1962 №3

Николай Кожевников
Гибель дракона
Роман
37
Утром второго дня солдаты увидели над центральным дотом Обо-ту белый флаг. Самохвал приказал прекратить огонь и дать ответный сигнал.
На штыке подняли полотенце. И сейчас же из дота на вершину сопки выполз японец и пошел к белому флагу. Он казался вдвое меньше от частых поклонов и приседаний. Со всех сторон на него смотрели строгие настороженные глаза. Зная вероломство врага, солдаты были готовы встретить сокрушительным отпором любую провокацию.
Японец остановился в трех шагах от окопа Зайцева, поднял рук: вверх и сказал тихим покорным тенорком:
— Моя ходи-ка нада самая борьсой капитана.
— Иди сюда!— крикнул Гурин. Ему было поручено проводить парламентера в штаб.
Оглядываясь на покинутый дот, японец спрыгнул в окоп. Его провели на командный пункт. Скоро стало известно, что японцы из укрепрайона, согласились на безоговорочную капитуляцию.
Наступила звенящая тишина. Застрекотали кузнечики, несмело запели жаворонки, зашуршал ветер в кустах. Из центрального дота, строго по одному, выходили понурые японцы — почти все без погон и знаков различия. Они боязливо озирались по сторонам и бросали оружие по, ноги часовому, одиноко стоявшему на колпаке дота.
Советские солдаты подходили к строю пленных, с интересом разглядывая их лица, странно похожие друг па друга, сиявшие одинаково, испуганно-приветливой улыбкой.
— Довоевались? — с усмешкой спросил Зайцев. — Эх вы, самураи!
Насосались крови, а на расправу жидковаты? И про харакири забыли!
— Засем забыри? — воскликнул японец, бывший парламентер.-
Наша капитана шибко ругай: давай харакири — живота резить...— он говорил охотно. — А засем резить? Ниппон ходи нада. Мадама живи Ниппон... — грусть послышалась в его голосе. — Маренькая рюди живи...— он скользнул взглядом по суровым лицам русских.
— Гляди, как разговорился! — изумился Гурин и, подойдя ближе, спросил: — Ты, однако, кто будешь? — видя, что, тот не понял, Гурин повторил вопрос, подделываясь под речь японца: — Твоя чего умеет?
— Ситеряйра! — с готовностью ответил тот и, опустив голову, покраснел.

— Стрелять, говоришь? Это, считай, ты делать разучился! — насмешливо заметил Зайцев.
— Ну, не все они такие оголтелые,— Камалов протиснулся к Зайцеву.— И у них хорошие попадаются.
— Э...— протянул Зайцев.— Черная собака, белая собака... Все одно! Будут хороши, когда деваться некуда.
Но для Турина безоружный японец был уже не враг. Ему хотелось узнать: кто воевал против него?
— Ниппон — крестьянин? — настаивал он.
Японец напряженно улыбался, собрав лоб в морщины.
— Скосимо вакаримассен ,— растерянно ответил он.— Извинице... Турин повторил вопрос, подкрепляя слова жестами.
— Моя фанза...— японец шевелил губами, подыскивая нужное слово.— Фанза дерай! — радостно воскликнул он.
— Значит, строитель! — облегченно вздохнул Турин, вытирая выступивший пот. — Понятно! — он улыбнулся. — Хорошо, что ты никому под горячую руку не попался.
Подбежал запыхавшийся Сайразов, забывший о боли в руке.
— Где комбат? Ай-бай, жолдастар! — в. голосе его слышалась зависть.— Под горой, у моста, наши генерала поймали. Говорят — командующий укрепрайоном, — и с горечью в голосе спросил: — Думаешь, генералы всегда попадаются? Ай-бай!.. Это, жолдас, не поручик. Что я теперь в ауле говорить буду? Просмотрел генерала, совсем рядом был...
Он долго еще сокрушался под смех окруживших его солдат.
38

В штаб дивизии на самоходном орудии доставили сухощавого японца — в форме, но без знаков различия. Увидев дежурного, он четко, раздельно выговаривая слова, спросил по-русски:
— Где я могу видеть генерала, командира вашей высокочтимой армии?
Намура был совершенно уверен, что к укрепрайону прорвалась танковая армия. Хитрость с фарами на подходах к городу обманула его разведку.
В комнату вошел советский генерал.
— Вверяю себя вашей чести, высокорожденный победитель! — напыщенно произнес японец и, положив ладони на колени, склонился в поклоне.
— Правильно, Намура, — генерал усмехнулся. — Я действительно высокорожденный — сын кровельщика. Как же вы оказались вне укрепрайона, когда весь гарнизон под землей?
Тишина. Намура нервно потер руки и тихо сказал:
— Я вышел погулять...
Штабные офицеры сдержанно засмеялись.
— Кто же его задержал... на прогулке? — генерал обернулся к окружавшим.
— Я, товарищ генерал. Старшина Золотарев.
— От лица службы объявляю благодарность.— Золотарев выпрямился по-уставному, намереваясь ответить, но генерал жестом остановил его.— И награждаю орденом Красной Звезды.
— Служу Советскому Союзу!
— Хорошо служите, Золотарев.
— Так точно! — невпопад вырвалось у Золотарева, он покраснел. Генерал улыбнулся.
Всеми забытый, стоял Намура, опустив голову и нервно покусывая тонкие губы. Очки его, тускло, поблескивая, сползли на самый кончик короткого тупого носа.
39

Утром Карпов по поручению начальника политотдела дивизии выбрал место для захоронения погибших советских воинов. Затем поехал в русский пригород, чтобы разыскать столяров.
С машиной поравнялся пожилой русский, тяжело опиравшийся на палку. Шофер резко затормозил.
— Гражданин! — окликнул Карпов.
Пожилой испуганно остановился к начал кланяться. Шофер тихо проворчал:
— До чего людей довели, сволочи! — и сплюнул. Карпов спросил:
— Вы не скажете, где живет столяр? Лучше — гробовщик.
После короткого раздумья человек, опять-таки с поклоном, начал объяснять. Но Карпов усадил его в машину и попросил указать дорогу. Тот нехотя согласился. Попетляв по переулкам, они остановились возле небольшой приземистой избушки с двумя вишнями в глубине двора, покрытыми черными переспелыми ягодами.
Проводник хотел выйти из машины, но Карпов приказал шоферу отвезти гражданина туда, куда он шел. Старик рассыпался в благодарностях, даже слезы выступили у него на глазах. Карпов вошел во двор, густо заросший лебедой и крапивой. Только от калитки к двери избушки и к сарайчику была протоптана чуть заметная тропинка. Карпов постучался в дверь, рассеянно оглядывая запущенный дворик. Сруб у колодца прогнил и завалился. Под вишнями буйно разрослись кусты бузины.
— Кого ищете, господин офицер? — послышался сзади глуховатый старческий голос.
Быстро обернувшись, Карпов увидел в дверях сарайчика высокого, но уже согнутого годами старика с широкой седой бородой и густыми усами, одетого в просторную холщовую рубаху.
— Я ищу, гражданин, мастера-гробовщика,— ответил Карпов, подчеркивая слово «гражданин».
Старик слегка смутился и затеребил бороду.
— Вы уж не прогневайтесь, коли, не так назвал... не по - принятому,— старик шагнул вперед. — В привычку вошло... Тут кругом «господа» живут,— насмешливо добавил он, указывая на свою ветхую избушку.
Карпов понимающе улыбнулся.
— А гробовщик — это я и есть, — словоохотливо продолжал старик, ободренный улыбкой. — Ремесло, правда, не особливо почетное, но тоже нужное. Да вы заходите в мастерскую! Что на солнышке-то стоять.
Карпов вошел в сумеречный сарайчик, пропитанный запахом сосновой смолы.
— Нам нужны ваши невеселые изделия. Конечно, за плату.
— Да я... Какая там плата! — старик подошел к Карпову. — Не знаю, чина-то вашего,— с сожалением проговорил он.— Вы не подумайте: вот-де, старик обрадовался — гробы делать! Да у меня сердце кровью обливается...— он отвернулся.— У меня у самого сын в армии.
— В какой? — скорее из вежливости, чем из сочувствия спросил Карпов.
— Как в какой? — сердито обернулся старик. — В русской. В советской. Генерал-майор. Давно в Героях Союза.
Карпов удивленно поднял брови.
— Генерал-майор?! Простите, не знаю вашего имени-отчества...
— Федор Григорьевич Ковров,— с готовностью представился старик и вдруг встревожился: — Что с вами?
Карпов побледнел.
— И внучка у вас есть в Союзе?.. — тихо спросил он, всматриваясь с непонятной тревогой в лицо старика.
— Есть, товарищ офицер, — радостно подтвердил Федор Григорьевич, впервые назвав незнакомого человека товарищем. — Есть... Оленькой зовут.

40

Маньчжурия — природная крепость. На границах с Советским Союзом расположены мощные горные хребты, поросшие девственным лесом. Они затрудняют продвижение крупных войсковых масс и оберегают сердце Маньчжурии: Харбин, Чаньчунь, Гирин, Мукден. С запада на полторы тысячи километров тянется Большой Хинган, на севере - Иль-хури-Алинь и Малый Хинган, на востоке — Чаньбошаньская горная система. По рубежам обороны протекают полноводные реки — Амур, Аргунь, Уссури. В остром углу, образованном реками Амур — Уссури, раскинулись труднопроходимые болота. На юго-западной границе — безводные степи и пустыни.
Тринадцать лет готовились здесь японцы к войне с Советским Союзом. Тринадцать тысяч километров железных, пятьдесят тысяч километров шоссейных и улучшенных грунтовых дорог покрыли Маньчжурию обеспечивая высокую маневренность и бесперебойное снабжение Квантунской армии. Вдоль границы на некоторых, наиболее важных, участках было построено до восьми долговременных огневых точек на каждый километр фронта. На горных хребтах и реках созданы оборонительные районы, эшелонированные на 150—180 километров в глубину. Поселения японских колонистов обнесены каменными крепостными стенами с бойницами; подступы к мостам и тоннелям в горах защищали доты с круговым обстрелом.
Замысел советского командования предусматривал стремительность действий в сочетании с быстрым оперативным маневром и сокрушительными ударами. План намечал единовременное нанесение ударов с трех главных направлений: Монгольская Народная Республика, Забайкалье, Дальний Восток. Была поставлена цель — окружить и пленить Квантунскую армию, отрезав коммуникации в Китай и дороги к морю.
На всех направлениях наступление развивалось успешно. Советские танкисты в короткий срок перешли труднодоступные перевалы Большого Хингана. Этот переход не имеет себе равных в истории военного искусства. Выйдя на равнину внутренней Маньчжурии, танковые соединения с десантом пехоты и мотопехота опередили японские войска в развертывании. Японский кулак Чанчунь — Мукден — Гирин бессильно разжался.
Несколько опережая события, скажем: 14 августа 1945 года деморализованная невиданными ударами советских войск императорская ставка приняла провокационное решение — объявить капитуляцию, но переговоры о разоружении армии затянуть, тем временем накопить войска на флангах наступающих и отсечь вклинившиеся в Маньчжурию советские части.

41

Последним очагом сопротивления японцев в Хайларе был асфальтированный мост в излучине Хайлар-хэ. Окопы охватывали его полукругом, упираясь флангами в реку. Бежать японцам было некуда: город занят, путь в укрепленный район отрезан. Мост они защищали с ожесточением, стараясь вырваться из окружения. Избегая лишних жертв, командование советской дивизии предложило капитуляцию гарнизону моста. Но японцы ранили офицера-парламентера, шедшего с белым флагом. Тогда было решено уничтожить окруженных самураев.
Тихая, сонная Хайлар-хэ отражала ночное звездное небо и пожары, догоравшие в центре города. Огненные блики выхватывали из темноты то камыш, то воду, то трупы японцев на мосту, то хмурые затаившиеся дзоты. Карпов и Самохвал пришли в роту Горелова уточнить обстановку и сообщить приказ генерала: не выпускать японцев из окружения, добить всех, кто не пожелает сдаться.
Лейтенант Горелов устроился у моста по-домашнему. В отвоеванном дзоте он оборудовал командный пункт. Солдаты принесли из разрушенных домов стулья и даже лампу со стеклом. У амбразуры, обращенной к реке, дежурил пулеметчик. Когда Самохвал и Карпов пролезли в узкую входную щель, командир роты дремал на охапке сена в углу дзота.
— Спишь?— шутливо крикнул Самохвал над ухом Горелова.
Тот вскочил, ударился головой о низкое перекрытие потолка и, потирая ушибленное место, виновато проговорил:
— Никак не могу привыкнуть... Все на воле и на воле, а тут почти два дня в собачьей конуре.
— Боевое охранение на мосту? — Самохвал наклонился к амбразуре и посмотрел на реку.
— Никак нет. Метров за пятьдесят.
— Почему не атакуете? Кого ждете? — сердито нахмурился Самохвал.— До зимы намерены тут возиться? Разведку провели?
— Так точно,— Горелов начал докладывать обстановку, а Карпов вышел в окоп к солдатам.
— ...изуродовали они его по-страшному,— говорил пожилой усатый ефрейтор, дымя самокруткой.— Видать, оглушило его. Когда мы отошли, сразу не хватились... Ну и пропал.
— Это о ком? — спросил Карпов.
— Про Коваленку,— ефрейтор обернулся.— На мосту нас самураи минометным огнем накрыли. Коваленку ранило. Японцы его и забрали,— он помолчал.— Сейчас изуродованного подбросили.
— Запугать хотят,— сказал кто-то из темноты.
— Бестолку,— ефрейтор затушил окурок.— Опоздали пугать-то.
Стало необычно тихо. Проглянула луна. Теперь Карпов видел лица солдат, неестественно бледные в лунном свете.
Коваленко... Озорной парень, земляк, волжанин. Кочегаром плавал. Мечтал стать капитаном. Не дожил...
Впереди застучал японский пулемет, как бы вздыхая между выстрелами: та! — вздох, та!— и снова вздох.
— Застукотела, чахотка,— ефрейтор осторожно выглянул из окопа.— Темно.
В бруствер звучно шлепались пули. Кто-то около моста крикнул протяжно и тоскливо: «А-а-а-а-а!» — и умолк. Где-то прозвучала автоматная очередь. Разорвалась граната.
Солдаты разбегались по местам. Огоньки выстрелов растревожили темноту.
Нарастающий свист мины заставил пригнуться. Она взорвалась недалеко. Противно провизжали осколки.
— Из полкового плюнули,—знающе определил ефрейтор, отряхивая пыль с плеч.
Мины начали падать чаще и ближе. Солдаты прижались к земле, прикрываясь лопатками. Двое — Мабутько и Калякин устроились в нише, подрытой в сторону противника. Карпов хотел, было пройти по окопу дальше, как вдруг снаряд ударил в бруствер. Земля вздрогнула, застонала и медленно осела. Карпов почувствовал невыносимую тяжесть, удушье, перед глазами поплыли зеленые, фиолетовые, синие пятна, и он потерял сознание.
Очнулся от холода. Наклонившись, Самохвал лил ему на грудь и лицо воду из фляги.
— Жив?
Карпов не ответил. В голове шумело, как будто там работала мельница, перед глазами опять закачались цветные пятна.
— Банза-ай! Ба-анза-а-ай! — совсем близко хрипели пьяные японцы, невидимые в темноте.
Самохвал и Горелов побежали на командный пункт, куда их позвал связной: звонили наблюдатели с заречной сопки. По цепи передали — убит пулеметчик. Карпов заставил себя встать. С трудом выпрямился. Его качало. Медленно переставляя негнущиеся ноги, он пошел к пулеметному гнезду. Наклонить голову ниже бруствера не хватало силы. Золотарев поддерживал его и возбужденно о чем-то говорил. Карпов прислушивался, но никак не мог уловить смысла его слов: шум в голове становился нестерпимым.
— Кого задавило? — переспросил он, хватаясь за понятое слово.
— Мабутько с Калякиным,— удивленно ответил Золотарев,— я же вам говорил. Прямо начисто! А вас вышвырнуло и присыпало. Смотрю, сапоги торчат. Ну, я к вам...
Они подошли к реке. Окоп кончился. Под обрывистым берегом плескались волны. В крайней ячейке возле пулемета возился солдат. Карпов оперся грудью о стену окопа. Пересиливая слабость, заставил себя оглядеться. Увидев конец пустой пулеметной ленты, послал Золотарева за патронами. Пулемет был в исправности. Пока он проверял замок, Золотарев принес три коробки. Карпов вложил ленту и навел пулемет на край моста, где находился японский дзот.
Сбоку бросили осветительную ракету. Японцы залегли. Их фигуры усеяли перепаханную снарядами луговину. Ракета погасла. Стало еще темнее. Выстрелы зазвучали громче. Взрывы ослепляли. Сквозь путаницу звуков прорывались истошные крики японцев, рвущихся к сопке.
По траншее подошел Самохвал со взводом первой роты.
— Как думаешь,— спросил он.— Если мы ударим во фланг?
— Пошли! — Карпов достал пистолет.— Если не ударить во фланг, будет много жертв. У японцев сохранилась артиллерия. Отрезать живую силу — тогда проще. Пошли! — и решительно выскочил на бруствер.— В ата-а-ку! Ур-р-а!
Не оборачиваясь, он бежал рядом с Самохвалом. Их обгоняли солдаты. Мелькнула фигура японца со штыком наперевес. Не целясь, Карпов выстрелил. Сзади его толкнули, и он упал, больно ударившись коленями о камень. В ту же секунду труп свалился ему на ноги. Золотарев откинул мертвого японца, подхватил Карпова подмышки, помогая подняться. Все это произошло мгновенно, и Карпов не успел понять, что же случилось.
— Ура! — гремело вокруг, перекрывая выстрелы.
Только немногим из японцев удалось бежать. Большинство осталось лежать на поле. А те, что успели сдаться в плен, шли в тыл под охраной автоматчиков. Рота заняла все дзоты и пролет моста до первой фермы. На дзоте противоположного берега поднялся белый флаг.
Карпов присел в окопе около самого моста, снял каску и вытер потное лицо. Кажется, и здесь кончилось. Сдаются. Золотарев, сидя рядом, протирал автомат, ругая вполголоса липкую маньчжурскую грязь.
— Вы здесь, товарищ старший лейтенант? — тихо окликнул Гурин и спрыгнул в окоп.— Капитана ранило...
— Куда? Где он? — встрепенулся Карпов.
— Он вас толкнул, когда в вас японец нацелился, а его — пулей,— Гурин шмыгнул носом, — в санбат отправили.

42

Знакомый штабник несколько часов назад шепнул подполковнику Киосо: «Русские тапки перевалили Хинган и полным ходом идут на Харбин». Это было ночью, а теперь — утро. Не верить нельзя: русские самолеты не дают подняться ни одному камикадзе  «Божественный ветер» не дунул ни разу. Подполковник поежился, глядя на пустынную окрестность, загроможденную невысокими пологими сопками. Вдруг из-за них появятся танки?..
Киосо был сапером. Он взрывал разные объекты и привык не спрашивать объяснений у начальства. В конце концов, не все ли равно, что взрывать! Рушится армия, погибает цвет японского войска, жалеть ли камни!
Получив от коменданта здешнего отряда план построек, Киосо занялся подсчетом нужного количества взрывчатки. Приказано оставить пепел. Что ж, пепел так пепел. Теперь уже все равно. Как ни спешили солдаты, подготовительную работу удалось закончить только к полудню. Проверяя закладку взрывчатки, Киосо увидел в подвале, возле крематория, кучу трупов.
— Куда их девать? — тревожился комендант.— Сможете ли вы, господин подполковник, заодно и их...— он махнул рукой в сторону подвала.
«Если не соглашусь,— подумал Киосо,— комендант задержит до утра. Начнется возня с крематорием...» — и он поспешил согласиться.
— Но, господин подполковник,— вкрадчиво говорил комендант,— ручаетесь ли вы, что все это...— он замялся.— Что все это исчезнет бесследно? Приказ очень строг, и мне не хотелось бы...
Киосо не дослушал. Дорога каждая минута, а этот вертлявый человечек ничего не хочет соображать. Киосо приказал облить трупы и стены подвала бензином и побежал к машинам. Электрики тянули провод за сопку, откуда отчетливо был виден весь городок, густо заросший зеленью. Приветливо блестело многочисленными окнами центральное здание, окруженное высокой двойной стеной.
— Зачем в этом доме такие большие окна? — удивился Киосо, в последний раз осматривая городок.
— Так было нужно,— коротко ответил комендант. Он не стал рассказывать, что это здание — внутренняя тюрьма — никогда не имело окон.— Делайте свое дело, господин подполковник.
Киосо решительно повернул рычажок... Там, где секунду назад белели постройки, и кудрявилась зелень, поднялся столб огня и дыма. Горячая упругая волна воздуха пронеслась над людьми. Раздался треск, как будто раскололась земля. Спустя полчаса машины саперного батальона проходили мимо городка. Там бушевало пламя, и жирный, черный дым тяжелой копотью оседал на лица и руки людей.
Пожар продолжался около трех суток. Генерал Исии был в это время недалеко от Порт-Артура, где его ждал миноносец. Там, на борту, нетерпеливо вглядывались в каждую машину, входившую в порт: «Скоро ли?» По кораблю ползли слухи: русские эскадры подходят к Порт-Артуру и... нужно быстрее бежать.
Бежать, бежать!
43

Зотов бессознательно искал оправдание своей жизни. Когда ночью он увидел людей, расхищавших его имущество, то испытал чувство какой-то злой радости. Не он один — все люди жадны и бессовестны. И дай им возможность, они тоже станут наживать капиталец. Как и он, ограбивший склады китайских купцов в 1920 году.
Захотелось узнать, что именно похищено. Зотов переоделся в старенький костюм, завязал лицо тряпкой и вышел на улицу. Было по-осеннему прохладно. Пахло горьким дымом. Мостовая и узенький тротуар засыпаны пеплом. Дом на углу, где когда-то жили знакомые японские офицеры, разрушен, на втором этаже обвалилась стена. Пестрое кимоно зацепилось рукавом за балку перекрытия и походило на удавленника. Зотов содрогнулся: больше всего на свете он боялся мертвецов...
Он повернул за угол, но, пораженный, ухватился за фонарный столб, чтобы не упасть. Аккуратно закрытые брезентом, стояли вдоль улицы бунты товаров, а около них — его товаров! — ходил вооруженный китаец с красной повязкой на левом рукаве. Это уже было слишком! Китайцы — и не украли! Русская голытьба, за которой нужно смотреть в оба, ничего не тронула! Шатаясь, Зотов повернул обратно.
Войдя в пустой дом, он заперся на множество крючков и цепочек. Еле добравшись до кабинета, упал в кресло, закрыв лицо руками. И вдруг припомнил Лизу. Ее любил сын. Сын! Вот кто смог бы сейчас его поддержать!.. И принялся старик жестоко упрекать себя в том, что разрушил счастье сына, значит — и свое. Сын! Сын! Разве он, отец, хотел ему зла?!
В дверь постучали, и загудело в пустых комнатах набатным колоколом. Не смея спросить, кто стучит и по какому делу, Зотов трясущимися руками хватал крючки, и, снимая один, машинально набрасывал второй. Опять постучали, но уже нетерпеливо.
— Господи! Помяни царя Давида...— белыми губами шептал Зотов.
В щель протискалась фигура, до глаз замотанная женским клетчатым платком и, поманив за собой обалдевшего старика, тревожно озираясь, пошла в комнаты.
— Господин Зотов!— торопливо заговорил человек.— Вы меня не знаете, но я имею честь знать вас. От господина атамана Семенова.
Первый раз за истекшие сутки Зотов вздохнул облегченно. В почтительном шепоте он уловил прежнее отношение к себе — хозяину жизни.
— Чем могу служить?
— Нас никто не слышит?
Зотов отрицательно покачал головой.
— Я от господина атамана,— продолжал человек, не открывая лица. — Мне нужен приют на время, пока наши вернутся в город.
«Наши — японцы!» — догадался Зотов.
— Это вопрос нескольких дней. Уже высаживаются в портах гигантские силы. С американцами заключен мир. Теперь они совместно с нами ударят по коммунистам и... дверь заперли?..
— Кажется, нет...— неуверенно ответил Зотов.
— Черт возьми! — выругался незнакомец и поспешил в коридор. Но глухо ахнула входная дверь, и кто-то вбежал в вестибюль.
— Куда мне? — незнакомец метнулся к двери в комнату Михаила, она оказалась запертой.
Неожиданно для себя обретя ловкость и силу, Зотов отпер дверь и, втолкнув пришельца, снова запер ее, а ключ положил в карман рядом € ключом от сейфа.
Шаги слышались все ближе. Вот они замерли. Дверь рывком распахнулась, и Зотов в ужасе попятился — перед ним стоял Михаил, возмужавший, суровый. Совсем чужими стали ласковые прежде глаза.
— Ну, здравствуй, господин Зотов,— криво улыбнулся Михаил.
— Здра...— у Зотова перехватило дыхание. Сын! Сын! Но радости не было. Вихрем пролетела мысль: а что, как он войдет в свою комнату и застанет там этого... того...— Здравствуй, сынок.
Михаил передернул плечами, подошел к столу.
— Вижу — не рад,— холодно произнес он,— Да я и не ждал радости. Не нужна она... Где Лиза?
— Я не... я не знаю...
— Мне нужна, правда. Любая, правда.
— Да откуда мне знать?..— снова начал старик.
— Я сидел в подполье у Ковровых... когда ты у них зимой окошко вышиб. Помнишь?
Нет! Во стократ было бы легче, если бы сын ругался и кричал, тогда бы твердо знал: откричится и остынет. А сейчас — чужой человек, и говорит чужим голосом, чужие, страшные слова.
— Ну?
И старик решился:
— Пинфань... станция под Харбином... Там какой-то отряд Исии генерала...
Сын молча пошел к выходу. Но у дверей остановился, медленно повернулся и бросил:
— Предатель.
Где-то очень далеко хлопнула дверь. Очень, очень далеко. И сразу же раздался требовательный стук. Зотов долго не мог попасть ключом в замочную скважину.
— Черт возьми,— прошипел незнакомец, выходя.— В этой комнате дьявольская ныль. Я чуть не расчихался,— и повелительно: — Заприте дверь, господин Зотов.
Когда старик вернулся в комнату, гость, раздевшись и поджав ноги, сидел в кресле. Он внимательно смотрел в щелочку меж ставнями на улицу.
— Кто это был? — спросил он, не оглянувшись.
Крестясь и мелко дрожа, Зотов повалился на диван. Рыдания подкатывали к горлу, мешая дышать. «Как он сказал? Дьявольская пыль!.. Да, да, да! Пыль! Вот что осталось от шестидесяти лет жизни...»
А гость, не обращая внимания на состояние хозяина, задумчиво говорил, потирая шишкастую голову:
— Будем жечь и убивать голопузую сволочь, чтобы она не мешала жить честным людям,— и, ехидно засмеявшись: — Мы им покажем «народную власть» во всей красе! Да перестаньте хныкать, черт вас побери!
Пыль... пыль... и ничего больше. Зотов заплакал. Но слезы не принесли облегчения. Нет больше сына. Нет. Это навсегда. «Предатель... А ради кого? Кого ради?..»
— Ради кого? — стоном вырвалось у Зотова.
Незнакомец посмотрел на корчившегося старика блестящими глазами кокаиниста:
— Ради кого, спрашиваете вы, господин Зотов? — он скривил губы в издевательской усмешке.— Коммунисты говорят, что все в нашем мире делается ради его величества капитала.

44

В этот вечер на улицах «первого Токио» стоял неумолчный шум. На это не были знакомые и привычные зазывные крики уличных торговцев: сегодня улицы гудели тревожно. Дороги из города еще с утра были запружены нескончаемым потоком беженцев. Их не  могли остановить даже войска, высланные после того, как была смята реденькая цепочка  жандармов. Люди забыли закон и порядок. Обращение божественного императора к народу не произвело впечатления; паника царила, катилась все дальше и дальше.
На перекрестках гремели репродукторы:
Светел, ясен и высок,
ты цари
Дольше скал и волн морских,
Ярче утренней зари!..
Заглушая торжественные звуки гимна, слышались истерические выкрики:
— Русские высадились на Хоккайдо!
— Танки, танки в городе! Толпа шарахалась.
— Американцы готовятся сбросить атомную бомбу на Токио!—твердил пожилой богато одетый японец, садясь в машину.— Разве я могу рисковать?
— Атомная бомба? Вряд ли, Итаки-сан, — убеждал его молодой человек в европейском костюме.— Их больше нет у американцев...
— Танки! Бомба! Танки! — на разные голоса повторялись в толпе страшные слова.
«Передаем правительственное сообщение, — гремел над городом голос диктора.— Атаки русских повсеместно отбиты. Наши армии перешли в решительное наступление на всех фронтах. Недалек день, когда знамя Страны Восходящего Солнца будет раззеваться над Сибирью...»
Но уже никто не слушал и не верил.

45

Михаил Зотов пробрался в Хайлар из освобожденного партизанами района Маньчжурии с небольшой группой разведчиков. Командованию отряда нужно было связаться с наступающими советскими частями для совместных боевых действий на Хингане.
Выполнив приказ и узнав от отца про Лизу, Михаил в тот же день рассказал все Федору Григорьевичу, а сам решил, во что бы то ни стало пробиться в Пиньфань. Но в полдень его вызвал мэр города.
Возле подъезда бывшего японского штаба стоял вооруженный китаец из отряда городской охраны. Он беспрепятственно пропустил Михаила к дежурному, тот направил Зотова к мэру. В кабинете слышались голоса. На тихий стук Михаила никто не ответил, и он, решительно распахнув дверь, вошел.
За столом в уютном кресле полулежал седой китаец. Лицо его показалось Зотову знакомым. Посетители вскоре ушли, закончив какой-то непонятный Михаилу разговор о муке, пекарнях и дровах.
— Что стоишь, Мишка? — приветливо окликнул мэр.— Садись. Ты не к японцам пришел...— и, слабо шевельнув рукой, указал на стул перед столом.
— Ван... Ван Ю?! Откуда?
— Не шибко, Мишка! — улыбнулся Ван Ю, когда Михаил кинулся к нему с объятиями.— Меня нельзя тряхай... трясти...— поправился он.— Контузило.
— Совсем седой!.. И почему ты здесь? Ведь ты уходил туда, в Россию.
— Это потом, Мишка! Потом все скажу,— Ван Ю нахмурился.— Тебе дело есть.
Михаил сел, не сводя глаз с Вана.
— Ты про Лизу хочешь узнать? Так? Ну, я скажу. Была она тут в тюрьме. Сутки. А потом отправили. В отряд Исии.
— Знаю, — помрачнел Михаил.
— Ну, хорошо,— Ван Ю чуть повернул голову и поморщился. — Болит. Фу-у. Своих нашел. В тюрьме...— он помолчал, собираясь с силами.— Тебя никуда не пущу. Ты местный. Из купцов. Ну, ну, — остановил он вскинувшегося Михаила, — тише, Мишка. Купцы все прячут. Хлеб. Муку. Ты повадки купцов знаешь. Должен знать: рос, жил с ними,— Ван Ю поднял палец, заметив, что Зотов хочет возразить.— Надо найти хлеб. Людей кормить надо. Рабочих. Бедноту. Нищих... Так? — требовательно спросил он.— Разве не за это ты воевал? Так?
— Так, — Михаил встал.
— Понял? Шанго. Бери с собой человек пять с оружием. Иди. Без хлеба тебе сюда дороги нет!

46

По всем дорогам Маньчжурии мчались танки, артиллерия, автомашины с пехотой. Если встречался пункт, пытавшийся оказать сопротивление, его окружала передовая часть и завязывала бой. Но следовавшие за ней полки шли дальше, не задерживаясь. У частей был жесткий график движения, и они выполняли его.
Полк Сгибнева прорвался к перевалам в районе станции Ирэктэ и углубился в горы. Сокращая путь, Сгибнев решил провести полк лесом. Пятнадцать километров нужно было пройти за полтора часа. В ночь на этом направлении, новом для японцев, пойдет за Хинган моторизованная армия. По сведениям, переданным из штаба дивизии, перевал был свободен, его давно уже заняли китайские партизаны отряда Сан Фу-чина.
Эти сведения Сгибнев получил вечером, а ночью, когда полк был в пути, обстановка изменилась. Оказалось, что японская часть, неожиданно смяв малочисленные партизанские заставы, заняла вершину, но не осталась на ней, а спустилась в густой лес, где легко было замаскироваться.
Сан Фу-чину ничего не оставалось, как ограничиться перестрелкой, чтобы успеть увести от разгрома остатки своего отряда и встретить советские войска на опушке леса.
К перевалу полк вышел точно в срок. Почти одновременно из-за поворота показался первый советский танк. Разведчики донесли: дорога идет по открытому безлесному хребту и простреливается на протяжении пятисот метров. Пройти по ней невозможно. Партизаны берутся провести советские войска в тыл японцев, но предварительно нужно миновать открытый участок пути. По краям — пропасти, их не перелезешь и за сутки.
— Попытаемся,— сказал Сгибнев, в раздумье, постукивая по карте карандашом.— Обходный путь составит лишних сорок пять километров.
— Я думаю, эти пятьсот метров все-таки можно проскочить.— Карпов разложил свою карту.— Добраться до этого кустарника и — в лес. Рискуем только потерять машину.
Сгибнев внимательно выслушал его и одобрил план. Карпов отобрал солдат и партизан, заставил их потренироваться. За пятнадцать секунд группа успевала покинуть машину и рассредоточиться.
— Можно отправляться, — решил Сгибнев.
Золотарев затягивал ремешок каски под подбородком. Зайцев заботливо прилаживал санитарную сумку. Карпов достал пистолет и осмотрел его.
— Внимание! — подполковник поднял руку.
Пулеметы, спрятанные в кустах, открыли огонь по перевалу. Машина рванулась. Сидевшие в ней не слышали выстрелов, только фонтаны пыли мелькнули впереди. Машина резко остановилась. Но через мгновение снова понеслась. Теперь столб огня и дыма взметнулся сзади. Однако мотор был уже поврежден, и, проехав еще метров сто, машина, густо и едко коптя, замерла окончательно. Карпов держал наготове дымовую шашку. Он запалил ее, кинул возле машины и скомандовал: «Марш!..»
Солдаты и партизаны под прикрытием дымовой завесы незаметно скрылись в лесу. Пушка японцев молчала.
— Молодцы, ребята! — Сгибнев снял каску и вытер влажный лоб. Разделив людей на две группы, Карпов поставил задачу: скрытно
окружить японцев на перевале и по сигналу с дороги атаковать. В случае, если обнаружат раньше, атаковать, не дожидаясь сигнала.
Цепляясь за кусты и обнаженные корни деревьев, солдаты начали взбираться на кручу, заходя японцам во фланги. Поднявшись на вершину, Карпов послал Камалова и еще двух солдат с партизаном на разведку. С обрыва, из-за кустов, был хорошо виден поворот дороги. Над машиной все еще поднимался дым. Разведчики скоро вернулись.
— Пушка рядом совсем,— шепнул Камалов,— а чуть подальше окопы. Пустые.
— Подойти можно?
— Можно!
Задумчивый шум леса скрадывал шорох осторожных шагов. Не утихали ни на секунду птичьи голоса.
Группа Камалова замаскировалась в кустах совсем близко от противника. Было видно, как низкорослые японцы в зелено-желтых шинелях собирались кучками, курили, смеялись, глядя на дорогу. Долетали звуки чужой речи. До условного сигнала оставалось еще десять минут! Карпов не отрываясь, смотрел на дальний поворот дороги, откуда должна была подняться ракета.
Слева застучал пулемет, и почти одновременно донеслись глухие разрывы гранат. Карпов понял — обнаружили левофланговую группу. Японцы беспорядочно заметались.
— Огонь! — Карпов бросил гранату и короткими очередями, на выбор, стал бить из автомата.
Спрятаться японцам было некуда: русские били с трех сторон. А по дороге, которая считалась непроходимой, уже мчались наши танки.
Через несколько минут все стихло. Немногие уцелевшие самураи бросили оружие и сдались в плен.
Камалов хотел перезарядить автомат, взял диск и охнул, почувствовав острую боль в руке. Гимнастерка потемнела от крови. И увидел: прямо под обрывом шли машины с солдатами. Вдалеке строились партизаны. Забыв о боли, он замахал здоровой рукой:
— Вперед, друзья!
Ему показалось, что он, Камалов, находится сейчас на командном пункте большого начальника, откуда, как на ладони, видна вся война.
— Ты что? — удивленно спросил подошедший на крик Зайцев.— Все равно тебя никто не слышит за четыреста метров, — заметив кровь на рукаве его гимнастерки, встревожился:—Царапнуло? Эх! — он присел и стал перевязывать рану. Камалов морщился и охал.— Ничего, Комелек, ничего, пулевая в момент заживет... Как это ты пулю поймал? Ведь не каждая в кость, иная и в куст. Ты бы ее туда...
Камалов застонал.
— На границе тебя сильнее царапнуло, и то не охнул, а тут...
— Ну, тогда я совсем умирать собрался...
— Вот-вот! — подхватил Зайцев.— Теперь ты знаешь, умирать — не лапти ковырять: лег под образа, да выпучил глаза!
В кустах кто-то застонал. Зайцев тотчас поспешил на помощь. Уже издали послышался его басок:
— Ищи санитарную машину, Комелек! Прокатись...
Золотарев видел, как Зайцев нагнулся над раненым японцем и, расстегнув сумку, полез за бинтом. Глухо прозвучал выстрел, и санинструктор упал в высокую траву, как будто нырнул в зеленоватую спокойную воду с крутого яра. Золотарев в несколько прыжков подбежал к дубу, у которого лежал японский офицер, вскинул автомат и дал короткую очередь. Тело японца вздрогнуло, пистолет выпал, пальцы судорожно ухватились за траву и замерли.
Зайцев лежал на спине. Широко раскрытые глаза его смотрели сквозь густую листву в небо. Под левым карманом гимнастерки расплывалось темно-ржавое пятно.
Обессиленный, еще не веря своим глазам, Золотарев опустился на колени и тихо позвал:
— Костя! Костя!
Зайцев не отозвался. Крепкие руки его с мозолистыми широкими ладонями были беспомощно разбросаны в стороны, левая нога подогнулась и подмяла куст лиловых цветов. Из раскрытой санитарной сумки высыпались бинты. Каска откатилась в сторону, и ремешок ее, еще хранивший теплоту человеческого тела, раскачивался, колеблемый ветерком.

47

14 августа появилось сообщение японского правительства о безоговорочной капитуляции:
«Император издал императорский рескрипт о принятии Японией условий Потсдамской декларации... Его величество также готово дать от себя приказы всем военным властям, где бы они ни находились... прекратить боевые действия и сдать оружие».
Вечером Ямада вызвал начальника штаба в кабинет со спущенными шторами и пятном света от настольной лампы на карте.
— Немедленно откомандируйте двух офицеров из отдела разведки е штаб американских войск, — приказал он.— Пусть предложат правительству господина Трумэна полный протекторат над Китаем, обещают вывод наших войск из Китая и, если нужно, совместную борьбу против армии китайских коммунистов. Пусть обещают от имени императора Маньчжурию и, как крайний случай, Корею, — он бормотал все это, как вызубренный урок.— Чтобы покорить мир, нужно сначала покорить Азию; чтобы покорить Азию, нужно сначала покорить Китай; чтобы покорить Китай, нужно сначала покорить Маньчжурию и Монголию; чтобы покорить Маньчжурию, нужно сначала покорить Корею и Тайвань.
Хата торопливо записывал.
— Основная мысль, генерал, которую вы должны провести, — продолжал Ямада, — это раскол между Америкой и Советами, — ненавидяще блеснув очками, Ямада поднялся.— Надеюсь, вы понимаете, как нам важно сохранить свои базы здесь, рядом с Дальним Востоком России. Пусть сюда, в Маньчжурию, придут англичане, янки, французы — все равно. С ними мы найдем общий язык и общие интересы. Китай настолько большая лошадь, что легко вынесет на своей спине и трех седоков. Если враг сильнее тебя, стань умнее его; если он победил тебя, думай о новом бое, копи силы, наполняйся ненавистью, — Ямада резко кашлянул и, дернув бровью, медленно сел.— Если Макартур отклонит наше предложение, пусть офицеры летят дальше, в Вашингтон. У наше-

го человека в английском посольстве они получат исчерпывающие инструкции,— Ямада закрыл глаза и, помолчав, отпил глоток воды.— К командующему советскими войсками полетите вы, — Хата вскинул голову.— Да, генерал, именно вы. Предварительно свяжитесь со штабом по радио и спросите разрешения,— Ямада горько усмехнулся.— И действуйте так же. Говорите о нашем договоре с Америкой, как о совершившемся факте,— русские поверят. Они знают — от янки можно ожидать любого...— Ямада кашлянул.— Теперь о наших делах. Ямада открыл папку с надписью: «Весьма важно».
— Запишите, Хата, и передайте сегодня открытым текстом в Токио,— он усмехнулся:—«Квантунская армия разбита. Наступательный дух подорван. Согласно вашему приказу о капитуляции, войска складывают оружие», — Ямада взглянул на замершего Хату и спросил: — Сколько солдат ушло в горы?
— Двенадцать тысяч, господин командующий.
— Сигоку...  Пишите дальше: «Потери по предварительным данным — двести тысяч солдат и офицеров. В том числе, восемнадцать генералов». Все. А шифром сообщите военному министру, что, несмотря на приказ о капитуляции, армия будет воевать до последнего солдата. И, если вы добьетесь у русских недельной передышки, мы перебросим войска из Китая, соберем два кулака на флангах и...— Ямада пристукнул кулаками по резным подлокотникам кресла.
На следующий день японские войска, выполняя секретный приказ Ямады, повсеместно перешли в наступление. Но успеха не добились. Советские подвижные части шли сплошным потоком по всем направлениям, четко, как выверенные часы, сменяя одна другую на узких маньчжурских дорогах. Пятнадцатого вечером было опубликовано «Разъяснение Генерального штаба Советской Армии о капитуляции Японии». В нем говорилось, что вчерашнее сообщение императора Японии только общая декларация — приказ по Квантунской армии не отдан, а поэтому нужно наступать, не теряя ни минуты.

48

Дивизия, в которой служил Карпов, вместе с танковой бригадой ворвалась в Цицикар. Самоходки и танки с десантом пехоты окружили военный городок. Гарнизон — двенадцать тысяч солдат и офицеров — сдался без единого выстрела. Сложив оружие, японцы построились в походные колонны, и пошли в лагерь, за город, под охраной советских автоматчиков.
В полдень, когда закончился прием пленных, Сгибнева, Харченко и Карпова с группой офицеров вызвали в штаб армии. Их провели к командующему. Командующий представил им генерал-майора Пристучко, смуглого и моложавого. Лицо генерала было сейчас сурово и сосредоточенно.
— Нам, товарищи, выпала большая честь, — начал Пристучко, поочередно останавливая пристальный взгляд строгих светлых глаз на лицах собравшихся.— Десантом с воздуха нам поручено занять жизненные центры Маньчжурии — Чанчунь и Мукден. Но десант будет несколько необычным — два самолета на город, — заметив среди офицеров движение, он поднял руку: — Учтено все. Во-первых, психологический фактор — нас не ждут. Второе: действовать, смотря по обстановке, но в любом случае спокойно и решительно. Третье — нас поддержит народ. Население к этому готово. Война идет уже шестые сутки. Сокрушительная война. Возьмите по двадцать автоматчиков,  я дам переводчиков и...— он на долю секунды замялся, — и проводников, если можно так сказать. Проводников по городу. От вашей решимости зависит окончательный разгром врага и деморализация всех оставшихся частей. Мы должны взять в плен штаб Квантунской армии, состав бактериологических отрядов и белогвардейскую головку — Семенова, Родзаевского и прочих, тем самым ликвидировать пятую колонну на Дальнем Востоке. Вылет в час ноль-ноль из Цицикара. Остается ровно девять часов. Успеете сделать все, что нужно. Вот приказы. Один — подполковнику Харченко. Я с вами, — улыбнулся Пристучко.— Возьмете? Второй — подполковнику Сгибневу. В приказах все сказано ясно. Отбирайте солдат — секретно. Смелых, решительных. Итак, до встречи на аэродроме. Карпов, оставшись наедине со Сгибневым, недоверчиво спросил:
— Это серьезно? Сгибнев засмеялся:
— Война, Карпов, иногда принимает неожиданные формы.
— Но ведь там многочисленные гарнизоны.
— Дело серьезное, что и говорить.

49

Утром, когда над водами стлался туман и в убогих китайских селах еще крепко спали петухи, па аэродромах Чанчуня и Мукдена приземлились самолеты с яркими красными звездами на серебристых крыльях.
В Чаньчуне из самолета вышел, расправляя затекшие ноги, подполковник Харченко — высокий, ясноглазый. С ним прилетел генерал-майор Пристучко с офицерами отдела разведки штаба фронта. За ними высыпали автоматчики и быстро, беззвучно заменили охрану аэродрома. Японцы не успели опомниться, как бравый черноусый старшина собрал их, уже пленных, в караульное помещение, обрезал телефонные провода и сигнализацию и, строго погрозив кулаком, припер снаружи дверь колом. Подполковник Харченко с переводчицей и двумя автоматчиками вошел в кабинет коменданта аэродрома. Комендант спал на диване. Разбуженный автоматчиками, он долго протирал глаза, пытаясь понять происшедшее. Поняв, наконец, что это не сон, а явь, он потерял сознание. Тут же переводчица позвонила по телефону начальнику гарнизона барону Отодзо и приказала явиться на аэродром. Через полчаса к комендатуре подкатил роскошный автомобиль. Барон, недовольно хмурясь, вошел в кабинет и окаменел от изумления, увидев за столом советского подполковника.
— Даю пять минут на размышление, — бросил Харченко.— Или безоговорочная капитуляция, или... ну, скажите там...— кивнул он переводчице.
Барон Отодзо присел и как-то странно зашипел, глядя на часы.
— Он говорит: времени на размышление мало.
— Мне некогда, — Харченко встал.— Поехали в его штаб! — он кивнул на сгорбившегося барона.— Там скорее договоримся.
Барон побледнел и что-то быстро заговорил, приложив руку к сердцу. — Он согласен.
— В штаб поехали! — повторил Харченко, уже не обращая внимания па Отодзо.
Черноусый старшина, усевшись за руль вместо шофера-японца, осматривал приборы и проверял тормоза.
Отодзо испуганно взглянул на старшину и, предупредительно раскрыв дверцу перед подполковником, пропустил его и переводчицу вперед, а сам забежал с другой стороны и осторожно сел рядом с шофером. Следом за шикарной машиной Отодзо двинулся потрепанный «Мерседес» коменданта аэродрома с шестью русскими солдатами и крытая полуторка, в которой находился генерал-майор Пристучко с офицерами и солдатами. Их было всего двенадцать человек.
Крытая полуторка, миновав разрушенное пятиэтажное здание с единственной уцелевшей стеной, остановилась около тускло освещенного подъезда двухэтажного особняка с двумя часовыми у двери. Из машины выскочили автоматчики — их оружие было направлено на часовых. Японцы остолбенели. Их, полуживых от ужаса — до фронта пятьсот километров! — втолкнули в машину и отобрали оружие.
Сонная тишина царила в полутемном вестибюле. Офицеры зажгли карманные фонарики. Пристучко шел впереди, смело, открывая двери, как будто всю жизнь прожил в этом доме. В спальне никого не оказалось. Постель стояла не смятая, но приготовленная ко сну. Генерал задумался. Где же обитатели? Неужели удрали? Офицеры остановились в столовой. Откуда-то явственно доносились сухие, короткие удары. Все прислушались.
— Не развлекаются ли паши подопечные? — с усмешкой шепнул генерал, направляясь на второй этаж.
Дверь в одну из комнат была приоткрыта. В коридор падал сквозь щель яркий луч света — точно золотая полоса лежала в желтом ворсе ковра. Генерал расстегнул кобуру пистолета и вошел в комнату...
Два пожилых японца в мундирах генерал-лейтенанта и генерала армии играли в биллиард. Недоумение, ужас, отчаяние мгновенно отразились на их лицах.
— Господа генералы, — насмешливо улыбнулся Пристучко, — положите кии. Обезоружить!
Солдаты ловко обыскали генералов, все еще не пришедших в себя, и передали два браунинга.
— Но это все не го, товарищи, — сожалеюще проговорил Пристучко и скомандовал, кивнув на онемевших японцев: — В машину.
Он вышел из биллиардной. За ним двинулись офицеры.
В конце коридора виднелась дверь, обитая блестящей кожей.
— Это рабочий кабинет, — пояснил Пристучко, взявшись за ручку двери.— Смотрите, наш подопечный может застрелиться. Действуйте решительно! — и рывком распахнул дверь.
Свет от настольной лампы выхватил из темноты круг карты, испещренной стрелами. Два офицера, опередив Пристучко, схватили генерала за руки. Тот не проронил ни звука, изумленно моргая сухими пергаментными веками.
— Господин Ямада! — обратился к нему Пристучко.— Вы не выполнили указ императора о капитуляции. Потрудитесь немедленно написать приказ... если дорожите жизнью вверенных вам солдат.
Ямада молчал.
Вбежал сержант и доложил генералу Пристучко:
— Товарищ генерал! Самолеты врага выведены из строя, летный состав арестован. К аэродрому подошли две автомашины, мы их пропустили— все равно улететь не на чем.
Через пятнадцать минут крытая полуторка развернулась возле группы людей, стоявших у самолета. В кабине самолета возились летчики, но моторы не заводились, и люди нетерпеливо ждали. В центре группы высился узкоплечий маньчжур с вытянутым надменным лицом, лишенным подбородка. Казалось, шея у него начинается сразу от губ. Узкие щелочки глаз были скрыты цветными очками. На нем европейский костюм и вышитая рубашка.
— Придется, господа, изменить маршрут,— сказал Пристучко, выйдя из машины.— Вас ждет советский самолет, Пу И. Отныне вы — военнопленный.
Надменное лицо Пу И дрогнуло. Он растерянно обернулся, отыскивая кого-то среди своей свиты. Голенастый человек метнулся под самолет. Автоматчики поймали его и обезоружили. Пристучко внимательно посмотрел на беглеца. Уж очень знакомо было это веселое лицо, серые добродушные глаза, хрящеватый нос с глубоко вырезанными ноздрями. Генерал даже присвистнул от удивления:
— Вот оно что! Никак не думал, что вы, мистер Гонмо-Айронсайд, решитесь сами сопровождать императора. Но... Вы забыли, видимо, за вами должок, мистер Смит, — Айронсайд побледнел, взгляд его заострился: если бы он мог, то убил бы взглядом.— Ваш послужной список заполнялся у нас довольно тщательно, — продолжал Пристучко.— Так вот, Смит, за вами долг. Еще с Кеми тянется, — голос генерала дрогнул.— За расстрелянных большевиков, за... словом, долг есть долг. Суд есть суд. Придется задержаться.
В советском самолете Пу И встретился с Ямадой, но даже не взглянул на него. Никто из пленных не разговаривал. Они еще не обрели дар речи, ужас сковывал языки.

50

Аэродром Мукдена был захвачен так же. быстро. Но генерал Намота, начальник местного гарнизона, приехавший по вызову на аэродром, видимо, почувствовал что-то неладное и привез с собой охрану — роту стрелков. Они залегли за зданием комендатуры. Советский капитан, а прошлом доцент института востоковедения, хорошо владевший японским языком, перевел Намоте:
— Подполковник от имени Советского командования предлагает вам капитулировать со всем гарнизоном. На размышление дается ровно пять минут,— капитан взглянул на часы, засекая время.
Намота наклонился к часам. Секундная стрелка стремительно двигалась по кругу. Намота соображал: русских горстка, а у него только на аэродроме сто пятьдесят отборных самураев. Когда еще придут русские танки! И придут ли? Приказ командующего —воевать до последнего солдата. Нет, сдаваться нельзя. За это четвертуют! Он ходил возле машины, сняв фуражку и ероша редкие волосы на большой круглой голове. Сгибнев ждал, прислонясь к его машине. За рулем уже сидел русский офицер. Шофер-японец растерянно протирал заднее стекло. Сгибневу стало ясно: Намота что-то замышляет.
— Будьте наготове! — коротко бросил он солдатам и обернулся к японцу.
Намота махнул фуражкой. Из-за здания комендатуры раздался залп. Пуля пробила ветровое стекло машины, сбила с головы Сгибнева каску.
— Ах, подлец!
Подполковник вскочил на радиатор машины. За углом здания увидел залегших солдат и погрозил им кулаком. Солдаты оцепенели, пораженные бесстрашием русского. Намота присел от удивления, и, зашипев, полез в машину.
— Он извиняется за невыдержанность караула, — перевел капитан, с презрением глядя на вспотевшее лицо японца.
В штабе Намота вдруг снова почувствовал себя генералом. Подойдя к своему широкому и длинному столу, он жестом гостеприимного хозяина пригласил русских сесть и, подражая Ямаде, сказал устало:
— Я не могу капитулировать перед горсткой солдат, подполковник. Это противно моей части. Я буду говорить с Чанчунем.
Русские офицеры, сидевшие вокруг стола, обменялись понимающими улыбками. Сгибнев молча кивнул и принялся вышагивать из угла в угол обширного кабинета, изредка взглядывая в окна, перед которыми стали собираться китайцы.
Карпов без интереса наблюдал за японским генералом, думая о том, что у него впереди хлопотливый день: организация городского самоуправления. Списки нужных людей он получил, но где их найти? Впрочем, с ними четверо переводчиков, один прикомандирован к нему, к Карпову. Разберемся! И усмехнулся: «Не думал, не гадал — попал в деятели государственного значения».
— Алло! — кричал Намота.— Начальник гарнизона барона Отодзо! — он победно взглянул на русских: пет, армия еще живет, ни одному из этих доверчивых офицеров не удастся выйти из кабинета. Сейчас Отодзо прикажет их расстрелять! И улыбнулся заученной, приветливой улыбкой, обнажив большие зубы. Но через секунду улыбка стала гаснуть, нижняя челюсть отвисла. Генерал выпустил из рук телефонную трубку и почти без чувств сполз с кресла на пол. Сгибнев подхватил трубку.
— Кого вам? — по-русски спрашивали из Чанчуня.
Перед штабом уже стояла толпа китайцев, запрудившая прилегающие улицы. Китайцы лезли друг другу на плечи, чтобы разглядеть русского часового с автоматом, спокойно стоявшего у двери штаба.
В комнату вбежал лейтенант, сопровождавший разоруженную роту японцев в казарму. Он был растрепан и помят, но лицо сияло радостью.
— Что с вами? — спросил Сгибнев.
— Ничего не мог поделать, товарищ подполковник! По дороге на моих японцев напали китайцы... а меня подняли на руки и унесли сюда. Я им кричу, что мне нужно японцев в казарму доставить, а они: «Шанго, шанго!» Что они с японцами сделают?..
— Посеял ветер — пожнешь бурю, — сурово проговорил Сгибнев и покосился на пленного генерала.
Шум перед штабом нарастал. Сгибнев видел, как на мачту дома, прямо против штаба, поднимали красное полотнище с золотой звездой. Ветер подхватил легкий шелк, и он заструился в прозрачном утреннем воздухе.
Намота, воздев руки, упал на колени. Захлебываясь словами, он заговорил, непрестанно кланяясь. Вид его был противен. По толстому, обрюзгшему лицу катились слезы.
— Он просит защитить его от черни.
— Вот оно что, — невесело засмеялся подполковник, — от черни. Ладно, защитим. Разрешаю до подхода наших основных сил запереться в военном городке. Оружие — сдать. За единый выстрел, даже в воздух — расстрел.
Намота облегченно вздохнул, вытер вместе со слезами румяна, отчего лицо его приняло землистый оттенок, и принялся многословно благодарить, опять сияя улыбкой.
Сгибнев повернулся к офицерам: — Час срока — навести в городе полный порядок. Членов самоуправления — ко мне. Ровно через час, Карпов. Оружие транспортировать силами японцев. В военный городок не входить. Часовых с пулеметами — на вышки. Занять электростанцию, телефон, телеграф и радио. Здесь, у штаба, оставить двух часовых. Идите.
Через десять минут Гурии и Камалов, чуть смущенные необычным вниманием к себе, стояли у дверей штаба. Весь день шли люди, они несли цветы и бросали их к пыльным сапогам советских воинов.
— Ну, освободили, — ворчал Гурии, — зачем же цветками-то кидаться?

51

Семенов ожидал в Порт-Артуре отплытия миноносца, на котором Такэока обещал ему место. Из порта ежедневно уходили на острова десятки  транспортов   с   семьями   японцев.   На   набережных бушевала страшная давка, иногда слышались выстрелы. Не было ни полиции, ни жандармов, город лишился власти. Никто даже не интересовался слухами. Одна забота — бежать, бежать как можно скорее — владела всеми, у кого были причины опасаться встречи с Советской Армией.
Семенов старался держаться молодцом. Знал: уплывает жизнь. Опять придется начинать все сначала. Снова приноравливаться к хозяевам. Легко ли в пятьдесят-то пять лет! Но он успокаивал себя: хорошо, он уедет, но ведь тут, в Маньчжурии, остаются его люди: в конце концов, не вечно же будут здесь коммунисты, а с Чан Кай-Ши он поладит. «Мы еще поборемся, господа коммунисты!..»
Ему не спалось. Семенов оделся, неторопливо собрал в чемоданчик все, что необходимо: списки агентуры, явки, адреса. Уложил деньги, полученные от Такэоки, плотно закусил холодной телятиной и подбодрил себя несколькими стаканами старого вина. Только три часа ночи. Машина придет в восемь. Такэока обещал прислать доверенного человека и просил не удивляться его виду. А там — миноносец и Япония. Значит, он все еще нужен. Такэока позаботился обо всем. Скорее в Токио! Скорее! Необходимо найти Айронсайда: он поможет на первых порах. Хорошо бы избавиться от Бакшеева: надоел и... постарел он, глупый солдафон. Нужно подобрать молодых, энергичных помощников.
Семенов вышел на улицу. Приземистые деревца поседели от росы. Дорожка к калитке влажная — песок потемнел. Здесь, на окраине города, спокойно, как летом на даче. Большинство домиков пусты: японцы, занимавшие их, успели эвакуироваться.
В порту стреляли. Семенов усмехнулся: неудивительно, что предусмотрительный Такэока устроил его на военный корабль. Он займет свою каюту без выстрелов и криков.
Раздалось несколько взрывов подряд. Донесся гул самолетов. В тумане, поднявшемся над морем и плотной стеной закрывшем город, ничего не видно. «Бомбят порт», — решил Семенов. И это его не касалось: миноносец подойдет к мысу.
Присев на скамейку возле калитки, Семенов неторопливо достал коротенькую трубочку и закурил. Последние дни он прожил замкнуто, не встречаясь ни с кем, кроме Такэоки. Где теперь русские, какие города они еще заняли, как развертываются события на фронте, Семенов не знал. Война перестала интересовать его с того момента, когда стало ясно, что японцы будут разбиты.
Как это часто бывает августовскими неустойчивыми ночами, с океана подул резкий ветер, рассеивая туман, отгоняя его в горы. Семенов залюбовался открывшейся панорамой залива. Что это за сумятица в бухте? Он встал, напряженно вглядываясь: какие-то корабли входили в залив. Много кораблей. Снова послышался гул самолетов. Семенов ничего не понимал. И лишь когда высоко в небе весело закувыркались темные фигурки, а над ними запестрели зонтики парашютов, Семенов вздрогнул: в Японии ему не бывать.
По улице, лязгая гусеницами, с грозным рокотом шли танки. Семенов заметался по чисто подметенному дворику. Он задыхался. Острый ужас лишил его сил и сообразительности. Все погибло! Все погибло! «Только застрелиться...» Страх толкнул атамана внутрь дома, за спасительные стены. Танки уже показались на повороте, когда он вбежал з дом и, забыв запереть дверь, забился в спальню. Руки тряслись. А грохот танков рос, надвигался и вдруг замер возле калитки. «Господи!— вскричал Семенов в душе.— Если ты есть — пронеси!» Донеслась негромкая русская фраза: — Он тут.
Широко, властно распахнутая наружная дверь сухо стукнула ручкой о стену.
Семенов понял — жизнь кончена, но оборвать ее самому не хватило сил.
...В это утро, десантом с воздуха и моря, советские войска заняли города Порт-Артур и Дальний. Квантунская армия перестала существовать.

52

— Шибко плохой Лин-тай пришел. Совсем плохой! — Ли Чан раскурил свою трубочку и плюнул.— Ребятишки совсем больной, — он помолчал, сосредоточенно дымя.— Спасибо, русский доктор пришел. Еды дал. Лекарства дал. Говорит — комендант велел. Ван совсем домой не приходи. Раз его привез, он всех смотрел. Совсем плохой. Контузена. Страшно.
Федор Григорьевич, оставив рубанок, присел рядом с Ли Чаном на ворох стружек.
— Не тужи. Ли. Теперь заживем. Теперь нас никто в обиду не даст,— и задумался.— Должно, скоро письмишко получу от сынов. Теперь-то уж скоро. И Лиза, может быть...
Ли Чан кивал. Лицо его светилось тихой радостью. Пришел сын. Надежда. Опора. Большой хозяин стал! Весь город его слушает. Старость будет спокойной. Лин-тай пришла. И внуки пришли. Правда, плохие. Но живые. И то хорошо! Лавки открыты. Война давно ушла из Хайлара, пронеслась, как гроза, опалила город и скрылась. И жить стало лучше. Новые люди в управе — китайцы. Есть и русские. Мишка Зотов, совсем хороший человек. Много хлеба нашел у купцов.
— Что теперь делать будешь, друг? — обернулся Ли Чан к Федору Григорьевичу.
— Да вот...— Ковров понимал, чего ждет от него Ли Чан, но небрежно указал на верстак.— Столы для городской управы. Стулья. Табуретки. Работы хватит.
Негромко стукнула калитка. Кто-то торопливо шел через дворик. Старики обернулись. Теперь много народа заходит в мастерскую: околоточного нет. Его поймали далеко за городом партизаны, привезли в тюрьму, скоро будет суд.
— Есть кто? — послышался голос.
Старики вышли во дворик и увидели высокого статного генерала. Он стоял без фуражки, вытирая платком лицо. На висках серебрилась седина.
— Милости просим...— произнес Федор Григорьевич и внезапно умолк.
— Отец! — голос генерала прервался. Он подбежал к пошатнувшемуся Федору Григорьевичу и обнял его.
Ли Чан отступил на шаг. И только когда взгляд генерала скользнул по нему, низко поклонился.
— Дядя Ли! — воскликнул генерал и подхватил старика.—-Разве так встречают?
В калитку несмело входили соседи. Они издали смотрели на генерала.
— Сестру твою, Володя, японцы забрали...— Федор Григорьевич припал к плечу сына.
— Я слышал об этом... Искал... Нет нашей Лизы в живых, отец...
До поздней ночи горел огонек в избушке на окраине Хайлара. А шофер, сидя па крылечке среди соседей Коврова, долго рассказывал, какой храбрый, решительный и справедливый Владимир Федорович Ковров — Герой Советского Союза, гвардии генерал-майор.

53

Японский миноносец удирал на всех парах, не дождавшись большей части пассажиров.
Генерал Исии стоял на мостике. Он глядел на неприютную землю, которую медленно закрывал поднимавшийся утренний туман. Из всего отряда на миноносец попали только трое. Нет умного Йосимуры, преданного Кавасимы. Где они? Неужели в руках у русских? Лучше бы расстрелять всех, но сохранить тайну. Неужели они предадут?..
Вцепившись в мягкие кожаные поручни командирского мостика, генерал-профессор пытался сохранять равновесие. Но подступила тошнота. Голова кружилась. Командир миноносца догадался о состоянии знатного пассажира и заботливо предложил ему спуститься в каюту. Исии подумал уже, что это и впрямь будет лучше. Но тревожные голоса матросов остановили его на верхних ступеньках. Генерал торопливо вернулся и замер. Миноносец окружали еле заметные в тумане темные силуэты.
— Только бы не русские! — шептал командир, молитвенно сложив на груди руки.— Только бы не русские...
Темные пятна быстро приближались, росли, уже ясно было видно очертания боевых кораблей. Вот они развернулись и легли на параллельный курс. Передовые застопорили машины. Теперь миноносец, конвоируемый с двух сторон, подходил к громаде линкора с развевающимся звездно-полосатым флагом. Негромко хлопнул выстрел. По курсу миноносца поднялся фонтан брызг. Будто лошадь, одернутая сильной рукой, миноносец вздрогнул и остановился. Исии чуть не упал.
Вскоре после того, как командир приказал спустить флаг, подошли катера. На борт поднялись американские офицеры и матросы.
— Я мечтал встретить доблестных офицеров Америки,— кланялся командир, — пожалуйста, на наш корабль.
Старший из американцев, подполковник, ознакомившись со списком пассажиров, обрадовался, узнав, что здесь находится генерал-лейтенант Исии Сиро с частью своих сотрудников. Он пожелал увидеть профессора.
Зная, что наступила самая решительная минута, Исии вошел в каюту командира с достоинством.
— Исии Сиро? — недоверчиво спросил американец, с нескрываемым любопытством рассматривая сгорбленного, невзрачного старика японца.
Генерал молча поклонился.
— Это вы были начальником отряда номер семьсот тридцать один d Маньчжурии?
Снова безмолвный поклон.
— Вери гуд! — американец закурил сигарету.— Надеюсь, мы с вами договоримся,— продолжал он, выслав всех из каюты.— Нам хорошо известен род вашей деятельности. Мы любим решительных и смелых людей! Вам найдется подходящая работа в Штатах.
— Я буду осчастливлен на всю жизнь, если смогу оказаться полезным союзникам.
— Союзникам? — недоуменно переспросил американец.— Я говорю вам о Штатах!
Исии молчал.
...В уютной каюте командира японского миноносца американцы пили за победу французское шампанское. Генерал Исии загадочно улыбался. С ним обращались, как с дорогим и желанным другом.
Широкие горизонты вновь открывались перед Исии. Будущее могло оказаться лучше прошлого. И сейчас, находясь на невидимой грани между вчера и завтра, Исии мысленно благодарил богов: они не забыли о нем. Мир принимал знакомые очертания. Враг оставался прежним.
54

Федор Григорьевич весь вечер ходил по двору, прибирая разбросанный инструмент. Старый мастер прощался со всем, к чему привык за долгие годы. Завтра он навсегда уедет отсюда на родину, в семью сына, увидит, наконец, свою взрослую внучку — Оленьку Коврову.
Уже глубокой ночью зашел Михаил Зотов, возбужденный и злой: сегодня поймали с поличным отца. Оказывается, поддерживал связь с диверсантами, которые убивали из-за угла советских солдат и жителей, помогавших новой власти. Один из них и жил у отца в доме. В который раз Михаил припомнил и пережил заново сегодняшнее утро...
Старый Зотов, отстреливаясь, уходил садом к задней стене, примыкавшей к берегу реки,— там, в камышах, нашли потом моторную лодку,— Михаил преследовал его по пятам. Еще несколько шагов, и отец, перепрыгнув стену, мог бы скрыться.
Вся жизнь прошла у Михаила перед глазами — с тех самых пор, как он помнил себя мальчишкой, для которого этот сад был таинственным и мрачным лесом. Только с отцом он не боялся ходить сюда... И тут же вспомнились трупы китайцев. Головы на кольях вокруг японских казарм. Семенов с отцом, смеясь, рассматривают голую девушку-китаянку, привязанную к столбу... Михаилу было тогда четырнадцать лет. И, наконец, Хинган. Голод. Бессонные ночи. Корка хлеба пополам с Лю Цином. Лиза, замученная в лагере...
— Бросай оружие! — крикнул Михаил.
Старик Зотов выстрелил в сына, но промахнулся и тогда бросил пистолет. К старику подбежали...
Дурным сном промелькнуло все это...
Крепко расцеловав на прощание Федора Григорьевича, Михаил поспешно ушел, сославшись на дела. Но не дела были причиной. Здесь, в доме Федора Григорьевича, где все напоминало о Лизе, Михаилу было невыносимо тяжело.

55

Суд над военными преступниками, бывшими генералами царской армии, проходил в Москве при большом стечении публики. В зале сидели старые коммунисты, партизаны,— те, кто отстаивал молодую Советскую республику от врагов, сидевших теперь на скамье подсудимых.
— ...Именем Союза Советских Социалистических Республик... Семенов слушал слова приговора, словно окаменев. Неужели не сохранят жизнь? Ведь ему осталось так мало... так мало...
— ...бывший атаман Семенов является прямым инициатором зверской расправы над Сергеем Лазо...
Когда это было? Почти тридцать лет назад... Тридцать лет... Семенов смотрел на руки председателя трибунала, державшие лист бумаги, а видел гневное лицо Лазо. И уже не слова приговора слышал он, а голос Лазо: «Предатели и изменники Родины понесут кару от руки трудового народа...»
— ...признать бывшего атамана Семенова виновным в казни сотен советских граждан... признать виновным в создании диверсионно-шпионской сети в Маньчжурии, направленной против Советского Союза...
Да! Все так! Но жить! Жить!..
— ...Приговорил! — сурово читал председатель трибунала.— Семенова Григория Михайловича, 1890 года рождения, уроженца станицы Дурулгуевского, Забайкальской области, генерал-лейтенанта царской армии... Родзаевского Константина Владимировича... Бакшеева Алексея Прокловича... Ухтомского Николая Александровича...
— Не может быть! — шептал Семенов.— Не может быть!..
— ...к смертной казни через повешение.

56

Карпов прощался с батальоном.
Какие-то незнакомые девушки, пробравшись на перрон просили передать Ольге привет. Они служили вместе с Ольгой в санбате. Солдаты протискивались вперед, чтобы пожать руку, пожелать счастливого пути.
— Возвращайтесь скорее! — звонко кричал Камалов, а сам все старался повернуться к девушкам так, чтобы они видели его новенький орден.
Самохвал, смущенно кашлянув, сказал застенчиво:
— Не задерживайся. Мне без тебя трудно будет. Академия академией, а полк — родной дом.
Протяжно загудел паровоз. Мимо окон медленно поплыл вокзал. Толпа колыхнулась и двинулась вслед за поездом. Каждый что-то кричал, но что — разобрать было невозможно. Карпову казалось — половина его жизни осталась там, на платформе, где стояли, тесно прижавшись, друг к другу, махая вслед поезду пилотками Самохвал, Золотарев, Камалов, Гурии... А скольких нет в живых...
В раскрытое окно врывался свежий таежный ветер. Запах хвои наполнял вагон. Казалось, хвоей пахнет все: вещи, папиросы, продукты. Поезд, покачиваясь, бежал мимо вековых сосен, голубых озер, речушек.
Через три часа — Красноярск. Телеграмму Карпов отправил еще вчера. Он раскрыл чемодан и принялся укладывать несложный солдатский багаж.
Поезд загромыхал по мосту. Все приникли к окнам. Карпов смотрел на широкую реку с крутыми берегами и невольно сравнивал ее с далекой родной Волгой.
А колеса уже стучали по стрелкам. Плыл навстречу вокзал.
Красноярск.
Карпов взял чемодан. Поставил. Снова поднял. Последние минуты ожидания, как последние шаги перед концом пути, самые трудные. Прижался лбом к прохладному стеклу. На перроне, словно ребятишки, бежали вперегонки взрослые солидные люди с гремящими чайниками в руках. По краю перрона ходил милиционер в новой форме и начищенных до блеска сапогах. Спешили к прибывающему поезду носильщики в белых фартуках.
Карпов вышел из вагона и, поставив чемоданчик, огляделся, отыскивая Ольгу. Он знал, она должна быть где-то здесь, рядом.
Для Карпова начинался завоеванный в тяжких боях мир.