top-right

1962 №2

Николай Кожевников

Гибель дракона

Роман

20
Отряд Сан Фу-чина занял перевал в срок. Не успели бойцы окопаться, как заставы донесли: по дороге движется батальон японцев с тремя пушками. Сан Фу решил окружить колонну, заняв господствующие над дорогой высоты впереди и сзади батальона. По сторонам дороги — пропасть и лес. Куда будут пробиваться японцы? Назад? Вряд ли. Зная порядки японской армии, Сан Фу был уверен, что колонна станет упорно стремиться вперед. Он послал в обход роту во главе с комиссаром. Сам остался на вершине. Чжу Эр, не слушая уговоров, занял место в первых окопах, рядом с бойцами.
— Я солдат, товарищ командир, не так ли?— взгляд его был суров и тверд.— Я иду в бой так же, как и любой патриот.
Этот первый открытый бой был тяжелым. Многие партизаны, еще недостаточно обученные, воевали неумело. Отряду пришлось отступать. Рота Шин Чи-бао, ограниченная в действиях узкой бровкой дороги, не отвлекала на себя значительных сил японцев, как па это рассчитывал командир.
Отряд нес потери и медленно отходил к вершине, где его ждала гибель: на голой вершине партизаны стали бы отличной мишенью для японских артиллеристов.
Неожиданно поднялся человек. Он был виден всем: и японцам, и партизанам. Невысокий, седоволосый, казавшийся хрупким и беззащитным, он звонко крикнул:
— Коммунисты, вперед!
И неведомая сила будто толкнула Сан Фу-чина туда, к нему, вперед, под пули японцев. Прикрывая Чжу Эра, встал Римота; сутулясь, по своему обыкновению, поднялся старый Лю Цин. Михаил бежал, задыхаясь от ненависти: вот он, враг, вот, вот, вот!.. И ярость гнева, и душевную боль вложил он в свой первый удар штыком... Партизаны без выстрелов, молча кинулись на японцев и сошлись в рукопашной схватке. Японцы начали отступать. Тут ударили пулеметы роты Шин Чи-бао, и в течение получаса все было кончено...
Братская могила выросла на голой вершине. Погиб Лю Цин, закрыв своим телом Чжу Эра. Погиб Гончаренко-младший, отбив у японцев пушку. Он успел выстрелить по наступающим почти в упор из этой пушки.
Откуда-то принесли выглаженную дождями и ветром серую плиту и положили на могильный холм.
Раневым — их было много, больше половины отряда,— вырыли землянки, сделали шалаши.
Второй бой был легче: роту японцев смели с дороги залпами орудий.
До начала августа никто не тревожил партизан, отряд нес только караульную службу. Бойцы, почувствовав силу, узнав торжество победы, рвались вниз искать и уничтожать врага. Чжу Эру и Шин Чи-бао приходилось сдерживать партизан.
Отряд рос не по дням, а по часам. Чжу Эр и Шин Чи-бао подолгу разговаривали с новыми бойцами, расспрашивая о жизни, о японцах, о движении их войск. Совсем недавно в отряде появилась присланная из Китая рация, а с ней вместе — радистка, смешливая Цю, сразу ставшая любимицей отряда. Партизаны теперь знали обо всех событиях, которые происходили в мире. Допоздна засиживались у костра, слушая рассказы Чжу Эра о войне в Китае, о Народно-Революционной армии, частью которой стал теперь отряд Сан Фу-чина, как и все партизанское соединение «Хинган».
Шип Чи-бао, разбуженный однажды часовым, ничего не мог понять. Ему казалось, он только уснул.
— Что?— спросил он тревожно.— Японцы? Часовой приложил палец к губам и шепнул:
— Слушай...
Высоко над горами на восток летели самолеты. Их, видимо, было много: не успел Шин Чи-бао одеться, рокот моторов заглушил все. Шин Чи-бао перестал слышать, что говорил ему часовой. А тот уже кричал во весь голос:
— Чьи? Чьи это могут быть самолеты?
Подошел Чжу Эр. Поздоровался. Постоял несколько минут молча, прислушиваясь к удаляющемуся гулу моторов.
— Советские!— вдруг сказал он и, поправив очки, обернулся к Шин Чи-бао.— Не так ли?
— Так... Это же... — комиссар не мог говорить от волнения.
— Да! — радостно подхватил Чжу Эр. — Это конец японской оккупации. Это мир и свобода, товарищ!
К ним подходили партизаны, прислушивались, постепенно окружая их тесным кольцом. Опять послышался нарастающий гул самолетов, невидимых в темноте. Люди что-то кричали, приветственно махали шапками. Потрясая листком, испещренным записями, радистка Цю еле протиснулась к Чжу Эру.
— Война! — взволнованно кричала она.— Русские объявили войну Японии. Это их самолеты! Вот! — и отдала записи Чжу Эру.
Радостным, приветственным шумом отозвались партизаны, но их крики покрыл мощный гул моторов третьей волны советских бомбардировщиков.
21
Первая и вторая роты батальона Карпова отрезали центр города от вокзала и загнали японцев за стальные двери дотов. Карпов приказал минировать выходы и вести наблюдение. Он отослал часть людей к вокзалу, где, судя по выстрелам, разгорался бой, а сам с Золотаревым и Камаловым начал пробиваться к штабу ударной группы. На соседних улицах то и дело вспыхивали ожесточенные схватки, гремели взрывы гранат, слышались крики и автоматные очереди.
Решительного перелома еще не наметилось. Но японцы, деморализованные мощным натиском, отходили к укрепрайону под защиту орудий и железобетонных стен дотов. «Только бы загнать их в укрепрайон,— думал Карпов, — освободить город. Войска пойдут вперед». Он бежал рядом с Золотаревым. Позади топал запыхавшийся Камалов. Карпов не думал об опасности. Сейчас было одно желание: скорее попасть на КП, отослать донесение в политотдел. Были уже первые герои-солдаты, о них должны узнать все. В планшете лежали заявления: «В бой хочу идти коммунистом». В центре квартала, из одноэтажного особняка с каменным драконом над подъездом, грянули выстрелы.
— Ложись! — крикнул Карпов,— Никто не ранен?
— Нет, вроде целы, — послышался голос Золотарева. Он укрылся за чугунной тумбой.
Выстрелы из особняка прекратились. Карпов быстро перебежал улицу. «Наверное, смертник,— мелькнула мысль, — ну, мы сейчас доставим ему удовольствие повидаться с тенями предков». Вот н окно. Он приподнялся на носки и кинул гранату. Бегом — к другому. Вторую! Мысль работала четко: два окна, две комнаты, человек оглушен или убит. Прижавшись к стене, Карпов переждал взрывы. Оконные рамы вылетели. Стекла со звоном рассыпались по мостовой.
...Казимура, оглушенный взрывом, бросил винтовку и заполз в ванную комнату. Что делать? Сейчас они непременно придут сюда! Он кинулся к окну в сад... Крепкая решетка не поддавалась его усилиям. Какой идиот делает решетки в доме! И вспомнил: сюда он запирал непокорных китаянок. Казимура укусил себя за руку. Попался! Теперь смерть. Сунуть бы сюда ту проклятую гадалку. Его блуждающий взгляд упал на ванну...
Карпов прыгнул в окно и зажег фонарик. Золотарев с автоматом наготове осматривал углы. Никого. Взрыв раскидал мебель. Штукатурка со стен и потолка обвалилась. Облака известковой пыли смешались с клубами дыма от тлеющих тряпок, кучей наваленных на полу. Золотарев ногой отбросил парадный китель с погонами майора.
— Важная птица... майор! — усмехнулся он.
Фонарь осветил узкую дверь. Золотарев дал по ней очередь. Сорванная с петель дверь с треском упала.
Они вошли. В ванной комнате разбросаны щепки, дрова, белье. Ванна до краев полна черной жидкости. Карпову показалось странным: для чего налита эта грязь?
—Ну-ка, потревожь,— сказал он Золотареву.
— Вонь разводить...— недовольно буркнул тот и, схватив полено, ткнул им в ванну. Вместе с брызгами показались руки, судорожно хватавшие воздух, а потом голова японца с тростинкой, зажатой в зубах.
— Ох ты!..— вскрикнул Золотарев, отскакивая к стенке.— Хенде хох!
В комнату вбежал Камалов. Он расслышал возглас Золотарева и, блеснув улыбкой, сказал:
— Это японец, товарищ старшина! Он по-немецки не понимает. Дрожащий японец вылез из ванны. С него текло. Он снял очки,
протер их и, близоруко щурясь, вынул вату из ушей и носа.
—Ну, все равно — фашист! Пусть понимает,— ответил Золотарев на замечание Камалова.— У меня переводчик сердитый: момент — и на тот свет!
— Сорева ватакуси...  — Казимура поднял руки, лихорадочно обдумывая: что лучше? Притвориться не знающим русского языка или... Пожалуй, и в самом деле застрелит. Переводчика нет.
— То-то, — засмеялся Золотарев и, обращаясь к Карпову, спросил: — Зачем его в ванну занесло?
— Маро-маро   хитрось, — неожиданно   по-русски   сказал японец и улыбнулся, обнажив желтые  зубы — Войенно хитрось...  уважаемые  капитана росске...— Казимура выбрал из двух зол меньшее. Он стал нарочно коверкать русские слова, подражая русско-китайскому жаргону, который мог знать и простой солдат.
— Тоже, сообразил! — рассмеялся Камалов, глядя на жалкую фигуру японца, похожего на общипанную курицу.
— Не притворяйтесь, майор!— строго   сказал   Карпов и приказал Камалову принести китель с погонами.
Казимура растерянно молчал.
— Оденьтесь! — Карпов пристально   смотрел   в   трусливые глаза японца.
Кое-как стянув мокрую одежду, Казимура нехотя переоделся. Парадный китель, подогнанный опытным портным, сидел как «влитый», подчеркивая ширину плеч и узость талии. Теперь — конец! В смертельном страхе Казимура закрыл глаза. Где теперь веселый американец Айронсайд? Он обещал дать сигнал, если русские задумают выступить. Обманул... Как и его обманул капитан Казимура: много сказал, но все неправда, выдумка. Пропали доллары... много долларов. Может быть, Айронсайд еще и выручит — они союзники... Много, очень много рассказал бы Казимура теперь веселому Айронсайду. Нет, он не стал бы лгать. Нет!.. Голос русского офицера прервал эти лихорадочные мысли:
— Где ваши погоны, майор? — Карпов отбросил ногой мокрый китель.
— Я... я.... — Казимура растерялся окончательно.— Я не заметил, как они свалились...
Смешливый Камалов хохотал все время, пока обыскивали японца, доставая мокрые документы из многочисленных карманов.
— Куда этого водолаза девать, товарищ старший лейтенант? — все еще улыбаясь, спросил Камалов.
— Веди на пункт сбора пленных. Регулировщики покажут, где он. И немедленно передай переводчику документы с ним вместе, — кивнул Карпов на сгорбившегося майора. — Это, должно быть, важная птица... водолаз! — не выдержал, засмеялся и Карпов.
Казимура, все еще надеявшийся на какое-то чудо, понял теперь: не только карьера, но и жизнь его окончены...
В штаб группы Карпов попал только в пятом часу. Над горящим городом занималась тусклая заря. Сопротивление японцев было подавлено. Наступила тишина. Только у моста иногда еще слышались редкие выстрелы, и на восточной окраине рассыпали дробь пулеметы.
В полуразрушенном фойе кинотеатра Карпов застал и Харченко, и Макаровского. Напротив горела жандармерия. Кровавые отблески пламени освещали лица.
— Пока нет коменданта, — сказал Харченко, — придется тебе, Карпов, заняться снабжением населения продуктами. Склады знаешь где?
— Знаю.
— Ну, выполняй,
К утру японцы были прижаты к реке за восточной окраиной, укрепленный район блокирован.

22
Странное впечатление производят улицы Токио в предрассветные часы, когда загорается нежная полоска зари. Отдыхая после шумного дня, немые дома спят, как и люди в них. Окна — глаза домов — плотно закрыты шторами. Сильнее, чем днем, городские запахи: вонь гниющих отбросов в многочисленных каналах, удушливый пар гниющего мусора во дворах, на улицах, на местах пепелищ — следов американской бом-
бежки. Это Токио, заселенный беднотой: рабочими многочисленных заводов и заводишек, грузчиками портов, рикшами — словом, теми, кто дает городу жизнь. На мостовой, заменяющей тротуары в этих причудливо искривленных мрачных переулках и тупичках, раскинутых на десятки километров под сотнями мостов и мостиков, перекинутых через многочисленные каналы, спят сотни тысяч безработных и нищих. Но это, как говорят японцы, «второй Токио». О нем не пишут в газетах, не говорят по радио, к нему никогда не обращается «божественный император». Кажется, люди питаются здесь одним воздухом: ничего съестного нет в мусоре. Все, что немного пригодно в пищу: картофельная шелуха, трава, заплесневелые капустные листья, тонкая кожура редьки, становится предметом ожесточенных споров. Это «второй Токио».
«Первый»— за рекой Сумидо, на холмах Акасака и Кодьзимати. Он утопает в нежной зелени каштанов, скверов и парков (под скамейками и здесь, однако, спят те же люди «второго Токио», неспособного, несмотря на свою поражающую величину, вместить всех обездоленных). «Первый Токио» — это виллы, дворцы, гостиницы, особняки, многоэтажные здания магазинов, министерств, полицейских и жандармских управлений. Здесь покой господ охраняют полицейские: на каждом углу по трое, у каждого подъезда по одному. «Первый» отгородился от «второго» штыками и пулеметами. Фигуры жандармов, полицейских и солдат, бродящих по сонным улицам, похожи на паразитов, ползающих по телу спящего человека, — такие же молчаливые, тихие, почти не заметные, но готовые в любой момент пустить в ход свое острое жало: клинок, пистолет, винтовку.
Два мира живут в городе с одним названием.
Утреннюю тишину встревожили мотоциклы: по три в ряд они бешено мчались по улицам, сопровождая легковую машину цвета кофе с молоком. Город прислушался к шуму, посмотрел на улицу, чуть приподняв веки-шторы. На большой скорости машина проскочила мост через канал, наполненный затхлой, покрытой плесенью водой, и уже тише пошла по району Чуо-ку—району императорской семьи. В начале обширной Императорской площади машину остановили патрули. Шофер показал пропуск и не разрешил заглянуть в кабину для пассажиров. На подножку вскочил офицер, и машина медленно покатилась вдоль сложенной из дикого серого камня двухкилометровой стены, отгораживающей дворцы божественного императора от суетного мира. Стена эта как бы поднимается из неподвижной воды стометрового рва. Редкие мостики охраняют десятки солдат.
По обочинам дороги зеленели газоны, усыпанные яркими цветами. Кое-где среди газона торчали приземистые, похожие на грибы, горбатые сосенки. Уныние было разлито в сумеречном воздухе: оно струилось от серого камня стены, от неподвижной воды рва, от древних, щербатых арок мостов, от фигур солдат, поникших, сгорбленных, словно карликовые сосенки. Машина свернула на один из мостов. Повинуясь знаку офицера на подножке, ворота в стене, надсадно скрипнув, приоткрылись, пропустили автомобиль и снова захлопнулись. Мотоциклы остались за мостом.
В Токио нет единой архитектуры. Токио — смешение стилей всех времен и народов. Только за стеной Императорской площади еще высятся крутые, с поднятыми краями крыши, взбегают ломаной линией ступеньки. Там сохранился — правда, уже модернизированный веком пара и электричества — кусочек старой Ямато, послесёгунского периода. Около одного из дворцов машина мягко остановилась. Офицер спрыгнул с подножки и почтительно открыл дверцу. Старчески покряхтывая, опираясь на резной костыль вишневого дерева, из машины, отстранив желающего помочь офицера, вышел барон Ивасаки. Следом за ним легко выпрыгнул Гаррисон. Он удивленно оглядел дворец, окна, затянутые желтыми шторами, уродливые сосенки, карликовые березки, стелющиеся у ног, как трава.
— Вы в сердце Японии, мистер Гаррисон, — учтиво поклонился Ивасаки, жестом приглашая американца следовать за офицером, уже поднимавшимся по ступенькам.
— О' кэй! — Гаррисон, бодро шагая через две ступеньки, быстро нагнал офицера. Ивасаки шел, тяжело дыша, не успевая за длинноногим американцем.
В одном из залов, на полу, покрытом мягкими циновками, ожидали, удобно расположившись на вышитых подушках, вершители судеб Японии — главы «старых» и «молодых» дзайбацу, старейшие представители родов, владевшие богатствами Ямато. «Совет богов». Их собрали сюда вести о войне с Россией. Все они, одетые в черные широкие халаты, походили на ночных птиц, слетевшихся в одно дупло. В комнате было странно тихо, все молчали, задумчивые и сосредоточенные. Для Гаррисона принесли кресло и курительный столик. Он удобно устроился и тотчас задымил сигарой. Минут пять прошло в молчании. Ивасаки, сплетя пальцы рук, думал, как начать разговор, ради которого они собрались. С вопросов вежливости? Вежливость!.. Атомные бомбы падают на города. На беззащитные города. Верфь в Хиросиме вышла из строя — разве покроются убытки вежливыми извинениями Гаррисона? А Нагасаки? Заводы сгорели, сплавился металл, станки негодны даже на переплавку. Вопросы вежливости... Он чувствовал, что молчание затягивается непростительно долго, и, неожиданно для самого себя, тихо и грустно начал:
— Мы должны, господа, после обсуждения делового предложения мистера Гаррисона, высказать одну, общую для всех, я осмелюсь думать, точку зрения на текущий момент. Император ждет нашего мнения.
— Русские танки в Хайларе! — с придыханием воскликнул сгорбленный годами старик в очках.— Арсенал разбомбили! Халун-Аршан отрезан! Линькоу взят. Цзямусы под ударом!
— Ясуда-сан знает, как всегда, больше всех, — поклонился Ивасаки в сторону старика.— Но насколько хватит усилий русских?
Никто не ответил, хотя Ивасаки выдержал значительную паузу.
— Я осмелюсь с прискорбием сказать высокому собранию, что этого никто не знает, — Ивасаки глубоко вздохнул, и, словно в ответ ему, вздохнули все.
Гаррисон почувствовал, что наступило время изложить то, ради чего он пересек океан. Он встал, внушительно откашлялся и, раскурив сигару, заговорил медленно и веско:
— Президент поручил мне, господа, передать вам его пожелания процветания и счастья вашим уважаемым семьям и вам лично, — он заметил, что японцы недоуменно переглянулись. — Президент поручил мне от его имени предложить вам...— он раскурил сигару, затянулся,— ...почетную капитуляцию. Почетную не для страны — для вас господа! — Гаррисон прошелся по комнате. — Но моя миссия не ограничивается только этим. Я уполномочен сообщить вам, что американская армия гарантирует неприкосновенность японского капитала в стране, сохранение императорской власти и существующей формы государственного правления,— сигара описала полукруг. — Мы, американцы, гарантируем вашему народу демократию. Нашу, американскую демократию. Во главе с императором, если вы хотите.
Гаррисон многого не знал, но по-своему честно выполнил поручение Трумэна: убедить глав дзайбацу капитулировать, обещая, что угодно в будущем. «Там увидим, — сказал на прощание Трумэн, пряча глаза за стеклами очков. — Если на острова придут русские, дзайбацу потеряют все. И это будет самая большая наша потеря в этой войне. Невозвратимая потеря. Придем мы... там будет видно».
Если Япония не согласится на капитуляцию, то, как опасались американские воротилы, русские непременно высадятся на островах. Этого они допустить не могли. Япония, обнищавшая за время войны, становилась прекрасным источником сырья и рынком сбыта. Давно связанные с дзайбацу, американские фирмы рассчитывали после победы прибрать к рукам и промышленность Японии. Во-первых, самую развитую отрасль — текстиль. Географическое положение Японии давало право стратегам Пентагона утверждать: тот, кто владеет Японией, становится хозяином Дальнего Востока. Но это были планы на будущее. Теперь же Гаррисону предстояло добиться только одного: ценой любых обещаний склонить дзайбацу к капитуляции.
«Большая политика» начинала осуществляться. Гаррисон старался еще и потому, что на этой операции он зарабатывал свои непременные пять процентов. Не на один же год будет оккупирована Япония. Все договора, поставки, расчеты пойдут через его руки. И с любой сделки — пять процентов...
Наступила тишина. В комнате стало нестерпимо душно. Гаррисон расстегнул намокший крахмальный воротничок сорочки и закурил новую сигару. Он сказал все, что мог сказать.
— Будущее темно и неясно... — словно про себя бормотнул Ясуда, и все согласно закивали.
— Темно и неясно, говорите? — живо обернулся Гаррисон. — Сейчас я рассею темноту и внесу ясность! — он вытер шею. — Вы сами виноваты, господа, что проиграли войну... так скоро, я хочу сказать. Мы рассчитывали вести войну на востоке до сорок седьмого года, если не дольше. Вы меня понимаете? — он смотрел на присутствующих ясным взглядом. Японцы закивали. — Но... вступила третья сила. Этого мы уже не могли предотвратить. Америка не может ручаться, — Гаррисон сорвал размокший воротничок, — что завтра русские не начнут бомбить Токио. И тогда... Ну, вы понимаете, что будет тогда. Америка не может ручаться и за то, что русским не придет в голову завтра высадить десант на острова.
— Мистер... — начал было Ивасаки, но американец перебил его.
— Вы хотите твердых гарантий? — воскликнул он, снимая сюртук. — Пожалуйста! Я имею полномочия гарантировать наш устный договор именем Америки,— он вынул из кармана сложенный вчетверо плотный лист бумаги, неторопливо развернул его и передал Ивасаки. Описав круг, бумага вернулась Гаррисону.— Этого достаточно, господа? — во-прос прозвучал торжественно.
— Мы понимаем ваше высокочтимое предложение так: во-первых, ваша армия сохраняет наш политический строй,— Ивасаки оглядел присутствующих; старейший, Ясуда, кивнул. — Во-вторых, вы не ограничиваете власть императора; в-третьих, вы сохраняете наши концерны; в-четвертых, мы сохраним армию...
— Э-э-э! Я этого не говорил, — перебил его Гаррисон. — Вы сохраните армию. Пусть! Но, знаете, под каким-нибудь соусом... Резервные корпуса полицейских, подсобные части для американских войск... На первое время. Хотя бы на первое время.
— Извините, мистер Гаррисон, мы поняли вас, — Ивасаки наклонил голову. — Я продолжаю. В-четвертых, вы сохраняете нашу армию и флот. В-пятых, мы, — он обвел рукой сидящих, — сохраняем за собой право назначать и сменять кабинет министров... Простите, направлять и контролировать выборы. Правильно ли мы вас поняли?
Снова присутствующие, как заводные куклы, согласно закивали головами.
Гаррисон взъерошил остатки волос, подумал  несколько секунд и ответил решительно:
— Совершенно правильно.
Наступило некоторое оживление. Послышался тихий шепот. Ясуда заговорил, размахивая руками:
— Я осмелюсь спросить, — прошепелявил он, обращаясь к Гаррисону, — зачем же ваш сенатор, мистер Коннели, заявил на весь мир: «Слава богу, русские вступили в войну,— значит, война кончена». Как же понимать ваше теперешнее заявление, мистер Гаррисон?
Тревожная тишина повисла в комнате.
«Выжил из ума, старый идиот! — злобно подумал Гаррисон о сенаторе.— Черт его дернул за язык».— И любезно ответил:
— Видите ли, господин Ясуда, для общественного мнения иногда необходимо высказывать и такие вещи. Что поделаешь? — он полол плечами. — Бизнес!
Японцы заговорили между собой. Видимо, они никак не могли прийти к общему решению. Барон Ивасаки молчал. Ясуда поддакивал всем. Особенно горячился Мицуи — бодрый старик с черной атласной повязкой на левом глазу. «Не хочет расставаться с Кореей и Маньчжурией,— подумал Гаррисон, внутренне усмехаясь.— Нет, господа, кончилась ваша эра на востоке. Идет другой хозяин... Так, кажется, выразился Трумэн?..»
И, словно в ответ на его мысли, глава Мицуи спросил:
— Господин Гаррисон... — он даже привстал в волнении. — Мы лишаемся главного — Кореи, Маньчжурии, Китая. Наконец, гибнет тысячелетняя мечта нашего народа о создании сферы процветания, о Приморье, нагло отторгнутом русскими...
Гаррисон сочувственно вздохнул и, бросив сигару, откашлялся:
— Господа, очень душно,— он вытер пот. — Временно вам придется отказаться от создания сферы. Дело в том, что вы выбрали неважного союзника и... — он принужденно улыбнулся. — И напали не на того врага, но, господа,— Гаррисон поднял палец,— время исправит эту ошибку. Как говорили древние, «ваши враги — мои враги», — Гаррисон засмеялся… — Нам нужно время. Я думаю, что после атомных бомб, сброшенных на Нагасаки и Хиросиму... вы, надеюсь, проинформированы? — японцы закивали. — От Нагасаки остался прах. Хиросимы больше не существует... Наше новое оружие рождает колоссальные возможности в будущем. Сегодня атомная бомба упала у вас, а завтра она упадет там, где это будет нужно и нам, и вам, — широким жестом Гаррисон обвел присутствующих. — Владея атомной бомбой, мы овладеем всем миром. Но... — он усмехнулся, представив себе, как вытянутся сейчас лица японцев.— Но мы не хотим гибели вашей промышленности. Я уже приносил наши глубочайшие извинения мистеру Ивасаки за невольный ущерб, причиненный ему в Хиросиме и Нагасаки. Но это такое оружие... такое оружие, господа, что невольно вспоминаешь конец света! Итак, не капитулируя, вы рискуете всем. Капитулируя, приобретаете союзника — Америку. В то же время вы наносите моральный — жаль, конечно, что лишь моральный — ущерб русским. Каким образом? А во?: «Мы, японцы, капитулируем перед атомной силой Америки. Сохраняем от разрушения страну. Людей». Вы меня понимаете?.. Теперь о русских: Квантунская армия должна сопротивляться. Пусть будет объявлена капитуляция. Но... драться необходимо. Необходимо затем, чтобы иметь право сказать: русские уничтожают японцев в Маньчжурии. Они мстят нам за поражение тысяча девятьсот пятого года, тогда как исход войны уже решила атомная бомба.
Наступило оживление. Мысль Гаррисона понравилась.
— Мы объединим промышленность наших стран, — убеждал дальше Гаррисон. — Подготовим базу. Тогда-то, мистер Мицуи, можно будет вернуться к мысли о создании вашей сферы...
— А наши заводы? — несмело спросил Ясуда. — Они не пострадают... от капитуляции? Вы наводните наши рынки.
— Об этом мы договоримся на разумной основе, господа.
После короткого совещания результат переговоров сообщили императору, ждавшему в соседней комнате...
Начиналось утро, когда машина цвета кофе с молоком возвращалась из дворца. На Императорской площади стояли толпы людей. Все они смотрели на серую высокую стену и молчали.
— Что они делают? — недоуменно спросил Гаррисон сидевшего рядом Ивасаки. — Почему молчат?
— Они умоляют живого бога прийти к ним на помощь, — Ивасаки отвернулся от окна. — К императору можно обращаться только мысленно. Он — бог.
На улицах метались японки в развевающихся кимоно, иногда слышались истерические возгласы.
На перекрестке машина задержалась — шел строй. За солдатами бежал ожиревший мужчина и хрипло кричал:
— Русские завтра будут здесь! Будут здесь! Будут здесь!..
Еще долго слышался его надрывный крик. Гаррисон усмехнулся, довольно потирая руки. Дело сделано, мистер президент! А главное — это только начало. «Там будет видно...»
23
Ван Ю, едва появившись в Хайларе, собрал партизан, оставленных в городе для разведки и связи. К ним примкнули рабочие депо и железной дороги. Командование ударной группы разрешило отряду взять трофейное вооружение и боеприпасы. Значительной силы отряд не представлял: партизан собралось около ста человек, но у них были свои, старые счеты с японцами, и они рвались в бой. Харченко отвел отряду небольшой участок восточной окраины города, куда, возможно, начнут откатываться отрезанные от укрепленного района японцы. Некоторых бойцов отряда, местных жителей, взяли проводниками, и они по глухим переулкам и дворам выводили советских солдат в тыл японским цепям. Отряд Вана насчитывал теперь не больше семидесяти человек, но каждый стоил десяти японцев — так была велика их ненависть к поработителям.
Мысли об отце, о жене и детях не давали покоя Вану. Но он не пошел домой. Желание освободить город оказалось сильнее. Все годы он жил ожиданием этого дня!
Под утро отряд занял отведенный ему рубеж и почти сразу же вступил в бой. стремясь оттеснить японцев к центру города, откуда наступали советские части.
Ван Ю расставил своих бойцов так, чтобы они видели друг друга. Необстрелянные, неопытные люди сражаются смелее и лучше, когда видят соседа, чувствуют его локоть.
Ван Ю выбрал себе связным смышленого мальчишку-китайца, знающего русский язык. Откуда взялся мальчишка, Ван Ю не задумывался: попался на глаза бойкий парнишка, вот и хорошо. Хочет воевать — воюй. Хорошее начало жизни — бой за свободу Родины. Глядя на лицо Ченя, так звали связного, Ван Ю невольно вспомнил своего сына: какой он стал теперь? А дочь, наверное, уже заплетает косички... и Лин-тай поет им по вечерам старую колыбельную песенку про мышку и лягушку. Живы ли они?..
— Товарищ командир! — Чень тронул Вана за плечо. — Я был на левом фланге, как ты сказал. Там наступают японцы!
Ван Ю в сопровождении Ченя сейчас же побежал на левый фланг своего отряда, который упирался в реку перед продовольственными складами' японского гарнизона. Освещенные пламенем пожара, партизаны отбивались гранатами, а японцы упорно приближались, не обра-I   щая внимания на потери.
Ван Ю подбежал как раз в тот момент, когда в тылу у японцев зазвучало русское «ура». Японцы поспешно разбежались, исчезая в развалинах домов и прибрежных кустарниках. Русские приближались без i   единого выстрела. Они шли тесной колонной, и японцы не стреляли по ним. Это насторожило Вана.
— Приготовить гранаты! — скомандовал он, а сам достал пистолет. Русские подходили все ближе. Вот уже заметны погоны, звездочки на пилотках, автоматы.
— Стой! — вдруг приказал Ван Ю. Колонна остановилась. — Командира ко мне! Остальные — ложись!
|       Русские послушно залегли метрах в пятидесяти от партизан. Один |   из них, видимо, офицер, смело пошел к углу дома, в тени которого стояли Ван Ю, Чень и двое партизан с гранатами наготове.
— Товарищ командир! — услышал Ван Ю тревожный шепот Ченя.— Это... это не русские! Это же торговец... Василии... хлебом торгует...
Русский подходил, держа руки в карманах потертой шинели.
— Руки вверх! — крикнул Ван Ю.
В ответ раздался выстрел. Чень тихонько ойкнул и, запрокидываясь, сполз по стене на землю. Ван Ю выстрелил тоже. Русский упал. Лежавшие солдаты вдруг открыли беспорядочный огонь и с криком «ура» начали подниматься.
— Гранаты! — крикнул Ван Ю.
Взрывы на мгновение ослепили. Русские короткими перебежками продвигались вперед. Японцы, воспользовавшись паузой, тоже перешли в наступление.
...Ван Ю успел унести с собой раненого Ченя. Уже за рекой, перевязывая мальчишку, Ван Ю шептал ободряюще:
— Терпи, Чень! Кровь, пролитая за свободу, святая кровь. Рана в бою — слава солдата... Ах, бандиты! Обманули! Ну, все равно вам не уйти! За все рассчитаемся! За все! И за твою рану, Чень...

24
Добираясь с солдатами комендантского взвода к складам, Карпов, прорвавшись в стыке японских рот, наткнулся на партизан. Его отвели Вану, а солдат задержали: партизаны не верили уже никому. Так Карпову довелось встретиться с Ваном в боях.
Обстановка была тревожной: охватывая район складов, японцы, силой до батальона, стремились прорваться к свободной дороге я а Хандагай, чтобы по предгорьям Хингана уйти в глубь Маньчжурии. Этого маневра Харченко не ожидал: Юго-Восточное направление он считал одним из самых спокойных. Рабочие дрались яростно, но неумело и вынуждены были медленно отступать, теснимые превосходящими силами.
— Помогай, чи-жень Карпов! — возбужденно заговорил разгоряченный боем Ван Ю.— Нельзя собак выпустить! Много людей перегрызут!
Карпов написал донесение и послал одного из своих солдат на машине в объезд к мостам, а оттуда до Харченко дорога была уже безопасной. Ему пришлось идти в бой, вместо того, чтобы вывозить продукты. Машины отвели под прикрытие брандмауэра, разделявшего склады. Солдаты и шоферы заняли места среди партизан. По цепи пронеслось: «Пришло подкрепление!». Сознание того, что о них помнят, им помогают, придало партизанам новые силы. Но и японцы усилили натиск. Они стремились до рассвета вырваться из узких улочек предместья в сопки, где можно укрыться.
Хайлар-хэ в этом месте делится на три рукава, образуя два острова, соединенных между собой старенькими, полусгнившими мостами, уже разрушенными партизанами, и одним большим капитальным мостом, к которому теперь рвались японцы. Захватив мост, они стали бы полными хозяевами дороги.
Обстановка менялась с каждой минутой. Карпову приходилось принимать решения мгновенно. Ван Ю был хорошим солдатом, но плохим командиром. Он стремился сам, своими руками убить больше японцев и появлялся в самых опасных местах.
— Мой город горит, товарищ! — кричал Ван Ю, указывая Карпову па пожары.— Мой город! Его построили китайцы, товарищ! Для себя! Думаешь, не больно? — он бил себя в грудь. — Там, — Ван Ю указал к сторону,— жил мой отец... огородник Ли Чан, товарищ! Там моя жена... дети! А ты говоришь — будь спокоен. Разве я могу быть спокойным, товарищ?
Невдалеке силуэтом виднелись фермы моста. Около них вспыхивали огоньки выстрелов. Причудливыми изгибами, как сказочный огненный змей, волнистая линия вспышек вползла на мост. Отдаленные выстрелы слились в непрерывный грохот. Карпов понял, что без помощи Харченко мост не удержать. Оставалось последнее: взорвать мост и оставить японцев на острове. Сзади были советские части, впереди — быстрая Хайлар-хэ.
— Как думаешь, — наклонился Карпов к уху Вана, — такой мост после победы построишь?
Ван Ю отшатнулся:
— Зачем его строить? Он простоит тысячу лет!
— Взорвать его нужно, товарищ Ван Ю, — строго проговорил Карпов.— Иначе не сдержим японца. Уйдет.
Лицо Вана потемнело.
— Я его строил, чинь-жснь, — мучительная тоска прозвучала в голосе Вана. Он пристально смотрел на мост. Ему казалось, он видит, как растет опорный бык... Заныли мускулы от непосильной тяжести: сорок кирпичей на плечах!.. Неожиданно острая боль ожгла спину, гимнастерка стала влажной, проступила кровь, совсем как тогда, под бичом японца надсмотрщика. Ван Ю вздрогнул и, погрозив тяжелым кулаком в темноту, сказал яростно: — Кровь мою пили, теперь домой идете? — он задыхался. — Мост мой! — голос Вана дрогнул. — Он вас не пропустит...
Принесли взрывчатку. Приладили запальный шнур.
Карпов закурил, утомленно привалившись к камню. Грохот выстрелов нарастал, приближался с каждой минутой. Отступать было некуда И нельзя. Отдать продуктовые склады?.. Население голодает. Советская Армия должна, обязана накормить неимущих. Можно бы и мост сохранить... но японцы не должны уйти. Если даже Харченко ударит японцам в тыл, то они побегут вперед и обязательно сомнут цепочку партизан. Карпов кусал губы. Ошибка есть ошибка, и теперь нужно исправить ее, пусть ценой моста. Люди дороже.
— Я пойду, товарищ, — Ван Ю тронул Карпова за рукав. — Я готов. Карпов вздрогнул. Он никак не ожидал, что к мосту отправится сам
Ван Ю. Почему он?
— Может быть, кто-нибудь другой?.. Ван Ю отрицательно покачал головой.
— Я его строил, друг, — тепло проговорил китаец, — кто лучше меня может?
Карпов не расслышал, но понял, что сказал Ван Ю, и молча пожал ему руку.
Огненная лента доползла уже до середины моста. Слышались крики японцев, брань, возгласы и непереставаемая трескотня выстрелов.
Ван Ю скрылся в темноте. Тускло сверкала спокойная гладь реки, отражая отблески пожаров. Окровавленными языками тянулись они к мосту, теряясь в камышах.
Потянулись минуты ожидания. Карпов приказал не жалеть патронов и гранат. Пусть японцы чувствуют упорное сопротивление.
В ружейно-пулеметные выстрелы ворвались глухие разрывы гранат. Близко засвистели пули.
На мосту осталось человек двадцать. Они залегли у перил, готовые каждую минуту бежать на берег. Ждали только ракету Вана.
К Карпову подбежал сопровождавший Вана солдат комендантского взвода с куском запального шнура в руках.
— Товарищ старший лейтенант, — заговорил он взволнованно,— китаец шнурок оторвал! Оставил самый пустяк! На полминуты, не больше. Говорит, «японец огонек увидит»...
Карпов не успел ответить — над мостом взвилась ракета. Черные тени мелькнули и пропали. Это партизаны перебежали в щели около моста. Почти сейчас же грохнул взрыв, осветив развалины домов. Река закипела, посыпалась щебенка.
Совсем рассвело, когда партизаны принесли Вана. Он дышал редко и тяжело. Крови не было видно. Спокойная улыбка застыла на его лице, словно уснул этот беспокойный человек после утомительного, но нужного труда.
В скорбном молчании стояли партизаны возле Вана. Японцы тоже смолкли, поняв, что вырваться из города им теперь невозможно.
Короткую тишину нарушил гром пушек: батареи Харченко обрушили огонь на самураев. В панике они кинулись в реку, здесь их стали добивать партизаны...
По наведенному понтонному мосту первой ушла машина с ранеными. С ней партизаны проводили Вана и Ченя. Следом за этой машиной двинулись остальные — с продуктами. К складам приехал майор, только что назначенный постоянным комендантом города.
Наступило туманное утро.


25
По реке и склонам сопок стлался дым пожаров. Кроваво-красным пятном тускло светилось солнце.
Батальону Самохвала было приказано занять укрепленную гору Обо-Ту на западной окраине города. Гора казалась мертвой. Взвод разведчиков, растянувшись цепочкой, поднимался к ее вершине.
Внезапно гора ожила. Затрещали пулеметные и винтовочные выстрелы. Падая, солдаты поползли в укрытия. Но некоторые остались лежать неподвижно.
Пологий склон горы начинался у самой реки, образуя естественное предмостное укрепление. Чтобы добраться до вершины Обо-Ту, нужно было пройти по открытой местности больше километра. Единственной, очень ненадежной защитой были разбросанные кое-где кусты богульника. В двухстах метрах от подножия гору опоясывал бетонированный противотанковый ров. Выше рва ярусами поднимались пояса окопов с бетонированными бровками и пулеметными гнездами. Между окопами, в шахматном порядке, высились колпаки дотов. Амбразуры плотно закрывались броневыми плитами. Доты были связаны между собой подземными коридорами, а коридоры разделяли полуметровые стальные двери. Сложная система огня позволяла простреливать каждый сантиметр открытой площади. Защитники этой горы жили под землей, но могли свободно переехать в другой узел сопротивления: весь укреп-район связывала подземная электрическая железная дорога.
Эти укрепления самураи строили руками китайцев, которым обещали «легкую работу и хорошее вознаграждение». Когда же по истечении года никто из завербованных не вернулся домой, китайское население заволновалось. Больше на работы к японцам не шли. Тогда по городам и селам Маньчжурии начали разъезжать вооруженные отряды самураев и хватать первых встречных мужчин. По всей стране был пущен слух, что наступил «год великих жертвенных работ» для осуществления девиза самураев: «Азия — для азиатов!». По окончании этих «жертвенных работ» китайцев-рабочих расстреливали в глухих сопках.
Командир дивизии приказал Самохвалу штурмовать Обо-Ту, так как ее огонь закрывал дорогу на Хинган. Не дожидаясь подхода основных сил, капитан начал готовить атаку. Он считал, что стремительностью ошеломит противника, а танки и самоходные орудия, под прикрытием которых пойдет пехота, избавит батальон от лишних жертв. Вызвали авиацию. В течение часа гора походила на огнедышащий вулкан, над ней столбом поднимались пламя и дым, летели осколки камня, щебенка и куски бетона. Невдалеке, в ложбинке, встал дивизион гвардейских минометов, готовый в любую минуту поддержать наступающую пехоту своим истребительным огнем.
Когда улетели самолеты, началась артиллерийская подготовка. На железобетонные колпаки был обрушен шквал огня. Но доты стояли, по-прежнему изрыгая смерть. После мощного залпа гвардейских минометов пехота пошла вперед. Японцы забились в подземелья и сидели там, как клопы в щелях при ярком солнечном свете. В напряженном молчании пехота добежала до противотанкового рва и заняла его. На вершине горы все еще гудело пламя — рвались мины, но нижние' доты уже оживали.
Солдаты, которых японцы теперь не видели, чувствовали себя относительно спокойно. Некоторые ощупывали бетонированные стены рва и осматривали броневые плиты-двери. Кашин поднял увесистый камень... но дверь открылась. Сержант даже отшатнулся в изумлении, но уже в следующее мгновение камень полетел в оцепеневшего от ужаса японца. Японец упал. Кто-то изнутри попробовал закрыть дверь, но камень лежал на пороге. Кашин дал очередь из автомата. Дверь распахнулась. Солдаты ворвались в сумерки коридора. Трое японцев не успели проскочить в следующую дверь и сдались в плен. Их немедленно отправили к комбату.
Батальон наступал, охватывая гору полукольцом. В маленьких, тесных, наскоро вырытых окопчиках солдаты сидели по двое, по трое. Все были грязные, с обветренными, почерневшими губами. Глаза от яркого солнца и пыли покраснели и воспалились.
Зайцев и Шкорин рыли один окоп на двоих. Сумка санинструктора, пробитая пулями и разорванная осколком гранаты, лежала рядом, заменяя несуществующий пока бруствер.
— От нее двойная польза, — балагурил Зайцев, сноровисто орудуя малой лопатой.— Когда ранят самого, перевяжусь, когда ее — сам цел... Наши в поле не робеют и на кочке не дрожат!
Как не позубоскалить над Шкориным! Все-то он принимает всерьез, от шутки мрачнеет, а когда поймет, расцветает чудесной улыбкой. Шкорин взглянул на него укоряюще:
— Тут люди жизни лишаются, а тебе смех.
— Не злись, брат, — не унимался санинструктор. — Давай перекурим это дело. Благо, саперы дот блокировали... и, как пишут з сводках, непосредственная опасность миновала...
Они присели в окопчике и свернули цигарки. Но прикурить не успели.
— Берегись! Берегись! — закричали рядом  саперы, предупреждая
о взрыве. Они подложили тол к амбразуре и на колпак ближнего дота. Один сапер поджег шнур и бросился со всех ног в укрытие.
Зайцев сжался в окопе и прикрылся малой лопаткой. Шкорин притиснул его в угол, тоже закрылся и сердито заворчал, что смерть от бестолкового камня самая паршивая...
Ухнул взрыв. Запахло приторно сладким. Еще не упали камни и комья земли, как донеслась команда:
— Вперед!
Дот стоял развороченный, почти лишенный колпака. Сквозь проломы в стенах виднелись разбитые пулеметы и искалеченные тела японцев. Заварзин, стреляя, бежал к окопам врага. Навстречу ему выпрыгнул японский офицер, подняв над головой саблю с непомерно длинным эфесом, за который он держался обеими руками. Короткая очередь автомата, и японец, словно споткнувшись, повернулся спиной и упал, раскинув руки.
— Ишь, загребущий! — Заварзин прыгнул в окоп, шумно отдуваясь. За ним следовали сержант Кашин и Зайцев.
— Вечная память, значит? — кивнул Кашин на труп офицера.
— За что вечная? — недовольно буркнул Заварзин.
Саперы под прикрытием танков укладывали ящики взрывчатки на следующий дот. Семьсот килограммов. Их нужно бегом принести, осторожно уложить. Горячий пот заливал лица. Как игрушечные, летели но цепи пятидесятикилограммовые ящики. Наконец, запалили шнур. Солдаты замерли, прижались к земле. Муравей пополз по травинке под носом, у Зайцева. В кустах несмело чирикнула птичка. Какой-то необыкновенный звук, вроде испуганного восклицания, встревожил Зайцева. Он поднял голову и увидел бегущего от окопов человека. Видно было, что человек направляется к развороченному снарядом пню, невдалеке от дота, который вот-вот взлетит на воздух.
— Кто это? — тревожно спросил Зайцев, приподнимаясь. — К японцам бежит? Э-эх!..
— Лейтенант Белов! — испуганно воскликнул  Шкорин. — Что он?!
Казалось, лейтенант Белов перебегал к японцам — до их траншей оставалось совсем немного, и оттуда за бегущим уже следили, неторопливо наводя на него пулемет.
— На-за-ад! — Зайцев узнал голос Самохвала. — Ложи-и-ись!
Но Белов словно не слышал крика. Перепрыгивая камни, он стремительно приближался к какой-то, одному ему известной цели.
Зайцев не успел разобраться в своих ощущениях, а рука сама потянулась к автомату. «Хоть прикрыть бы eгo» — скользнула мысль. Офицер-японец поднял руку, сейчас махнет и...
Совсем недалеко, чуть ли не в десяти шагах от японцев, мелькнула выгоревшая на спине гимнастерка Белова. И, одновременно со взмахом руки офицера, парторг упал в кусты, опередив очередь японского пулемета на десятую долю секунды.
Белов залег между камней недалеко от дота и короткими очередями, на выбор, бил подползавших к взрывчатке самураев. Никто из батальона не видел, но Белов заметил какое-то подозрительное движение со стороны японских окопов. Выдали смертников птичьи голоса. Когда Белов увидел ползущих к толу солдат, на размышление времени уже не оставалось. О том, чтобы послать кого-нибудь, парторг не подумал: на войне все равны, и если он, парторг, не покажет коммунистам пример, то кто же сможет?.. Задыхаясь, он вложил второй диск — еще несколько японцев упорно ползли. Но выстрелить не успел. Все вокруг загрохотало, точно гора раскололась на множество мелких осколков.
— Вот что! — кричал Шкорин, прыгая в пустой окоп японцев, далеко за взорванным дотом. — Обхитрить хотели! Вот что! — и никаких больше слов он не мог припомнить, потрясенный самоотверженностью лейтенанта.
Батальон уверенно продвигался к вершине. Гора казалась лестницей, где каждый взорванный дот был ступенькой к победе.
В полдень роты первого батальона достигли вершины. Пятнадцать дотов стояли без колпаков, на скрюченной арматуре висели куски бетона, обрывки японских мундиров.
К подножию горы подвезли в походных кухнях обед. Затихли выстрелы. Солдаты, по пять-шесть человек от взвода, нагруженные котелками, пригибаясь, бежали к кухням. Японцы не стреляли, замышляя что-то.

26
Наступление советских войск развивалось на всех направлениях. Приграничные армии японцев уже к утру оказались в «мешках». Бомбардировочная авиация японцев не могла подняться в эту ночь с аэродромов. Советские истребители обстреляли аэродромы, а пикирующие бомбардировщики довершили разгром. Кое-где над маршевыми колоннами советских войск еще появлялись одинокие японские самолеты, но их успешно отгоняли дружным огнем.
Если бы можно было подняться над Маньчжурией в эту ночь и охватить ее взглядом, то стала бы видна сплошная линия огня, движущаяся к центру страны от советских границ. Море кипело — ни одно японское судно не прошло в Маньчжурию, ни одно судно не прошло из Маньчжурии. А армии второго эшелона советских войск еще только садились на освободившиеся машины для марша вперед — на Чанчунь, Харбин, Мукден. Само понятие «второй эшелон» изменилось: через три часа после начала военных действий второй эшелон стал первым, а вскоре неудержимой волной покатился третий эшелон, чтобы, в свою очередь, стать первым в боях.
Всего этого не знал генерал-лейтенант медицинской службы Исии, занятый усиленной подготовкой своего оружия, которому, по его мнению, предстояло сыграть решающую роль для поворотного момента и конечного исхода войны с Советским Союзом. А там, дальше, он, возможно, обрушит свои бомбы и на головы янки, если они не сдадутся или не согласятся на почетный для Японии мир.
Первую партию фарфоровых бомб утром должны были забрать самолеты. Солдаты работали молча. Иногда их окутывал приторный, тошнотворный дым крематория. Они морщились, стараясь не дышать.
Запыхавшийся дежурный по отряду нашел генерала Исии в лаборатории первого отдела.
— Господин профессор!— заторопился он. — Бревна уничтожены полностью. Никаких происшествий нет... кроме... — он замялся.
— Что? — быстро обернулся Исии.
— Заключенный, зараженный чумой, укусил солдата Харазикуру.
— Ну?
— Солдат заперт в изоляторе. Что прикажете?
— Расстрелять! — не задумываясь, ответил Исии. Дежурный, доставая пистолет, кинулся к дверям.
— Приготовлено триста шестьдесят девять бомб, господин профессор,— доложил Кавасима, обдумывая предлог, чтобы удрать к морю, а оттуда — к американцам: хорошо, что связи с Гоммо за это время окрепли. — Отправлено на полигон триста пятьдесят...
— Заряд?
— Тридцать граммов.
— Много. Уменьшите на половину. И пятнадцати граммов блох достаточно, — усмехнулся Исии. — Будьте экономны.
Кавасима только что хотел начать разговор об эвакуации, как подбежал комендант отряда и доложил:
— Здание к уничтожению готово. Взрывчатку привезут саперы. Остается облить бензином...
Исии пошел по лаборатории, следя за тем, как осторожно пересыпают зараженных чумой блох из колб в стеклянные, рубчатые пробирки авиабомб.
Сколько труда вложил он в создание этого отряда. И все рушится. Все. Жестокие руки русских уничтожают его жизнь, его счастье. Исии хрустнул пальцами. Не бывать! Но тут же вспомнил: филиалы в Хай-ларе и Линькоу уже, вероятно, взорваны, и ничего от них не осталось, кроме битого кирпича.
— Слушайте, Кавасима,— обернулся Исии к молчаливо следовавшему за ним генералу, — прикажите уничтожить Гуюаньский филиал в роще «Одинокая».
Вот и еще один... Взорвать отряд — уничтожить себя. Это равносильно харакири. Исии брезгливо передернул плечами. Он не выносил вида своей крови, его мутило, когда случалось обрезать палец...
— Господин профессор, вам пакет от командующего, — дежурный подал тяжелый конверт, скрепленный пятью сургучными печатями.
Что еще? Исии трясущимися от нетерпения пальцами попытался разорвать плотную бумагу. Она не поддавалась. Тогда профессор зубами разорвал пакет и вынул приказ. Все почтительно отошли в сторону, напряженно вглядываясь в побледневшее лицо начальника.
«Уничтожить здание отряда завтра 11 августа к 12.00. Оставить необходимое для заражения слуг бога чумой и холерой с последующей отправкой зараженных на самолетах к линии фронта. Самому с отобранным оборудованием немедленно следовать в Порт-Артур для эвакуации в Японию. Создать подвижной отряд диверсантов, вооружить его автоматическими ручками с содержимым по Вашему усмотрению. Группа научных сотрудников будет задержана до 13 августа. По Вашему выбору определите ее местонахождение в районе ст. Пинфань.
Исполнение донесите немедленно.
Ямада».
Исии пошатнулся. Окружавшие кинулись поддержать его. Кто-то придвинул стул. Профессора осторожно посадили, точно он был стеклянным. Немой вопрос был написан на всех лицах так отчетливо, что не заметить его было нельзя.
— Господа... — прерывающимся голосом начал Исии, отпив глоток воды из поданного стакана,— государь повелел...— он судорожно вздохнул,— повелел...— Исии хотел сказать «уничтожить» — и не мог. Подчиненные заметили слезы на глазах своего начальника.— Повелел быть нам всем на родине... господа...
Лица сотрудников посветлели. Домой! Только Иосимура был недоволен, он подошел к Исии и тревожно спросил:
— А наше великолепное оружие? Неужели мы его отдадим врагу, господин профессор?
Исии отрицательно покачал головой.
— Неужели... — Иосимура смертельно побледнел, — уничтожим? Седая голова генерала поникла. Стало тихо, как будто люди стояли
вокруг постели умирающего. И в самом деле, Исии умирал. Не сам человек, а душа его, полюбившая и воспитавшая чуму, корчилась в агонии.
— Господин генерал, прибыли слуги бога. Они ожидают у ворот отряда, — комендант недоуменно смотрел на печальное лицо профессора.
— Уже?..— пробормотал Исии.— Уже? — он с трудом проглотил давящий горло горький комок и, вставая, приказал научному сотруднику Иосимуре выехать в район аэродрома: произвести заражение чумой и холерой прибывших смертников.
Иосимура, не переспрашивая, сразу же побежал в свою лабораторию, на ходу отдавая приказания санитарам.
— Сколько сейчас времени, комендант? — голос Исии стал по-прежнему твердым и, кажется, спокойным.
— Девять пятнадцать. По-московски.
— Я не спрашиваю вас о Москве! — Исии злобно глянул на коменданта, тот отступил, будто ужаленный этим взглядом. — В тринадцать тридцать машины с оборудованием и сотрудниками по списку номер один должны уйти на Порт-Артур. Я выезжаю немедленно.
— Будет исполнено, господин профессор!
От прежнего Исии ничего не осталось. Сгорбленный седенький старичок медленно побрел к выходу, изредка кивая трясущейся головой расступавшимся перед ним людям в белых халатах.



27
В тесном блиндаже опытного аэродрома наскоро оборудовали пункт отряда. Иосимура с двумя помощниками принимали «пациентов». С аэродрома то и дело взлетали самолеты. Сделав круг, они брали направление на север, к границам.
В блиндаже слышались отрывистые возгласы Иосимуры:
— Шприц! Томпон! йод!
Перед ним мелькали обнаженные спины: широкие, узкие, худые, жирные. Иосимуру не интересовали эти люди. Профессиональным движением он оттягивал кожу, делал укол, нажимал на головку поршня.
— Следующий!
Рев моторов над головой, шумные разговоры за дверью — ничто не смущало Иосимуру, он был занят делом спасения империи. Рядом, на полигоне, начальник учебно-просветительного отдела обучал добровольцев обращению с автоматической ручкой-разбрызгивателем. Пятнадцать японцев в гражданском платье слушали, пристально глядя на ловкие руки врача, выдавившие каплю мутноватой жидкости из авторучки.
— Одной только капли, — внушал врач, — вполне достаточно для крупного водоема. Через несколько суток бактерии размножатся. Я требую экономного расходования... — он замялся, подыскивая понятное для неспециалистов определение, — жидкости! Старайтесь заходить в истоки ручьев, ближе к всасывающим трубам водокачек, используйте озера, где купаются, колодцы. Мелкие болота, откуда пьет скот. Помните: пополнить запас у вас нечем. Старайтесь выбрать наиболее интересные объекты... Вы будете сеять тифы, дизентерию, холеры, сибирскую язву, — врач поднял указательный палец. — Помните: на вас взирает империя, как на героев, спасающих родину!
Окружавшие сосредоточенно смотрели на тусклую капельку, не произнося ни слова.

28
Казачий корпус генерала Бакшеева разваливался, как старое, трухлявое дерево под ударами грозового ветра. Казаки, в большинстве своем мобилизованные насильно, разбегались по селам Барги и Захинганья, закапывая или сжигая форменные мундиры. Офицеры, напуганные разноречивыми слухами, ничего не могли поделать. Уже утром десятого августа от корпуса остались лишь жалкие толпы, не способные к каким-либо активным действиям. Большие надежды возлагал Семенов на тайную сеть шпионов-диверсантов, живущих в России еще с гражданской войны, но и они, не получая долгое время заданий, разобщенные, ничего практически предпринять не могли. Большинство членов «Союза эмигрантов» попряталось, а некоторые поспешили выехать в Дальний или Порт-Артур, откуда была надежда морем добраться до «обетованного» берега Японии. А там — что бог пошлет.
Почти никого, никакой реальной силы не оставалось в руках Семенова. Он чувствовал себя одиноким и беспомощным. «Правительство» Дальне-Восточной республики перестало существовать, министры разбежались. Но Семенов еще не терял надежды. Он продолжал верить в конечную победу Японии, ибо умирать вместе с ней в его расчеты не входило. Одно дело — говорить на банкетах, писать в газеты. Но умирать!..
Действительно, он сглупил с Айронсайдом. Единственное место, где можно укрыться,— это Америка. Что из того что они союзники. Керенский-то живет припеваючи! Союз — союзом, а камень за пазухой... Черт бы побрал этого Гонмо-Айронсайда! Так некстати он подвернулся. Где он теперь? Последнее время был в Дайрене, и Семенов все-таки оказывал ему немало услуг! Что поминать прошлое. Ну, ошибся... С кем не бывает греха? Старый атаман очень много знает, не так просто списать его в расход!
— К вам японский офицер,— доложил адъютант.
Семенов направился к двери. Конечно, он, Такэока! И опять капитан. Был же подполковник!..
— Здравствуйте, Григорий Михайлович!— радостно воскликнул Такэока.— Вы по-прежнему так же молоды и бодры!
Пожимая узкую сухую руку японца, приветливо улыбаясь, Семенов •соображал: к чему этот визит?
Усевшись у открытого окна и усадив атамана, Такэока, как всегда, рассыпался в любезностях. Но сегодня атаман был хмур и неразговорчив.
— Вас огорчает война, Григорий Михайлович? — участливо осведомился Такэока, закуривая.— Ничто не вечно в этом лучшем из миров... Но ведь за ночью непременно наступает утро, Григорий Михайлович, правда? Только тот победит, кто не боится временных неудач. Кто, даже разбитый, готовится к новой войне, тот победит!
Совпадение мыслей Такэоки и Айронсайда поразило Семенова. Они думают одинаково. Значит, им приказал думать так один хозяин. Семенов растерянно улыбнулся: один хозяин, черт бы его побрал! Но, может быть, его план спасет положение?..
— Господин капитан,— начал Семенов,— я хочу предложить вам верный план спасения Маньчжурии. И не только Маньчжурии, — атаман повысил голос, изо рта полетели брызги, японец поморщился.— Всей империи!
Торопясь, Семенов изложил свои мысли, чертя по карте направления предполагаемых ударов. Такэока скептически пожал плечами.
—Вы плохо осведомлены, Григорий Михайлович,— он покусал губы.— Противник уже окружил наши пограничные армии... или заканчивает окружение. Русские перетянули сюда всю технику. Нам нужно было думать о вашем плане летом сорок второго года.
Семенов глядел на толстые губы японца, на его большие зубы и думал: «Укусил бы локотки, да зубы коротки».
— Тогда ваш план был бы осуществим. А теперь...— он снова пожал плечами.— Нужно думать о будущем, если мы хотим еще отыграться.
— Но как? — стоном вырвалось у атамана. «Может быть, Такэ-ока знает что-нибудь?»
— Мы сейчас вылетим в Дайрен, Григорий Михайлович. Там вы получите двести тысяч иен и место на эсминце. Через два дня — Токио?
Ошеломленный Семенов молчал. Наконец, после долгой паузы, через силу выдавил:
— Бросить все? Бежать?!.
— Иногда полезно отступать в порядке, чтобы сохранить силы для-решающего удара,— Такэока назидательно поднял палец.— Генерал Араки просил меня передать вам, Григорий Михайлович, его приказ: немедленно прибыть в Токио со списками агентуры — и здесь, и там,— капитан махнул на север,— мы вступаем в новую фазу: начинается подготовка войны, только более тщательная и кропотливая, чем была раньше.
Через пятнадцать минут домик в розах опустел. Мощная машина, оставляя позади клубы пыли, умчалась в сторону аэродрома. Офицеры, постояв около подъезда, гурьбой направились в ресторан.
Последними вышли солдаты. Поглядев в оба конца улицы, они быстро разбежались в разные стороны, по дороге срывая погоны.

29
Простившись с комендантом города, Карпов поехал в свой батальон. У кухонь он вспомнил, что не ел больше суток. Повар налил полный котелок, и Карпов, примостясь у камня, с удовольствием взялся за ложку. День дышал покоем. Орудия били где-то далеко и глухо. В высоком синем небе на север, к родным местам, плыли облака. Здесь, у подножия Обо-Ту, среди густого кустарника, было по-особенному мирно: пышные цветы не примяты, лошади с хрустом жуют сочную траву, повар, шутя и пересмеиваясь с солдатами, наливает в котелки аппетитно пахнущий борщ.
— Тенко хейко банзай!— этот протяжный крик, донесшийся с вершины сопки, сразу вернул ощущение тревоги, которой Карпов жил последние часы.
Солдаты уже бежали вверх по сопке. Не отставая от них, Карпов, пригибаясь, направился к передовой линии, куда, видимо, вели все переходы. «Только бы с Ольгой ничего не случилось»,— мелькнула, мысль.
Догадка Самохвала оправдалась. Заметив движение в окопах батальона, японцы решили воспользоваться случаем и оттеснить батальон вниз. Большие надежды они возлагали на два фланговых замаскированных дота. До сих пор они ничем не обнаружили себя.
Самохвал поднял солдат в контратаку. Началось то, что на военном языке называется «ближний бой»: противники второй раз сошлись врукопашную. Не выдержав штыкового удара, японцы дрогнули. Батальон пошел вперед. Именно в этот момент, решающий исход боя, скрытые доты одновременно открыли пулеметный огонь. Пули дробили камень. Осколки камня ранили так же, как пули.
Продолжать контратаку было бы безумием. Батальон залег под перекрестным огнем. Воздух, насыщенный свинцом и каменной крошкой, стал густым и горячим. От непрестанного, неумолчного треска звенело в ушах. Пулеметы били и били, не утихая ни на секунду.
Зайцев и Шкорин лежали рядом, укрывшись за камнем на самом фланге батальона. Они были в относительной безопасности: камень надежно прикрывал их.
— Вот сыплют!— Зайцев втянул голову в плечи.— А наши молчат. Стреляй хоть ты, Шкорин!
— Куда?— Шкорин сосредоточенно просматривал кусты около линии обороны противника.
— Куда-нибудь—пуля виноватого найдет!
Но шутки не получилось, голос санинструктора дрожал. Уже кричали раненые, а капитан Самохвал погрозил кулаком, когда Зайцев попытался выползти на открытое место.
— Это что же... Всех перекалечат.
Шкорин, не отвечая, отодвинулся от Зайцева и выглянул из-за камня. Дот был совсем близко. Если добраться до ближних кустов, можно будет... Шкорин достал из-за пазухи противотанковую гранату, проверил автомат и пополз.
— Куда тебя понесло?— кричал Зайцев. Но Шкорин не обернулся. Спустя минуту, Зайцев увидел стертые подошвы его ботинок и на них ряд блеснувших гвоздиков. Потом кусты сомкнулись. «Убьют»,— тревожно подумал Зайцев, порываясь за Шкориным, но кто-то, совсем недалеко, вскрикнул, и Зайцев, уже не обращая внимания на взвизгивание пуль, решительно двинулся на крик.
...Кусты скоро кончились. Перед Шкориным открылась небольшая полукруглая полянка, а в конце ее — тщательно замаскированный колпак дота. Амбразура была открыта, виднелись стволы трех пулеметов. Шкорин прополз еще немного. Только бы не заметили японцы! Промахнуться он не мог — до дота было не больше пяти метров. Шкорин перенес тяжесть тела на левую руку, выбирая положение поудобнее, и не заметил, что из-за дота высунулась голова японца. Они кинули гранаты одновременно.
Взрыв застал Зайцева у камня, куда он с трудом перетащил раненного в голову солдата. Дот замолчал. В тишине — она казалась теперь-страшнее грохота — отчетливо прозвучал призывный клич Подгалло:
— Коммунисты, вперед!
Оглушенные внезапной атакой, японцы откатились. Вскоре замолк и второй дот на фланге. Остался последний — на вершине сопки.
Карпов успел добраться до стыка первой и второй рот, когда японцы снова поднялись в атаку.
Японское командование подтянуло части из других узлов сопротивления, бросив в бой основные силы, намного превосходящие силы некомплектного батальона Самохвала. Стальные заслонки-двери распахнулись, и навстречу нашим войскам сплошным потоком поползли солдаты в желто-зеленых мундирах. Огневая сила японцев неизмеримо возросла. Батальон, как единое живое тело, наткнувшееся на неодолимую' преграду, дрогнул и остановился.
Пушка верхнего дота то и дело злобно плевала снарядами. Цепи батальона редели. Наступал переломный момент. Казалось, что у наступающих уже не хватит сил подавить превосходство противника и остается одно — отступить, понеся тяжелые потери. В это время в центре батальона, хорошо видимое всем, поднялось и на мгновение застыло над головами залегших солдат Красное полковое знамя. Знаменосец, высокий, похожий на борца лейтенант, поднял знамя в вытянутых руках и торжественно, как на параде, пошел вперед, охраняемый только двумя настороженно сверкавшими штыками. Широкие складки знамени медленно шевелились, колеблемые слабыми порывами ветерка.
Единый возглас вырвался у всех. Солдаты поднимались. Даже раненые, покачиваясь, вставали.
Японцы, не обращая внимания на потери, шли в атаку. Карпов бросился им навстречу, стреляя из автомата. Вокруг кипела рукопашная схватка, слышались стоны, хрипы, возгласы. Где-то близко раздался голос Подгалло:
— Вперед! Победа на гребне!— он первым, кинулся за знаменем.
«Жив!» — удивился Карпов, взглянув на знаменосца. Близко от лейтенанта замелькали желто-зеленые мундиры. Лейтенант упал, но знамя успело лишь чуть наклониться: его подхватил Золотарев.
Разорвался снаряд. Комья земли скрыли Подгалло. Взрывная волна опрокинула Карпова. Поднявшись, он увидел: подполковник медленно клонится набок. Карпов в несколько отчаянных прыжков опередил всех и еле успел подхватить его. Обветренные черные губы подполковника слабо шевелились. Лицо было залито кровью. Глаза тускнели, смерть гасила их.
— Вперед! Не останавливаться...— расслышал Карпов.— Только вперед...— Подгалло дрогнул, брови его поднялись, и лицо приняло удивленное выражение, словно он не мог понять, что это с ним произошло.
Карпова душила ярость. На глазах закипели слезы. Убит Подгалло!
Карпов выпрямился во весь рост и, не вытирая слез, крикнул:
— Вперед! Отомстим!
— Отомстим! Смерть самураям! — лавина солдат, намного опередив знамя, покатилась к вершине сопки.
Трупы в зелено-желтых мундирах устилали путь батальона. Вырвавшиеся вперед солдаты залегли около последнего, уже онемевшего, колпака дота.
Идя следом за атакующими, Зайцев ни на секунду не забывал о Шкорине. Воспользовавшись затишьем, он побежал к правому доту и недалеко от него увидел неподвижное тело Шкорина, наполовину скрытое раскидистым кустом бузины с яркими гроздьями ягод, похожими на пятна крови.
Шкорин дышал глубоко и прерывисто. Правое плечо его, лицо и шея были в крови. Когда Зайцев кончил перевязку, Шкорин застонал и открыл глаза.
— Костя?..— он слабо улыбнулся.— Заняли наши сопку?.. Да?.. Ну и ладно...

30
Фрол Куприянович Зотов, растерянный и бледный, в ночном халате, в сапогах на босу ногу, бегал из комнаты в комнату, собирая ценности: статуэтки дорогого фарфора, золотые и серебряные безделушки, ковры, которым было много-много лет. Вещи уже не помещались в сейфе, и Фрол Куприянович остановился перед открытой стальной дверцей, бережно прижимая к груди бронзового рыцаря — старинные голландские часы. Они были особенно дороги: в основании их были спрятаны ценные бумаги — акции японских заводов. Ужас лишил старика сообразительности. Больше смерти боялся Зотов русских войск: все его имущество будет отобрано, кому понадобится потом нищий? «Бывший винокуренных заводов владелец». Бывший!..
Близкие выстрелы вывели его из оцепенения. Зотов снова заметался по комнате, натыкаясь на стены. Он прижимал часы, не замечая, что меч рыцаря сломан и беспомощно болтается на растянувшейся пружине. Наконец, втиснул рыцаря в сейф и с трудом запер дверцу. Куда спрятать ключи? Безумным взглядом Зотов обвел стены кабинета, обитые штофными обоями, и вдруг приник к окну. На углу горел его магазин. Фонтаны огня то и дело вылетали на улицу: взрывались бутылки со спиртом. От горячего дыхания пожара коробились и сохли листья яблонь. Чуть подальше, через дорогу, какие-то темные фигуры выносили из его склада тюки, ящики, связки, выкатывали бочки. Глухо застонав, Зотов упал на стул и обхватил голову руками. Теперь он воочию увидел, как рушится его состояние. Неведомые законы властно ворвались в жизнь и сокрушили ее.  В городе — коммунисты. Русские. Вот и японцы рассеялись, «яко дым от лица огня...» Страх и любопытство боролись в нем. Он боялся русских солдат, боялся своих бывших рабочих. Но непреодолимое любопытство влекло его к этим людям — взглянуть, какими они стали, что говорят, как посмотрят на пего, чье имущество растаскивают сейчас. Грабят!
Фрол Куприянович решительно зашагал к складу. Он пересек улицу и подошел к широко распахнутым дверям. Исковерканный замок попался под ноги. Он поднял его и осмотрел. Никуда не годится! Отбросил в сторону. Мелькнула мысль: может, починить? И уже наклонился, чтобы поднять замок, но его толкнул проходивший мимо китаец с мешком муки на плечах. Фрол Куприянович наступил па полу своего халата и упал на четвереньки. Китаец торопливо сбросил мешок и помог старику подняться.
— Ушибся, дядя?— участливо спросил он, заглядывая Зотову в лицо, но вдруг отшатнулся и сказал сурово:— Тебе, дядя, помирай поди-ка нада. Шел бы ты домой! Ходи-ка!— решительно закончил он и подтолкнул Зотова.
Фрол Куприянович хотел по привычке выругаться, осадить зарвавшегося «ходю», но вокруг них собиралась молчаливая, хмурая толпа истощенных, одетых в лохмотья людей. Подобрав полы халата, прижимая к животу карман с драгоценными ключами, Зотов убежал в сад и, забравшись в чащу смородины, затаился, как мелкий воришка. Умирать! Всем своим существом Зотов протестовал против смерти. Он будет жить! Назло этим голодранцам! Во вред им. Врут! Опять настанут для него золотые дни, уж он сумеет рассчитаться... Кто этот китаец? Лицо как будто знакомое... Грузчик! Грузчик, которого он уволил! Болел китаец, что ли? Но имени бывшего грузчика Фрол Куприянович припомнить не мог. А имя-то и казалось ему самым главным. Без этого он не сможет найти преступника...
Зотов встал и направился к дому. Пусть грабят склады. В конце концов черт с ними! Не вечно здесь будут русские. Они все равно уйдут. С новым правительством он сумеет договориться— какое бы оно ни было, китайское или Черта Ивановича Веревкина! Все равно, только бы не коммунистическое.
Фрол Куприянович запер двери на все засовы, опустил в кабинете темные шторы и. вытерев вспотевшую лысину, зажег свечу, присел к письменному столу. Голова слегка кружилась. Нужно бы подкрепиться, но за продуктами придется идти в другой конец дома, на кухню, по темным страшным комнатам. Зотов остался на месте, неподвижный, как изваяние, только пальцы, странно голые без перстней и колец, слегка шевелились.
Стрельба и взрывы откатывались теперь все дальше — к сопкам, за реку, на дорогу к Хингану. Это уже не тревожило Зотова. Он принял решение: пережить как-нибудь страшное, смутное время, затаиться. Кому понадобится старик? Ну, разграбят имущество, растащат обстановку. А золото и ценные бумаги он под утро закопает. Вскроют сейф, найдут безделушки и ковры. И Зотов довольно усмехнулся. Нет, его не так-то легко пригнуть!
Рассеянный взгляд упал на серебряный с чернью поднос для писем. Вечером Зотов рано уснул и не успел просмотреть почту. А теперь-то к чему она? Вчерашний день! Перебирая цветные конверты, старик внезапно ощутил слабость. Сердце будто остановилось. Адрес на белом измятом конверте был написан до ужаса знакомым почерком. Угловатые косые буквы как будто бежали, торопясь, догнать друг друга. Фрол Куприянович дрожащими пальцами разорвал конверт. Выпала небольшая сложенная вдвое бумажка.
«Я узнал, что ты предал Лизу. Человек без чести и совести не имеет права иметь детей — у меня теперь пет отца».
Вот оно, возмездие... Совсем не оттуда, откуда ждал. Ни надежд на лучшее, ни будущего больше нет.

31
Батальон занял последнюю линию японских окопов. Сопротивление самураев было сломлено. Они ушли под землю в коридоры дотов. Горячее дыхание боя еще не замерло: вели пленных, несли раненых. Саперы минировали каждую щель, откуда могли выползти японцы.
Вечерело. От реки повеяло прохладой. Солдаты снимали каски, подставляя потные головы свежему ветру.
Карпов спускался по сопке в штаб батальона. Подходя к санпункту, услышал:
— Зайцев, носилки за Ковровой! Она правее дота... — Тот, кто кричал, вдруг умолк, увидев Карпова.
«Ольга?..» Карпов остановился. Казалось, ударили по сердцу, и оно сжалось. Ему хотелось сорваться и бежать, бежать—искать Ольгу. Но сил не было, тело не повиновалось ему. И куда бежать?.. Он с трудом повернулся и увидел, что из ближнего окопчика ему призывно машет рукой связист. Голова кружилась. И вспомнился вдруг опять Подгалло. Пересиливая растущую слабость, он заставил себя пойти. Тяжело дыша, словно эти десять шагов он нес непосильную тяжесть, присел в окопе и взял телефонную трубку. Откашлялся.
— Слушаю!
— Двадцать четвертый?— издалека спрашивал подполковник Сгибнев.
— Так точно.
— Доложите обстановку.
— Атаковали японцы,— Карпов закрыл глаза, собираясь с мыслями.— Атака отбита. Сопротивление противника подавлено. Выходы из. укрепрайона минированы,— он помолчал и сказал через силу:— Подполковник Подгалло...
— Знаю,— сдержанно ответил командир полка.— Его уже привезли,— в трубке послышался прерывистый вздох.— Сколько дотов не взято?
— Дотов? Взяты все. Сейчас подорвут последний. Сгибнев спросил, не нужно ли подкрепление.
— Подкрепление?— опять тупо переспросил Карпов.— Нет, не надо. Пошатываясь, он вернулся к санпункту, куда уже принесли Ольгу.
Солдаты молчали. Камалов хотел было подойти к старшему лейтенанту, но вдруг остановился и отвернулся.
— Ты, однако, не мешайся,— запоздало шепнул ему Турин,— одному-то в таких делах способнее.
Зайцев, стоя на коленях возле носилок, держал руку Ольги и считал удары пульса. Карпов молча опустился на колени по другую сторону.
Ольга лежала с закрытыми глазами. Лицо ее, неподвижное и какое-то отчужденное, напоминало гипсовый слепок. Рассыпанные волосы, казалось, потускнели, не отливали, как всегда, темным золотом.
— Ну, Костя,— шепотом спросил Карпов, боясь потревожить Ольгу.
— Выживет,— ответил Зайцев. Он перевязывал ей плечо, сквозь бинт проступали яркие красные пятна. Разрезанная гимнастерка давно уже пропиталась кровью.— 'Вы не волнуйтесь. Я еще на вашу свадьбу приеду... если позовете.
Карпов встал, держа в руке каску.
— Она к раненому подползла,— рассказывал кто-то.— Командир роты кричал, чтобы не ходила. Да разве ее удержишь? За пятым раненым пошла. Эх!.. А тут еще снайпер... разрывной пулей...
— Тише!— с досадой остановили его.— Видишь, старший лейтенант... Карпов резко наклонился, неловко поцеловал Ольгу в холодные губы
и стремительно, не оглядываясь, пошел под гору.

32
Деморализованные сокрушительными ударами советских войск части Квантунской армии, которым удалось вырваться из блокированных населенных пунктов, лишенные связи со своими штабами, отступали на восток, стремясь вырваться за Хинган. Отступали группами, в которых уже не было воинского порядка и дисциплины. Большинство перевалов Хингана блокировали партизаны и, как ни плохо были они вооружены, били отступающих самураев яростно и беспощадно.
Бойцы отряда Сан Фу-чина утром десятого августа задержали пятерых японцев и привели в штаб. Командир вызвал Римоту — тот теперь часто служил переводчиком. Офицер сурово взглянул на вошедшего и гордо отвернулся, небрежно процедив сквозь зубы:
— Изменник подобен змее. Его давят, а не вступают с ним в беседу. Четверо солдат сидели в землянке вдоль стены на корточках и испуганно поеживались.
— Что он сказал?— спросил Чжу Эр.
— Я сказал,— на чистом китайском языке повторил пленный,— что изменник подобен змее...— но испуганно отшатнулся, не договорив.
Даже Сан Фу, хорошо знавший Чжу Эра, удивился. Всегда спокойный и выдержанный, Чжу Эр яростно грохнул кулаком по столу:
       — Ты сказал — изменник?! Кому?! Родине, где хозяйничают воры и  разбойники?— он помолчал, тяжело дыша.— Ты сын помещика и сам помещик, не так ли?
       Пленный молчал.
— Так!— ответил за него Чжу Эр.— Значит, наш Римота изменил тебе, тебе, вору, который крадет труд крестьян, не так ли?— он поправил очки и уже спокойно предложил Римоте: — Узнайте, кто солдаты?
Один оказался рыбаком, трое крестьянами-издольщиками. Да, жизнь их трудна. Да, их дети голодают. Да, они издольщики такого же помещика, как их офицер. Почему воюют за него? Нет, они воюют за императора. Им приказал император, а его ослушаться нельзя: он живой бог на земле, потомок Аматерасу. Нет, они не видели его. Его нельзя лицезреть, он солнцеподобен.
— Вот,— усмехнулся Чжу Эр,— вот кому не хочет отдавать наш Римота свой труд, свою жизнь. Он хочет, чтобы крестьяне ели то, что родит их земля, та земля, которую обрабатывают они, а не ты, сын помещика и сам помещик... не так ли? Положите руки на стол, ладонями вверх!— приказал он неожиданно.
Несмело приблизившись, солдаты показали свои загрубелые, мозолистые ладони. И невольно все взглянули на руки офицера — чистые, холеные.
— Переводи, Римота! — приказал Чжу Эр.— Вот вы кому служите, солдаты! Служите этому паразиту, чтобы он жил, не зная ни забот, ни труда, ни горя. А ваши жены и дети умирают с голоду. Не так ли?
— Так!— солдат, бывший рыбак, сжал кулаки.— Скажи начальнику, брат,— обратился он к Римоте,— я понял! Наш Токуда-сан дает нам лодки и сети, а берет девять частей из десяти от всего улова. У него тоже чистые руки!
Офицер опустил голову. Пальцы его дрожали.
— Уведите его,— сказал Чжу Эр.
Когда в штабе остались только солдаты, Чжу Эр и Шин Чи-бао начали с ними большой разговор. И только по тревоге они вышли к отряду, оставив солдат подумать на досуге.
К перевалу подходило до роты японцев. Они шли толпой, не похожей на воинское подразделение. Но это были враги, и отряд приготовился к бою.

33
Камалов ходил по окопам, предлагал трофейные сигареты в пестрой веселой коробочке.
— Побалуйтесь пшеничными, братья-славяне!
— Выбрось ты их, Камалов,— устало отмахнулся от него Сайразов. Он сидел и баюкал ушибленную руку, вытянув ноги поперек траншеи и полузакрыв глаза.— Какие шутки!
Все понимали — это временная передышка, впереди много километров злой маньчжурской земли. Прольется еще кровь не одного солдата.
— Кто со мной? — Степа Гурин вскрыл штыком банку консервов. Сайразов отвернулся. Его мутило. Вид трупов, тяжелый запах тлена
вызывали тошноту.
К солдатам подошел старшина и тоже присел в кружок. Разговоры смолкли. Кто-то, блаженно отдуваясь, пил воду.
— Тихо, слушайте...— Гурин перестал жевать и прижался ухом к земле.
Солдаты насторожились и явственно услышали музыку и песни, глухо доносившиеся из-под земли.
— Это где же? — Сайразов недоуменно огляделся.
— В казематах под сопками. Понимаешь, какая история: у них там подземная железная дорога,— пояснил старшина.— Капитан сказал, что вечером мы их,— он стукнул по земле ладонью,— зажмем.
В штабе батальона — он был теперь в подорванном доте — Самохвал собрал командиров рот и взводов. Они расселись по кругу у стены, опираясь на автоматы. Сквозь железный переплет арматуры сорванной верхушки дота виднелось вечернее небо, озаренное красными лучами солнца.
— Японцы живут под землей,— говорил Самохвал, расстилая карту с нанесенными на ней укреплениями противника.— Значит, у них должна быть электростанция где-то за пределами сопки. Иначе мы ее обнаружили бы. Нужно искать кабель, саперы уже ищут. Найдем — весь гарнизон в наших руках. Оставим их без воды, света, вентиляции, без связи. Выделите по пять человек от взвода с лопатами и посылайте вот сюда,— Самохвал склонился над картой, намечая точки, где следует начать поиски.— К утру кабель приказываю найти.
Самохвал не без основания предполагал, что за ночь, установив связь, японцы подтянут подкрепления и снова атакуют батальон. Тогда придется отходить и начинать все сначала, нести новые жертвы.
Темнело. На небе появились первые крупные звезды. От реки потянуло ветерком, стало прохладно. Солдаты, оставшиеся в траншеях, дремали. Дремота была чуткой: чуть посильнее ветер шевельнет кустарник — руки уже крепче сжимают автомат, глаза пристально всматриваются в темноту. Примостясь на камне в разбитом доте, измученный двумя бессонными ночами, капитан заснул. Дважды сменялись караулы и дозоры. В два часа ночи прибежал Гурин.
— Товарищ капитан, нашли!— кричал он, расталкивая Самохвала.
— Кого нашли? Где?— Самохвал вскочил.
— Тут, рядом, кабель! Вроде бревна смолевого. Саперы до проволоки добрались.
Самохвал побежал. Под сопкой, почти у реки, кто-то высокий взмахивал топором и ухал, словно дровосек; из-под ног летели фонтаны золотистых искр. Капитан понял — саперы. Отчаянный народ!
— Что вы делаете, черт вас возьми!— сердито закричал он.— Убьет!
— Ничего, товарищ капитан!— засмеялся сапер.— Меня пуля японская не берет, не то что...
Гарнизон Обо-Ту, оставшись без воды, света и вентиляции, предпринял ночью три отчаянные атаки. О начале их извещали разрывы мин — японцам ни разу не удалось вывести из-под земли больше роты солдат. Едва открывались двери, как с нашей стороны их забрасывали гранатами.
У самураев оставался единственный выход — капитуляция.

36
Штаб Квантунской армии был похож на охваченного жестокой лихорадкой человека. Одуревшие от бессонницы штабные офицеры забывали утром тушить свет и поднимать темные шторы. Рассыльные и связные сбились с ног, передавая разноречивые приказы и распоряжения. Метались без толку, задыхаясь от спешки. А сводки с фронтов поступали все тревожнее и тревожнее. Ночью генерал Хата докладывал командующему:
— За истекшие сутки мы потеряли тридцать два города и три укрепленных района. Пленными, ранеными, убитыми и блокированными около ста пятидесяти тысяч солдат и офицеров. Наступление ведется в основном в трех направлениях...
Генерал Ямада, поблескивая очками, молча слушал, делая отметки на карте, разложенной на широком столе. Тяжелые шторы на окнах были спущены. Население Чанчуня, особенно китайцы, глухо волновалось, и полицейским дважды за день приходилось разгонять толпу, собиравшуюся под окнами штаба. «День назад китайцы не смели бы пройти по этой улице, а сегодня...» По какой-то странной, не осознанной ассоциации, Ямада вспомнил русскую женщину с ребенком на руках. Где это было? Она что-то кричала на дурном японском языке. В отряде Исии! Но что она говорила? Ямада задумался. И внезапно в монотонно журчащую речь Хаты влился гневный голос русской: «Вам все припомнят! Вам отомстят, изверги проклятые! Придет и ваш час!»— «Странно!» — пренебрежительно усмехнулся Ямада.— Не могла же она знать всего этого». Час еще не пришел и вряд ли придет. И вдруг он увидел плачущего ребенка на руках матери, закованной в кандалы. Такого с ним еще никогда не бывало. Он открыл глаза и заставил себя прислушаться к голосу начальника штаба. Ну, конечно, это унылый Хата нагнал воспоминания: и до чего он похож на Исии! Ямада неприметно усмехнулся. Никакие воспоминания не заставят его потерять рассудок!
Углы громадного кабинета тонули в полумраке, только настольная лампа бросала свет на озабоченное лицо Хаты с дрожащими дряблыми щеками. Лицо начальника штаба показалось командующему неприятным. Он поморщился.
— Бронетанковые подвижные колонны советских войск,— продолжал Хата,— вступили в предгорья Хингана. Вот сюда,— он ткнул сухим желтым пальцем с обкусанным ногтем в кружок на карте и замолчал, пытаясь угадать мысли командующего.
Ямада молча пожевал губами и слегка наклонил голову, ожидая продолжения доклада.
— Авиация русских продолжает наносить удары по нашим тылам и коммуникациям. Многие железнодорожные узлы парализованы. Мы лишены связи с частями на севере, северо-востоке и западе. Ни один наш самолет не смог подняться в воздух. Помощь ставки императора — двенадцать транспортов, шесть эсминцев и три миноносца — не пришла,— Хата замялся. Он боялся сказать командующему правду: помощь и не придет. Суда или потоплены, или взяты в плен. Хата поклонился, блеснув лысиной, и замер в почтительной позе, ожидая решения.
Часы из темного угла глухо вызвонили три удара. Ямада вздохнул, слегка постучал сухонькими пальцами по подлокотнику и скрипуче сказал, по-стариковски устало откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза:
— Пишите, генерал.
Хата поспешно сел, открыл папку и достал чистый лист бумаги.
— Солдаты императора! — торжественно начал командующий.— Божественный государь послал нам помощь на... — Ямада в раздумье поглядел на лепные украшения потолка,— на двухстах судах! Из Ямато завтра вылетит армада,— так и напишите, Хата,— армада самолетов. Самураи! Император ждет от вас подвига во славу страны ваших предков. Убивайте каждого чужого, кто пришел в эту облагодетельствованную нами страну. Помните: вы самураи — народ, избранный богом повелевать всеми народами мира!— Ямада выпрямился в кресле и внимательно смотрел на колонки иероглифов, возникавших под быстрым пером Хаты. Реденькие, седые брови Ямады встопорщились, глаза запали и, отражая свет лампы, жестко поблескивали. Голос постепенно окреп, в нем появились сухие металлические нотки.— Будьте жестоки, самураи! Вам нет ничего запретного. Убивайте! Убивайте противника всегда и везде!— Ямада передохнул.— Вот и весь приказ, Хата. А дальше — только вам,— он нахмурился.— На пути отступления отравить водоемы. В южные районы забросить чуму,— раздумывая, постучал холеным ногтем по столу.— Все зараженные слуги бога пусть сдаются в плен...— Ямада задохнулся и замолчал, устало закрыв глаза... И опять появилась женщина с ребенком. Она смело шла к столу. Кандалы ее тихо позвякивали: «Придет и ваш час!»
Ямада вздрогнул. Хата удивленно поднял брови. Репродуктор в темном углу внезапно ожил:
— Господин командующий, воздушная тревога! В городе уже рвались бомбы.


Окончание следует.

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.