржиху давно хотелось написать Илеку, что он оказался прав. Но он откладывал это, надеясь хоть на какое-нибудь облегчение.
А теперь ждать было нечего. Умер Коконь. Люди измотаны. От паевых остались гроши. В перспективе — голод.
Ольдржих написал обо всем подробно. Он не стеснялся выводов, называл вещи своими именами. И странно: после письма вдруг почувствовал облегчение.

2
К механическим мастерским подъехала легкая пролетка. Из нее грузно высадился Аманбеков. Он вытащил из кармана большой клетчатый платок и вытер лоснящееся лицо.
— Постой немного, товарищ,— окликнул он Томаша Локера.— Мне надо товарищ Иштван.
Но Иштван уже увидел его. Он спускался с лесов. Аманбеков просиял. Долго тряс Иштвану руку.
— Привет. Здраста. Ты председатель?
— Нет. Я секретарь партийной ячейки. Аманбеков выпустил руку Иштвана. Улыбка исчезла.
— Так-так-так... А председатель есть?
— Где-то здесь, на стройке.
— Слушай, помоги его искать! — сказал Аманбеков и ухватил Иштвана за рукав.
Ольдржиха нашли возле материального склада. Заговорить с ним удалось не сразу. Ольдржих спорил с Колобишкой и Долейшем.
— Да ты пойми, Ольдржих, что кузницу камышом не покроешь. Сгорит ведь! — убеждал Олекса Колобишка.
— Заказ уже есть,— вторил Долейш.— За неделю надо сделать две тысячи подков.
— Делайте. Но железа на крышу не дам,— отрезал Ольдржих.
— Как же работать? Нам двойная жара: от солнца и от горна. Колобашка заметил Иштвана.
— Послушай, Иштван! Кузница без крыши, а Ольдржих не дает железа. У нас материал от заказчиков принят. Надо работать.
— Жалеешь, что ли? — спросил Ольдржиха Иштван.— Дай временно. Потребуется — раскроешь кузницу за день.
Шафранек недовольно передернул плечами.
— Я все могу отдать. Все. А стройка?
— Не остановится,— сказал Иштван и представил Аманбекова: — Вот познакомьтесь: председатель областной потребительской кооперации.
— Дела, дела, голова болит,— посочувствовал для начала Аманбеков.— У меня тоже болит... Товарищ председатель, есть один замечательный разговор.
— Пройдемте в склад, там можно сесть,— пригласил Ольдржих.— Слушаю. Что вы хотите?
— У вас разный мастер есть,— стал объяснять Аманбеков,— столяр называется. Давай делать туда-сюда шкапы, столы всякие. Чистый деньги давать будем.
Коммунары поняли. Аманбеков ждал.
— Мастерские не готовы,— сказал Ольдржих. — Люди нужны на стройке.
— Кузницу делаешь? Мастерской сапожный делаешь? Деревянный мастерской тоже туда-сюда делай!
— Нельзя, товарищ Аманбеков,— вмешался Иштван.— Людей по времянкам разбросаем, без помещений останемся. Нельзя. Зима скоро.
— Какой такой зима? Где тут зима! Двадцать раз успеешь, пока будет зима.
Иштван и Ольдржих стояли на своем.
В склад зашел зачем-то Томаш Локер. Он не стал прерывать разговор. Долго слушал. Наконец, не выдержал:
— Правильно говорит товарищ. Кузнецы могут зарабатывать деньги, кожевенники тоже, а нам, столярам, надо меньше всех: четыре кола, сверху доска и верстак!
— Молодец! Хорошо! — подхватил Аманбеков.— Помогать будем. Деньги давать будем. Шкапы надо.
— Нет,— остановил Иштван обоих.— У нас расчет на станки. Столяры вручную сделают немного. Пустая трата времени.— Он повернулся к Томашу.— Тут, понимаешь ли, соблазну поддаться легко. А знаешь, сколько твоей продукции надо на область? Прорву. Отпустили в мастерскую сапожников, кузнецов. Теперь еще вы подадитесь на заработки. Кто же строить будет? Кожевенная мастерская и кузница дают нам кое-какие копейки. На котел хватит, перебьемся. А вы, товарищ Аманбеков, подождите. Выстроим завод — выполним все ваши заказы.
— Да. Ты прав, конечно,— мрачно согласился Томаш.
Он постоял еще минуту и молча ушел. Он даже забыл, зачем приходил на склад. Поднялся на леса. До конца работы не разогнул спины. Пришел в барак, лег на свое место. Тоскливо поглядел на выщербленные глинобитные стены конюшни, на низкий щелистый потолок. Хотелось есть.
И сразу услышал, как наступает на мужа Мартичка Долейшева.
— Может, ты посмотришь, на что похож твой ребенок? Наступила долгая пауза. Наконец, Никола ответил:
— Владик вполне приличный парень.
— Ты простаком не прикидывайся! Я спрашиваю, на что похож твой ребенок?
— На ребенка.
— Я тебе скажу: он похож на смерть!
— Что ты мелешь чепуху, жена!
— Скоро все наши дети почернеют от этого проклятого мадьярского гуляша. А ты сидишь и смотришь, как твоего ребенка травят перцем!
Томаш поднялся.
— Столяры! — крикнул он на весь барак.— Давай в правление! Деревообделочники насели на Иштвана. Не проронив ни слова, он
выслушал все высокие доводы о коммуне, о строительстве, о кассе. Иштван понимал, что люди рвутся к своему делу. Ему не хотелось им отказывать, но и уступить он не мог.
— Вы нужны на стройке. Пока не пойдут станки, пи одного заказа для вас не возьмем. Все.
Иштван ни на кого не взглянул.
— А станки пустить можно,— послышался от двери голос Матея. Иштван поднял голову.
— Я могу попробовать,— сказал Матей. Осторожно придавив столяров к стенке, он пробрался к столу.— Станки можно установить на улице.
— Погоди, погоди. А энергия?
— Трактор поставим.
— Ага! — воспрянули деревообделочники. Иштван хлопнул по столу.
— Пробуйте! Выйдет — спасибо.
— Как не выйдет?— рассуждал Матей.— Должно выйти. Столяры уселись в кружок возле барака. Матей палкой чертил на песке план. Томаш внимательно смотрел, иногда поправлял. Остальные плотно сгрудились около них.
Никто не заметил подъехавшего в это время всадника. Лишь кончив объяснять свой чертеж, Матей выпрямился и увидел киргиза. Тот снял лисий малахай и улыбнулся ему.
— Саламат! .
Коммунары поднялись, приветливо закивали в ответ.
Киргиз был одет в стеганый чапан, теплые штаны и сапоги из козьей кожи. Сидел в седле, как впаянный. Увидев дружеские улыбки, он спешился. Отвязав притороченное к седлу ружье, нерешительно протянул его Томашу. С трудом подбирая слова, заговорил:
— Мой бинтовка. Шибко старый. Савсем пропал, джаман . Моя юрта во-о-он там,— он показал на горы.— День ехал. Охота нет, мяса лет — баранчук  плачет.
— Вы кто? — спросил Томаш.
— Колжубаев! — радостно воскликнул киргиз.— Макеш Колжубаев!
— Локер.— Томаш подал ему руку. Макеш обошел с рукопожатием всех.
— Ружье надо обязательно починить,— сказал Томаш товарищам.
— А кто может? — спросил Бела Шпера.
— Позовем Колобишку. Он все умеет,— предложил Тоничек Хаура.— Сходить?
Тоничек ушел. Остальные пытались завязать разговор.
— Вы охотник?
— Охотник, охотник,— ответил Макеш. Это слово он знал хорошо.
— А семья большая? — спросил Томаш. Макеш не понял.
— Детей много? — переспросил Томаш и показал, как качают ребенка.
Макеш закивал.
— Шесть,— ответил он и для убедительности показал на пальцах. Подошел Колобишка. Взял ружье. Все затихли.
— Впервые вижу такое, — пробурчал Колобишка.— Древность.
— Древность,— повторил Олекса.
Макеш пугливо посмотрел на коммунаров. Потом снова уставился на Олексу.
Он пощупал вялый курок, сбитые насечки винтов, поскреб ногтем ржавчину. Макеш замер.
— Ладно, друг. Попробуем починить,— сказал Колобишка.
Все облегченно вздохнули и заулыбались. Макеш понял, что ружье исправят.
— Когда забирал нада?
— Завтра.
— Денга нет,— сокрушенно признался Макеш.
Наступила тишина. Олекса не поднял головы. Он рассматривал ружье.
— Какие деньги? Раз беда — надо помочь.
И Макеш снова понял. Он прижал руки к груди и поклонился. Его дружески хлопали по плечу. А он все повторял:
— Джакши, рахмат. Джакши, рахмат .
Сгущались сумерки. Нужно было расходиться. Макеша пригласили в барак. Оставив лошадь, он пошел со всеми. Но заглянув в переполненное людьми помещение, попятился.
— Ничева, хорошо. Моя хорошо там.
Он отошел к лошади, взял ее под узцы и повел в степь. Неподалеку от барака остановился. Отвязал от седла шубу и отпустил лошадь. Сам устроился на земле.
С полуночи Колобишка занял комнатушку правления. Он долго перебирал инструменты, аккуратно сложенные в небольшом железном сундучке. Достал бутылочку со щелочью, отвертки, кусачки, большие и маленькие напильники. Все это разложил на столе.
Напротив Колобишки сидел на табуретке Томаш.
— Шел бы ты спать.
— Я покурю,— отговорился Томаш.
— Покури, покури...— тихонько рассуждал Колобишка, занятый ружьем.— Наверное, лет двадцать не чищено. Понятия не имею, что с ним делать.
— Надо починить. Обязательно надо, дядя Олекса.
— Знаю, что надо. Говорю, иди спать! Томаш нехотя ушел.
Всю ночь горел фонарь в угловой комнатушке барака. Колобишка разобрал ружье. Долго мучился с винтами: они проржавели. Из кусочка тонкой стальной ленты, которая нашлась в сундучке, смастерил пружину для курка. Теперь курок взводился туго и щелкал оглушительно: пружина получилась сильной. Собрав ружье, Колобишка тщательно протер его щелочью, счистил все ржавые пятна.
Когда он сложил инструменты в ящик, в дверь просунул голову взлохмаченный заспанный Томаш.
— Ну как? — спросил он.
— Ничего,— ответил Колобишка.
— Ты не спал?
— Нет еще,
— Плохо, — сказал Томаш, помолчав.
— Плохо? — Олекса закрыл сундучок и, взяв в руки ружье, любовно оглядел его.— Да... Я еще ни разу не ремонтировал ружья.
Макеш Колжубаев давно сидел возле кухни на земле, сложив ноги калачиком, и пил чай. Его угощала Анна Славичкова. Лошадь стояла рядом. Шуба была по-прежнему приторочена к седлу. Увидев Колобишку и Локера, Макеш проворно поднялся навстречу. Взял ружье. Осмотрел его, как чужое, осторожно поворачивая в руках. Прищелкнул языком, погладил чистый ствол ладонью, понюхал. Потом взвел курок и, спустив его, зажегся улыбкой.
— Якши . Чон рахмат!  Архар убивать будем, подарка возить будем. Якши.
— Марка — «Интергельпо»,— сказал Томаш.— Все в порядке!
Макеш долго не мог расстаться с Колобишкой, не зная, как благодарить еще. Кооператоры пригласили его позавтракать. Он потел, неловко орудуя ложкой, но съел все и поспешно вышел из-за стола. Провожая людей на работу, пожимал всем руки.
Отправившись в кузницу, Колобишка услышал монотонную гортанную песню и обернулся. Макеш Колжубаев ехал к горам. Погоняя лошадь, он бодро подрыгивал ногами и весело помахивал камчой.
Олекса тихонько засмеялся и зашагал по дороге. Он не чувствовал усталости от бессонной ночи. Олекса не заметил, как сначала себе под нос, а потом все громче запел любимую песенку, которую не вспоминал уже лет десять.
Околица села,
Где яблоня цвела,
Где кузница была
В старом саду.
Старательно выговаривая припев, зашевелил лохматыми бровями.
То ли луковичка,
То ли репка,
То ль забыла,
То ли любит крепко.
Ноги в тяжелых растоптанных сапогах сами вывернули замысловатое колено в пыли. Олекса спохватился, сконфуженно огляделся, пробурчал:
— Вот старый дурак.
И заспешил дальше.

3
Получив из кассы немного денег, Никола Долейш отправился на базар за сырой кожей для кузнечных мехов. К своему удивлению, он встретил там знакомых женщин. При его появлении они торопливо прятали за спину тряпки и поспешно скрывались. Никола только усмехался про себя: женщины есть женщины. И вдруг он увидел свою Мартичку. Никола даже растерялся. А Мартичка, воспользовавшись его замешательством, юркнула в сторону. Никола ринулся в погоню. Дородная Мартичка удивительно ловко лавировала в толпе, и Никола безнадежно отставал от нее. Тогда он употребил власть:
— Мартичка! Стой, старая кастрюля! Это я — Никола.
Мартичка застыла на месте. Но едва запыхавшийся Никола добрался до нее, она закричала:
— Как ты смеешь меня ругать? Думаешь, я могу смотреть, как ты еле волочишь ноги! У тебя остался один кривой нос. И на сына тебе совсем наплевать!
— А что у тебя за спиной, Мартичка? — поинтересовался Долейш.
— Какое тебе дело? Ты думаешь, я воровка?
— Нет, ты покажи свою вторую руку. Почему ты машешь только одной рукой? Это на тебя не похоже. А! Там твое свадебное платье!
— Это мое платье.
— Шагом марш домой!— скомандовал вдруг Никола, вытянувшись во фронт. Хоть один раз пригодилась служба в австрийской армии! Он покраснел от гнева и на его шее вздулись толстые жилы.— Тебя надо выгнать из коммуны!
Но Мартичка уже ничего не слышала. Она бежала прочь. Никола остался на базаре. Он сразу понял, из-за чего участились - прогулы женщин на стройке. Вернувшись, рассказал обо всем Иштвану.
— Разговаривай с Боженой,— проворчал тот.— У нее есть женский, комитет.
Божена сидела тут же.
— А что я могу сделать? Вы дадите деньги на продукты? — спросила она.
— Не дадим,— ответил Иштван.
— У нас их нет,— холодно добавил Ольдржих.
— О чём же говорить?
— О дисциплине, выдержке, долге,— сказал Иштван.— Вы хвастали своей сознательностью. Вспомните. Где ваша помощь?
Вожена покраснела. Она встала из-за стола. Поправила косынку. Решительно вышла из комнатушки правления в барак. Иштван переглянулся с товарищами.
— Пойдем и мы.
Божена быстро шла по проходу. Поднялась на нары.
— Женщины! — крикнула она.
Ее услышали, но никто не двинулся с места. По бараку прошелестел тревожный шепот и наступила тишина.
— Как же вам не стыдно, женщины...— Вожена часто и тяжело дышала. На лице еще заметнее выступили темные пятна, живот казался неестественно большим.— Мужья наши гнут спину по одиннадцати часов. А вы? Торгуете тряпками? Зима на носу. Со стройкой торопиться надо.
— А как жить?— бросила ей Мартичка.
— Строить надо быстрее!— сразу врезалась Фанка Хаурова.— Ты же все продала уже, а польза какая? Скоро на работу не в чем пойти будет!
— Тебе какое дело? Ты видела моего ребенка?— не уступала Мартичка.
— У всех дети,— сказала Божена.— Что ты понесешь на базар через неделю? Чем накормишь своего ребенка? А из-за твоих прогулов стройке стоять? Нужду тряпками не заткнуть.
— Дайте денег! Накормите детей!
— Нет денег!— страшно крикнула Божена и покачнулась.
Бела Шпера бросился к жене.
— Есть деньги!— послышалось от двери.
Все обернулись. Там стоял Олекса Колобишка. Он держал над головой зажатый кулак.
— Вот два рубля тридцать копеек. Их заработали кузнецы. Мы передаем эти деньги в кооперативную кассу.
Олекса подошел к растерянному Ольдржиху.  Тот подставил пригоршни. Все услышали, как звякнули монеты.
— Что же вы молчите? Товарищи! Это же деньги!— Иштван вскочил на нары.— Наш кооператив заработал! Давайте строить быстрее. И все будут сыты. Я думаю, пора выбрать постоянного кассира. Ведь появились наличные деньги. А?
— Правильно!— поддержал   папаша   Франтишек.— Иштван, ты — голова!
Его слова потонули в суматохе. Все бросились к Ольдржиху, щупали медные монеты. Где-то навзрыд плакала женщина.
Кассиром выбрали Индржиха Трейбла, седовласого, профессорского вида рабочего с крупным носом, на котором прицепились очки в почерневшей железной оправе. Индржих принял от Шафранека деньги и, взглянув на него поверх очков, дважды пересчитал их. Спросил:
— А дальше?
— Можешь получить тетрадку в правлении,— сказал Шафранек.— Сделай в ней две статьи: приход и расход. Деньги пока оставь у себя.
— Вы с ума сошли!— закричал папаша Гулка.— Разве так можно вести дела? Надо сейф!
Раздались смех, шутки. Возле Колобишки собралась куча рабочих.
— Это, конечно, деньги, но мы принесем бумажные!— задорно крикнул Томаш Локер.— Верно, Шпера?
Бела Шпера, успокоив Божену, стоял тут же. Он согласился:
— Только так. Я с кирпичей перехожу на свое дело. Как шкаф — так свинья, как стол — так сто яичниц.
— У нас все равно лучше: как сапоги— так пуд перца!—сказал Имре Мольнар,—Эх, и заживем!

4
На строительную площадку мастерских прибежал Янек Гулка, старший сын папаши Франтишека, тринадцатилетний белобрысый мальчуган.
— Дядя Ян! Дядя Ян!— он перевел дыхание.— Матей завел станки. Новость услышала вся стройка.
— Ого-го? А?!— ликовал Гулка среди кирпичников.— Что я вам говорил? Помоложе я был таким же парнем, как Матей. Он всегда молчит, но он не дурак!
Вечером все собрались на новой производственной площадке. Иржи. Матей стоял в толпе и потел от похвал. Он совсем потерял дар речи.
В стороне оглушительно чихал трактор, выпуская синие кольца дыма. Бешено крутилась трансмиссия. Тарахтели фуганочные и токарные-станки, пронзительно визжала циркульная пила.
Иштван любовно поглядывал на Матея. Дело менялось в корне. Со станками деревообделочники могли крепко помочь стройке: первые производственные здания росли, а окна стояли без переплетов, двери без косяков. Теперь это — настоящий цех! Да и срочный заказ со стороны взять было не страшно.
Здесь же стояла и Фанка Хаурова. Ее муж — Тоничек Хаура все это время помогал Матею устанавливать станки, и она часто приходила к ним на площадку. Каждый раз Фанка незаметно любовалась Матеем. За серьезной молчаливой сосредоточенностью неловкого парня скрывалась какая-то покоряющая красота. Когда увлеченный делом Матей забывал обо всем, эту красоту было хорошо видно. Ладно подгонялась деталь, и глаза его, серые и ясные, светились радостью, озаряя загорелое, почти черное шершавое лицо. А если не клеилось, Матей задумывался, тихонько скреб пальцем около уха, оставляя масляный след, пристально смотрел на машину, словно ждал, что она сама откроет секрет.
И подсказывало Фанке сердце, что живет в Матее нежная человеческая душа.
На площадке появился Олекса Колобишка. Он быстро осмотрел несложную механизацию и сразу завладел Матеем.
— А еще ремни можно приспособить?
— Куда?
— В сторону отвести. Метров на двадцать. В кузницу, не понимаешь?!
Матей медлил с ответом. Он прикидывал в уме, что можно сделать.
— Дутье! Понимаешь, дутье!— нетерпеливо объяснял Колобишка.— Сегодня же все выворотим там и перетащим сюда.
— Стоит ли?— спросил Иштван.
— Так ведь десять человек освободится для стройки! Конечно, стоит!
— Делайте. Только ни копейки больше не дадим.
— Не надо! Не надо!— радостно закричал 'Колобишка и побежал в кузницу.
Ни он, ни Никола не пришли ночью в барак. Они перевозили на телеге свое хозяйство. Пришлось снимать крышу, выкапывать опорные столбы, разбирать горновую печь.
Утром барак проснулся от крика папаши Гулки:
— Что вы все спите?! Посмотрите в степь!
Там, где ночевал Макеш Колжубаев, стояли юрты. Возле них возились на земле ребятишки. Невдалеке паслось десятка два расседланных лошадей.
Кооператоры вышли на улицу. Около юрт засуетились мужчины и женщины. Через минуту, навьючившись домашней утварью, они двинулись к бараку. Иштван вышел вперед. Разложив на земле казаны, сломанные подковы, тазы, чайники и капканы, киргизы стали деловито здороваться за руку.
— Ассолом алейкем?
— Зраста!
— Добро пожаловать, товарищи!— сказал Иштван очень серьезно по-русски.
Киргизы затараторили между собой. Один из наиболее догадливых стариков поднял с земли небольшой казан и объяснил:
— Дыра есть. Вода убегал.
Остальные обрадованно загалдели.
— Зовите Колобишку!— попросил Иштван.
— Я тут.
— Придется выполнять заказ. Это по вашей части,— сказал ему Иштван.
Колобишка почесал в затылке.
— А у нас и печь разобрана.
— Не робей.— Бела Шпера толкнул Колобишку в бок.— Слепим что-нибудь, паяльник разогреть хватит.
Олекса посмотрел на Николу.
— Берем?
Никола решительно махнул рукой.
— Берем!

Глава девятая
1
Карел выколотил трубку и спросил:
— А если все-таки подождать дней пять-шесть?
— Зачем лишние разговоры? Решили — нужно делать,— ответил Ольдржих.
Карел, Иштван и Ольдржих стояли возле открытой двери машинного отделения маленькой электростанции. Сегодня Карел закончил монтаж двигателя.
— Значит, запускать...— Карел задумчиво посмотрел в дверь. Не глядя на Шафранека, сказал: — В таком случае убирайтесь отсюда подальше. Все это может плохо кончиться.
Иштван увидел, как плотно сжались губы Карела, и потянул за рукав Ольдржиха.
Их нагнали четверо рабочих.
— А вы куда?— спросил Ольдржих.
— Выдворил. Ох, и злой!
Услышав, как заработал двигатель, Иштван остановился. Машина ровно отсчитывала такты на медленном ходу. Но вот здание как будто, вздрогнуло. Приглушенный шум сменился бодрым, ускоренным шагом поршней, тонко запело на высокой скорости маховое колесо.
— Пошел. Набирает обороты,— сказал Ольдржих.
Такты двигателя слились в один натянутый звук. И почти тотчас же послышался судорожный стук. Он учащался с нарастающей силой.
Иштван рванулся к станции. В этот момент раздался грохот, стекла больших окон со звоном посыпались на землю. Все стихло. Двигатель молчал. Из машинного отделения повалили облака пыли.
Иштван еще не успел добежать до станции, как из дверей тяжело вышел Карел.
— Ну, что я говорил?— нижняя губа Карела неприятно дернулась.— Сорвался с места. Еще не набрал предельные обороты и сорвался.
Думал, хуже будет.
— Что теперь?— спросил Ольдржих.
— Что?— грозно переспросил Карел.— Надо цемент.
— Но ведь через десять дней пуск механических мастерских!
— А кто тебя дергал за язык с этой гидравлической известью. Я же говорил — не выдержит. Может, под стены она и идет, а ты заставил толкать ее под машину.
Иштван молчал, проклиная себя в душе за то, что ничего не смыслит в технике. Ольдржих хотел как-нибудь скрыть свою растерянность.
— Сколько дней нужно, чтобы поставить двигатель заново?— спросил он.
— Откуда я знаю? Надо еще посмотреть, что с машиной. Недели две.
— Значит, можно выйти из положения,— подхватил Ольдржих.— Добавим людей, сократим сроки...
— Что ты барабанишь о людях, сроках,— оборвал его Карел.— Ты дай мне цемент. Цемент! И не путайся под ногами. Понятно?
Карел стряхнул с себя пыль и, не оборачиваясь, пошел прочь. Он не хотел больше разговаривать. Еще месяц назад он предупреждал Ольдржиха о возможной аварии. Гидравлическая известь, которую тот предложил вместо цемента на фундамент, сразу насторожила его. Но цемента не было, а Ольдржих козырял собственным опытом и вырвал у правления решение форсировать монтаж электростанции. О чем же было разговаривать сейчас, после времени?
Цемент с помощью Мельникова нашли в городе. Забрали остатки у железнодорожников, мелиораторов и еще кое-где. А через неделю, вечером, Ян Горка, встретив Карела, довольно сообщил:
— Завтра сдаем мастерские! Как у тебя?
— Голый фундамент.
— Значит, стоять будем?
— Значит, стоять. Горка присвистнул.
Карел пришел в барак. Он устал. Власта дважды напомнила ему об ужине, но он отмолчался. Есть не хотелось. Последние дни и так слишком много говорили об аварии на электростанции. А сейчас еще прибавилась угроза, что открытие мастерских задержится. Карел лежал на нарах, закрыв глаза. Власта сидела рядом.
— Вот. Мастерские подготовили, так электростанция встала...— ворчал кто-то рядом.
— Шафранек мудрил, а Блага куда смотрел? А все торопят!
— Не нравится, уходи из кооператива!— одергивали ворчуна.— Без тебя справимся.
Карел представлял себе, как Власта прислушивается к разговорам. Он даже чувствовал на себе ее взгляд.
Теперь Власта часто молчала. И не хотела слушать Карела, потому что знала: он снова заговорит о том, во что она не могла поверить. С каким-то страхом принимала она его ласки. Это пугало Карела. Он давал слово почаще бывать с ней. Власта отходила ненадолго и обязательно спрашивала:
— А когда мы поедем домой?
И у него опускались руки. Он способен был оскорбить се, но видел, с какой мольбой она смотрела на него и снова повторял слова, которые казались ему самыми убедительными.
— Смотри, Власта, уже достраиваются мастерские. Скоро пустим двигатель на станции. К зиме переедем в дом. Еще совсем немного терпения...
— Ты не любишь меня.
Карел понимал, что это означает, но с каким-то тупым упрямством не хотел признавать сердцем. Смотрел на Власту, и ему казалось, что она ушла бы сейчас, если 'бы не боялась сделать хуже для себя. Он любил ее и не мог смириться с мыслью, что она хуже, чем казалась ему всегда. Он был почти уверен, что все это рано или поздно кончится плохо, но почему-то цеплялся за надежду пробудить во Власте веру в него, в Карела. Если бы она согласилась пойти на работу! Он хотел спасти свою любовь. Ведь Власта сама поехала с ним, сама решила идти рядом, что бы ни случилось. И вдруг... Карел не умел кривить душой. А сейчас он малодушно уходил от правды. И от этого мучился еще больше: видел, что Власта становится чужой, но боялся, не хотел этому верить.
Карел лежал с закрытыми глазами. Разговоры продолжались. Они не трогали его. «Обычное ворчание, о котором завтра же забудут». И вдруг в общей неразберихе голосов услышал мальчишек:
— Карел не пустит?!— горячился Славка Матес.
— Не пустит,— отвечал Ирка, самый младший Гулка.
— Пустит. Он все может.
— Попробуй поставь двигатель, он тяжелее трактора.
— И поставит!
— Не поставит!..
— Вот я как дам тебе в нос!..
Карел улыбнулся и открыл глаза. Власта неподвижно сидела рядом. Карел встал, подошел к Матею, тронул его за плечи:
— Пошли.
Матей молча поднялся. Ночью они не вернулись. Не пришли и к завтраку. А днем, когда зной измотал людей, в степи послышался гул машины.
— Никак двигатель?
Люди вглядывались в маленькое здание, стоявшее в отдалении, напряженно прислушивались. Но опять в степи стояла тишина.
Через несколько минут гул повторился. И снова прислушивались долго и недоверчиво. А когда двигатель замолк, кто-то сказал:
— Ох, и упрям наш Карел!
Власта с самого начала знала, что Карел сегодня пустит электростанцию. Она снова испытала приступ ненависти к тем, которые ворчали вчера, а теперь, наверное, радуются там, на стройке. Он был с ними, не с ней. И так будет всегда. На его стороне какая-то недоступная для ее понимания сила, которая удерживает около него людей. Эта же сила держит около него и ее, Власту. Он все решает сам, никогда не слушает ее, и все считают, что он прав.
А Власта по себе знает, что он упрям, жесток, бессердечен. Но ей никого не убедить в этом, если бы она даже очень старалась. Все равно никто не поверит.
Гудел двигатель. Власта сидела в пустом бараке и плакала.


2
Томаш Локер задержался после работы в цехе. Он вынул из кармана и разорвал помятый конверт. Его занес днем Иштван. Томаш узнал крупный корявый почерк Иржины.
«Здравствуй, Томаш. Я получила твое письмо, узнала, что тебя назначили заведующим мастерской, и ревела целый день. Ты стал большим человеком, а у нас здесь совсем нет работы, и я не знаю, как живу. Все бастуют. Все дорого и ничего нельзя купить. Пособия сократили. А я дура. Все равно я тебя люблю. От этого я реву еще больше. Наша соседка Маржанка сказала, что ты завел себе подружку. Конечно, я плевала на Маржанку, но ты теперь заведующий и даже не зовешь меня обратно...»
— Привет, Томаш!
— Здравствуй, Карел!
Карел обходил мастерские, проверяя электропроводку. Завтра дадут энергию,
— От кого такое длинное письмо?
Карел остановился около Томаша, закурил.
— Иржина пишет, что она дура.
— Молодец твоя Иржина. Умница! Томаш тоскливо вздохнул.
Карел отошел к распределительному щиту, стал осматривать пробки. Томаш вертел в руках письмо.
— Обижается Иржина, что не зову.
— А ты позови,— посоветовал Карел.
— Легко сказать. Так меня опозорила!.. Что люди подумают...
— По-моему, ничего плохого. Карел собрался уходить.
— Ты домой?— спросил Томаш.— Я тоже. Пойдем вместе.
Еще издали они увидели около барака большую толпу. Слышались неразборчивые крики. Карел улыбнулся:
— B нашей республике, кажется, война.
Когда подошли ближе, Карел уже не улыбался. На его лице напряглись мускулы. Он насторожился, узнав голос Божены Шперовой:
— Это что же такое? У нас руки в кровь стерты, дети без молока!..
— Судить их! Судить! Как предателей...
— Бейте их!
— Паразиты!
— Не трогать!— вырвался голос Иштвана.— Самосуд?!
— С ворами расчет сразу!
Карел все еще не понимал, что происходит. Папаша Франтишек кричал:
— Все умирают с голода, а они живут! Я тоже могу делать коврики. У нас есть свой устав! Я старый социал-демократ!   Я не потерплю!..
Рядом с Франтишеком стоял разъяренный Имре Мольнар. Он встряхивал головой, черные глаза его горели злым блеском. Рубашка разорвана до пояса, кожа на сжатых кулаках побелела.
— Что это с Имре?— спросил Карел Николу Долейша.
— Имре молодец!— громко ответил Никола.— Он им дал! Зденка Мака теперь не забудет его!
— А что он сделал?— спросил Карел.
— Ого-го!— возмущенно воскликнул Никола.— Вот послушаешь, узнаешь.— И вдруг наливаясь вишневым соком, вместе со всеми заорал:— Гнать их к чертям собачьим!
А произошло вот что.
В самом конце дня к Иштвану прибежал Имре Мольнар. Он рассказал, что четыре сапожника шьют обувь и продают ее помимо кооператива. Имре Мольнар застал Зденку Маку с покупателем при расчете. Имре отлупил своего земляка так, что того еле довели до барака. Остальные, почуяв беду, подали заявление о выходе из коммуны. Но кооператоры узнали о их проделках. Коммуна забушевала. Никто не хотел слышать о заявлениях.
— Их надо повесить!— выходил из себя папаша Франтишек. Иштван и Ян Горка не могли сдержать людской гнев. Ольдржих куда-то исчез вместе с заявлениями, которые вначале пытался огласить. Из барака полетели вещи: сундуки, разорванные подушки и матрацы, скомканные одеяла. Взашей выталкивали сапожников. Пошатываясь, вышел Зденка Мака.
— Чего орете? — спросил он, и все затихли на мгновение.— Завидно? Имре Мольнар застонал, готовый прыгнуть. Ян Горка зажал его в своих руках. Мольнар от ярости только тряс головой.
Папаша Франтишек дергал за рукав Колобишку и вопил, чуть не плача:
— Олекса, держи меня! Ты знаешь, что я могу сделать этим негодяям!
Иштван подошел к Зденке Маке и, не скрывая презрения, торопливо сказал:
— Убирайтесь. Или через минуту я ни за что не отвечаю.
Жены сапожников-торгашей суетливо хватали с земли пожитки.
— Скажите спасибо, что вас не убили!— кричали им со всех сторон.— Капиталисты несчастные!
Кто-то пустил вслед камень.
Кооператоры стояли на улице, пока сапожники не скрылись с глаз.
— Ну вот. Так-то лучше.— Иштван застегнул ворот гимнастерки и пошел к бараку. Проходя мимо Мольнара, сказал:— А ты, Имре, мог сегодня попасть в тюрьму.

3
Кассир Индржих Трейбл давно положил в пустой железный ящик тетрадку с дебетом и кредитом и ежедневно уходил на работу с кирпичниками. Свою должность он считал позорной.
Иштван думал, где достать деньги. Сегодня — пуск электростанции. Сегодня станки и машины начнут жить. И это событие хотелось отметить.
Около полудня он зашел в правление. Там спорили о чем-то Ольдржих и Аманбеков.
Увидев Иштвана, Аманбеков бросился к нему.
— А! Потребительская кооперация! Салам!— Иштван протянул руку.
— Послушай, товарищ Иштван! Здраста. Повлияй, пожалуйста! — Аманбеков показывал какие-то бумажки.— Письменные столы, шкапы...
— Подождите. В чем дело?— Иштван вопросительно взглянул на Ольдржиха.
— Предлагает обязательства на продукцию. А я не могу рисковать,— ответил тот.
— Какой такой рисковать?— перебил его Аманбеков.— Простой сосновая столы, шкапы... Товарищ Иштван!
— Не буду влиять.
— Как так?— Аманбеков опешил.— Говорил: помогать будем.
— Вот ты помоги нам,— Иштван подсел к столу.— Сегодня у нас праздник, пускаем электростанцию и мастерские. А денег нет. Ну-ка покажи твои бумажки. Что это?
— Заказ. Нам столы, шкапы — вам деньги,— объяснил Аманбеков. Иштван заинтересовался.
— Товарищ Аманбеков, ты человек умный,— приступил он.— Скажи, потребкооперация может нас кредитовать?.. Дадим документ-обязательство выполнить твой заказ, но с условием, что тридцать процентов стоимости работы вы оплачиваете вперед.
Аманбеков соображал. Он посматривал то на Ольдржиха, то на Иштвана.
— Срок установишь?— спросил он.
— Конечно!
— Согласен,— выдохнул Аманбеков. Он вытащил клетчатый платок, вытер шею.
— А деньги?— напомнил Иштван.
— Даем.
— Надо сегодня.
— Не могу. Банка до часу дня  работает.— Аманбеков печально щелкнул языком.
Иштван вылез из-за стола, заходил по комнатушке.
— Товарищ Аманбеков, ты хороший человек,— начал он осторожно.— У тебя ведь касса есть?
— Касса брать нельзя.
— Понимаешь, праздник срывается. Надо двести пятьдесят — триста рублей. В счет кредитных сумм можно?
Аманбеков закряхтел. Табуретка под ним жалобно скрипнула.
— И заказ твой сделаем. Раньше срока сделаем,— соблазнял Иштван.
Аманбеков полез в карман за платком.
— А через год у нас уже сукно будет, обувь...— говорил Иштван. Аманбеков переживал.
— Ладно — решительно согласился он.— Дело политическое. Голову не оторвут, правильно?
— Правильно, товарищ Аманбеков! Деньги не выбрасываешь.
— Помогать надо! Мы,— Аманбеков ткнул себя пальцем в грудь,— не бюрократ, политика понимаем.
— Зови Божену с Анной,— сказал Иштван Шафранеку.— Пусть получают деньги у товарища Аманбекова и — на базар. Спасибо, друг,— он хлопнул Аманбекова по плечу.
...Карел не отходил от двигателя. Матей еще раз облазил все станки. В цехах — чистота, будто подготовились к свадьбе.
Первые гости стали прибывать рано утром. Они располагались подальше от электростанции. Спешивались, собирались кучками, рассаживались кругами. Городские мальчишки появлялись шумными ватагами, ураганом носились по стройке, опасливо пробирались в цехи.
В степи слышался пронзительный поросячий визг. Это папаша Франтишек и Никола Долейш расправлялись с живностью, привезенной с базара.
Подступали сумерки. Пошел двигатель. Степь притихла. Двигатель постепенно набирал обороты. Стояли в напряженном ожидании около станков рабочие механических мастерских. В отдалении неподвижно застыли фигуры всадников-киргизов.
Вечерняя синь надвигалась со всех сторон. И в это время от маленького квадратного дома электростанции к мастерским перебросилась цепочка огней. Вспыхнули ярким светом окна. Степь дрогнула от ликования. Всадники закружились на лошадях, испуганных непривычным светом.
Загудели на много голосов станки. Все бросились к незастекленным окнам мастерских.
— Пошло!
— Ух ты!
Зазвенела, завиваясь в кольца, стружка под резцами. Натужно выли фрезы. Глухо тюкали строгальные станки. Трепетно дрожали механические фуганки. Пилорама за минуту набрала скорость, бешено заколотилась в порывистом шаге. Поползло по транспортеру толстое бревно. Сильные шестерни-зубья закусили его широкий подтесанный комель и потянули к пилам.
— Есть!
Через две минуты пилорама вздохнула, а длинное бревно развалилось на пять толстых досок.
— Ура! Ура-а-а-а!
Ольдржих, Иштван, Мельников и Ян Горка обходили мастерские. За ними мелькал клетчатый платок Аманбекова...
...Власта ждала Карела. В сумеречной степи расплывались очертания недостроенных корпусов. Рядом, в помещении станции, гудел двигатель. Даже сейчас Власта сомневалась: разве заставишь жить другой жизнью эту серую степь, которая приносит только страдания. И вдруг огни прошили вечерний сумрак. Сноп света ударил из открывшихся дверей. Власта покачнулась. Ее подхватили теплые сильные руки Карела. И оставила тело тупая усталость, медленно поплыл на небесной карусели Млечный Путь... Власта нашла шею Карела, почувствовала на губах жесткую щетину...
Он поднялся с нею на знакомый холм, может быть, древнюю могилу кочевника. Осторожно поставил на ноги.
— Смотри на огни, Власта,— глухо сказал он.— Видишь? Разве кто может потушить эти огни, расплавить эти провода, по которым течет наша кровь?! Власта! Почему ты грустная? Неужели и этого света мало тебе, чтобы увидеть наше счастье?
Он повернул ее к себе и заглянул в глаза. В них все еще дрожали слезы.
— Нет, ты посмотри, как оно растет, наше счастье! Ведь три месяца, всего три! А сколько сделано вот этими руками.
— Люблю, люблю...— Она не хотела больше слышать его слов.— Люблю, люблю...
Снова она была подавлена его силой и eгo радостью, которые делали ее маленькой, беспомощной и несчастной. Только сейчас он победил ее окончательно. Она знала, что не избавится от своих сомнений, но и не посмеет дальше поступать против его воли. А вдруг Карел прав? Что, если в самом деле жить иначе нельзя?
Она виновато сказала:.
— Карел, я пойду работать...
Он видел, что она плачет. Но его охватила такая радость, что он целовал ее и целовал, пока на лице ее не зажглась робкая улыбка.
— А теперь пойдем домой, там сейчас весело,— сказал Карел.
— Пойдем.
Вдали, как корабль в ночи, плыл в ярком свете длинный барак. Еще днем Вожена и Анна уговорили Ольдржиха разориться на бочку виноградного вина. Плотники соорудили три стола со скамьями по обе стороны. На больших блюдах лежала тушеная свинина. Мадьяры отводили душу гуляшом, чехи подхваливали свои кнедлики, словаки управлялись с лапшой. Все захмелели не столько от вина, сколько от еды. Папаша Франтишек сидел с женой, обставившись блюдами, и больше кричал, чем ел.
— А? Что я говорил? Вот видишь, сколько свинины? А ты не верила.
— Это же не твои свиньи...
— Что?! А чьи они, а? Кто их заработал? Вы слышите, что она говорит?— Франтишек вдруг сбавил тон и спросил ласково.— Мать, ты очень хочешь этого вина? Если ты отказываешься, я могу...
Жена молча подвинула ему свою кружку.
— Ого-го!— радостно воскликнул Франтишек.— Начинается настоящая жизнь! Что я говорил, а?
Запиликала губная гармошка. Кто-то подхватил веселый мотив на гребенке. Потом вмешался гнусавый кларнет. Люди постарше упорно держались за столом. Зато молодежь заколобродила.
Гай-да, гай! Мы кружимся, кружимся,
За столом мы сдружимся, сдружимся.
Ведь зима-то вьюжная, вьюжная,
А семья мы дружная, дружная.
— Эй вы, что вы там поете?! Где тут зима? Но уже опять быстро, быстро гремело под пляс:
Ла-ла, ла-ла, ла-ла, ла-ла!
— А? Вы посмотрите, что бывает с людьми, когда их начинают кормить,— удивлялся папаша Франтишек.— Мать, как ты думаешь, могу я пойти танцевать?
Жена укоризненно посмотрела на него.
— Что ты на меня так смотришь? По-твоему, я должен сидеть, если весь народ пляшет?..
Папаша Франтишек поперхнулся. Прямо на него к столу вылетел всадник и шибко осадил коня. Снял шапку, поклонился.
— Здраста! Паздал мала-мала... Где мастер?
Его узнали тотчас же. Это был Макеш Колжубаев. Из-за стола выбирался Колобишка.
— А-а!— привстал в седле Макеш.— Саламат сыз бы!  Здраста, Эксакал! Архар праздник таскал, паздал мала-мала. Нишава-а-а!
Он сбросил на землю тушу архара.
Макеша усадили за стол. Он не взял ни вилки, ни ложки, и только со страхом поглядывал на свинину. Колобишка поставил перед ним кружку вина.
— И закуси,— Колобишка подвинул блюдо со свининой.
— Джок, джок! — отмахнулся Макеш и выскочил из-за стола.— Чушка  поганый.
Он подбежал к лошади, покопался возле седла и вернулся с куском вареной баранины. Быстро разрезав его, выпил вино и прищелкнул языком.
— Якши!
Со степи пахнуло холодком. Но этого никто не заметил. Праздник разгорался. И вдруг хлестнул дождь. Смолк оркестр. На секунду растерялись люди.
— Дождь!
Крепкий ливень бил прямо в землю. Воду ловили пригоршнями. Намокли рубашки, прилипли ко лбам волосы.
— Льет, льет!
— Ливень, настоящий ливень. Дождь полоскал иссохшую степь.
— Дождь идет. Ты видишь, Власта, дождь идет!..

Глава десятая
1
Окраинная межгорная степь выглядела на географической карте едва приметным зеленым пятнышком. Но и сюда, через пустыню, врывался свежий ветер времени. Иштван мысленно откликался на каждый успех таких же, как и он, строителей домен на Урале, новых шахт в Донбассе, заводов в Москве и Ленинграде. Там выходили на смены отформированные революцией армии рабочих и впереди них —коммунисты, члены той же партии, к которой принадлежал теперь м он.
Народ начинал строить сегодняшнюю Россию. Он выходил на рубежи первых пятилеток.
Иштван вставал до рассвета, чтобы успеть как можно больше сделать в каждом новом дне. Это было душевной потребностью. Всесоюзная перекличка докладывала о преодолении разрухи, о новом плане партии — индустриализации страны.
Здесь, в степи, пять сотен кооператоров за час укладывали тысячи кирпичей. Иштван множил этот час на миллионы рабочих рук всей страны, сливал их мысленно в одну исполинскую длань и видел, как она за смену ставит готовый цех, за сутки — завод. Для него это стало материальной мерой времени, живой жизнью партийной программы, выражением коллективной силы родного класса.
Порой в ясный привычный строй возбужденного рабочего ритма вдруг врывалось газетное слово «блокада». Оно отодвигалось прочь, когда Иштван поднимался на леса: отсюда он видел, что барабанный бой за рубежом по поводу экономического краха Советов смешон и жалок. Но иногда это слово бередило душу простой глубокой человеческой болью, потому что Элла и Миклош все еще были там... На минуту мир для Иштвана становился жестоким и враждебным. Тоска — подленький спутник одинокого человека — начинала стучаться в самое сердце, лишая сна, покоя, радости. Чтобы не открыться ей, Иштван стискивал зубы и ждал утра. Только мохнатая обезьянка с безмолвной тревогой металась по шнурку...
Утром на кожевенном заводе Иштван встречал сумрачного Карела Благу и уже знал, что такой же встретит в столярке Власту. На деревообделочном окликал Томаша Локера, но тот не оборачивался, погруженный в работу: значит, опять письмо от Иржины. Ольдржих Шафранек сражался насмерть с Яном Горкой из-за килограмма машинного масла: Ольдржиху все осточертело. Папаша Франтишек весело протопал с дежурства к поселку, мурлыкая под нос какой-то мотив: опять спал всю ночь.
У каждого из них своя и общая жизнь. Как же разделить их и можно ли сделать это? О чем нужно говорить на бюро горкома, отчитываясь о работе партийной организации? Сегодня время не берет в расчет одну судьбу. Оно требует ответа за жизнь всего народа.
Иштван понимал, что бюро горкома, где ему предстояло отчитаться, в начале месяца, будет судить о работе коммунистов «Интергельпо» с этих позиций.
В кабинете Мельникова за отдельным столом сидело человек десять. Кроме Ивана Елистратовича, Иштван знал председателя горсовета Коркина, секретаря горкома комсомола Старкова и Курочкина — из парткома железнодорожников. Секретарей горкома Авлошина и Довлеткельдиева видел раньше, остальных — впервые.
Иштван сел у края стола. Вынул из кармана гимнастерки блокнотик, положил перед собой.
— Ну, давай, товарищ Сабо, рассказывай о своих делах,— обратился к нему Мельников. Иштван увидел в его глазах теплые подбадривающие огоньки.— Товарищи,— продолжал Иван Елистратович, кивнув на членов бюро,— хотят знать, чем живет партийная организация кооператива.
— Рассказывать можно много и мало,— ответил Иштван.— Только прошу извинить, если нарушу принятый порядок.
— Вам приходилось раньше отчитываться перед партийными органами?
— Да. Перед Остравским комитетом компартии Чехословакии после массовой рабочей забастовки в 1923 году.
— Вот и хорошо,— сказал Иван Елистратович. Иштван услышал, как, маятник часов отстукивает секунды. И, может быть, потому, что половина членов бюро была незнакома ему, Иштван рассказал об организации кооператива. Иван Елистратович не остановил его. Никто не прервал докладчика вопросом хотя бы из любопытства. «Они все это знают, все...» Иштван открыл спасительный блокнотик, увидел в нем какие-то непонятные цифры и понял, что первоначальный план его отчета безнадежно нарушился. Тогда он объяснил.
— Я говорю это вот для чего. Наши рабочие пришли в кооператив по рекомендациям коммунистических организаций и красных профсоюзов. Они стойкие, верные люди, хорошо понимают задачу и справятся с ней.
По едва заметному движению среди присутствующих Иштван понял, что сказал первые слова, которые приняты с одобрением. Но ими он исчерпал почти все то главное, что составляло по его плану суть отчета. Иван Елистратович смотрел на него с нескрываемым ожиданием. Забыв о блокноте, Иштван вдруг вспомнил о дезертирах Волочиска, изложил обстоятельства скандала со Зденкой Макой.
— Как видите, у нас не все гладко,— объяснил он.— Но было бы неправильно говорить о нашей слабости. Всех, кто отступал от цели, разоблачали мы сами. Наш пролетарский коллектив остается таким же сплоченным, каким был вначале. На стройке нет ни одной бригады без коммунистов...
А через минуту Иштван уже легко оперировал цифрами, записанными в закрытом блокнотике. Он рассказывал и о плане, и о состоянии строительных участков. И только под конец, несколько смущенно, признался:
— Вот и все. Я не знаю, как сказать о самом партийном комитете. Мы считаем: чем лучше трудятся на стройке коммунисты, тем лучше вся партийная работа.
— И правильно,— поддержал Иван Елистратович.— Вы хорошо сказали о целях кооператива, о своем решении довести дело до конца. Мы, собственно, и не сомневались в вашей стойкости. А ваши внутренние недоразумения — это ведь не самые большие несчастья. Только вы ничего не сказали о том, что нужно для стройки, чтобы она могла двигаться еще быстрее.
— Людей, Иван Елистратович. Нас, вместе с женщинами и детьми — пятьсот шестьдесят четыре человека.
— Какие участки сейчас основные?— спросил Курочкин.
— Кожевенный завод, мебельная фабрика и жилые дома.
— Да. Людей мало,— сказал Курочкин.
— Конечно!— Иштван привел пример.— На кожзаводе строится два цеха одновременно. А рабочих — всего шестьдесят пять.
— Не пробовали организовать поочередную сдачу объектов?— спросил Авлошин.
— Нам не подходит. Получится то же самое. Хотели освободить одну смену в механических мастерских, но отказались от этой мысли. Там люди тоже нужны: они зарабатывают деньги,— откровенно признался Иштван.— В кассе пусто, а стройка требует средств. Поэтому и со стороны принимать рабочих не можем.
— Берите ссуды,— предложил Коркин.
— Мы стараемся не прибегать к ним.
— Напрасно. Боитесь, что ли?
— Тут у них целая история, товарищ Коркин,— вмешался Иван Елистратович.— Их Аманбеков замучил заказами на шкафы да кухонные столы. А они рады копейке. Помогите им освободиться от него. Бюджет-то в ваших руках.
— Подумаем.
— А вы, товарищ Иштван,— продолжал Мельников,— запомните одну большую и новую для вас истину: у нас ссуды и кредиты — не кабала. Все деньги, все богатства — наши.
— Найдем кредиты,— подтвердил Коркин.
— Спасибо.
— Вы отклонились, товарищи,— подал голос Старков.— Я хотел спросить у товарища Сабо, сколько им нужно людей.
— Сколько угодно,— ответил Иштван.— Будет пятьсот человек — всем работа найдется.
— Пятьсот — много...
— А полезен даже один,— сказал с улыбкой Иштван. Засмеялись.
— Придется подключаться тебе со своим комсомолом, Геннадий!
— Железнодорожники помогут,— заявил Курочкин.
— Товарищи, нам только продержаться до весны,— объяснил Иштван.— Закончить монтаж основных цехов. Это очень важно сделать к приходу второго транспорта, с которым прибудет около семисот человек. А пока мы выкручиваемся, как можем...
— Как же?— полюбопытствовал Мельников.
— Вы же знаете, Иван Елистратович.
— Пусть все знают.
— Рабочий день продлен до одиннадцати часов,— сказал Иштван в наступившей тишине.— Выходные отменили. Ежедневно два часа проводим на строительстве жилья. Дети тоже работают, они очищают территории предприятии от мусора.
— Народ жалуется?— спросил Довлеткельдиев.
— Жаловаться не на кого. Все эти меры предложены на правлении и одобрены общими собраниями.
— Да... Но они противоречат законам о труде,— сказал председатель горсовета Коркин.
— У нас нет другого выхода. Если вы видите его — укажите. Я передам коммунарам.
Резко прозвучал вопрос Мельникова:
— Что скажут члены бюро?
В кабинете сидели опытные, прошедшие суровую школу борьбы люди. Они не могли похвалиться тонким знанием методов хозяйственного руководства, но ясно представляли себе трудности. За скупыми словами и прямым вопросом Иштвана открылась правда. Промышленный кооператив, как отдельный боевой отряд, вышел в поход. Он вел бой, окруженный нуждой, без надежды на скорые резервы. Он продвигался вперед, хотя его командиры — как это было знакомо многим членам бюро!— не могли бы и сами точно сказать, что определило их победу в очередной схватке: то ли выдержка бойцов, то ли удачный маневр, то ли отчаянный порыв.
Откашлялся и поднялся Тимофей Курочкин:
— В следующий выходной железнодорожники проведут в «Интергельпо» коммунистический воскресник.— И сел, ни на кого не взглянув.
— Товарищ Иштван!— взъерошенный, покрасневший Старков, как на митинге, взмахнул рукой.— Людей мы найдем обязательно! Поговорим с нашими ребятами и организуем кампанию помощи!..
— Не кампанию, товарищ Старков!— оборвал его Мельников.— Здесь не заседание благотворительного общества, а бюро городского комитета партии. Строительство — не временное дело. Заводы — это индустриализация; индустриализация — социализм, а социализм — это партийная программа. Чехословацкий кооператив — это боевой интернациональный отряд. Он борется на нашем фронте. Мы не только должны всемерно помогать ему, но и сам факт его приезда сделать пропагандистским, превратить стройку «Интергельпо» в очаг индустриализации всей области. А ВЫ говорите — «кампания»! Неограниченная и постоянная поддержка — вот каким должно быть отношение городской партийной организации к кооператорам. Нужно, чтобы это понимали каждый коммунист и комсомолец нашего города.
Иван Елистратович строго взглянул на притихшего Старкова и обратился к Иштвану.
— Другая сторона вопроса. Пора, товарищ Иштван, уяснить для себя, что вы теперь являетесь членами нашей партии и отвечаете перед ней за стройку. Ваша застенчивость нам не нужна. Вы приехали помогать. Пусть заведующие будущими предприятиями обзаводятся деловыми связями, учатся хозяйствовать. Мы обязаны вместе думать о расширении стройки, пусть наши средства тоже вливаются в нее. Важно — быстрее построить!..
Возвращаясь из горкома, Иштван пытался проследить весь разговор от начала до конца и сразу признался себе, что говорил совсем не так, как задумывал. Не мог умолчать о трудностях, пришлось сказать. Хотел не касаться мелких неурядиц, но против воли откровенно признался в них. И не услышал ни одной просьбы, похожей на те, которыми донимал Аманбеков. Никто не спросил, когда и какую новую продукцию дадут предприятия. Всех интересовало другое — что нужно, чем помочь. Так поступают только друзья.
«Заводы — это индустриализация; индустриализация — социализм, а социализм — это партийная программа».
«Мы приехали вовремя!»
Иштван снял фуражку. Он шел по дороге. Еще совсем недавно она цеплялась за ноги сухими стеблями диких трав. А сейчас стала торной и широкой, ее хорошо видно даже ночью. Иштван улыбнулся светлым огонькам поселка, мерцающим вдали. И подумал, как легко и радостно идти, когда не устаешь.
В правлении еще сидел Карел Блага и что-то записывал в тетрадку.
— Не спишь?— спросил Иштван.
— Тебя жду. Ну? Что за разговор был?
— Хороший разговор,— ответил Иштван.
— Этого мало,— сказал Карел.
— А что бы ты хотел?
— Хотел, чтобы нас приняли в партию,— задумчиво ответил Карел.— Приняли, как своих, равных. Понимаешь?
— Понимаю... Ну что ж. Могу сказать: нас приняли.
2
Вчера еще стояла жара. А сегодня прибежал в степь ветер. Выдрал из-под жухлых трав бурую пыль, закрутился в смерчах и поставил сорные столбы до самого неба.
У Зденека, работавшего на крыше кожевенного завода, сорвало с головы фуражку, и она серой лепехой полетела в степь.
— Держи лето, осень пришла!— весело закричал он вслед.
Анна Славичкова плотнее закрыла котлы и впервые подумала, что кухню надо переводить в помещение.
Люди забыли о времени. Но стала на пороге осень, и все привычное враз изменилось: и недоконченные цехи, и беспорядочная площадка кирпичников, и не покрытые еще дома жилого поселка. До сих пор они вызывали радость, а сейчас — тревогу.
— Да...— Иштван смотрит на Белу Шперу.— Не накроет?
Бела подвижный, ловкий, любит адскую работу. Он не знает устали, никогда не испытывает робости. Говорит коротко, уверенно. Сейчас в его глазах поблескивают задорные огоньки.
— Потягаемся,— отвечает он и угрожающе натягивает на руки затертые до лоска брезентовые рукавицы.
В эти дни Иштван особенно глубоко почувствовал перемену: не стало равнодушных. Казалось, весь мир исчез, а жизнь — только здесь, на этом участке земли в десять квадратных километров. Забылись отдых, усталость. Едва заканчивался рабочий день, начинались заседания правления: то деловые, то скандальные. Рабочий день по общему требованию удлинили до двенадцати часов. Механические мастерские переводили на две смены. Мадьяры требовали для детей раздельного обучения в школе. А как решать? На всю школу — один учитель, и тот поляк. На кожевенном заводе Карел Блага приступал к монтажу. На мебельной фабрике дела хуже, но никто не может толком объяснить: почему? В конце концов назначили туда заведующим Томаша Локера: должен разобраться и навести порядок. В жилой поселок переселялись первые семьи, хотя дома все еще стояли без стекол и дверей. Бывшее общежитие постановили отдать под школу и столовую.
И где-то в сутолоке срочных дел и забот пришло спокойное сознание, что это и есть настоящий темп той новой жизни, ради которой идет стройка и ради которой нельзя уставать.
После перехода Белы Шперы в столярные мастерские, кирпичники остались без хозяина. Сразу посыпались жалобы строителей. Фанка Хаурова со своей бригадой вызвалась перейти туда. Кирпичники заметно подтянулись.
А через неделю Фанка явилась в правление.
— Убирайте от меня папашу Франтишека! Глядя на него, другие дремлют. Хватит!
— Что ты говоришь, дура?— вылез следом папаша Франтишек.— Ты думаешь, я не слышу? Я уже месяц хожу на работу больной. Вы посмотрите на мои ноги!— Папаша Франтишек задрал штанины выше колен.— Ты когда пришла на кирпичи? Вчера! А я записался с первого дня, хотя мог спокойно ездить на лошади!
Правленцы переглядывались с улыбками. Разъяренная Фанка не могла выговорить ни слова, потому что Франтишек строчил, как швейная машина.
— Вчера, когда у меня стали отниматься ноги, она заставила измерять температуру. Вы слышите? Куда я должен был ставить градусник?!..
— Дайте мне вместо этого пугала одну женщину,— выпалила, наконец, Фанка.— Он ни разу не сделал нормы...
— Ты ненормальная баба! Вы знаете, куда поставила меня эта дура? Я целый день бросаю песок на проклятое сито. Все забирают его для своих кирпичей, и песка никогда нет. Попробуйте измерить его!
— Ты же лентяй! Я вижу...
— Что ты видишь?— рассвирепел Франтишек.— Как ты смеешь позорить старого социал-демократа? Я выведу тебя на чистую воду!.. Анархистка проклятая!
— Что?!
— А то!— орал Франтишек.— Кто отдал Божене Шперовой пятьсот кирпичей?..
— Болван,— развела Фанка руками.
— Ага! Вы слышите, она начинает обзывать меня.
— Подожди, подожди, товарищ Гулка.— Иштван нахмурился.— Насчет Шперовой распорядилось правление. Божена скоро родит. Понимаешь? Мы и Белу отпускаем на час раньше, чтобы он смог скорее достроить свой дом.
— А у меня нет детей? Да? У меня их больше всех. Пойдите, посчитайте.— И потребовал:— Убирайте меня от этой террористки!
— Пойдешь ко мне, на кожевенный?— спросил его Карел.
— Конечно,— сразу согласился Гулка.— Я сам хотел проситься. Ты умный человек, Карел, и знаешь, что самое главное в работе — это нормальный бригадир.— Франтишек сверкнул на Фанку глазами.
— Тогда кончай скандал,— улыбнулся  Карел.— Работа хорошая: спокойно и не жарко. Будешь сторожем.
— Сторожем?
— Да. Получишь ружье — и охраняй по ночам строительные материалы.
Папаша Франтишек, несколько обескураженный, замолк. Но потом, победно взглянув на Фанку, ответил:
— Раз надо для общего дела, пожалуйста. Я всегда уважал дисциплину... Ох, и любишь ты, Фанка, устраивать скандалы. Сказала бы мне спокойно, а то прибежала в правление. Думаешь, тут дураки? Франтишека Гулку возьмут на любую работу.
— Теперь требуй казенный матрац,— съязвила Фанка.— Ночью на земле спать холодно.
Но Франтишек не удостоил ее ответом. Он вышел на улицу. Увидел Томаша Локера. Томаш читал письмо.
— Томаш, ты почему не на правлении?— громко спросил Гулка,— Сегодня там решают важные дела: меня назначили на новую должность.
— Я рад за тебя,— отозвался Томаш, не отрываясь от письма. «...Теперь ты директор и мне все понятно. Ты пишешь, что у тебя
много работы, а жить негде, и что мне надо подождать... Ты всегда меня обманывал... Еще не было ни одного, даже самого маленького директора, которому бы негде было жить. И я, конечно, зря подралась с Маржанкой...»
Томаш свернул письмо. «Что ответить Иржине?» Собственного дома он не строил. Жил за перегородкой в материальном складе мебельной, фабрики.
— Все равно вызывать надо,— решил он и провел рукой по щеке, густо заросшей щетиной.— Надо.

3
Еще когда Олекса Колобишка работал во временной кузнице, он приметил небольшого худощавого паренька-киргиза, часами наблюдавшего, как орудуют возле горна кузнецы. Под руками Колобишки блестящие круглые пластинки превращались в шестеренки, а железные заготовки — в отличные винты с тонкой резьбой. Большие раскосые глаза со стороны следили за каждым движением старого механика.
Однажды Колобишка попытался поднять громоздкую деталь на верстак и не мог. Он посмотрел на Долейша, но тот был занят. Колобишка снова нагнулся. В это время паренек-киргиз подбежал к нему и помог.
— Спасибо, товарищ,— поблагодарил Колобишка. Паренек улыбнулся, сказал доверчиво:
— Ничего. Не стоит.
— Как тебя зовут?— спросил Колобишка.
— Ермек. Айдаралиев фамилия.
— Куришь?— Колобишка протянул ему банку с табаком. Ермек покрутил головой.
И до этого ли было! Инструменты, разбросанные по верстаку, на которые он мог смотреть только издали, сейчас лежали совсем рядом. Колобишка все понял. Его внимательные глаза под лохматыми бровями потеплели.
— Интересно? Хочешь, научу?
Ермек покраснел, но решительно проговорил:
— Давай.
Колобишка показал, как держать напильник. Он поскреб пальцем шершавую наплавку на оси и сказал:
— Вот это все надо убрать.
— Ладно,— ответил Ермек.
Он смело приступил к делу, но так сильно дернул напильником, что расшиб палец.
— Осторожно,— предупредил Колобишка.— Не торопись.
Ученик оказался старательным. Он стал приходить на работу исправно. Колобишка научил его точить топоры. Обедали они вместе. Ермек вытаскивал из-за пазухи тряпку с большой лепешкой. Тряпку он расстилал на верстаке, а лепешку разламывал пополам. Скоро Колобишка знал, что Ермек живет в городе у брата. Раньше брат служил в армии, а сейчас работает в милиции. Родители остались в горах: отец кочует по пастбищам с овцами богатых киргизов.
— Целый день на лошадях.
— Все это изменится,— убежденно сказал Олекса.— На лошадях ездить за овцами не будут. На машинах.
Ермек захохотал.
— Шайтан-арба?
— Какая арба? Автомобиль!
— Баран убежит,— серьезно ответил Ермек.— Дороги нет. Камни во-о-т какие!— Он раскидывал руки.— Машина сдохнет.
— Не сдохнет — она железная.
Ермек щелкал языком, крутил головой. Но Колобишка не уступал. В конце концов Ермек соглашался из приличия:
— Сто лет пройдет, пока так будет.
Перед самым пуском мастерских Ермек пришел в барак расстроенный. Брата его переводили на работу в отдаленный район, и Ермек попросил принять его в коммуну.
Колобишка оказался в затруднении.
— В этом деле я человек маленький.
— Почему маленький?
— Понимаешь, не можем мы сейчас брать на работу. Денег нет. Зарплату платить нечем,— объяснял Колобишка.
— Плевать на деньги,— перебил Ермек.— Мне станок давай. Колобишка почесал в затылке.
— Пойдем к Ольдржиху. Он председатель,— решительно сказал он.
— Айда.
В правлении Колобишка объяснил в чем дело.
— Деньги не надо,— заключил за него Ермек.
— Можешь подождать день?— спросил Ольдржих.
— Два могу.
— Постараемся завтра к вечеру выяснить. Пока не обещаю.
— Почему не обещаешь?
— Необходимо посоветоваться, товарищ. Есть закон...
— Вот где закон!— Ермек ударил себя в грудь. Он расстроился вконец. Колобишка едва уговорил его пойти домой.
А на другой день, поговорив с Мельниковым и Иштваном, Ольдржих сообщил Ермеку, что он принят в кооператив. Ермек переселился на жительство к Колобишке. Он смастерил себе топчан, постлал на него кошму, а поверх нее — три толстых одеяла. Вместе с Колобишкой поднимался до работы, помогал засыпать землей потолок дома, штукатурить стены.
Но после открытия механических мастерских Колобишка стал замечать за Ермеком неладное. Стоило отвернуться, как Ермек исчезал. Напильники интересовали его все меньше. Завороженным стоял он возле токарного станка. Матей казался ему волшебником, которому повинуется машина, грызущая металл. Ермек следил, откуда идет к станку такая сила. Он ощупывал взглядом неустанный ремень трансмиссии, таинственно вздрагивающий электромотор, медленно затихавший всякий раз, когда Матей выключал в железном ящике рубильник. И этот ящик казался Ермеку тоже волшебным. Колобишка разоблачил Ермека.
— Променять, значит, хочешь слесаря на токаря?
— Зачем менять?— живо отозвался Ермек.— Учиться давай! Скажи ему про меня,— он показывал на Матея.
— Дезертируешь? Уходишь?— Колобишка испытующе смотрел на ученика.
— Машина! Понимаешь, машина! — горячо говорил Ермек и колотил кулаком в грудь.— Душа болит! Руки болят! Понимаешь?
— Машин много...
— Эта самая хорошая. Больше никуда не побегу,— твердил Ермек.— Скажи ему, пожалуйста.
— Ладно, посмотрим,— неопределенно отвечал Олекса.— Там замок принесли, иди ремонтировать.
Ермек послушно возвращался к слесарному верстаку. Проходил день, и все повторялось снова.

Глава одиннадцатая
1
Ольдржих с утра до вечера пробыл на складе. У него заболела голова. От куртки, замазанной олифой, противно пахло. Руки стали коричневыми от ржавчины, так как приходилось перебирать всякие болты, скобы, шайбы.
Дом шорника Антона Суханека, у которого жил Ольдржих, стоял совсем близко от мастерских, на первой же улице поселка. И все-таки Ольдржих едва добрался до него: он еще никогда не уставал так отчаянно.
Ольдржих умывался. Он третий раз намылил руки, но ржавчина въелась в кожу. Ладони погрубели, под ногтями синела грязь. Вонючая куртка валялась в углу веранды. Ольдржих подумал о ней, и ему нестерпимо захотелось влезть в мягкую тонкую пижаму и уснуть. Уснуть крепко и надолго. И чтобы никто не посмел разбудить его. Он скривил губы. Конечно, все это мечты. Пижама и халат лежат на дне его большого кожаного чемодана. Хороший костюм и пальто тоже там. Мертвые вещи. Ими нельзя пользоваться: увидят рабочие, и — прежняя история... профсоюзник, вельможа, чистоплюй.
Ольдржих прошел в свою комнату и лег на дощатый топчан, прикрытый тонким соломенным матрацем.
Тоска. Серая, гложущая тоска.
Он ждал ответа от Илека. Он не мог поверить, чтобы Илек оставил его сообщение без внимания.
Ольдржих долго колебался в те годы, когда нужно было выбирать для себя: либо оставаться в автономном профсоюзе, либо переходить в красные профсоюзы. И выбрал, казалось, самый правильный путь. Ведь пребывание в красных профсоюзах ничуть не отразилось на его личной жизни.
Семьи у него не было. Квартиру из трех комнат в Праге он сохранил за собой, объяснив, что это нужно для собраний. Он сделал тогда перестановку в одной комнате, а две другие остались такими же. В них, кроме него, никто не бывал. И как только наступал вечер, он сбрасывал с себя грубый рабочий костюм, одевался в привычную удобную одежду и мог смело выходить из дома, благо он жил не в рабочих кварталах.
Он мог провести время в ресторане, встретить приятных ему знакомых. Из-за того, что он ушел в красные профсоюзы, он не потерял их.
Но когда организовали коммуну «Интергельпо», двери многих завидных домов закрылись перед ним. И он не особенно огорчился. В газетах среди крупных заголовков, в сообщениях о митингах протеста нередко появлялась фамилия Ольдржиха. На него обращали внимание, потому что он умел говорить. У него не было нужды лезть за своей славой под пули. Ему достаточно было подняться на трибуну. Какие митинги! Какие речи!
И так — больше года...
Где?! Где он просчитался?!
Ольдржих лежал на жестком топчане и думал уже о песках, о жаре, наконец, о том ужасном дне, когда хоронили Коконя.
В тот день он понял, что сделал непоправимую глупость. Революция! Социализм! Чему он предпочел свою прежнюю жизнь? Красивым словам. Какая это революция, если она лишила его самых элементарных прав: встать сейчас и надеть халат.
Вся жизнь повернулась против него, Ольдржиха. Раньше он мог позволить себе уйти от политики, от своих профсоюзных дел, хотя бы ненадолго скрыться, скажем, в Карловых Варах. А теперь? Он был председателем этого кооператива, где можно рассчитывать только на неприличную болезнь — дизентерию — и даже умереть от нее. Он уже потерял свое достоинство, вынужден копаться во всяком хламе. А вчера грузил мешки с алебастром! Так могут делать Иштван, Карел; им наплевать на себя, а почему — этим он не хотел интересоваться. Они унижают его, Ольдржиха, на каждом шагу. Сейчас они всучили ему склад, а завтра заставят класть кирпичи. И он не может протестовать, потому что ему не на что опереться. Председатель! От его положения осталось одно звание. Он и не заметил, как его отстранили от всех дел.
«Как будто я дорожу этим идиотским титулом!»— злорадствовал Ольдржих.
Они не знают, что теперь он только и мечтает о том, как бы при удобном случае благополучно избавиться от этой обузы. Он не хотел бы очутиться на месте дезертиров, которым сам выдавал документы. Но если он останется, то все равно погибнет. Это бесспорно. Он подумал о том, какой сейчас вечер в Праге, и у него невольно вырвался стон.
«Когда же придет письмо от Илека!..»
Утром Ольдржих вышел на веранду. Со степи дул свежий ветерок, дышалось легко. Но взгляд скользнул по куртке, валявшейся на полу, и он вспомнил, что его ждет работа. Брезгливо расправив куртку, он напялил ее на себя.
И снова наступил сумасшедший день: все требовали строительных материалов. Ольдржих, измученный и злой, закрывал на замок дощатый сарай, когда к нему подошел Ян Горка.
— Одну минуту!
— Что такое?
— Мне нужно килограммов десять гвоздей.
— Ты брал вчера пятнадцать,— отрезал Ольдржих и положил ключ в карман.
— Послушай, Ольдржих, не валяй дурака,— серьезно сказал Ян Горка.— Ребята после работы хотят отгородить инструменталку. Типовая у нас занята станками.
— А куда вы истратили вчерашние гвозди?
— Ты что торгуешься? — В глазах Яна вспыхнул насмешливый огонек.— Мне гвозди не нужны. Своего дома я не строю. Хочешь, посмотри...
— Хорошо. Пойдем.
И Ольдржих направился к мастерским. Ян Горка только скрипнул зубами.
Смена уже закончилась. Молодые рабочие сидели возле груды досок.
— Вот здесь будет инструменталка,— показал Ян на угол.— Убедился? А вот материалы,— он кивнул на доски.
Шафранек молча повернулся к выходу. Горка пошел за ним. Вдруг где-то в деревообделочном отделении заиграла музыка, бодрая, нестройная, и сразу смолкла.
— Что это такое? —спросил Ольдржих у Яна Горки.
— Это наши балуются,— ответил Ян.— Венцель Вейвода собрал свою бригаду.
В цех вошел Иштван. Он натолкнулся возле дверей на Горку и Ольдржиха, увидел, что оба злые.
— В чем дело? — спросил он.
Ольдржих пожал плечами. За стеной опять заиграла музыка.
— Понятия не имею. Изволь послушать.
— Интересно!— сказал Иштван.— А ну, посмотрим. И первый направился в столярку.
В помещении деревообделочников возле стены белела свежими досками небольшая сцена. На ней расположилось десятка полтора рабочих. Перед ними стоял в замасленном комбинезоне Венцель Вейвода:
— Матей, ты ревешь, как кабан. У тебя расческа сломается! Матей виновато смотрел себе под ноги.
— Это же русская народная песня, — объяснял Венцель. — Ее нужно играть с чувством, начинать нежно, дольче, понимаете? Вот так...— Венцель вытянул шею, закрыл глаза и привстал на носках тяжелых сапог.— «Ах вы сени, мои сени...» Ну-ка, еще разок!..
Оркестр дружно взял начало. Скрипку и кларнет заглушили гребенки и ложки. Венцель зажал уши и затопал ногами.
— Вы же надорветесь! — заорал он и сразу обернулся. Иштван, навалившись на верстак, хохотал. Горка улыбался. Ольдржих побелел. Музыканты виновато заерзали на скамейках. Ольдржих подошел к сцене. Венцель замер, но потом тронул фуражку:
—Здравствуйте.
— Здравствуйте. Веселимся?— Ольдржих еле сдерживался.
— Да, так вот,— виновато начал Венцель. — Оркестр решили организовать. И хор... Но пока под эту музыку петь нельзя.
— Так, так.— Ольдржих постучал ногтем по доскам.— И сцену соорудили. Молодцы.
Музыканты облегченно вздохнули. Кое-кто улыбнулся. — А где досок взяли? — спросил Ольдржих.
Оркестр присмирел.
— Ну, скажите, пожалуйста. Может быть, и нам удастся раздобыть для строительства?
Венцель тупо глядел на Ольдржиха. Выяснилось, что доски украдены на разных участках по распоряжению руководителя оркестра.
— Безобразие! Ваш поступок граничит с вредительством.— И повернувшись к Иштвану сказал.— Я вижу, кое-кто из передовых коммунистов занялся не той самодеятельностью.
Матей густо покраснел и спрятал расческу в карман.
Ольдржих вышел из цеха.
— А гвозди?! — Ян Горка побежал следом.
— Доигрались? — спросил Иштван. Музыканты слезали со сцены.
— Куда вы?! — Иштван стал перед ними.— Чтобы такого безобразия больше не было. Чтобы к воскресенью песню выучить как следует.
И полез на сцену.

2
Около полуночи пошел мелкий дождь. Папаша Франтишек, зажав в одной руке ружье, потрусил под ближайший навес. «Какой это дождь? — подумал он.— Разве в Средней Азии может пойти настоящий дождь?»
Жиденький навес стоял на открытом месте поодаль от строений. Под ним хранили бочки со смолой. От бочек несло угарным запахом. Папаша Франтишек оставил свое пальто в маленькой конторке Карела и сейчас с горечью подумал о том, Что ему не везет. «Когда стояла жара и только ночью можно было чувствовать себя человеком, пришлось преть на солнце вместе с проклятыми кирпичами. А сейчас подвернулась сносная работа, так погода начинает выкидывать фокусы...»
Ветерок пронизывал потертую суконную куртку. Папаша Франтишек решил добежать до ближайшего цеха. Он выскочил из-под навеса и почувствовал, что мелкий дождь превратился в ливень. Отступать было поздно. Гулка сделал несколько хороших прыжков. Потом поскользнулся на глине, с маху сел в липкую лужу и взвизгнул:
— Дураки несчастные! Не могут поставить лишний столб с лампочкой!
Папаша Франтишек отряхнул одежду. Но она уже промокла насквозь. Тогда Франтишек рысцой побежал к конторке. Там он разделся донага и старательно выжал белье. Чертыхаясь, поскуливая от холода, Франтишек облачался и придумывал, где бы найти место потеплее. Конторку продувало насквозь: рамы стояли без стекол.
Накинув на плечи теплое пальто, Франтишек свернул папиросу. Он сладко затянулся и вдруг поперхнулся табачным дымом, закашлялся: ружья не было.
Как ошпаренный, он выскочил на улицу, на ходу надевая пальто. Дождь хлестал как из ведра. Маленькие электрические лампочки белели в темноте молочными пятнами. Папаша Франтишек, напрягая зрение, насчитал по меньшей мере пять-шесть луж. «В какой из них я упал?..»
Он вспомнил противное лицо Ольдржиха, когда тот под расписку вручал ему ружье. Шафранек предупредил, что за утерю оружия полагается уголовная ответственность.
— Тоже мне ружье!— вслух выругался Франтишек.— Прошлую ночь больше часа щелкал курком — и все была осечка.
Через минуту он с глухим рычанием полез в лужу. Ботинки потяжелели, пальцы ног в носках противно скользили. Пальто давило пудовой тяжестью. Гулка лихорадочно шарил руками по вязкому дну, но потом сообразил, что бежал к конторке не здесь. Навес в другой стороне: там вовсе не так светло.
Чтобы не ошибиться, папаша Франтишек вернулся к навесу. Определив направление, осторожно пошел в темноте. Через несколько шагов обнаружил лужу, стал искать ружье. Лужа оказалась большой, а Гулка помнил, что выскочил из нее сразу. Тогда он стал выбирать, где помельче.
Ливень не стихал. Лязгая зубами, папаша Франтишек едва добрался до холодной конторки, забрался в угол и погрузился в мрачные размышления.
«Теперь я пропал. Оказывается, я дурак. Пускай, что угодно говорят, но ехать из Чехословакии в Россию, чтобы сесть в тюрьму, не очень, интересно. Здесь свобода, но в тюрьмах, наверное, не лучше, чем в Чехословакии...»
Забрезжило утро. Дождь немного утих. Папаша Франтишек предпринял последнюю отчаянную попытку, прихватив в цехе железные грабли, которыми собирали мусор.
Ему уже оставалось проверить совсем немного луж, когда стали приходить первые рабочие. Они с недоумением оглядывали Гулку, похожего на дикого кабана. Переговаривались:
— Слушай, Франц, это не папаша Франтишек?
— Не знаю. Похож как будто...
Франтишек, стоя посреди лужи, свирепо скоблил дно граблями.
— Папаша   Франтишек   удит   рыбу?— весело   крикнул какой-то парень.
В это время Фанка Хаурова пришла за смолой и крикнула:
— Добрый день, папаша Франтишек! Вам уже пора домой. Только не забудьте ружье.
Ружье стояло возле крайней бочки.
— Что ты мне указываешь, дура! — заорал на нее Гулка. — Забирай свою смолу и иди работать!
Он угрожающе двинулся к навесу. Фанка убежала. Франтишек взял ружье и, не заходя в конторку, поплелся домой.
Он уже заранее выходил из себя, предчувствуя, как встретит его жена. Но переступив порог квартиры, растерялся. Жена и дети расхаживали между ведрами и тазами, а посреди большой комнаты стояло корыто. Мамаша Гулкова впервые встретила мужа руганью.
— Все люди дураки, а крыша течет у нас одних. Ты же совсем ненасыпал наверх земли! Как ты строил? Мы все промокли.
— А я не промок? — у Франтишека задрожали губы. — Где твои глаза? Я чуть не попал в тюрьму, а ты кричишь на меня за эту крышу. Знаешь, кто ты?..

3
Косые лучи солнца брызнули из-за гор, смыли с посохших трав дымчатый иней и подожгли их золотым осенним  пламенем. Из крайней улицы города на новую дорогу, ведущую к стройке, вылилась бодрая J песня, заполоскалась в тяжелом полотнище знамени.
На стройку маршем шли железнодорожные рабочие. В такт поступи едва заметно покачивались на плечах лопаты, ломы, кайла. За последними рядами потянулись подводы: одна, десять, двадцать, пятьдесят! Предстоял большой рабочий день, но коммунары оставили дома спецовки. Матей надел белую расшитую рубаху. Он старался смотреть на расческу, но невольно косил глаза направо, где лихо уперев руки в бока, стояла Фанка.
В колонне у знамени шел Тимофей Курочкин — секретарь партийной ячейки железнодорожников. Кончился последний куплет песни, и со стороны коммунаров в ответ оглушительно и весело грянуло: «Ах вы, сени, мои сени...» Венцель, казалось, вот-вот оторвется от земли. Фанка повернулась, увидела поднатужившегося Матея и ласково улыбнулась.
Навстречу железнодорожникам вышел — плечо немного вперед — Иштван.
Тимофей Курочкин остановился перед ним по-военному.
— Дорогие товарищи коммунары! Машинисты станции Пишпек прислали вам подарок: пятьдесят подвод каменного угля, сэкономленного для вас. Скоро зима и пусть вам будет тепло. А мы,— Курочкин показал на колонну,— прибыли на коммунистический воскресник. Давайте работу!
Еще вчера правление назначило пятьдесят временных бригадиров. Они по очереди подходили к Курочкину.
— Мне — двадцать человек.
— Двадцать человек, сюда!— кричал Тимофей, и от колонны отделялась группа людей. — Вот ваш бригадир. Знакомьтесь...
Какая работа — никто не спрашивал.
— Двадцать пять человек — сюда!..
А на дороге уже слышалась новая песня, еще более звонкая.
Низвергнута ночь, поднимается солнце
На гребнях рабочих голов.
Вперед, комсомольцы, вперед, краснофлотцы,
На вахту встающих веков!
— Комсомол идет! Будет дело, товарищ Иштван! — Курочкин хлопнул Иштвана по плечу.
— Будет дело! — весело ответил Иштван. Подбежал возбужденный Геннадий Старков.
— Комсомольский привет! Наши требуют самую тяжелую работу! Но в это время Геннадия сзади взял за чуб Иван Елистратович. Никто не заметил, откуда он появился.
— Требуешь?— спросил он Старкова.— Легкой работы нет. А ударную комсомольскую бригаду беру я. Давай десяток.
— Десять человек! — закричал Геннадий.— Будете первой ударной. Вторая — моя. Еще десять человек!..
Стройка ожила. Вместе с коммунарами на работу вышло около полутора тысяч человек. Анна Славичкава из-под ладони смотрела на народ и с тревогой оглядывалась на свою плиту, впервые показавшуюся маленькой.
Анна побежала искать Ольдржиха.
— Как же мне с обедом сегодня? Ольдржих отыскал Курочкина.
— Наша кухня мала, — сказал он без всякого предисловия. — Всех сразу не накормить.
— Что? — Курочкин рассмеялся. — Нет, так мы помогать не умеем. Посмотрите на наших.
Везде, где работали железнодорожники, Иштван увидел узелки, свертки, пакеты. Они пестрели кучками прямо на земле.
— Мы сами всех накормить можем. — улыбнулся Курочкин. — Все предусмотрено, дружище! И у комсомольцев — тоже. Это, брат, знаешь, что? Специальная инструкция горкома! Понял? Вот о самом Иване Елистратовиче позаботиться надо. Он-то про еду наверняка забыл.
Ольдржиху, Иштвану, Карелу, Яну Горке вместе с Мельниковым, Курочкиным и Старковым пришлось туго: стройматериалов не хватало» всюду. Почти половина людей занималась штукатуркой. Наиболее сильные перевозили оборудование со станции и помогали в монтаже. Остальные расчищали территорию, рыли котлованы, делали кирпичи.
Час спустя после обеда Ольдржих разыскал Мельникова.
— Десятидневный запас стройматериалов израсходовали. Ничего не осталось, — объявил он.
Иван Елистратович почесал затылок, потом повернулся к Старкову.
— Что ж, на нет и суда нет. Давай, Геннадий, переводи бригады на песни...
Молодежь, дождавшись свободной минуты, уже сама затевала веселые состязания. В одном месте пели русские, в другом — чехи, в третьем—украинцы, мадьяры, словаки. Гвалт, шутки, смех сменили стук молотков. Откуда-то появились гармошки, образовался широкий круг, в середине которого закаруселили пляски. Чехи и венгры учили русских  своим танцам.
К концу дня все стянулись к механическим мастерским. Оркестр Венцеля, обливаясь потом, без отдыха играл танец за танцем.
...Едва Матей освободился от оркестра, к нему подошла русоволосая девушка.
— Давайте знакомиться. Меня зовут Катей Морозовой. А вас? — На Матея смотрели задорные синие глаза.
— Иржи Матей, — ответил он и снял фуражку.
— Вы —комсомолец?
— Я коммунист.
— А сколько вам лет?
— Двадцать четыре.
— А мне двадцать,— сказала она.— Идемте танцевать.
— Я не умею,— смущенно признался Матей.
— Я научу!
Красный, вежливый Матей покорно пошел рядом.
Вдруг перед ними встала Фанка Хаурова. Матей первый раз увидел, что Фанка не смеется. Она показалась ему еще красивее, чем всегда. Только ему вдруг стало стыдно русской девушки: Фанка даже не взглянула на нее.
— Иржи, мне на минуту надо тебя, — сказала она по-чешски. Катя, не понимавшая языка, растерялась. Но к ней подбежал Зденек и весело сказал, кивнув на Матея:
— Зачем терять время? Пойдемте танцевать со мной. Я хороший.
— Правда? — Катя рассмеялась.
— Честное слово!
А Фанка шагнула к Иржи так близко, что он почувствовал ее дыхание.
— Пойдем отсюда...
Мастерские остались далеко позади. Возле холма Фанка остановилась, села на землю. Матей стоял рядом.
— Садись. Чего стоишь?
Матей сел. Он старался не смотреть на Фанку.
— Я никому тебя не отдам, — сказала она.
— А что скажет Тоничек?— спросил он.
— Не знаю.
Матея мучила совесть. Фанка сидела сбоку и молчала.
— Тоничек хороший парень, — сказал Матей.
— Пусть.
—А я подлец.
Фанка повернулась к нему, обняла его за шею, жарко прилипла к губам. У Матея остановилось сердце. Он уперся в ее грудь, отдернул руки, вскочил. Как в тумане, услышал ее голос:
— Я люблю тебя; Иржи! Я никому тебя не отдам! Матей повернулся и пошел, ничего не видя перед собой. А позади в степи смеялась Фанка...
Воскресник кончился. Правление подводило итоги. Наконец, Ольдржих, возбужденный и встрепанный, сказал:
— Два таких дня стоят месяца. Один такой месяц — и мы на год опередим план.
— Вот как строят социализм!
— Теперь надо свою литейку!— предложил Ян Горка. — Не век же сидеть на лопатах и подковах. Что это за продукция?! Оборудование у нас куплено. Посылайте телеграмму, чтобы его срочно отгрузили.
— Все сразу не делается,— сказал Ольдржих.
— А я требую!
— Когда вы приучитесь к порядку? — осадил обоих Иштван. — Давайте думать о следующем воскресенье. Надо обеспечить работу. Где взять деньги на строительные материалы?
— У меня,— сказал Карел.— Двадцать тысяч. Все смолкли, как оглушенные.
— Откуда?— спросил, наконец, Шафранек.
— Ссуда конторы «Кожторгсырье» в счет будущей переработки кож.
— С ума сошел, — сказал Ольдржих. — Где ты возьмешь столько кожи?
— В той же конторе.
— Молодец, Карел, — громко одобрил Бела Шпера. — Я тоже даю десять тысяч: аманбековские.
— Вот это да!
— А почему о деньгах не знает правление? — недовольно спросил Ольдржих.
— А вот и знайте. Самостоятельность. Сами договорились, а теперь ставим в известность. Заносите на баланс.
Кругом   одобрительно  зашумели.   Иштван  улыбался. Ольдржих едва скрывал досаду: в хорошем деле его снова обошли.
— Беды нет, товарищи. — Иштван постучал кулаком по столу— Понемногу научимся действовать организованней. А пока давайте все-таки подумаем о следующем воскреснике.
На неделе Иштван еще раз побывал у Мельникова. Иван Елистратович сообщил ему новость. Помимо воскресников, комсомольцы решили организовать на стройке пять постоянно действующих шефских бригад по двадцать человек каждая.
— Пропадем с материалами, — сказал Иштван.
— Выживешь, — успокоил Мельников. — Для своих бригад шефы обещают найти и материалы, и транспорт. Это же комсомол, наш комсомол!
А через несколько дней в столярном цехе показывали кино. В середине сеанса от дверей неожиданно послышался голос папаши Франтишека.
— Бела Шпера здесь?
— Тише!
— Уберите его!..
— Что?! Ты знаешь, зачем я пришел? Наплевать мне на твое кино!— заорал на кого-то папаша Франтишек. — Бела! Там, в больнице, Божена родила сына! Чего ты сидишь тут, дурак!
Половину экрана закрыла черная подвижная тень: это Бела пробирался к выходу. И вдруг Зденек крикнул:
— Да здравствует первый коммунар, родившийся на братской рабочей земле! Ура!
— Ура-а-а!
Бела Шпера плыл к выходу на руках.
4
Власта целый день убирала от станков стружки, обрезь и опил, Работа считалась легкой. Но неуклюжая тачка вывертывалась из рук, и стоило больших трудов не опрокинуть ее. На ладонях сразу же вздулись и лопнули мозоли. Власта обмотала их платком и вытерпела до вечера. Вернувшись в барак, всплакнула.
Усталость убивала всякий интерес к окружающему. Власте показалось даже, что она поняла причину равнодушия Карела. Теперь ей самой не «хотелось разговаривать, не хотелось никого слушать. Власта перестала замечать свои погрубевшие руки, научилась наскоро, не заглядывая в зеркало, прибирать волосы.
Она примирилась со своей участью.
И странно: Карел стал ласковей и внимательней. Иногда он даже забегал в столярное отделение и помогал ей. В такие моменты Власта была почти счастлива. Карел уходил, и она снова начинала думать, для чего нужна Карелу ее бессмысленная жертва.
Они переехали в свой дом. Власта ни с кем не встречалась. Иштван поселился вместе с ними, и Власта слышала его разговоры с Карелом.
Даже дома они без конца обсуждали пуск первого цеха кожевенного завода, монтаж на мебельной фабрике и закладку общественного фруктового сада, нужного разве одному Колобишке.
И оставаясь с ней, Карел не мог забыть о делах. Она чувствовала в нем прежнюю теплоту и любовь, но сердце отказывалось принимать их вперемежку с заботами об алебастре и электроэнергии. В ней все протестовало против такой жизни, подчиненной бесконечной лихорадочной стройке.
Как-то во время работы Власта неожиданно для себя раньше обычного управилась с уборкой. И сразу услышала бодрый голос Белы Шперы:
— Молодец, Власта! Мы не можем успеть за тобой.
Власта несмело улыбнулась. Просто на этот раз она неожиданно для себя убрала мусор раньше, чем обычно.
— Отдохни, — посоветовал Бела. — Больше сил будет.
Власта присела на свою тачку. Впервые она приглядывалась к тому, как работают другие. Вдруг она ощутила, что сегодня почти не устала.
Дома рассказала об этом Карелу. Он обрадовался. Забыл про свой кожевенный, про все другие дела и целый вечер не отходил от нее. Власта не видела Карела таким с тех пор, как приехала к нему в Жилину накануне отправления транспорта.
Она с затаенней радостью присматривалась к Карелу. «Все-таки он любит меня одну. Может быть, вправду наступит время, когда ему надоест все это...»
В ту ночь Власта заснула легким хорошим сном.
Карел по-прежнему задерживался на заводе, и она придумала для него маленькую радость. Возвращаясь раньше домой, одевалась так, чтобы он обязательно увидел, какая она красивая, и шла встречать его. Останавливалась недалеко от конторы и ждала, когда появится Карел.
Он подхватывал ее на руки и долго кружил.
— Хватит, Карел! Ох, хватит!
Тогда он опускал ее, и они вместе шли домой.
Однажды палаша Франтишек по дороге на ночное дежурство остановился и долго смотрел на Благовых. Увидев Зденека, сказал:
— Не каждый может так крутить свою жену, Зденек! Моя старуха не побежит ко мне. Что?
— А какой толк, папаша Франтишек? — спросил Зденек.— Тебе все равно ее не поднять.
Папаша Франтишек рассердился.
— Разве ты можешь что-нибудь понимать!
Но Зденек не слушал его. У него своя забота. Он знает, что каждый день воскресники проводить нельзя. А что же делать, если так хочется увидеть русскую девушку Катю?
Зденек с тоской смотрел на город.
В поселке Карела и Власту окликнул радостный Томаш.
— Скоро приедет Иржина! — Не удерет опять?
— Не удерет!
Карел наклонился к Власте:
— А ты не уедешь?
Она зажала ему рот рукой и улыбнулась.
— Фу, колючий...
На кожевенном заводе установили паровой котел. И теперь каждое утро там гудит гудок. Сначала его еле слышно, но потом он набирает силу, несется над поселком и улетает в степь, выбеленную до самого края молодым снегом.

Окончание следует.