1962 №6

Часть первая
ЛЕТО
Болезнь  такая — свинка
Все началось со свинки. Нет, это болезнь так называется. Свинка. Если бы Володя не заболел, то он уехал бы, как все ребята, в лагерь на все лето и ничего бы такого не было. Ни слона, ни охоты на тигра.
Ну, все равно, случилось бы что-нибудь другое. Не может быть, чтобы так уж ничего и не было. Всегда что-нибудь должно быть.
Володя только что окончил второй класс. Он маленький, черноволосый и черноглазый, как мама.
Мама говорит, что ростом он удался в нее, а характером в деда и что она ничуть не удивится, если вдруг узнает, что ее сын улетел на луну.
Вот какой у него характер.
Так уж и улетел! Если бы она знала, как это трудно, не говорила бы. Володя и Венка знают. Очень трудно. Но ничего невозможного нет. Во всяком случае, они готовы в любое время лететь на луну. Письмо насчет этого уже написано.
Так вот, значит, сначала была свинка. Началась она так. Вечером, когда все уже было готово: и рюкзак уложен, и походный костюм, заново заштопанный, висит на стуле, и белая лагерная панамка выстирана и наглажена так, что даже блестит, мама вдруг спросила:
— Отчего у тебя лицо такое красное? Знаешь что, у тебя жар.
Володя и сам чувствовал, что у него не все ладно. Почему-то хотелось лечь, чего еще никогда добровольно он не делал. Но он помалкивал. Только, скажи, сейчас же явится доктор и, чего доброго, уложит в постель на целый месяц.
Он хотел сказать: «Какие пустяки», но вместо этого произнес такое слово, какого наверняка нет на белом свете:
— Какипусти...
Вдруг он почувствовал, что не ощущает ни стула, на котором сидит, ни самого себя, как будто он летит на луну и находится в состоянии невесомости...
Утром Володя хотел подняться, но не смог. Голова вдруг стала такой тяжелой, что ее невозможно было оторвать от подушки. Он закрыл глаза и подумал, что это все ему, наверное, снится, что он сейчас проснется и все будет хорошо.
Как во сне, он слышал голос Венки Сороченко, и даже сам Венка мелькнул в дверях, тоже будто сквозь сон. Володя представил себе, как все ребята сейчас усаживаются в автобусы, все, кроме него. Он закричал: «Ребята, что же вы меня покидаете?», хотел встать, но не смог. От горя и обиды заплакал.
Мама положила на его лоб холодную руку и что-то спросила. Володя ничего не ответил.
Пришла докторша и сказала, что Володя, наверное, простудился. Она не велела ему вставать с постели.
А через три дня ему стало больно глотать, и оказалось, что у него такая болезнь, о которой он еще и не слыхал: свинка.
Володя сначала испугался, потому что щека у него начала очень быстро опухать и наползать на нос. А нос под нажимом щеки подался в сторону, но тут начала пухнуть вторая щека и прижала нос к другой стороне. Теперь он очень смешно торчал среди блестящих надутых пузырей.
Это даже понравилось Володе. Он только жалел, что все его друзья уехали и лишили себя удовольствия увидеть человека с таким необыкновенным лицом.
Ну, а мама, конечно, то и дело говорила: — Не торчи у окна. Застудишь опухоль, и у тебя останется такое лицо навсегда.
Смешно: лето, а она говорит — застудишь. Все-таки ему удалось показаться. Увидел его  Васька  рыжий.  Он  был  очень рыжий. Весь рыжий с головы до ног. Даже на коленках у него были ярко-желтые пятна веснушек.
Огненные свои лохмы Васька стриг, оставляя впереди задорный чубчик. Замечательный у него был носик. И по форме, и по окраске он напоминал молоденькую репку, только что выдернутую из сырой земли и еще не обмытую. Летом на этой репке всегда появлялись розовые проплешинки и беленькие завитушки облупившейся кожицы.
Он старше Володи, но теперь они будут учиться в одном классе, потому что Ваську оставили в третьем классе на второй год.
Володя не дружил с Васькой. Нехороший он человек. Барыга. Это значит барышник, на базаре торгует. Его отец делает всякие рамочки, полочки, а, главное, рисует ковры. Весь этот товар он продает на базаре, а Васька ему помогает.
Вот и сейчас Васька бежит на базар. Он очень торопится. Он так летит по улице, что его длинные и широкие шаровары, держащиеся на веревочке, перекинутой через плечо, раздуваются, как черные пиратские паруса.
Майка на Ваське тоже черная. У него все черное, даже нижнее белье. Это мачеха так придумала: выкрасила всю его одежду в черный цвет, чтобы грязь была не так



















заметна и чтобы реже стирать.
И выгоревшая майка, и шаровары, и даже волосы у него вечно испачканы лаком и разноцветными красками.
Он тащит связку фанерных рамочек, нанизанных, как бублики, на веревочку. Рамочки покрашены теми же красками, что и Васька.
Увидев в окне Володино распухшее лицо, Васька мгновенно остановился. Фанерная связка с треском ударилась о его спину. Рыжий чуб растопырился, как иголки на спине испуганного ежа.
— Вовка, это кто? — спросил он, не доверяя своим глазам.
— Это я,— прохрипел Володя.
— Врешь, — недоверял Васька.
— Ну вот еще...
— Ты надулся. Открой рот.
Замирая от гордости, Володя приоткрыл рот, хотя это в его положении было сделать нелегко.
Убедившись, что обмана тут нет, Васька завистливо произнес:
— Вот это портрет! Лихо как у тебя получилось. Это у тебя отчего? Мне, понимаешь, сейчас некогда. Батька дожидается. Я потом в окно стукну, ты подойди. Мне еще посмотреть охота.
Уходя, он все время оглядывался, показывая в знак восхищения большой палец и кричал:
— Знакомых ребят с другой улицы приведу. Они тоже посмотрят. Сдохнут от зависти!..

Володин дед
Когда Володя заболел, маме пришлось взять освобождение для ухода за сыном и теперь она все время дома.
Она всегда приходила домой после пяти вечера. Иногда по вечерам уходила на какие-то заседания. Даже если она приходила не очень поздно, то все равно у нее столько дел! Надо все убрать, сготовить ужин и обед на завтра, так что с ней даже и не поговоришь.
Поэтому он-то знает, как это здорово, когда мама дома и ей никуда не надо идти. И вообще свинка замечательная болезнь: человек совсем здоров, если не считать опухоли, которая делает необыкновенно интересным самое простое, ничем не замечательное лицо.
Кроме того, за тобой все ухаживают и выполняют все твои желания. Даже нелюдимая старуха Елена Карповна, которую все потихоньку называют Еления, и та принесла яблоко, от которого пахло нафталином.
А мама, как только освободится от домашних хлопот, присаживается около постели и начинает рассказывать что-нибудь интересное о своем житье-бытье.
Три рассказа Володя любит больше всех: первый — про деда, второй — как дед строил дом, и третий — о мамином непреклонном характере.
Дед был чудак, каких мало. Веселый и очень сильный, он и работу избрал себе по плечу и по нраву — веселую и размашистую...
— Плотник — везде первый работник!
Это он так говорил своим сыновьям. Всем он так говорил. Его три сына тоже были плотниками.
Все они работали в затоне — рубили сухогрузные баржи, в которых в то время возили соль, хлеб, сахар и другие товары, не любившие сырости.
Плотники они были отличные и свою работу считали самой лучшей и самой необходимой. И в самом деле, если разобраться, то без плотника ни одно дело не обойдется. Дом ли построить, завод или корабль, руду добыть и железо выплавить, в театре спектакль поставить,— попробуйте-ка без плотника. Ничего не выйдет.
Нет, наверное, на свете такого дела, к которому бы плотник свою ловкую руку ни приложил.
На всякое новое место плотник первым приходит, обстраивает его и украшает. Без человека самое распрекрасное место ничего не стоит. Это давно известно.
О труде, украшающем жизнь, дед говорил часто, и все ему верили. Ему нельзя было не верить, потому что он и сам был красив неотразимой красотой рабочего человека.
Высокий, стройный с могучими плечами — богатырь. У него были такие волосы, будто он сам шутки ради положил себе на голову полную пригоршню золотистых круто закрученных сосновых стружек. Такие стружки получаются, если рубанком-двойником строгать высушенную до самой высокой звонкости доску.
И борода у него тоже была могучая и крутая, но только стружка сюда пошла потемнее, вроде от дубовой доски.
Улыбается, в бороде зубы — чистый березняк.
А еще расцветала в семье дочка, Валечка. Характер у нее был отцов — веселый и настойчивый. В свои девять лет умела все повернуть по-своему, как ей хотелось. Да ей не очень-то и перечили. Единственная дочка в семье, последненькая, нежданная, росла среди братьев, как голубой цветок среди дубков-подросточков.
Характер у нее отцов, а росточком и красотой вышла в мать. А у матери рост средний, а красота не очень уж выдающаяся, а такая, что посмотрит человек и подумает: «Вот какие приятные женщины у нас живут».
Водилась Валя только с мальчишками, причем выбирала самых отпетых, которые даже не всякого мальчишку примут в свою компанию.
Девчонок презирала и никогда не соглашалась с ними играть. И только в пятом или шестом классе начала она дружить с девчонками, которые были на два-три года старше ее.
Мама звала ее так:
— Валентин!
Но к хозяйству все же приучила. Валя не спорила с мамой. В доме с мамой никто никогда не спорил: здесь она главная и все обязаны выполнять ее добрую хозяйскую волю.
А жили они в тесном старом домишке в самом конце Оторвановки. Так называлась тогда слободка, отделенная от города большим пустырем. Этот пустырь, наверное, с основания города служил местом свалки. Здесь свободно гуляли стаи одичавших собак, и с наступлением темноты никакой даже самый отчаянный человек не пустился бы через пустырь.
Дед пообещал соседям:
— Я вас на всю жизнь удивлю.
И начал с помощью сыновей строить дом.
Это произошло в те далекие времена, когда была объявлена первая пятилетка. На месте затона строили судостроительный завод. Оторвановка получила новое звучное название: «Поселок первой пятилетки».
Дом, который Вечкановы построили, не был похож ни на одно здание в городе. Он вообще не был похож на жилой дом.
Он состоял из четырех зданий, настолько разных, что, казалось, их выстроили в разных концах земли и только потом приставили одно к другому.
И будто его строил не один, а несколько веселых выдумщиков, причем каждый старался — как бы удивить друг друга. Таинственно улыбаясь и подмигивая, они рубили срубы, ставили стропила, украшали дом резьбой, стремясь сделать все не так, как делали до них.
Дед работал весело. Топор в его могучих руках ослепительно сверкал на солнце и звенел так, что слышно во всем поселке. Он покрикивал на своих сыновей, если они делали что-нибудь не так.
Всем, кто приходил посмотреть на дедову выдумку, делалось завидно, до чего же умеют красиво работать люди, до чего весело!

Самый красивый дом
В центре поставили вершицу — рубленую из сосновых брусьев башню. Внизу была прихожая, а над ней в верхнем этаже башни срубили мезонин — маленькую комнатку, в которую вела узкая лестница с точеными перилами. Из мезонина можно было выйти на маленький балкончик, который нависал над парадной дверью.
Под балконом прорезано большое овальное окно для освещения прихожей. А в окно вставлены цветные стекла, отчего казалось, что прихожая всегда озарена необыкновенно яркой радугой, и каждому, кто бы не зашел в дом, сразу становилось веселее.
В прихожей было четыре двери, выкрашенных зеленой краской. Средняя дверь вела в кухню. Она же, эта кухня, была и столовой, и клубом, где собиралась по вечерам вся семья.
В левом крыле дома находилось три комнаты: чтобы у каждого сына, когда женится, был свой угол. Над этим крылом была устроена большая крытая галерея, где летом хорошо было отдыхать, пить чай и смотреть во все стороны на город, на реку, на заречные синие леса и заводы.
Первое крыло дед построил для себя. Здесь были две комнаты. В первой, которая поменьше, жила Валя, в большой помещался сам хозяин.
В этой комнате он прорубил потолок и поставил над крышей стеклянный фонарь, вроде такого, какие ставят на заводских корпусах.
Дед, проснувшись, любил увидать над собой бледное предрассветное небо. А ложась спать, смотрел «а одну самую яркую, зеленую звезду, которая в этот час всегда находилась в центре верхнего стекла. При этом он повторял:
— Наша звезда. Вечкановская. Теперь, кто бы ни лег сюда, звезду увидит, меня вспомнит.
Он не велел вешать никаких занавесок на широкое окно, чтобы солнце свободно весь день гуляло по комнате.
И все окна в доме были широкие, просторные, отчего дом всегда был наполнен воздухом и светом, как веселая молодая роща в знойный день.
Но главным чудом являлась вершица. Как уже было сказано, она стояла в центре этого удивительного ансамбля и возвышалась над всем удивительным строением. Высокая шатровая крыша, покрытая голубым рифленым шифером, походила на волну, яростно взметнувшуюся к небу.
И для того чтобы уж ни у кого не возникало сомнения, что это именно волна, на ее гребень строители поместили искусно вырезанную модель парусного корабля. Корабль окрашен черной краской, и по всему борту проведена золотая полоса. В центре укреплена высокая мачта с красными парусами и флажком-флюгером. Флажок был установлен так, что, поворачиваясь под напором ветра, он повертывал и весь корабль, отчего казалось, что корабль всегда стремился навстречу самым пронзительным ветрам и самым свирепым бурям.
И каждый раз перед непогодой из люка на носу появлялась фигура капитана в желтом плаще и синей фуражке. Он видел надвигающуюся бурю. Он предупреждал людей и призывал их держаться стойко, что бы ни случилось. Его рука указывала путь кораблю:
— Вперед, товарищи! Только вперед! Бури нам не страшны! Крепкий ветер веселит сердца отважных!
И не было случая, чтобы капитан проспал: в трудную минуту он всегда на своем посту.
Вот какой барометр сделал Владимир Васильевич Вечканов.
Не отстали от отца и сыновья. Они украсили дом удивительной резьбой, на которую приезжали смотреть даже из других городов. Фотографы снимали дом, художники приходили рисовать его, и все говорили, что в этом необыкновенном доме жить нельзя, надо его сохранить и всем показывать, как произведение искусства.
Все ребята гордились, что на их улице стоит такой необыкновенный дом, какого больше нет на белом свете.
И все называли деда Великим Мастером.
Он любил работать в башне. Здесь, под самым шатром крыши, была у него небольшая горенка, освещенная со всех четырех сторон широкими светлыми окнами. В то время в слободе еще не строили больших домов, работая в своей вершице, дед поглядывал на все четыре стороны света белого. Он видел город, вольно раскинувшийся вдоль берега широченной реки, заречные синие горы и бескрайнюю тайгу и заводские дымящиеся трубы. Все ему видно.
Мама рассказывала Володе:
— Взбегу я к нему на вершицу, а он сидит, тоненькой стамесочкой режет и улыбается в бороду. Я спрошу: «Чего ты смеешься?» А он: «Вот вырастешь большая, будет тебе в деле удача, тогда и поймешь, отчего человеку бывает весело».
Дымоходы всех печей проходили вдоль задней стены вершицы, и поэтому даже в самые лютые морозы в дедовой мастерской было тепло.
Когда Володя был еще очень мал, он полез в горенку, да свалился со ступенек. Тогда мама заперла горенку на замок, а лестницу загородила тяжелым ларем.
— Ничего там тебе не надо,— сказала она.— Там у нас всякое старье свалено и мыши бегают.

Володина мама
Когда началась война, Вале не было еще тринадцати лет. Малолетство угнетало ее. Оно казалось ей болезнью, которая закрывает вход в большой мир со всеми его горькими и радостными событиями.
Все так и думают: ребенок, да к тому же девчонка.
Ну, это последнее препятствие не такое уж страшное. Девочки из старших классов прекрасно устроились в госпиталях. Это уже первый шаг к фронту.
— Не дури, Валентин,— сказала мать.
Они сидели на галерейке. Цветные стекла делили солнечный мир на красные, зеленые, оранжевые куски. И внутри галереи тоже все было' разноцветное и казалось неопределенным и почему-то тревожным.
Валя думала, что так и есть на самом деле: неопределенно и тревожно.
Только что проводили на фронт ее братьев. Всех троих сразу.
Внизу, тяжело ступая, ходил отец. Впервые он ходил вот так, просто ходил, ничего не делая.
Потом стали приходить письма с фронта. Служили братья саперами. Плотничьим своим славным ремеслом прокладывали путь нашим частям. Погибли они в одну минуту — все трое — от одной бомбы.
И сразу наступила в доме тишина. Будто не в прошлом году, а вот только сейчас, в эту минуту, ушли отсюда братья-погодки. Только сейчас перестали звучать их голоса в стенах отчего дома.
До сих пор они жили здесь. О них вспоминали, мечтали о встрече с ними. У них было будущее. Живые среди живых. Их вещи были вещами живых. Каждую минуту они могли понадобиться хозяевам.
Вскоре после этого умерла мать.
Отец приходил поздно. Он никогда не оставался ночевать на заводе, как делали многие. Хоть под утро, хоть на час — придет. Придет и спросит:
— Ну что?
— Вот квартирантов пустила. Эвакуированные.
— Правильно, дочка.
И она привыкла к тому, что все сделанное ею встречает одобрение со стороны отца. А он ни во что не вмешивался, и это приучило Валю к самостоятельности.
Она все делала, не спрашивая его разрешения. Он даже не сразу узнал, что его дочь работает в госпитале. Ее сначала не принимали на работу. Главврач сказал, что здесь не детский сад и не школа. Когда она начала показывать свой настойчивый характер, он попросту выставил из кабинета зарвавшуюся девчонку.
Но главврач еще не вполне уяснил себе, что такое Валин характер. Когда уяснил, то сразу принял.
Нет, она ничего такого не сделала. Она просто села на диван, покрытый чехлом, и сказала, что никуда отсюда не уйдет.
— Уйдешь,— усмехнулся главврач.
Он сидел за своим столом и читал какие-то инструкции, напечатанные на папиросной бумаге. И Валя отлично видела, что читает он без всякого интереса, потому что она мешает ему. И, наверное, он обдумывает: как бы выгнать эту девчонку из кабинета.
— Ты уйдешь? — спросил он.
— Нет.
Он еще почитал и снова спросил:
— Долго ты еще будешь сидеть?
— Пока не примете,— ответила Валя.— До конца войны.
Она сидела на диване и мило улыбалась. Она видела, что этот большой, строгий человек отлично понимает, какая сила привела ее сюда. Но он, конечно, думает, что она маленькая капризная девчонка, которую ничего не стоит припугнуть и выгнать из госпиталя.
Надо ему доказать, что она не такая. Если уж ей нельзя воевать, то позвольте хоть здесь, в глубоком тылу, отдать все силы для победы над врагом.
Конечно, она не произносила таких пышных слов. Она просто так думала. Но ведь у главврача есть и другие дела, и, кроме того, у него есть нервы. Сколько можно смотреть, как на диване сидит худенькая, загорелая девчонка и болтает коричневыми в белых царапинах ногами.
Он сказал:
— Я вот сейчас позвоню в твою школу.
— Пожалуйста,— с готовностью согласилась Валя, и в ее глазах заиграли какие-то торжествующие огоньки.— Пожалуйста, позвоните. Телефон 33-15.
— Вот и позвоню,— пригрозил главврач и снял трубку. Застрекотал   телефонный   диск.   Валя   рассеянно разглядывала
пол.
— Что ты меня разыгрываешь? Это номер моего телефона. Вот этого.
— Правильно. Это и была до войны наша школа. А здесь был кабинет директора. А сейчас мы учимся в чужой школе в третью смену. Телефона там нет.
Он сделал такое скорбное лицо, словно у него вдруг заболели зубы, и закричал:
— Ну, марш отсюда!
Валя улыбнулась и не сделала ни одного движения.
Тогда главврач позвал какую-то тетку в белом халате. Выслушав приказ главврача, она оказала «есть», и не успела Валя оглянуться, как оказалась в полутемном коридорчике.
Потом каждый раз, когда главврач выходил из кабинета или возвращался в него, он обязательно натыкался на нее. По блеску ее глаз и зубов он догадывался, что она улыбается. Он больше не звал могучую тетку в белом халате. Наверное, ему было совестно, что он, здоровый пожилой мужчина, полковник, не может справиться с девчонкой, которая, судя по всему, могла бы быть его самой младшей дочерью. А может быть, он именно и вспомнил о своих дочерях.
Она не смеялась над ним. Ее улыбка — он это видел — не была насмешливой. Но ему от этого не становилось легче.
Девчонка высидела на подоконнике до поздних летних сумерек.
Вечером главврач вышел в коридорчик и, не говоря ни слова, сунул ей в руки кусок хлеба с маслом. Немеркнущая ее улыбка вспыхнула с новой силой.
— Спасибо,— прошептала Валя.
— Черт знает, что такое!..— прошипел главврач, скрываясь в своем кабинете.
Валя съела хлеб и задремала на подоконнике.
Ее разбудила та самая тетка, которая днем так ловко выставила ее из кабинета. Валя привычно улыбнулась и подумала: «Это мне снится». А тетка теплой рукой обняла ее, и они вместе поплыли по ласковым облакам.
— Где это таких характерных выращивают?— приговаривала тетка.— Против нашего Михаила Васильевича выстояла. Надо же!..
Валя плыла и думала: «Какие сны бывают хорошие».
Потом, как и полагается во сне, все исчезло в теплом тумане. Но когда она проснулась, то оказалось,— все произошло на самом деле, и Михаил Васильевич — главный врач — уже приказал зачислить ее санитаркой в пятую палату. Все мечты сбылись, как во сне.
Пятая палата считалась самой легкой. Здесь лежали выздоравливающие. И отсюда вели две дороги: на фронт, или в случае полной негодности, е тыл.
Конечно, Валю, как самую младшую, все начали учить уму-разуму. Особенно старались санитарки. Все они были пожилые, и, наверное, им казалось, что их работа здесь самая сложная и что такая девчонка может только все напутать, если за ней не уследишь.
Все это Валя перенесла. Тоненьким голоском она послушно повторяла:
— Хорошо, тетя Маша, так все и сделаю, тетя Маша.
А сама думала: «Ох, как вы все надоели со своими советами». Но все терпела, не показывала своего строптивого характера, боялась, что ее могут выгнать из госпиталя. А сама, между тем, выглядывала ту дорожку, которая привела бы ее, несовершеннолетнюю девчонку, прямехонько на фронт.
Но боялась она напрасно. Скоро все увидели, какая она ловкая и понятливая и с какой любовью относится к делу.
...На этом месте мама обычно и обрывала свой рассказ:
— Ну, а дальше ничего интересного нет. На фронт я, конечно, попала, только это уже после, почти в конце войны. А там сразу и ранение получила. Вот и все мои подвиги.
И так всегда — на самом интересном месте замолчит.
Володя уже знает: сколько ни проси, ничего больше не услышишь. Не любит она рассказывать о войне. Почему? Неизвестно.
Наверное оттого, что женщина... Был бы у Володи отец, вот он бы уж рассказал...
Квартиранты
В начале войны приехала в город семья художника Бродникова: его мать и жена. Валя возвращалась домой после уроков. Бродникова остановила ее и опросила:
— Не знаешь ли, девочка, где бы нам квартиру найти? Мы эвакуированные из Пскова.
Валя привела их домой и поселила в трех пустующих комнатах братьев.
Сам Бродников в это время находился на фронте. Вскоре жена уехала с санитарным поездом, да так и не вернулась.
Осталась в квартире одна мать — старуха Елена Карповна. Высокая, нелюдимая, она бесшумно бродила по опустевшему дому, но скоро и она поступила на работу и домой приходила только ночевать.
У нее была редкая специальность — мастер по росписи тканей. Простую мешковину она так умела раскрасить — ни за что не отличишь от бархата или парчи. Издалека, конечно, из зрительного зала.
Вскоре из госпиталя вернулся ее сын Валерий Ионыч. Молоденькая хозяйка, сдавшая им квартиру, сама в это время находилась на фронте. Старик хозяин пропадал в своих мастерских, так что квартиранты оказались единственными хозяевами дома.
Елена Карповна сама водила сына по дому и своим басовитым, певучим голосом рассказывала:
— В этом доме жить даже грешно. Что ни угол, то в музей просится. Ты посмотри, какая резьба! Это вырублено топором.
Сын, прихрамывая после ранения, ходил по дому и осматривал все эти резные матицы, наличники, козырьки, отчего и весь дом и каждая комната в одельности напоминали старинные ларцы, и дивился редкому мастерству строителя.
— А ты бы посмотрел, как он режет по дереву. Вот художник! Настоящий. Самобытный. Такой работы я еще не видывала. Разве что в старинных коллекциях.
Потом, так же прихрамывая, походил Владимир Ионыч по городу, проехал на пароходе по широкой реке, посмотрел на скалы, на тайгу и решил, что только круглый дурак так вот просто и уедет из этих мест. Здесь все дышало суровой, могучей, не всякому открытой, русской красотой.
Он был сухонький и большеголовый, как гвоздик. Масса необычно густых и кудрявых волос, успевших отрасти, пока он лежал в госпитале, косматой тучей клубилась над темным его лицом. Под этой тучей, словно вспышки черных молний, сверкали глаза.
Когда Володя был маленький, то не мог выговорить сложного имени художника — Валерий Ионыч и звал его просто: Ваоныч.
В два года Володя уже позировал Ваонычу для его картины. Было это так: рано утром художник умывался на дворе. Из дома вышла мама в своем домашнем цветном сарафане и остановилась на крыльце. На ее плече сидел голый двухлетний Володя. Он, растопыривая пальчики, хватал розовый воздух и громко требовал:
— Дай!..
— Ну, что тебе дать, ну, что, что? — счастливым голосом строго спрашивала мать.
— Дай!..
Художник засмеялся.
Мать тоже засмеялась, смущенная тем, что посторонний человек подсмотрел ее откровенную гордость.
— Дай, дай. Весь мир тебе дать и то мало будет, — с притворной ворчливостью проговорила она.
И вдруг Ваоныч перестал смеяться.
Он оживился, подбежал к крыльцу и попросил:
— Знаете что, Валентина Владимировна, постойте так немного. Сколько сможете. Я сейчас.
Бросив полотенце, он кинулся в дом. Через минуту вернулся с альбомом и карандашом.
— Да я хоть платье получше надену,— смутилась мама.
— Не надо. Ничего не надо! Так очень хорошо.
Он писал целое лето. Очень часто просил Валентину Владимировну выйти с сыном на крыльцо. Старенький сарафан, в котором она управлялась в доме, совсем свалился с плеч. Она сшила себе другой, из точно такой же материи. Но когда она вышла в новом сарафане, художник поднял такой крик, словно у него украли картину.
Она рассмеялась и одела старый. К осени картина была готова. Володя, когда подрос, несколько раз ходил в музей посмотреть па нее. Конечно, Ваоныч был великий художник. Ничего, кажется, особенного и.нет на этом полотне: стоит молодая женщина в стареньком цветном сарафане, на ее плече сидит голый малыш и требовательно тянет руки к розовому просыпающемуся небу. Все очень просто на этой картине, а перед ней всегда подолгу стоят люди и смотрят.
Называется картина тоже очень просто: «Дай». Картину возили на выставку в Москву, снимки с нее печатали в журналах, и Ваоныч подарил Володе великолепного деревянного коня, рыжего, с черной гривой и таким же хвостом.
А потом Ваоныч женился и перестал жить в Володином доме. Он стал жить «у своей пигалицы в норушке на горушке». Это Еления так говорила, потому что не  взлюбила жену Ваоныча. Володя сначала подумал, что должно быть это очень интересно — «в норушке на горушке». Как в сказке. Но мама объяснила, что ничего тут нет интересного, просто у них там очень маленькая комнатка на четвертом этаже. И жена у него очень маленькая и тоненькая и очень серьезная. Володе она тоже не понравилась, и он был доволен, когда Еления сказала, что не хочет больше ее видеть.
А маме «пигалица» очень понравилась: она работает в музее, научным сотрудником.
Так Ваоныч и перешел жить на «горушку», а в свою комнату приходил только работать, поэтому она стала называться «мастерская».
Соседи
Васькиного отца зовут Капитон, а фамилия у него совсем смешная — Понедельник. Соседями они стали недавно. С прошлого года.
Валерий Ионыч говорит, что такие люди отравляют воздух.
И в самом деле, Капитон такой запашистый, что около него трудно дышать. От него всегда пахнет прокисшим клеем и луком. Кроме того, он курит необычайно злобные сигареты, отчего всем окружающим хочется чихать.
А потом Володя понял, что Ваоныч говорил не о пронзительном Капитоновой запахе, а про его изделия и особенно ковры. Это они отравляют чистый воздух.
Он рисовал деревья розовой и голубой краской. Они, эти деревья, были похожи на клубы пара или на капустные кочаны. Он малевал красавиц, прикрывающих свои желтые тела длинными извилистыми волосами, и лебедей, которые плавали в круглом озере тупо и безжизненно, как ковшики в кадушке.
Нет, он даже не рисовал. Володя часто наблюдал, как Капитон делает свои ковры. Он накладывает трафарет — картонный лист с дырками и мажет большой кистью. Там, где дырка, на полотне остается пятно, какая-нибудь деталь картины: крона дерева, окно в замке или клюз лебедя.
В заключение Капитон вручную «доводит» ковры: тупой кистью густо наляпывает желтые и красные цветы, подрисовывает красавицам черные коровьи глаза с такими жирными ресницами, что глаза делаются похожими на двух обожравшихся жуков-плавунов.
Васькина мать умерла, и теперь у него мачеха. Молодая она или старая, Володя так и не мог понять. Сонная какая-то и очень ленивая. Нигде не работает и только по воскресеньям ходит с мужем на барахолку продавать его изделия.
А так целыми днями или спит, или оденет ситцевый цветастый халат и сидит у окна. Смотрит, что на улице делается. Она любит грызть семечки. Лениво шевеля пухлыми и какими-то расплывчатыми губами, она выталкивает мокрую шелуху, которая долго держится на губах и на подбородке, прежде чем упасть. Зовут ее Муза. Муза Демьяновна!.. А Васька, когда рассердится и если она не слышит, зовет ее Мурзилка.




















Когда подходило время обеда, она зовет Ваську и слабым, будто сейчас умрет, голосом, приказывает:
— Сбегай в гастроном. Отец скоро придет.
— Сама-то не можешь, — отзывается Васька.
— Вот отцу скажу.
— А говори. Я сам скажу, что ты целый день спишь.
— Ну, кому я говорю, — визгливо кричит мачеха, так что подсолнечная шелуха летит во все стороны.
Так они пререкаются до тех пор, пока не приходит Капитон. Ну, тут начинается! Выругав жену всякими словами, он ловит Ваську, гоняя его по двору, как курицу.
Поймав, он зажимает его голову между колен и, не спеша, отстегивает ремень. Васька не вырывается и не кричит. Он знает, что все это бесполезно. Он только плачет, повизгивая, как щенок, и в то же время сморкается в отцовские брюки. Отхлестав сына, отец бросает ремень и освобождает Васькину голову. В ту же секунду Васька бойко, как петух, взлетает на забор и, подтягивая штаны, начинает ругать отца:
— Босяк, несчастный! Бандюга! Подожди, вырасту, я тебя еще не так вздрючу! Ты у меня по две недели сесть не сумеешь, на пузе ползать будешь...
А отец ходит по двору и хохочет.
— Смотри, как научился ругаться, собака! Молодец, Васька, главное, не тушуйся. Ну, ладно. На вот деньги, лети в гастроном. Жрать-то от этой физкультуры еще больше захотелось.

Охота на тигра
В комнате деда всегда стоял запах соснового бора. Ни обоями, ни штукатуркой не захотел дед пачкать янтарного блеска на диво тесаных, сосновых бревен.
Со временем потемнели стены, перестали источать смолу. Гроздья прозрачных капель застыли на бревнах и покрылись желтоватым налетом. Но, когда солнце нагревало стены, то вновь пробуждался горьковатый, ни с чем не сравнимый, богатырский запах тайги. А едва ударит первый мороз и в доме затопят все печи, то сразу в комнатах запахнет, как в улье: и медом, и смолой, и горьковатым березовым дымком.
Комната деда — лучшая в доме. Собственно говоря, в ней в одной и жили Володя с мамой. Володя, как и дед когда-то, любил, лежа в постели, смотреть на звезды через фонарь в потолке и просыпаться от блеска первых лучей солнца.
Несомненно, такой комнаты нет ни у кого на свете, но просидеть в ней две недели, две солнечные летние недели очень тяжело.
Верно, первые дни его часто навещал Васька рыжий. Он даже приводил мальчишек с соседних улиц, чтобы и они полюбовались на редкостное лицо. Причем Васька так задавался и так хвастал, словно это он сам придумал такую удивительную болезнь и великодушно подарил ее Володе.
Целыми днями за окном мелькали любопытствующие рожи мальчишек. Расплющивая носы о стекла, они восхищенно рассматривали Володино лицо, а Васька таким голосом, как будто он экскурсовод в музее, объяснял:
— Во, видели! Это у него щеки такие сами сделались. Может, думаете, он нарочно надувается!.. Вовка, открой рот!.. Ну, вот, теперь все видели. Тут без обмана. Вчера еще шире морда была. Шкурка аж блестела от натяжения, как все равно воздушный шар! Ну, посмотрели? Вовка, отойди от окна, тебе берегчись надо. А эти за свои двадцать копеек готовы человека насквозь проглядеть.
Вначале Володя не понимал, о каких это копейках идет речь, и только когда опухоль совсем пропала и приток любопытных прекратился, Васька сообщил:
— А ты что, думал, я их за дарма пускал? Со своих по гривеннику, а которые с других улиц — по двадцать копеек! Вот, гляди: четыре рубля двадцать пять копеек. С Петьки Колпакова пятак взял, у него больше не было.
Володя обругал Ваську и сказал, что это даром ему не пройдет, а Васька показал язык и убежал.
И все потеряли к Володе интерес. Все отвернулись от него. Вот что значит дутая слава! Что значит слава без подвига! Она не долго живет. Ее едва хватает на несколько дней.
С горечью отметил Володя, что он забыт, покинут всеми. Даже врач: перестал навещать его. И мама ушла на работу, заперев его в четырех стенах. Не на замок, конечно, — просто взяла с него честное слово, что он никуда из комнаты не выйдет и никого к себе не пустит.
А честное слово — это крепче всякого замка!
Володя порисовал немного, чтобы не утомляться после болезни. Хотел поиграть, но раздумал.
И тут он увидел своего коня.
Это был отличный конь, друг, испытанный в боях. Сразу видно, хлебнул он и радости и обиды со своим отважным хозяином. И судя по его отчаянному виду, хлебнет еще.
Он стоял, кольцом свивая шею и кося единственным глазом на хозяина. Будь у него уши, он бы тревожно шевелил ими. Он дугой выгнул бы хвост, если бы... В общем, Володе один раз захотелось сделаться Чапаевым и понадобились усы, а для этого, известно, лучше хвоста ничего не найдешь.
Конь всем своим видом подбивал хозяина на головокружительные подвиги, но это ему не удалось. Володя устал. Ему хотелось пожить в тишине.
Вздохнув, он слез с коня и задал ему корма. Когда-то давно конь питался морской травой из матраца. Вспомнив об этом, Володя подвел друга своего боевого младенчества к постели. Дыра в матраце оказалась зашитой, пришлось снова открыть ее.
Конь равнодушно нюхал черную морскую траву, но Володя знал, что он просто хитрит: стоит отвернуться, конь начнет есть. Тем временем можно построить конюшню. Володя вытащил все кубики и коробки, какие у него нашлись, и начал возводить стену вокруг коня. На некоторых кубиках были напечатаны части всевозможных диких зверей. Вот белый клык, и часть хобота. Это от слона. Вот полосатый хвост тигра, а вот его бок, тоже весь в оранжевых и черных полосах. Если не полениться, то можно сложить целого тигра.
Когда зверь был составлен, Володя порычал за него, и вдруг его осенила мысль, что конь, в общем, похож на тигра. Не хватало только черных полос на боках. И чем больше Володя думал, тем яснее было желание исправить это явное упущение природы.
Полосы он нарисовал. Баночки ихтиоловой мази не хватило. Пришлось дорисовывать угольками из печки. Тигр получился коричневый и серый. Конь остался доволен, Володя тоже.
Теперь пришлось строить не конюшню, а клетку. Потом тигр вырвался и убежал в лес. Все цветы в горшках, какие только были в доме, изображали дикий лес.
Тигр, удирая от бесстрашного охотника, поломал любимую мамину гортензию, при этом он страшно ревел на весь дом.
Решительная схватка произошла в горах среди вечных снегов. Володя так ловко свалил разъяренного зверя и так прижал его, что на сугробах отпечатались рыжие ихтиоловые полосы.
В горячке он даже не заметил, что горой оказалась мамина постель, а сугробами — подушки. Все это обнаружилось позже, когда мама пришла с работы.
Это было потом. А сейчас отчаянный охотник, загнав тигра в клетку и накормив его лепестками сломанной гортензии, устал и захотел отдохнуть.
Он забрался на мамину постель и спокойно уснул.

Слон на улице
Прошел еще один день. Володе разрешили выходить на крыльцо. Когда мама пришла с работы, он встретил ее радостным криком:
— Мамочка пришла моя дорогая! Мама быстренько поцеловала его в лоб:
— Что-то, сын мой дорогой, ты весь в краске. Ты что, носом рисовал?
В самом деле, к рукам и даже к лицу пристало немного той ярко-рыжей краски, которой он нарисовал сегодня своего недруга Ваську рыжего, за то, что тот...
Но прежде, чем рассказывать маме, за что он отомстил Ваське рыжему, необходимо ей рассказать про слона, которого он встретил сегодня утром.
Но маме все некогда. Она ставит на плитку обед и начинает переодеваться. Потом она умывается и заставляет умываться Володю. Потом они обедают.
Пообедав, мама моет посуду, а Володя вытирает ее суровым полотенцем и рассказывает про слона...
С утра все было так хорошо, что, наверное, со стороны было просто приятно посмотреть на Володю. На нем была клетчатая рубашка, такая чистая, что еще даже не измялись складочки от утюга. В первый раз после болезни мама разрешила ему погулять по двору, но с тем условием, чтобы за калитку — ни шагу.
Он ходил по зеленой траве двора от калитки до крыльца и от крыльца до навеса, где лежат дрова.
Трава была мелкая и с утра холодноватая, так что ходить по ней босыми ногами было просто приятно.
Белая кошка сидела на краю крыши и делала вид, что она пришла погреться на солнышке и что воробьи ее совершенно не интересуют. Воробьи прыгали по коньку и дразнили кошку, а она только щурила глаза.
На носу у кошки было большое зеленое пятно. Сразу видно, что она понюхала краску на палитре. Кошка принадлежала Ваонычу.
Вдруг на улице послышался необыкновенный шум, крики ребятишек и возбужденные голоса взрослых.
Володя не выдержал и, приоткрыв калитку, выглянул на улицу. Выглянул и замер от восторга.
По улице шел слон!
Самый настоящий, живой-разживой слон!
Шел, не торопясь, переставлял свои толстенные, как диванные валики, ноги и отмахиваясь от мух мягкими, похожими на лопухи, ушами.
Ребятишки бежали за слоном, а некоторые, самые отчаянные, заскакивали вперед и восторженно орали.
А Васька вел себя совсем нахально. Сначала он бежал по тротуару и отталкивал мальчишек с таким видом, будто слон — это его собственность, будто он купил его на базаре.
Потом он начал показывать свое удальство. Он забегал вперед, строил рожи и, размахивая руками, плясал перед самым хоботом слона.
А слон шагал, не обращая на Ваську никакого внимания.
— Наверное, он из цирка убежал, — сказал кто-то. Другой возразил:
— Как же, убежал! Это они его для рекламы выпустили. Чтобы народ заманивать...
Какой-то толстяк снял соломенную шляпу и тонким голосом пропищал:
— Это безобразие — так распускать слонов!..
А Володя подумал, что никакого тут безобразия нет и вообще было бы здорово, если слон бы вдруг свернул с дороги и вошел к нему во двор. Ему даже показалось, что слон тоже так подумал и вроде даже замедлил шаг.
Распахнув калитку пошире, Володя призывно пощелкал языком, заманивая слона, но тот прошел мимо, даже не посмотрел на него.
Навстречу шел красный автобус. Он остановился и затрубил. Слон тоже остановился и тоже затрубил. Он, наверное, подумал, что встретил какого-то особенного городского слона, и очень обрадовался.
По крайней мере Володя подумал именно так. Он ходил с мамой в цирк, видел там много всяких зверей: шесть львов, медведей, если считать с медвежатами, трое. Тюленей, и то было два. А слон один. Ему даже и поиграть не с кем. Это разве жизнь?
Это Володя отлично понимает. Уж кто-кто, а он-то настрадался один в четырех стенах. Поэтому он очень сочувствует слону. И ничего нет особенного в том, что ему надоело сидеть в своем цирке и он вышел в такой хороший летний день на улицу подышать свежим воздухом.
Засмотревшись на слона, Володя забыл о своем недруге Ваське рыжем.
За слоном гнались четыре очень красивых и, судя по всему, необычайно отважных человека. Трое из них были в коротких красных куртках и брюках, тоже коротких и красных, блистающих золотыми нашивками и пуговицами. Но самым красивым и храбрым, несомненно, был четвертый человек. Он, бойко работая коротенькими ножками, бежал впереди всех, его голубой расшитый серебряными звездами плащ взвивался выше его головы. Одной рукой он придерживал тюрбан, чтобы не потерять, а в другой у него был пучок моркови. Он кричал явно не по-русски:
— Борка, Борка, назад!..
Остальные, размахивая булками, кричали русскими голосами:
— Борька, давай назад! Борька!
Они уговаривали слона вернуться обратно в цирк, но тот даже и не поглядел в их сторону.
Когда слон затрубил, Васька от страха подпрыгнул и бросился к своему дому.
— Люди! — заорал он дурным голосом. — Спасайте меня!..
Он упал и на четвереньках, как лягушка, запрыгал по тротуару.
Володя засмеялся, а в это время слон свернул куда-то в переулок, словно его и не было.
Сразу улица стала обычной и довольно скучной. А Васька рыжий сидя на краю тротуара, плевал в ладонь и растирал расшибленное колено.
— Эх ты, — сказал Володя, — слона испугался. Продолжая плакать, Васька пообещал:
— Вот как дам!
Володя боком пошел к Ваське:
— Ты, дашь?
— Дам!
— А ну, дай...
— Пачкаться не охота, — проворчал Васька и пошел к своему дому, презрительно покачивая плечами.
— Лягушка рыжая,— вдогонку сказал Володя и повернул к своему дому.
Но едва он переступил порог калитки, как в ворота с треском ударился обломок кирпича. Володя выбежал на тротуар, но Васька плясал уже около своего дома и строил самые противные рожи.
Володя погрозил ему кулаком и ушел домой.

В угол носом
Закончив рассказ про слона, Володя хотел перейти к перечислению злодеяний Васьки рыжего. Это необходимо было для того, чтобы мама могла вполне оценить тот шедевр, которым Володя заклеймил эту личность.
Рисовать Володя начал рано, лет с пяти. Тогда он считал, что для рисования годится любая поверхность: скатерть на столе, обложка книги, наволочки на подушках, собственные ладони, оконное стекло, фотографии, тетради из маминого портфеля, лысина деда, когда тот спит, пол, стены, печка, не говоря уже о заборах и тротуаре перед домом.
И доставалось же ему за это от мамы, от деда, от соседей. Особенно попадало от квартирантов, хотя как раз Ваоныч больше всего и был виноват в том, что Володя пристрастился к рисованию. Он сам давал Володе бумагу, карандаши, а даже иногда и краски.
Итак, Володя сидел за столом, вытирая посуду, которую мама мыла в белом тазу, и обдумывал, как бы ему убедительнее рассказать про Васькины злодеяния. Маме почему-то совсем не понравилось, что в ее отсутствие Володя выходил за ворота.
— Ты же дал слово, — строго сказала она.
— Так я и не выходил. Я калитку открыл, а он тут и шагает. Мама постучала пальцем по столу и самым строгим голосом сказала:
— Чтобы этого никогда больше не было. А за то, что ты нарушил слово...
Она не успела договорить, потому что в это время с шумом распахнулась дверь и в комнату вбежал Ваоныч. У него был такой вид, будто за ним гонится привидение. Его буйные волосы клубились вокруг головы, как черный дым, когда его крутит ветер. Он хватал руками воздух и дергал губами.
Володя сразу смекнул, в чем тут дело и поспешно начал сползать со стула, намереваясь укрыться под столом.
Разгадав его намерение, Ваоныч налетел на него и схватил за руку.
— Что случилось? — строго спросила мама.
Ко Ваоныч и ее схватил за руку и молча потащил во двор. Говорить он не мог. Да и зачем тут слова? Не надо слов. Все было ясно и так. На досках забора густой оранжевой краской нарисовано что-то похожее не то на убитого горем крокодила, не то на крушение поезда.
Через забор перевесился Васька рыжий. Он держал в руке старый истертый веник и старался дотянуться до оранжевого изображения. Могло показаться, что художник пользовался вместо кисти его головой. Она была такая же ярко-оранжевая, как и краска.
Увидев Ваоныча, который тащил Володю и его маму, Васька бросил веник и, охнув, свалился по другую сторону забора. Но он не убежал. Володя все время видел, как сквозь щели мелькают его огненные волосы.
— В-вот!— сказал художник торжествующе, словно он сам нарисовал эту картину на заборе. — Полюбуйтесь!
— О господи! — прошептала мама.
— Что это? — продолжал художник дрожащим голосом, как будто чьи то могучие руки трясли его с такой силой, что слова в нем прыгали, как горошинки в погремушке.
Мама схватила Володю за плечи и строго спросила:
— Что это такое? Отвечай сейчас же!
Володя вздохнул и от волнения вытер нос посудным полотенцем, которое все еще держал в руках.
— Васька это рыжий, — пояснил он. — От слона побежал и растянулся, как лягушка!..
Из-за забора послышался злорадный смех.
— А-а! Васька? — зловеще спросил Ваоныч и вдруг, подняв руки и потрясая кулаками, отчаянным голосом закричал:
— Гуашь загубил, целую банку!.. Гуашь! Кадмий!..
Он в эту минуту был так похож на злого волшебника, выкликивающего колдовские слова, что Володя сразу перестал плакать и с интересом начал ожидать, что же произойдет.
И дождался. Несомненно, Ваоныч знал свое волшебное дело, потому что мама вдруг сказала:
— Ну, долго я терпела!
Она вырвала полотенце из Володиных рук и больно отхлестала его. Он ие заревел. Он стойко перенес наказание под мстительный смех своего врага, торжествующего под прикрытием забора.
'Проглотив слезы, Володя вызывающе вскинул голову и громко сказал:
— Ха! Ха! Ха!
Пусть все видят, как он умеет презирать боль, пусть не радуются враги!
— Пошел в угол, — приказала мама.
— Стой, а где же у тебя слон? — нормальным голосом спросил Ваоныч.
Володя глубоко вздохнул. Из-за забора последовало пояснение: — Он слоновую краску стащить не успел!..
— Вот как! Неужели тебе целой банки не хватило? Удивленно посмотрев на Ваоныча, Володя снова вздохнул:
— Слоны рыжие не бывают....
Ну кто же этого не понимает? И нечего его разыгрывать. Такой могучий, такой красивый слон может быть изображен только благородной слоновой краской. Какая она, он пока еще не знает, но уж во всяком случае не презренная рыжая Васькина краска.
Ваоныч понял и рассмеялся, но мама строго спросила:
— Ну, я что сказала?
— В угол носом...— тонко запел Васька, показывая над забором свой растрепанный чуб.
Гордо подняв голову, Володя двинулся к дому.
— Да подожди же ты,— продолжал Ваоныч.— Это ты что нарисовал?
— Глаз.
— А похоже на редьку. Чему я тебя учил? Как выглядит глаз и профиль?
Он подбежал к забору, глянул по сторонам и увидел кисть, торчащую из банки с остатками оранжевой краски.
— Вот, смотри, как надо...
— Ну, знаете, что!..— рассердилась вдруг мама.— После этого никаких жалоб я больше не слушаю. Разбирайтесь сами!
И она ушла в дом, размахивая полотенцем.

На дворе
И вот снова наступило утро. Володя вышел на крыльцо и зажмурился, ослепленный солнечным светом.
Блестящий кораблик под красными парусами плывет в сияющей голубизне. Не видно на нем капитана — он мирно спит в своей каюте. А где-то очень высоко в ослепительном небе гремит невидимый самолет, и через все небо протянулся его белый след, похожий на толстую ватную ленту.
Володя подумал, как, должно быть, хорошо сейчас летать в таком празднично сияющем небе, посматривая на землю с высоты, и думать, что сейчас там, внизу, стоят мальчишки, и все, как один, отчаянно завидуют.
Подумав так, Володя посмотрел на землю с высоты крыльца и сразу увидел Ваську. Он трудился около забора, стараясь стереть рисунок. Дело не ладилось. Краска прочно въелась в старые доски.
Володя крикнул:
— Зря стараешься!
Васька проворно заскреб пальцами по доскам и вспорхнул на забор. Но прежде чем спрыгнуть на свою сторону, он оглянулся. Володя стоял на крыльце, поигрывая резинкой от трусиков. Он оттягивал ее до предела, и она возвращалась обратно, издавая щелкающий звук. Казалось, ничто в мире не интересует его и он даже не замечает какого-то там мальчишку на заборе.
Но Ваську не так легко провести. Человек он бывалый, мастер на всевозможные каверзы и поэтому считает, что все так же только тем и заняты, что готовят ему какой-нибудь подвох.
Конечно, он ни минуты не верил, что Володе в самом деле очень интересно играть резинкой. Сидя на заборе, он пристально наблюдал за каждым движением своего врага. Тем более, что все дальнейшие движения были совершенно непонятны.
Васька отполз в самый дальний конец забора, к воротам, где опасность меньше всего угрожала ему и откуда в случае необходимости легко удрать.
А Володя притащил таз с водой, и все еще не глядя на Ваську, начал мокрым веником смывать свой рисунок. Он обещал маме отмыть забор так, чтобы ничего не было заметно, и честно выполнял свое обещание.
Но Васька этого не знал. Глядя на грязно-желтые ручьи, стекавшие с забора, он подавал ехидные советы:
— Три, мазилка, три — растирай, протирай, оттирай, вытирай, затирай...
Он трещал, как воробей, прыгающий на почтительном расстоянии от кошачьих когтей и готовый в любую минуту задать тягу. Но Володя даже не посмотрел на него. Сделав серьезную рожу, Васька сказал:
— Мазилка, реши задачку, сколько будет: три, да три, да три? Думаешь, девять? Дырка будет...
Но и тут Володя смолчал.
— Бедный ты, бедный. Всыпали тебе вчера? Чем лупили? Полотенцем, наверное. Эх, жалко! Ремнем слаще.
Но Володя работал и молчал. Ваську начало раздражать его хладнокровие.
— Мазилка-поротый зад! — запел он, приплясывая на столбе. Володя принес мочалку и начисто вытер каждую доску, а Васька
уже вошел в такой раж, что, позабыв осторожность, придвинулся так близко, что Володя мог бы легко схватить его.
— Работай, не ленись, мазило-мученик!
Володя выплеснул воду и стер со дна таза оранжевую грязь.
— Мазило! Мазилочка! Мазюлюнчик!..
И тут пришел конец терпенью. Мочалка полетела в Ваську. На черной майке расцвел красивый оранжевый цветок,
— Вот как!— удивленно сказал Васька.
Он ничего больше не мог выговорить от неожиданности. Он просто как-то притих, сидя на заборе. Было похоже, что он даже доволен, что получил то, чего так упорно добивался целое утро.
Володю тоже удивило такое состояние соседа. Он ждал хорошей драки и был готов к ней: ничего, что Васька старше и сильнее.
На всякий случай он спросил:
— Получил?
— Получил...— хмуро подтвердил Васька.— Будет мне теперь. Убьет меня Мурзилка за эту майку.
Володя знал, что Васька не врет. Достанется ему от мачехи.
— Знаешь что,— предложил Володя,— хочешь, мы ее постираем. Ну, чего ты боишься? Прыгай сюда!
Вскоре майка уже сушилась на солнышке, а Васька, полуголый, сидел на крыльце и подбивал Володю на какое-то новое предприятие.

Знакомый рассказ
Все это, в конце концов, вывело маму из терпения:
— Знаешь, с меня хватит. За время болезни ты совсем одичал. От рук отбился. Я даже не могу представить, что ты еще придумаешь. Совершенно не удивлюсь, если мне вдруг скажут, что ты уехал на целину или даже улетел на луну. И никто не удивится.
Володя с недоумением посмотрел на маму.
Откуда она знает про луну? Эта мысль пока вынашивается двумя решительными и смелыми людьми, а она уже и догадалась.
— Кто тебе сказал?— спросил Володя.
Мама рассмеялась и, мягко взяв сына за чубчик, подняла его круглое, загорелое лицо. Володя посмотрел в ее внимательные, коричневые, как чай, глаза. Он увидел там двух очень маленьких мальчиков и засмеялся.
Но мама строго сказала:
— Нетрудно догадаться... Только имей в виду: на луну полетят самые умные, самые смелые и самые дисциплинированные. Вот как раз последнего тебе и не хватает.
Он стоит перед мамой в своей серой клетчатой рубашке, которая утром была совсем чистой, и в синих, полинявших трусиках. Тоже чистых, с утра.
— Я дисциплине подчиняюсь.
— Ну, не очень-то подчиняешься.
Володя молчит. Он понимает, что тут, действительно, не все у него в порядке.
Мама сидит на крыльце. Ее легкие, очень светлые волосы блестят на солнце и красиво вьются над белым выпуклым лбом. На ней ситцевое, домашнее платье, коротенькое и узкое.
Володя очень любит, когда мама, придя с работы, снимает свое служебное платье и одевает домашнее. Она сразу становится родней и ближе,— и он уже не испытывает одиночества.
По правде говоря, ему очень надоело оставаться одному в большом пустом доме. Никто этого не хочет понять. А ведь именно одиночество и толкает его на всякие отчаянные поступки.
Мама говорит:
— Ты пойми, нас в семье всего двое. И если мы не будем во всем поддерживать друг друга, то уж лучше и не жить. Ты должен подумать и обо мне. Вот теперь ты окончательно поправился. Ведь я не могу работать спокойно, если думаю, что ты путаешься под ногами у какого-то там слона, сбежавшего из цирка.
Да, вся Володина семья состоит из двух человек. Мама и он сам. Стоит одному уйти по делам, как сразу же наступает тяжелое одиночество. Раньше он как-то этого не замечал. Была школа, были друзья.
Сейчас школа не работает, друзья загорают на южном берегу Весняны — веселой таежной реки, жгут незабываемые костры, поют песни, и может быть, втихомолку, без него, мечтают о полетах на луну.
Стоило Володе оторваться от друзей — и вот он один. Мама права, он одичал и начал совершать такие нелепые поступки, на которые способен разве что первоклассник и за которые потом приходится краснеть.
Плохо жить одному без друзей-приятелей.
И еще плохо, когда нет у человека старшего и самого главного друга — отца. И неизвестно, где он был раньше и где находится сейчас. Маму лучше и не спрашивать об этом. Ни за что не скажет. Но Володя давно догадывается кое о чем и втихомолку мечтает пуститься на поиски.
А мама сидит на крыльце и тихонько рассказывает про свое житье-бытье, про свою первую работу в тяжелые военные годы. Работала она тогда в госпитале.
Раненые называли ее дочкой и сестренкой: это смотря по тому, сколько лет было им самим.
Лейтенант Михаил Снежков называл ее просто по имени, он лежал в пятой палате дольше всех. Перед самой выпиской у него вдруг началось нагноение.
Он был художник и на фронт попал сразу по окончании училища. Лежа на своей постели, он целыми днями рисовал в альбоме, который Валя принесла ему из дома. Все врачи, сестры и санитарки, все товарищи по палате получили от него свои портреты.
Получила и Валя. Михаил нарисовал ее цветными карандашами и написал внизу: «Наша любимая сестра Валя».
Она принесла портрет домой и кнопками приколола его над своей кроватью. Как-то ночью, вернувшись из госпиталя, увидела, что портрет висит в красивой рамке, под стеклом. Отец постарался.
Когда Снежков уезжал на фронт, Валя пошла его провожать на вокзал.
Ей шел уже шестнадцатый год, и она, маленькая и смуглая, все еще казалась девчонкой, а ей очень хотелось казаться взрослой и сильной девушкой.
Она попросила:
— Дай мне твой мешок, я понесу.
Мешок был очень легкий. Валя несла его на одном плече. Михаил, посмеиваясь, тихо сказал:
— Взял бы я тебя вместе с мешком и понес. Валя обиделась и заносчиво ответила:
— Как это у тебя получилось бы, не знаю. А я уж сколько таких, как ты, перетаскала на носилках.
Но тут же взяла себя в руки. Дура. Провожает человека на войну, па смерть, может быть, и еще гордится перед ним. Она взяла его под руку:
— Может быть, и тебя тащила, на носилках. На второй этаж.
— 'Ну вот,— оживился Михаил,— зачем тебе обязательно на фронт, и здесь достаточно тяжело.
— Я тяжелого не боюсь.
— Дай мне слово, что останешься в госпитале. Валя не ответила. Михаил вздохнул.
После второго звонка он бросился к поезду, потом снова вернулся к ней, почувствовав, что надо еще что-то сделать, но что, не знал, И Валя тоже не знала.
Но когда поезд тронулся, он вдруг обнял ее и поцеловал в горячие твердые губы. Или это она поцеловала его. Ни он, ни она об этом не думали. Они вообще сейчас ни о чем не могли думать. Они были просто очень счастливы. Они даже не понимали, что их счастью сейчас наступит конец.
Так и не понимая этой страшной истины, он шепотом спросил:
— Будешь ждать?
— Всю жизнь,— тоже шепотом ответила Валя.
Она получила от Михаила только одно письмо и то с дороги. Шла война — писем не было. Война закончилась — он не пришел.
Володя не первый раз слушает этот рассказ, но все равно он всегда спрашивает:
— Так и не пришел?
— Нет,— коротко вздыхает мама,— так и не пришел. Ну, неси воду.
— Так мы с тобой и живем вдвоем?
— Вот так и живем. Неси воду, мой ноги.
— А если бы пришел, то жил бы он с нами?
— Если бы кабы, да во рту выросли грибы...
— Вот взял бы, да вдруг и явился. Ты бы что?
— Тебе говорят: мой ноги. Пора спать.
Володя наливает в таз воды и, сидя на пороге, начинает нехотя мыть ноги.
— И тогда бы он сделался моим отцом...— тоненьким голосом произносит он, вздыхая и покачивая головой.
Но в то же время он осторожно наблюдает за матерью.
— Ты долго еще будешь болтать глупости! — вдруг закричала она, и лицо ее покраснело.— Живо в постель!
Бросив полотенце ему на колени, она ушла домой. Плакать. Володя знал, что она плачет, но не мог понять, почему ее так раздражает упоминание об отце. Стоит только сказать это слово — и пожалуйста...
И он знал, заранее знал, к чему приведут его расспросы, но он все равно каждый раз снова заводил один и тот же разговор, надеясь, что мать вдруг да и проговорится, и он узнает все.
То и дело вздыхая, он опустил в таз ноги, кое-как вытер их полотенцем и тоже пошел домой. По темной прихожей ходила Елена Карповна, размахивая горящей папиросой, что-то говорила Ваонычу, который стоял на пороге своей мастерской и молчал. Володя вздохнул и сказал:
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи,— ответил Ваоныч.
Еления ничего не сказала. Мама сидела в проходной комнате. Просто так, сидела и ничего не делала. Смотрела на скатерть. Проходя мимо, Володя издал особенно затяжной вздох и покосился на мать: зря старался — не заметила. Ну и пусть, переживем-перетерпим...
Но в своей постели он долго вздыхал и вертелся, хотя больше уже не надеялся, что мама услышит и придет к нему. Она услыхала.
— Ну, хватит тебе вздыхать-то.— Чужим голосом сказала она.— Спи.



Спор
В солнечную погоду Капитон расстилает для просушки очередную партию холстов на дворе и похаживает между ними, отгоняя кур и воробьев.
В то же время маленькими опухшими глазками он посматривает в щели забора на соседний двор, подкарауливая, когда покажется художник Бродников. Капитон и себя считает художником и очень любит потолковать об искусстве.
Как только Ваоныч появляется на своем крылечке, потирая затекшие от палитры и кистей пальцы, Капитон спешит к пограничному забору.
Его толстое красное лицо, похожее на запоздалую летнюю луну, восходящую над недалеким лесом, медленно всплывает над забором.
Вначале показывается огненный чуб, потом лоб, весь какой-то измятый и складчатый. Вот выплыли кустистые светлые брови и маленькие бесцветные, но очень пронзительные глазки. Показался нос, похожий на повернутую хвостом вверх молоденькую репку. Ботва у нее коротко острижена и слегка распушена. Это у Капитана такие усишки. А губы у него почему-то очень светлые и кажутся голубыми на медном небритом лице.
И вот уже вся физиономия, потная, улыбающаяся, всходит над забором.
Положив толстые, в оранжевых волосах руки на верхнюю доску забора, он говорит своим хриплым задыхающимся голосом:
— Привет, холлека!..
Ваоныч как-то объяснил Володе, что Капитон хочет сказать «коллега», что значит товарищ по работе. Конечно, это должно быть обидно для Ваоныча. Он ничего не отвечает, но это нисколько не смущает Капитана. Вытащив из кармана маленькую черную шапочку, он натягивает ее на голову. И вот его лицо утрачивает сходство с поздней луной. Оно напоминает теперь необыкновенно пузатый жолудь, сорвавшийся с ветки. Даже кусочек этой ветки еще торчит на макушке.
— Беретка!— любовно сообщает Капитан.— Некоторые деятели теперь этакое носят. Моду, значит, соблюдают.
— Какие деятели?
— Ну, вообще... Свободной профессии.
— Ага!— смеется Ваоныч.— На барахолке приобрел?
Капитон, оглаживая берет, сообщает:
— Выменял. Вещь заграничная. У нас разве чего могут...
— Это верно,— соглашается Ваоныч.— Производство очень сложное, Капитон вздыхает густым своим махорочным запахом:
— Вот вы смеетесь все... А я разговорился на барахолке с одним соображающим человечком. Молодой такой, а, между прочим, тут...— Капитон постучал пальцем по своему жирному лбу,— вот тут шарики играют. Сам-то он заграничными предметами торгует. И все мне объяснил про искусство. Какое передовое, а какое, значит, на сегодняшний день, отстающее. И некоторые картинки показал заграничных мастеров. Там, если по совести говорить, ни черта понять невозможно. Нарисована коряга, а подписана: «Моей любимой скучно». И, понимаешь ты, деньги за это дают.
— Знаю,— обрывает его Ваоныч,— абстрактная живопись.
— Знаешь? — удивляется Капитон.— А сам так можешь? Ваоныч громко, на весь двор смеется:
— Я? Нет. А вот ты сможешь. Тебе, Капитон, заграницей цены бы не было! Там даже ослов приспосабливают картины писать. Хвост ему в краске испачкают, он и рисует.
— Ну? — с каким-то особым интересом восклицает Капитон и даже лезет зачем-то на забор.— Неужели человека для этого не могли подобрать?
Ваоныч строго отвечает:
— Не каждый человек на такое дело пойдет.
— Я бы пошел. За деньги-то? Пошел бы! У меня бы получилось? Я бы их, этих картинок, по десятку в день. И хвостом, и чем хочешь,
Пальцем надо — я пальцем, пяткой — пожалуйста. А то так, волосьями.. Башкой в краску,— ей богу — и об картину.
Он с таким остервенением завозился на заборе, как будто ему сейчас, немедленно предстоит писать картину его рыжей башкой. Забор трещит и шатается под его тяжелым, рыхлым телом.
— У меня, может быть, талант к заграничной жизни.
И вдруг Ваоныч покраснел и громко на весь двор закричал.
— А ну, слезь. Забор поломаешь. Заграничный талант. Тебе пить надо бросить да полечиться. А ты ходишь тут, трясешь своими коврами.
Капитон не обижается. Сидя на заборе, он рассуждает:
— Ничего. От моего художества морду еще никто не воротит. От покупателя отбою нет. А кричишь ты на меня от идейного несогласия.
— Что?— спросил Ваоныч.
— Идеи у нас разные. У тебя идея одна, у меня совсем наоборот. Ваоныч расхохотался так, что даже долго не мог ничего ответить
и только махал руками. Вдруг он обрывает смех и, вытирая слезы платком, серьезно спрашивает:
— А как думаешь, у клопа есть идея?
— Обязательно,— жарко   подхватил   Капитон    и    пояснил:— Как бы пожрать.
— Не слушай ты его,— сказал Ваоныч, заметив, что Володя притих и внимательно прислушивается к разговору.— Пожрать, или там побольше денег нахапать — это не идея, а скотское стремление. Понял?
— Понятно...— протянул Капитон.— Презираешь, значит. Володе не все было понятно из того, что говорил Ваоныч, и, если
говорить по совести, ему даже нравились пестрые Капитоновы изделия. Он любил смотреть, как волосатые руки Капитона ловко наносят на ковры голубые и розовые деревья, желтокожих красавиц и ослепительно сияющих серебряных лебедей.
Ваоныч это давно заметил. Сейчас он спросил:
— Красивые у Капитона ковры? Попробуй-ка скажи, что красивые...
— Не знаю,— ответил Володя.
— Хитер,— засмеялся художник.— А ты бы не хитрил со мной. Я тебя насквозь вижу. Честно скажи.
Володя честно сказал:
— Лебеди красивые.
— А ты настоящих лебедей видел?
— Нет.
Секунду подумав, Ваоныч вдруг схватил Володю за руку.
— Пойдем. Я тебе настоящего лебедя покажу. Такую красоту, что мороз по коже пойдет.
И в комнате художника, и на галерее Володя часто бывал, но он никогда и не помышлял проникнуть в другие комнаты. Он даже и не подходил к соседней двери. Там жила Елена Карповна. Должно быть, она и Ваоныча не очень-то допускала в свои комнаты, потому что он как-то вдруг притих и, прежде чем войти, осторожно постучал:
— Это я, мама,— тихо сказал он.
Замирая от ожидания необыкновенного, Володя на всякий случай отступил за спину Ваоныча.
Дверь отворилась. Они вошли. Володя замер у порога. Все стены комнаты были увешаны коврами и вышивками красоты неописуемой. Здесь все блистало необыкновенной чистотой. Печь со вделанной в нее плитой очень белая, стол, стулья, буфет очень блестящие, и даже желтый пол кажется покрытым не масляной краской, а жарким солнечным светом.
Еления сидела в кресле у стола и зубной щеткой терла какую-то чугунную статуэтку. Не глядя на вошедших, она прогудела:
— Каслинская. Восьмидесятых годов. Очень редкая.
И осторожно поставила статуэтку на полированную крышку стола.
— Ну, а он зачем здесь?— спросила она, указывая на Володю. При этом она так строго посмотрела на Володины босые запыленные ноги, словно собиралась и их почистить своей щеткой.
Художник, разглядывая статуэтку, сказал:
— Это я его привел. Надо показать ему лебедя.
— Ну, идите,— разрешила она.— Только не давай ему ничего трогать руками.
Она и на руки посмотрела, как будто подумала: «А не почистить ли заодно и этому мальчишке руки».
В следующей комнате было темно и душно. Большое окно так плотно закрыто внутренней ставней, что в комнату не проникало ни единого солнечного лучика.
Художник исчез в темноте, а Володя, оставшись один на пороге таинственной комнаты, почувствовал сильное желание удрать отсюда. Кто их знает, что они прячут здесь в темноте? Все-таки это интересно, а удрать он всегда успеет.
Но вдруг ставня со стуком распахнулась. Комната мгновенно осветилась, и все вокруг засверкало разноцветными бликами. Володе показалось, что он попал в волшебную пещеру, набитую чудесными драгоценными вещами. Они стояли и лежали на полках, за стеклами шкафов, на столе и даже на полу. Черные шкатулки таинственно мерцали в глубине шкафа разноцветной росписью. На полке разгуливали толпы белых, густо нарумяненных баб, барынь, девушек в платьях, сверкающих чистыми красками и золотом. Были тут и бараны с золотыми рогами, и кони в красных и зеленых яблоках, под серебряными седлами.
На другую полку выбежал целый табун коней, блистающих всеми оттенками обожженной глины. Коричневые, красные, зеленые, они мчались вперед, свивая в кольца свои гордые шеи.
Изделия из белого или из желтоватого, как бы опаленного солнцем, дерева, занимали целую стену. Сколько тут было причудливых зверей, рыб и человеческих фигур!
А на краю полки стоял старичок-лесовичок, собранный из шишек и сосновых веток, с бородой из седого мха.
Под стеклом на столе разместились изделия, выточенные из кости. Они были настолько хрупкими, что предохраняющее их стекло по сравнению с ними казалось надежной броней.
На это стекло Ваоныч поставил большого белого лебедя. Но Володя не сразу заметил его. Он вообще ничего не мог заметить сразу. Он растерялся и онемел.
— Вот какие лебеди-то бывают у настоящего мастера, — донесся до него голос Ваоныча.— Смотри...
Белая птица, широко распахнув крылья, собиралась оторваться от зеркального стекла, как от застывшей водной глади. Изогнув шею, она гордо и удивленно смотрела вверх. Каждое перышко на крыльях, каждая пушинка на груди были полны живого трепета.
Володя махнул рукой.
— Кш! — сказал он тихонько и не удивился бы, если бы лебедь вдруг оторвался и, взмахнув крылами, взмыл бы над столом.
— Вот видишь! — радостно засмеялся Ваоныч. И как-то особенно ласково прошептал: — А Капитошкиным лебедям не захочется сказать: «Кш»!
Володя покраснел, оттого что невольно поддался на обман: деревянного лебедя принял за настоящего.
Заметив это, Ваоныч осторожно погладил лебедя и тихо продолжал:
— А ты не стыдись. Это не обман. Это искусство. Великий мастер тот, кто в мертвый материал живую душу вложит. Слыхал, как люди говорят про настоящего мастера: он в дело всю душу вкладывает. Вот и в этого лебедя душа вложена. Видишь, какой он!
— А зачем вы его в темной комнате прячете? — спросил вдруг Володя, оглядываясь на открытую дверь.
Спросил, оттого что ему стало жаль лебедя. Володя представил себе, как он сейчас уйдет на залитый солнцем двор, а лебедь останется в темноте, где пахнет пылью и нафталином. Никто его не увидит и никто никогда не узнает, какой бывает настоящий лебедь.
— Зачем прячете? — повторил Володя.
— Тише! — сказал Ваоныч и показал на дверь.— Я тебе потом все объясню.
Он закрыл ставню и вывел Володю из чудесной комнаты. Еления по-прежнему сидела в своем кресле и любовалась на черную фигурку, поворачивая ее то одним боком, то другим.
— Хорош лебеденочек? — спросила она, не глядя на Володю. И, не дожидаясь ответа, вдруг сообщила: — Деда твоего работа. Великий был мастер, а человек упрямый, бог ему судья. Это еще не самая его лучшая вещь.
Володя знал, что самая лучшая вещь — это большой резной портрет. Назвал его дед «Веселый плотник», и говорят, что он похож на самого деда.
Сидит на чурбашке плотник. Отдыхает и топор подтачивает. Держит он в руках топор и большим пальцем пробует — остер ли инструмент. А сам посматривает на всех такими веселыми глазами, и такая затаилась в бороде ухмылка, что всем ясно: остер у мастера топор, а язык и того острее. Скажет — на ногах вряд ли устоишь.
Еще при жизни деда просила Еления продать ей «Веселого плотника», год упрашивала. На колени без стеснения становилась. Дед говорил тоже без стеснения:
— Дура, на что он тебе? В темницу свою запрешь...
— Он у меня в сохранности будет, а у тебя кто наследник-то? Девчонка. Размотает все. По людям разойдется, ребятам на игрушки.
Дед и сам понимал, что некому оставить ни мастерства своего, ни любимых своих вещей. Дочь ничего в этом не понимает, а внук еще мал. Поэтому взял, да и отдал все на сохранение в музей до совершеннолетия внука. Володя знал, что когда он вырастет, то сможет пойти в музей и взять все, что сработал дед. Но он уже давно решил, что ничего он не возьмет. Пусть все остается в музее. Там хоть люди поглядят да деда вспомнят.
— Кто наследник-то? — строго повторила Елена Карповна, словно продолжая свой неоконченный спор с великим мастером.
— Я наследник,— вдруг осмелев, ответил Володя. Художник сказал:
— Ого!
Еления выпрямилась в своем кресле, стала еще выше и внушительнее.
— Лебеденочек! — сказала она чужим голосом.

Ожидание
Мама иногда вспоминала, что есть у нее где-то двоюродный брат — Володин дядя. А где, точно не знала. Она помнила только, что фамилия его была не совсем обычная: Оседлый. Имя тоже: Гурий Валерьянович.
Ничего больше о нем известно не было, и, наверное, потому Володе он казался существом таинственным, вроде того снежного человека, о котором он прочел в одном детском журнале.
И вдруг от дяди пришло письмо:
«Дорогая наша сестрица Валентина Владимировна и какие еще существуют при вас дорогие родственники, всем от нас низкий поклон.
А я, если не забыли, являюсь брат ваш (сродный) Гурий, дорогой мамаши вашей родной Племянник.
Дорогая сестрица Валентина, конечно, Вы не помните нас, как живете Вы в городе, где много удовольствий и прочих культурно-политических мероприятий.
А у нас, как вам, может быть, уже известно, распустили МТС и все машины и все имущество продали колхозам.
Я работал при МТС кладовщиком и считался, как рабочий класс, а теперь агитируют вступать в колхоз. А мне этого не надо, поскольку у меня своя параллель и другое направление жизни, то есть не колхозное.
Как вы смотрите на это, дорогая сестрица, что мы всем нашим семейством прибудем к вам на постоянное жительство. Семейство наше состоит из следующих лиц:
а) жена Александра Яновна 35-ти лет.
б) дочка Таисия Гурьевна 9-ти лет.
А также все, что требуется по хозяйству.
Нам не известно, какое ваше семейное состояние, а с нашим прибытием будет вам облегчение в жизни и всякое удовольствие». Прочитав это письмо, мама обрадовалась:
— Вот и хорошо, пускай приезжает. Может быть, в нашем доме повеселее сделается... И нам с тобой повеселее жить будет...— девчоночьим жалобным голосом протянула она.
И они начали дружно мечтать, какая хорошая жизнь начнется, когда приедет дядя. Мама подружится с Александрой Яновной, будет с кем перекинуться добрым словом, поделиться и радостью и бедой. Да и Володю приберут, присмотрят, накормят. И мама всей душой отблагодарит за сына.
А Володя сказал, что, конечно, лучше бы у них был мальчишка. Ну, нет, так нет. Девчонки тоже не все вредные, бывают и ничего.
Потом начали думать, где их разместить, и решили, что им очень хорошо будет жить на кухне. Это только так называется — кухня, а в самом деле это просто самая большая комната в доме. В ней никто не живет. Если им не понравится печь, ее можно сломать.
Мама сейчас же села писать письмо дяде, а Володя побежал на улицу, чтобы поделиться новостью и похвастать. Но как назло ни одного приятеля не оказалось на улице. Даже Васька исчез куда-то.
Одна только Васькина мачеха сидела у своих ворот, задумчиво и равнодушно глядела, как в темнеющем небе тают золотые облака.
Володя сообщил:
— К нам скоро дядя приедет. На постоянное жительство.
— Давно бы ему собраться,— ответила она, лениво двигая пухлыми губами. — Может быть, фулюганить меньше будешь.
А Капитон из-за забора добавил:
— Дядька-то, он тебе разукрасит сидячую местность.
Они говорили так, словно радовались всем тем неприятностям, которые, по их мнению, ожидали Володю с приездом дяди.

Дядя приехал
Дядя приехал совершенно неожиданно и очень скоро. Произошло это так.
Как-то вечером Еления пожаловалась маме:
— Косточки во мне гудят на разные голоса. Это уж к дождю.
— Да, это очень может быть,— ответила мама,— Такой стоит зной. Даже листья в саду вянут, как осенью.
Володя не особенно верил в музыкальные способности старухиных косточек, потому что у нее всегда что-то шумело, гудело и переливалось. Он верил только своему капитану. Вот если он выйдет на палубу своего корабля, тут уж без ошибки можно утверждать — будет дождь.
Выбежав из ворот на улицу, откуда лучше виден отважный капитан, Володя остановился. Он увидел странную процессию.
Вдоль тротуара по самой его кромке шел высокий и с виду очень унылый человек. Несмотря на жару, он был в сером брезентовом плаще. Его голову прикрывала кожаная кепка, широкая и с острыми краями. Она была похожа на большую сковороду. На плаще в самом низу рыжело большое нефтяное пятно, напоминающее Каспийское море.
Человек все время вертел головой, жадно поглядывая по сторонам выпуклыми и тусклыми, как оловянные пуговицы, голодными глазами. Лицо его, покрытое густой сетью больших и малых морщин, было похоже на лист пожелтевшей измятой бумаги.
Все эти подробности сразу отметил Володя и подумал, что этому человеку, наверное, очень невесело живется на белом свете: ему жарко, хочется есть — оттого он так и посматривает вокруг, чем бы тут поживиться. Но кругом стоят одни только прожаренные солнцем слепые дома.
Человек уныло тащился по размякшему асфальту в горячем плаще и чугунной кепке, а за ним, повизгивая, катилась тележка на двух высоких колесах. Бойко двигая босыми ногами, тележку тащил небольшой, но какой-то широкий и жилистый человек, одет он в широкие грузчицкие порты, до того испачканные и потрепанные, что определить, из чего они сшиты и какого цвета был материал, уже не было никакой возможности. С плеч его на одной сохранившейся лямке свисала очень длинная майка, бывшая когда-то, может быть, голубой. Но, возможно, что она была и красной. Сейчас этого уже не определить. Майка открывала его волосатую грудь, а подол ее трепетал при ходьбе где-то около самых колен. Полотняная панамка, какие летом носят интеллигентные бабушки, покрывала его голову.
На тележке стояли фанерные чемоданы, перевязанные веревками, ремнями, проволокой, лежали пестрые узлы, полосатые перины, железные части кроватей, панцирная сетка, новая большая кадушка, в каких солят на зиму капусту, и другая кадушка, выкрашенная голубой краской. В голубой кадушке росла комнатная пальма. Под узорной сенью пальмы на самой вершине воза стояли две большие клетки с серыми и пестрыми кроликами.
Удивительно, как один небольшой человечек может тащить столько вещей, да в то же время еще бодро покрикивать хриплым голосом:
— Не тушуйся, хозяин. Культурно довезем.
Конечно, над забором сейчас же показалась огненная Васькина голова. Смешно двигая своей репкой, он дурашливо пропищал:
— Рикша!..
За тележкой шли толстая женщина с очень белым лицом и тоненькая загорелая девчонка в новом красном платье. Она несла большую гипсовую собаку, прижимая ее обеими руками, как ребенка.
Женщина шла, спотыкаясь и покачиваясь, как слепая. На ней было надето тонкое желтое платье. Синее суконное пальто она несла на руке. Другой рукой она держала черный дождевой зонтик, загораживая от солнца лицо.
Было видно, что она умирает от жары.
А девчонка — Володя это сразу определил — была вредная. Она задирала широкий нос и при этом так презрительно щурила глаза, что, казалось, она смотрит на окружающий ее мир своими круглыми ноздрями. Хотя гордиться ей было совершенно нечем. Платье на ней короткое, коленки острые, и загорелые ноги сплошь в белых царапинах. И шляпка на ней смешная, желтая соломенная с пучком тряпочных цветов. А из-под шляпки, как будто сделанные из той же соломы, торчат две жидкие косенки, завязанные розовыми бантиками. Один бантик развязался, и длинная ленточка подрагивает на ходу.
Словом, сразу видно, вредная девчонка, что она сейчас же и доказала.
Как только Васька пропищал на заборе, девчонка моментально опустила свой нос и звонко «а всю улицу рассмеялась:
— Какой рыжий! Смотрите, как петух!
— Малявка! — завопил оскорбленный Васька и для убедительности показал язык.— Э-э, малявка!
Володя тоже засмеялся. В самом деле Васька, когда сидел на заборе, очень напоминал яркого петуха.
— Стой! — вдруг скомандовал унылый человек таким гулким басом, что Володе показалось, будто голос ударил из большой кадушки, стоящей на возу.
Голодным взглядом он осмотрел дом, Володю, рыжего Ваську и спросил:
— Чей дом?
— Наш,— ответил Володя.
— А вы-то чьи? — прогудел унылый человек, и не успел еще Володя ответить, как из калитки выбежала мама.
— Гурий Валерианович?! — спросила она. Вот оно что — дядя приехал!
Васька свистнул на всю улицу. Дядя снял с головы сковородку.
— Здравствуйте, сестрица,— сказал он.
И вдруг многочисленные морщины на его лице дрогнули и заиграли, редкие усы ощетинились. Можно было догадаться, что он улыбнулся.

— Мое семейство,— ткнул он рукой в ту сторону, где находилась тележка с чемоданами и кадушками.
Сейчас же толстая женщина, продолжая прикрываться зонтиком, поцеловала  маму в щеку.
— Здравствуйте, сестрица,— простонала она,— какие у вас погоды невозможные...
И девочка поцеловала маму в другую щеку, сказала тоненьким голосом:
— Здравствуйте, тетя!
— А это мой сын,— мама подтолкнула Володю.
Снова на дядином лице вздрогнули и заиграли все морщинки. Ощетинив усы, он пробубнил:
— Здорово, пистолет.
Девчонка захихикала, прикрываясь своей белой собакой. Мама показала на дом и положила руку на Володину голову:
— Наследник.
Оловянные глаза вспыхнули, словно он поскоблил их, вернув утраченный блеск, отчего его взгляд сделался совсем уж алчным.
— Здравствуйте, молодой хозяин,— прогудел он и протянул вперед свою кепку и другую свободную руку.
Володя попятился. Ему показалось, что этот высокий голодный человек сейчас посадит его на свою сковородку и пришлепнет свободной рукой.
— Примите бесприютное семейство,— умильным голосом запричитал он,— Мы, значит, вам дядя, хотя и двоюродный.
—Культурно,— сказал человек, впряженный в тележку. Задирая подол грязной рубахи, он размазывал пот на лице. Другой рукой в это время он придерживал оглобли, чтобы не перевернулся его экипаж.
— Ох, да как же вы так! — воскликнула мама, вдруг увидев чудовищный дядин багаж.— Да заезжайте скорее во двор. Такси разве не было? Взяли бы грузовое.
Дядя свысока поглядел на маму и, как бы снисходя к ее молодости и неопытности, пояснил:
— Сестрица, так это денег сколь надо! Такси-то ваше, оно кусается.
— А этот, я думаю, еще хуже кусается.
Дядя подозрительно оглядел своего возницу. Тот блудливо ухмыльнулся всей своей широкой мохнатой рожей.
— Вы тоже скажете...
— Куда уж такому кусаться-то,— согласился дядя, открывая ворота. Тележка вкатилась во двор.
Когда выяснилось, что за грузовое такси пришлось бы заплатить почти что вдвое дешевле, дядя побледнел и в глазах его снова появился тусклый оловянный блеск:
— Обманул ты меня, значит? — спросил он. Тележник радостно подтвердил:
— Обманул.
— Да как же ты посмел?
— А я тебя разве заставлял верить. Я, если обманывать перестану, дня не проживу.
:Васькин отец, привлеченный шумом на дворе, поднял над забором свою красную голову, подтвердил:
— Правильно.
Тогда дядя стал так ругаться, что мама не выдержала и сказала:
— Ну, довольно. Как не стыдно! Но дядя продолжал бушевать:
— Сваливай! — кричал он на весь двор.— Разгружай, нечистый твой Дух!
И бросился отвязывать веревку, которой был стянут воз.
— Погоди,— грозно протянул тележник.— Культурно отдохни. Остынь. Деньги отдай, тогда кидайся до веревок.
— Я тебе все отдам,— зашипел дядя,— по закону. Согласно тарифу. За километраж.
Но тележник был не дурак. Он бойко повернул тележку, так, что Гурию Валериановичу пришлось отскочить в сторону. Он снова забежал назад, и снова тележка повернулась к нему колесом, угрожая наехать на ноги.
— Врешь, культурно отдашь,— хрипел тележник, лихо разворачивая свой экипаж.
Васька свистел на заборе. Его отец хохотал, утирая слезы беретом:
— Не отставай, сосед! Давай, давай!
— Да что вы делаете! — кричала мама.— Сейчас же прекратите! А вам-то стыдно, Капитон Романович!
— Ох, не мешай им, соседка.— Надрывался Капитон.— Гляди, какой балет! Давай, дядя, давай закручивай!..
Девчонка, поставив свою собаку на крыльцо, подскочила к забору и начала колотить кулаками  по доскам:
— Дураки! — пронзительно визжала она.— Все вы дураки рыжие!..
Когда Володя услыхал голос матери, он тоже кинулся было на Капитона, но его опередила девчонка. Тогда он схватил обломок кирпича и запустил им в Капитона. Тот охнул и схватился за щеку. По пальцам, потекла кровь.
Сразу наступила такая тишина, что все услыхали,  как вздохнул Капитон.
— Ну, ладно... — сказал он и ушел домой с таким видом, словно он получил все, что хотел.
— Ловко!— воскликнул Васька одобрительно, будто и его желание исполнилось как нельзя лучше.
Мрачно разглядывая свои босые ноги, Володя ждал возмездия. Но маме сейчас было не до него. Она таким строгим голосом, какого Володя не слыхал от нее, сказала дяде:
— Сейчас же отдайте деньги. Балагана тут устраивать не позволю. Обозленный тележник пригрозил перевернуть тележку и пообещал
это сделать так, что «от всех ваших чемоданов и цветов останется одна повидла!» Но, получив пятьдесят рублей, он сказал: «культурно» и, укрепив оглобли на специальной подставке, помог разгрузить вещи.

Тая
Закрыв за тележником ворота, дядя сказал маме.
— Парнишка боевой. За дядю вступился.  Надо  его мороженкой угостить за это.
Мама остановилась на крыльце, как бы вспомнив о существовании сына.
— Ну, а ты как думаешь?— спросила она у него.— Что надо теперь сделать?
Володя молчал. Он знал, чего от него хотят. Но ни за что, пусть его выгонят из дома, ни за что извиняться перед Капитоном не станет.
— Хорошо,— сказала мама.— Иди вон туда, под навес, и там подумай.
И ушла в дом.
Все пошли за ней. Володя остался один, всеми забытый, отверженный, никому не нужный, даже матери, за честь которой он вступился.
Солнце пекло нещадно, казалось, оно сожгло все живое — такая нерушимая тишина стояла во всем мире.
Золотой кораблик плыл в раскаленном небе.
Володя отправился под навес, где лежали дрова и стояла всякая рухлядь. Здесь, в знойной тишине, он и решил обдумать свое сложное положение.
Но оказалось, что сюда уже поставили клетки с кроликами, так что скорбные думы пришлось пока отложить.
Кролики тяжело дышали. Они сгрудились около проволочной сетки, тычась в нее своими мягкими подвижными носами.
Ясно: они хотят пить. Их тоже бросили на произвол судьбы. Забыли.
Володе хотелось уже отправиться за водой для кроликов, но в это время на крыльцо, гремя сапогами, вышел дядя. Он был в пестрой нижней рубахе на выпуск.
Володя успел спрятаться за клетки.
Разевая свой большой рот, дядя гулко позвал:
— Тайка!
Выбежала девчонка, тряся косичками.
— Хряпку,— услыхал Володя незнакомое слово.— Хряпку готовь! Передохнут звери.
— А где я тут ее возьму? — заносчиво спросила Тая.
— Вдоль забора пока нарви. Потом сыщем.
— Сейчас,— сказала Тая и убежала в дом. Скоро она вернулась, натянула на руки старые перчатки и начала рвать траву, пышно разросшуюся вдоль заборов и в углах двора. Ее отец поглядел на сверкающее небо, покачал головой и ушел в дом.
Володя из своего укрытия видел, как Тая ловко рвет траву. Вот она собрала траву, принесла ее и бросила кроликам. Те накинулись на сочный корм и дружно захрустели. Теперь стало понятно, что такое хряпка и кого дядя называл зверями.
А девчонка, как и все девчонки, присела на перевернутое ведро и что-то такое запела. При этом она для чего-то всовывала одну перчатку в другую. Ну, ясно, у нее получилась кукла. Что же еще? На куклу, конечно, не очень похоже, рваные пальцы торчат в разные стороны, но, в общем, вроде кукольных рук и ног.
И вот Тая встала, посадила куклу на ведро и низко поклонилась ей, как-то странно округлив руки. Потом стала танцевать. Кружилась на одной ножке, прыгала, разводя руками и склоняясь всем телом то в одну, то в другую сторону.
В общем, у ней это здорово получалось, ничуть не хуже, чем у девчонок, когда они изображают балет па школьных вечерах. Но, чтобы она, не очень-то зазнавалась, Володя крикнул из своего укрытия:
— Хо-хо!
Тая на минуту остановилась и очень спокойно сказала:
— А я так и знала, что ты где-то здесь переживаешь. И снова продолжала танцевать.
Тогда Володя вышел и стал смотреть в другую сторону. На кроликов.
Чуть задыхаясь, склоняясь к земле головой и вытягивая ногу, Тая сказала;
— Умирающий лебедь.
— А я думал умирающая лягушка.
— И совсем не смешно. В студии при Доме культуры так же танцуют. Я сколько раз видела.— Она вздохнула.— Я бы тоже сумела, если меня учить. У вас есть Дом культуры?
— У нас Дворец культуры,— горделиво заметил Володя. Но это заявление ничуть не поразило Таю.
— Я так и знала,— уверенно ответила она.
Вот ведь какая девчонка! Чтобы ей ни сказали, она обязательно ответит: «Так и знала». Как будто всю жизнь прожила в городе. А сама только впервые сегодня прошла по городским улицам.
Надо что-нибудь такое сделать, чтобы она не задавалась. Но пока Володя придумывал, чем бы сбить с толку заносчивую девчонку, она сама задала каверзный вопрос:
— Ты очень храбрый?
— Не знаю... Может быть...
— Наверное, храбрый. Вон как ты этого рыжего.
Она сидела на траве, глядя на Володю снизу вверх. Она явно восхищалась его поступком, который, кажется, никто не одобрил. Вот ведь девчонка, а понимает. Польщенный, он присел около нее на корточки и важно произнес:
— С этим рыжим у меня нет идейных разногласий!..
— Извиняться пойдешь?— строго спросила Тая.
— А тебе-то что!..— нахмурился Володя. Тая горячо зашептала:
—Не ходи. Он сам во всем виноват. Я бы ни за что не стала извиняться. Перед таким. Володя вздохнул:
— Заставят. Мама заставит.
— Меня бы не заставили.— Она негодующе затрясла косичками. — Эх ты. А говоришь храбрый...
— Ничего я не говорю...
— Ну, значит, думаешь. Все мальчишки так думают.
Володя дернул ее за косичку. Хихикнув, она торжествующе взвизгнула:
— Все мальчишки дергают за косы!
— Малявка!..
— Все мальчишки обзываются...— продолжала торжествовать Тая.
— Как дам вот...
— Все мальчишки грозятся,— упрямо и отчаянно пищала Тая прямо ему в лицо.— Все, вес!
Она не давала ему рта открыть. Что бы он ни сказал, что бы он ни сделал — на все у нее был один и тот же ответ. Когда Володя толкнул ее, она сказала, что все мальчишки толкаются. Она смеялась над каждым его поступком. И над каждым словом.
Но, что было самым обидным,— она ничуть не боялась его. Все девчонки и даже мальчишки, когда дразнят, стараются держаться подальше, потому что дразнит только слабый. Сильный никогда так не сделает.
А эта дразнит и ничего не боится. Ее розовый задорный нос вертится перед самым Володиным лицом.
Никогда еще Володя не дрался с девчонками, но сейчас ему очень хотелось щелкнуть по этому самодовольному задиристому носу.
Но вдруг Тайны глаза вспыхнули, она подняла руки, указывая куда-то кверху, и закричала:
— Ой, смотри, что это?!

Гроза
Володя посмотрел вверх, куда указывала Тая. Золотой кораблик тихо покачнулся на высокой шиферной волне. Вот он качнулся еще раз и вдруг, круто повернувшись, ;взял курс навстречу сорвавшемуся с далеких гор ветру.
А на носу появился капитан в своем желтом плаще и мужественно повел корабль навстречу буре.
— Какой чудный корабль! — замирая от восторга, прошептала Тая и прижала руки к груди.— Никогда не видела лучше...
По правде говоря, она вообще никогда еще не видела кораблей, но ни за что не призналась бы в этом. Да Володе и 'не нужно было этого признания. Он был доволен, что хоть чем-то удалось удивить задорную девчонку.
Он сообщил:
— Это барометр.
— До чего чудный барометр!— продолжала восхищаться Тая.
— Вот видишь. Капитан вышел на палубу, значит, будет гроза.
— А я это и без него знала,— вдруг заявила Тая обычным своим тоном.— Уж три дня, как знала. У нас в колхозе старичок есть, он, еще когда мы уезжали, сказал: через три дня ждите дождя.
Володя вздохнул и отошел в сторону. А Тая продолжала рассказывать:
— А в конторе МТС висит вот такой круглый барометр. Как часы. За сутки предсказывает. А твой капитан за сколько?
Володя не ответил. Все равно она скажет, что так и знала. Вздорная девчонка. Зазнайка. Но вдруг Тая сказала:
— В деревне сейчас все радуются, хлеба наливаться начали. Дождик вот как «ужен. И картошка скоро в цвет пойдет. Про огороды и говорить нечего — измучались с поливом. У нас речка и та до того пересохла, что вода до подколенок не достает.
Все это было очень интересно. Городской мальчик, Володя и не подозревал, какое великое значение имеет дождь, если он вовремя. Все живое вздохнет полной грудью: начнут наливаться хлеба, пышно расцветут огороды и сады,— и люди оживут, заговорят громкими радостными голосами.
Вот тебе и девчонка! Из деревни приехала, а знает то, о чем он даже и не думал.
А она, баюкая свою куклу, вдруг притихла и попросила почему-то шепотом:
— Ты только смотри никому не рассказывай, что я танцевала. Это от всех секрет.
— Какой секрет?— спросил Володя.
— Мне танцевать нельзя. Если мама узнает...
Она не договорила, и Володя не спросил, почему ей нельзя танцевать и что будет, если узнают, что она танцевала. У этих девчонок вечно какие-то секреты, тайны. Из каждого пустяка они делают тайну и шепчутся о ней целый день!
Володя презрительно пожал плечами.
— Очень мне надо про твои секреты думать. Глупость какая-нибудь.
— А вот и не глупость,— тихо сказала Тая.
Она вдруг притихла, и сжалась, словно секрет, о котором она вспомнила, придавил ее всей своей тяжестью.
Нет, наверное, не глупость этот ее секрет, если одно воспоминание о нем так подействовало на задиристую, веселую девчонку.
Вдруг в притихший, выжженный солнцем город ворвался горячий ветер. С разбойничьим свистом понесся он по улицам, с грохотом распахивая калитки, хлопая ставнями, срывая по пути все, что плохо держится на своем, месте.
Ахнули истомленные зноем деревья и, заламывая ветви, будто длинные руки, закачались от страха.
Отчаянный ветер гулял но городу.
Пыль носилась столбами, крутилась колесом. Прохожие разбегались во все стороны, укрывались, где попало.
По двору, звеня и подпрыгивая, прокатилось пустое ведро.
— Ой, что это!— вскрикнула Тая.
Над соседским домом начали взлетать сказочные ковры-самолеты и жар-птицы. Капитон и Васька гонялись за ними, хватая за пестрые хвосты. Один ковер занесло на Володин двор и ветром прижало, как приклеило к стене дома.
Тая звонко смеялась, забыв о гнетущей своей тайне.
Все потемнело вокруг.
Перевернув все вверх дном, ветер бросил растрепанный город, взмыл в небо и там тоже все переломал, перепутал, продолжая свою веселую гульбу. Закрутились тучи, заиграли зеленые молнии, загремел гром.
— Ребята!— крикнула мама с крыльца.— Володя, Тая, немедленно домой! Где вы там спрятались?
Тяжелая капля с разлету ударила в звонкое дно ведра, как в бубен. Это был сигнал. Сейчас же зазвенели, загрохотали крыши, запели водосточные трубы, зарокотали тротуары и заборы. Как чудовищный барабан, гремела над головой крыша навеса.
Все исчезло. Дома, небо, звуки, голоса. Дождь, один дождь властвовал на белом свете. Казалось, ему уже никогда не будет конца.
Володя выскочил из-под навеса и заплясал под дождем. Тае казалось, что при свете длинных молний под дождем пляшет человечек, сделанный из жести.
Но вот откуда-то из дождя появилась Володина мама и, схватив его за руку, потащила за собой. Но он все еще продолжал плясать так весело и азартно, что Тая не выдержала и тоже выбежала из-под навеса под дождь. Мама и ее схватила за руку и, крича что-то веселое, потащила их обоих к дому.



Влазины
Дядя поселился в кухне. Александра Яновна, его жена, перед этим два дня наводила порядок в комнате. Дядя собрал на чердаке и под навесом старую, давно отслужившую мебель и теперь старательно сколачивал и подстругивал всю эту рухлядь.
Неожиданно для Володи дядя подружился с Капитоном.
Дядя, прилаживая к старому комоду фанерную крышку, бубнит:
— Этакое богатство пропадает — дом...
А кажется, что это вдруг комод заговорил своим дубовым голосом. У людей не бывает таких голосов.
— К нему, к дому-то, если по-хозяйски подойти — доход бы иметь можно. А она чего понимает? Целый день на работе, идеи всякие, а квартиранты за три комнаты сотню в месяц дают. Разве это порядок? Я ей говорю: по теперешним тесным обстоятельствам — полторы сотни за каждую комнату.
— С удовольствием отдадут,— соглашается Капитон. Глухо покашливая, он добавляет:— Художник этот тоже хитряга.
Дядя продолжает свое:
— Да. А она мне: как, говорит, было, так и останется, а ты тут не мешайся.
— Характер у нее отцовский. Отец, помню, говаривал: я — сучок дубовый, от меня топор отскакивает. Они все такие. Сучковатые.
Он погладил затянувшийся шрам на щеке и вздохнул:
— И Володька такой же. В деда.
Вернулась из магазина Еления. Затворив за собой калитку, она села отдохнуть на крыльцо. Капитон приподнял над головой берет:
— С приятной погодой вас.
Дядя молча поклонился и громче застучал молотком. Володя понял: боится.
Старуха громко спросила:
— Выплюнула тебя деревня?
— Сам ушел...
— Как не сам. Такие сами не уходят. Ну, чего делать будешь?
— Была бы шея,— гукнул дядя,— хомут подберут. Снимая холщевую панаму. Еления шумно вздохнула:
— В город, значит, пожаловал. В дармоеды. К Капитошке в напарники. Ох-хо-хо... Зря жалостлива советская власть бывает. Сколько в городах дармоедов кормится. Спекуляции подпорка, чтобы вам провалиться.
Дядя бросил молоток и посмотрел на то место, где только что находился Капитон. Тот словно и в самом деле провалился по одному грозному слову старухи. Неприятный холодок прокатился по спине, хотя день начинался жаркий.
А та говорила, обращаясь к Володе:
— Вот, Владимир, вырастешь, пуще всякого врага бей таких хозяйчиков, собственников. От них много зла на земле. Не жалей их, Володимир. Думаешь, зачем он прикатил из деревни? Там работать надо. А он не привык...
Вечером дядя устроил влазины-новоселье.
Пришел Капитон. На вытянутых руках, чтобы не испачкать нового костюма, он нес горшок с пианом. Его жена, тоже в новом голубом платье с розовым бантом на плече, расцеловалась с хозяйкой и расслабленным голосом сказала:
— Капитоша, подай цвет.
— Ах, какое вам от нас беспокойство,— равнодушно ответила Александра Яновна, нюхая пион.
— Обожаю цветки,— манерничала Муза.— Я их для запаха содержу и для развлечения жизни.
Хозяйка прошелестела:
— Спасибочки вам.
Больше от нее не слыхали ни одного слова до тех пор, пока не сели за стол. Тогда она сказала, подняв рюмку:
— Ну, господи благослови...
И после этого совсем замолчала.
Ваоныч, получив приглашение на новоселье, совсем не пришел домой в этот вечер. А его мать просто отказалась:
— Зачем я вам? Вина не пью, приятных слов не знаю. Нет, и не зовите. Не в компанию гость.
Когда Капитон узнал, что Еления отказалась от приглашения, он сказал дяде:
— Такой гость, что в стуле гвоздь. Ты, однако, не унывай — хвостом-то перед ней покруче работай, да на все четыре не вставай — ходи на задних. Старуха — яд: на большой вред способна.
Володя, услыхавший этот разговор, сам тоже побаивался и не любил строгую Елению, но никогда не ожидал от нее никакого вреда. А Капитон — это Володя замечал много раз — старался спрятаться от нее и, если не успевал этого сделать, низко ей кланялся, размахивая беретом. И тогда он действительно напоминал нашкодившую собаку, которая стремится «покруче работать хвостом».
Володя не понимал причин этой боязни. Не понял ее и дядя. Он спросил:
— Зачем ей это надо — мне вредить? Капитон, как и всегда, ответил прибауткой:
— Если у Гурия башка не дурья — сам поймет.

Как заведено у больших
Стол для детей накрыли отдельно, в маленькой комнате. Им дали понемногу всяких закусок и две бутылки ситро.
Васька вбежал в самый последний момент, он что-то жевал на ходу. Втягивая воздух носиком-репкой, нетерпеливо спросил:
— Ну, кто тут из вас хозяин? Наливай!
— Хозяйка тут буду я. У меня влазины.— Степенно объявила Тая,— А ты — гость, и не командуй.
Она налила всем по стакану ядовито-желтого ситро. Васька сейчас же схватил свой стакан, стукнул им по столу и потянулся чокаться. При этом он говорил:
— Влазьте — поселяйтесь, только потом не кайтесь... Жить вам — веселиться, деньгами подавиться, в вине утопиться, с соседями всю жизню биться... Живите, будьте здоровы!
Жеманничая так же, как и ее мать, Тая тоненьким голоском подхватила:
— И вам дай бог тем же концом по тому же месту! Пейте, гости дорогие!
Они лихо опорожнили свои стаканы, остатки расплескали по полу и стенам.
А Володя, громко дыша в стакан, выпил все до капли. Он не знал, что надо делать на новоселье. Ему никогда не приходилось бывать на пирах и гулянках, и, конечно, он не знал, как и когда надо пить и что говорить при этом.
Когда все ситро было выпито, Васька встал и начал представлять, как будто он пьяный возвращается домой. Он ходил, покачиваясь, вокруг стола, ерошил свои и без того лохматые рыжие вихры, говорил всякую чепуху и нарочно натыкался на стены. А Тая хватала его за руки и бабьим голосом уговаривала:
— Да что ты, христос с тобой. Да поди ляж... Наградил меня господь...
А Васька смеялся и отталкивал девочку.
Володе не понравилась эта игра. Он толкнул Ваську так, что тот упал на сундук и затих.
— Как не стыдно!— закричала Тая.— Он ведь понарошке.
Володя думал, что Васька сейчас вскочит и, как полагается, даст сдачи, но тот лежал на сундуке и храпел совсем по-настоящему. Тая, потрепав Васькин чуб, объявила:
— Ты знаешь, он и в самом деле уснул. Наверное, ему дали вина там, у больших.
— Ему отец часто дает вина,— сообщил Володя.
— А ты когда-нибудь бывал пьяный?
— Нет, и не буду.
— А когда вырастешь?
— Тоже не буду. Никогда не буду пить.
Тая как-то особенно поглядела на него и тихо спросила:
— Ты, что ли, старовер? Да? Володя не понял:
— Какой старовер?
— Вера такая есть, не настоящая. Они в церковь не ходят, вина не пьют. Грех им.— Зашептала Тая.— Я сразу поняла, что все вы тут староверы, и старуха эта. У нее, наверное, молельня в задней комнате. Я знаю. В окне ставня и никогда не открывается. Она там своему богу молится. Да?
Вот ведь сколько наговорила! Ничего понять нельзя.
— Ох и дура ты. Какая молельня! У них, знаешь, что?
— А ты там бывал ли?
— Сколько раз,— ответил Володя и начал рассказывать о всех чудесных и красивых вещах, которые он видел в комнате с плотно закрытыми ставнями.
Девочка слушала его, не перебивая. Очевидно, она не совсем поверила Володе, потому что спросила:
— А отчего же тебе вина нельзя?
— На луну хочу полететь.
Тая так широко открыла глаза, что они стали совершенно круглыми:
— Ох, тошно мне!..— удивленно прошептала она. А Володя продолжал:
— Знаешь, какое здоровье надо иметь? Стальное!
— Ох, тошно мне,— повторила Тая, теперь уже посмеиваясь.— Все мальчишки собираются на луну.
— Ну, уж и все...— обиделся Володя.
— Все, все. В селе, где мы жили, мальчишки даже уже приготовляются, они испытания делали: кто выше всех спрыгнет.
Она еще что-то болтала, но Володя не слушал ее. Подумать только, где-то в деревенской школе тоже собираются лететь. Этак, пожалуй, столько желающих наберется, что на всех и ракет не хватит. Определенно, не хватит. Этот вопрос надо обдумать. Скорей бы уж Венка из своего лагеря вернулся.
Володя открыл окно и выпрыгнул во двор.

Разговор в темноте
Со стороны навеса слышались голоса. Володя прислушался. Говорил дядя. Он стоял на коленях перед кроличьей клеткой, прислонившись лбом к проволочной сетке. Можно было подумать, как будто он разговаривал с кроликами:
— Ты мастеровой человек, тебе это никак не понятно. А я мужик. Я хозяйством заражен. В метеесе кладовщиком состоял. У меня и профсоюзный билет есть. Понял? Направление жизни, значит, нам понятно. Свиней я держал, пока можно было. Золотое дело. Каждая свинка три-четыре тысячи: дай сюда!
Он, стоя на коленях, звонко похлопал себя по карману...
В темноте вспыхивал огонек папиросы и раздавался хрипящий голос Капитона:
— С кроликами этак не разлетишься. Нет. Не тот товар...
— Кролики,— бубнил дядя,— это я не для калыма. Это, как бы тебе объяснить, для скуки. Для души. Не могу я без живности существовать. Должен я чего-то выращивать. Хряпку готовить, кормить. Жуйте, милые, хряпайте, нагуливайте граммы, эх вы, братья-кролики, эх вы толстозадые... А потом: «Хрк!» — дядя оттопырил большой палец и ткнул им себя в горло и рассмеялся так, будто его пощекотали под мышками.— Шкурку долой и на рынок.
— С кроликов, говорю, не разживешься.
— Так ведь не для денег, говорю тебе, для души. Мне живность возращивать по душе. Кроликов запретят, тараканов разводить стану или еще чего...
— Нежная у тебя какая душа...
— Душа у меня каменная.
— А карман?
— Ты карман мой не щупай. У меня в кармане кулак, а в кулаке деньги. Вот так. Отнять возможно вместе с кулаком. Вот какое дело, братцы-кролики.
Капитон поплевал на папиросу и неопределенно спросил:
— А сестрица двоюродная как?
— Она — хозяйка...— так же неопределенно ответил дядя. Капитон посоветовал:
— Ты гляди да поглядывай. Она идейная. Шибко-то развернуться не даст.
Дядя поднялся и где-то под самой крышей загудел:
— Ничего это... Не страшно. Пущай она нас перевоспитывает, стремится. Наживать деньги никому не запрещено.
— У нас с тобой дело пойдет,— пообещал Капитон,— познакомлю тебя тут кое с кем...
Володе еще хотелось послушать, очень уж смешно сказал дядя про тараканов, но мама крикнула из окна, что пора спать.
Пробегая через темный коридор, он задержался около кухонной двери. Александра Яновна сидела у стола и, прикрывая белыми веками глаза, спрашивала:
— Хозяйка-то, сестрица моя, видать, гордая: посидела с нами мало, про все дела повыспросила и все вроде с осуждением.
Поправляя смятый бант на плече, Васькина мачеха лениво жевала тусклые слова:
— Да нет, она ничего. Дома-то немного бывает, все на работе.
— В одиночестве живет?
— Да кто ее знает. На дом не водит.
— Смотри-ка,— осуждающе вздыхает Александра Яновна.— Женщина молодая, из себя красивая, получает, наверное, подходяще. А замуж не вышла. Вот она, гордость-то. Я — дура баба, вовсе не ученая, за всю жизнь ни одной задачки не решила, а у меня муж!
Она вздохнула и снова зашелестела:
— Мы, значит, с тобой завтра и сходим. Давно я в церкву не хаживала. В нашей местности все храмы позакрыты-позабыты. Очень старушки печалуются. А многие в баптисты ушли и в хлысты, в раскол.
Васькина мачеха пухлой рукой все еще расправляла бант на плече и скучно говорила:
— Надо бы сходить, да все недосуг. Да и дорога туда, ох, далека, и все в гору, все в гору...
Из двери выскочила Тая:
— Ты зачем подслушиваешь?
Дернув ее за косичку, Володя убежал домой.
Мама стояла посреди комнаты, в своем нарядном платье. Прижав обе ладони к своим щекам, она словно поддерживала свое лицо, будто боясь, как бы оно не упало.
Усталым и каким-то пустым голосом спросила:
— Ноги вымыл? Ну, тогда ложись.
Володя понял, что маме не по себе, и подумал, что, наверно, она недовольна его поведением. Причин для этого всегда достаточно. А кроме того, он так и не попросил прощения у Капитона.
И пока он раздевался и укладывался в постель, она все стояла и держала в ладонях свое лицо, и красиво причесанные волосы блестели, как золотые.
Глядя на нее, Володя подумал, что маме, наверное, не понравились дядя и его жена. За весь вечер, что она пробыла у них в гостях, она ни разу не засмеялась. Должно быть, нехорошие они люди. Маму они все-таки побаиваются. Хорошо это или плохо? Наверное, нехорошо. Ведь она мечтала подружиться с ними.
А девчонка — задира, да еще верующая. Скажи в школе — засмеют. Нет, не станет он с ней водиться. Он тоже одинок, как и мама. И тоже его надежды не оправдались. Пускай она не думает, что только одной ей скучно. Ему тоже.
И чтобы маме легче было переживать, он сказал:
— Я с этой девчонкой дружить не буду. Она, знаешь что: в бога верит...
Но маму это сообщение почему-то не ободрило. Она сказала равнодушно:
— А ты давай-ка спи...
Тогда он пошел на последнюю, отчаянную жертву. Поднявшись, он сказал:
— Ну, ладно. Я уж, если хочешь, извинюсь перед ним.
— Спи, спи,— сказала мама и вдруг уронила руки и вскинула голову.— А ты сам разве не чувствуешь своей вины?
Володя вспомнил потное, жирное лицо Капитона, его хриплый смех и вздохнул. Нет, вины никакой перед ним он не чувствовал. Но сказать нельзя. Мама и так обижена.
— Если не считаешь себя виноватым, тогда зачем же извиняться. Ты хочешь всех нас обмануть, а это очень нехорошо. Все надо делать от чистого сердца, а не для того, чтобы кому-нибудь угодить. Ну, ладно, спи.
Она поправила одеяло и, поцеловав сына, ушла к своей постели. Там потушила верхний свет и зажгла маленькую лампочку на комоде.
Сразу засинело небо в фонаре, знакомая звезда, которая, когда Володя ложится спать, всегда была в центре верхнего стекла, скатилась к. самому краю фонаря. Значит, уж очень поздно.
Володя смотрел на свою звезду и думал о том, как много непонятного и раздражающего в поступках взрослых.
Дядя любит кроликов, заботится о них, только для того, чтобы их убивать. Зачем? Таю заставляют верить в бога. Капитон рисует скверные ковры, пьет и заставляет пить Ваську. Еления прячет красивые вещи в темной комнате. Зачем? Мама, которая всегда все понимает и видит, ничего им не говорит, а когда Володя отомстил за нее, то она захотела, чтобы он попросил прощения у такого человека, у  Капитона. Зачем?
Зачем все это надо большим, могущественным людям? Ведь они что захотят, то и делают. Они могут делать большие замечательные дела.
Отец Венки Сороченко считается лучшим вратарем. Когда он идет по улице, все мальчишки бегут за ним, чтобы только посмотреть. Милочкин папа — летчик, на реактивных самолетах летает. Володин дед был великий мастер, Ваоныч пишет картины, которые возят в Москву, чтобы и москвичи посмотрели.
А еще есть на свете необыкновенные люди! Вот посмотреть бы на них и на их дела хоть издалека! Они спутники запускают. А еще немного, и можно будет лететь на луну. Атомные станции строят, живут на Северном полюсе, на Южном полюсе.
Многое могут взрослые сильные люди.
Только пусть они не забывают, что они тоже когда-то были маленькими.

Тайка, я лечу!
Эту необыкновенную корзину Володя впервые заметил еще в тот день, когда дядя выволакивал всякую рухлядь, сваленную в самом дальнем углу под навесом.
— Гляди-ка,— сказал дядя,— пестерь и совсем еще целый.
Володя даже не знал, что существуют на свете такие огромные корзины. Интересно, для чего их делают? В нее если что-нибудь насыпать до верху, пятеро не поднимут. А сколько людей в ней уместятся? Человека, наверное, четыре, а то и больше.
Утром после новоселья он проснулся поздно и, так как мама ушла, поскорее позавтракал и вышел на зеленый и сверкающий после ночного дождя двор.
Корзина стояла на старом месте у самого забора. Он забрался в нее и сначала подумал, что четверо здесь вполне разместятся, а потом он пришел к мысли, что, наверное, в таких корзинах первые воздухоплаватели совершали свои изумительные полеты на воздушных шарах и аэростатах. Ну, конечно, как это он сразу не догадался.
Не успел этого подумать, как ему показалось, что он летит высоко над землей над полями и лесами, летит под самые облака.
Летал он там до тех пор, пока не увидел Таю. Она шла через двор в новом ослепительно желтом платье и в своей соломенной шляпке, украшенной тряпочными цветочками, которые вздрагивали на проволочных стебельках при каждом ее шаге.
Володя сейчас же спустился на землю.
— Ух ты! Как вырядилась. Куда идешь? — спросил он. Тая поджала губы и, зажмурив глаза, покачала головой.
— Этого тебе не надо знать. А ты чего тут сидишь?
— Хочу и сижу.
— Это у тебя как будто автомашина. Да?
— Скажешь тоже! Что я, маленький. Ты знаешь, откуда у нас эта корзина? Она, может быть, от воздушного шара.
Вздернув плечиком, Тая засмеялась так, что все цветочки на ее шляпке запрыгали.
— Уж эти мальчишки! Не знай, что выдумают.
— Выдумай лучше,— обиделся Володя.
А Тая, посмеиваясь, натягивала на свои тонкие загорелые руки большие рваные перчатки и безжалостно добивала его поднебесные мечты:
— Это пестерь,— обстоятельно объясняла она.— И никто в таких пестерях не летает, в них полову возят да навоз. Заполошный ты какой-то. Все мальчишки заполошные.
— Много ты понимаешь,— проворчал Володя, покраснев от обиды. Было обидно и оттого, что его не поняли, и еще больше оттого, что он не может доказать свою правоту.
Тая, посмеиваясь, объяснила ему все насчет пестеря и ушла под навес кормить кроликов. А Володя постоял около повергнутой в сырую траву корзины и, наверное, чтобы успокоиться, полез на крышу навеса.
Солнце только начинало припекать. Доски, которыми покрыта крыша, почернели от старости и поросли зелеными и оранжевыми кружочками мха, такими мягкими на ощупь, словно вырезанными из бархата. Крыша еще не совсем просохла после ночного дождя и слегка курится. Буранчики голубоватого пара бегут вверх по крыше и над самым гребнем тают в дрожащем воздухе.
И кругом все чисто и все сверкает: тротуары, крыши домов, дорога и лужи на дороге. А на деревья просто и смотреть нельзя: каждый листик, как маленькое зеркальце, так и слепит.
Внизу под навесом Тая кормит кроликов и тонким голосом поет. Это ей кажется, что она поет, а у самой голос, как у котенка. Девчонки, когда что-нибудь делают, всегда поют.
Все уходят по своим делам, оставляя Володю караульщиком. Предполагается, что никаких особо срочных дел у него нет.
Пожалуй, это и верно: какие дела могут быть у одинокого, всеми забытого человека.
Единственный друг и единомышленник Венка Сороченко и тот, наверное, сейчас не думает о нем. Лежит где-нибудь на берегу, загорает, сил набирается. А многие мальчишки тем временем тренируются, готовятся. Вон даже в деревнях с крыш прыгают. Это тоже закалка: не всякий способен с крыши спрыгнуть.
Заглянув вниз, Володя почувствовал, как слегка защекотало в пятках и затуманилось в голове, будто в ней закружились такие же буранчики, как на мокрых досках. Высоко. Их ты! Как это некоторые прыгают? Наверное, у них там крыши пониже.
У него так задрожали коленки, что пришлось отодвинуться подальше от края.
— Трус,— сказал он с презрением.— Трус и трепач!
— С кем ты там разговариваешь? — спросила Тая из-под навеса.— С воробьями?
Стиснув зубы, он поднялся во весь рост. Ему показалось, что крыша стала еще выше. Кружочки мха под босыми ногами были теплые и мягкие. Нет, стоять еще страшнее. А он все равно будет стоять и смотреть.
Он будет смотреть вниз, пока не привыкнет. А внизу хорошо, уютно и, главное, оттуда никуда не упадешь. Там на мягкой травке лежит корзина, и кажется, что она только сейчас свалилась из-за облаков и все, что в ней было, разбилось вдребезги. Уцелел только один отважный воздухоплаватель, успевший уцепиться за крышу.
Выбежав из-под навеса, Тая замахала большими перчатками и запищала:
— Ой, да что ты!.. Отойди от края. Смотреть на тебя и то голова кружится.
Не отвечая, Володя смотрел вниз. Тая сорвала перчатки и бросила на траву. Когда Володя увидал, как они падают, у него еще больше задрожали коленки, но он все равно продолжал смотреть вниз.
Он мстил за свою мечту.
Задыхаясь от восторга и ужаса, он громко, словно бросая вызов и этой вредной девчонке и всем, не доверяющим его мечте, крикнул:
— Тайка, лечу!..
Она завизжала еще громче и зачем-то зажала ладонями свои уши. Володя увидел ее глаза, расширенные от страха. «Ага, сразу поверила»,— подумал он и прыгнул.

Космическая скорость
Ему показалось, что полет продолжался очень долго, потому что пока он летел, то успел заметить много удивительного.
Сначала показалось, будто он вовсе и не падает, а висит в воздухе и все летит навстречу: огромный ярко-зеленый двор, желтое платье Таи, ее шляпка, которая почему-то катится по дорожке, навстречу какому-то загорелому мальчишке в красной майке. Откуда он взялся — неизвестно, но Володю ничуть не удивило его внезапное появление.
Но тут земля ударилась о Володины пятки и все крутом на мгновение потемнело, как будто в кино оборвалась лента. Володя упал, не сейчас же снова вскочил и убедился, что все осталось точно так, как он успел разглядеть во время своего мгновенного полета. Тая сидела на траве и, зажав уши, быстро выкрикивала тонким голосом:
— Псих! Псих! Псих!
А перед Володей стоял Венка, загорелый, в ярко-красной майке. Взмахнув Тайной шляпой, он восхищенно заорал:
— Ох и здорово, Вовка!..
— Ура-а! — закричал Володя, бросаясь навстречу другу. И Венка закричал:
— Ура-а!..
— Ты как это сразу появился? — спросил Володя.
— Я не сразу. Я еще вчера приехал. Вечером. А ты прыгаешь здорово. Как Тарзан.
— Ерунда. Ничего особенного.
Подбежала Тая. Задыхаясь от испуга и размазывая слезы, она сердито закричала.
— Ну да! Тебе ничего. А я чуть не умерла со страха! Отдай мою шляпу.
Схватив шляпу, она побежала к дому. Володя вдогонку крикнул:
— Теперь будешь знать.
— А ты уж сразу... Уж и доказывать...— всхлипнула она.
— Я зря ничего не говорю.
— Как же...— Тая убежала домой.
— Это кто? — спросил Венка.
— Дядькина дочка. К нам приехали.
— В гости?
— Нет, на постоянное жительство.
— Вредная?
— А мне-то что.
— А ты на спор прыгнул?
— Стану я с ней спорить.
— Тренируешься?
— Каждый день. А ты?
— Ты что, лагерь не знаешь? А в этом году такую дисциплину развели. Эх, да у тебя кролики!
— Это не мои. Говорю, дядька приехал.
— Чего это они все обнюхивают? Вовка, а ты сразу начал с крыши или постепенно?
— Ты скажешь, сразу... Ноги поломаешь.
— А ты долго тренировался? По-моему, это они так здороваются: нюхаются и шевелят ушами.
— Может быть. Тайка с ними возится. А я даже и не подхожу.
— Можно, я их поглажу?
— Валяй, гладь. Я, Венка, одну штуку задумал. Этого большого лучше не трогай, цапнет еще.
— Не цапнет. Ух ты какой!
— Я тебе говорил.
— Злой, как собака. Ты что задумал? Какую штуку?
— Задумал настоящее испытание. По всем правилам. Хорошо, что ты приехал. Вот туда смотри. Видишь, корзина?
— Ого. Вот это да. Вовка, это к слону такие привязывают, или для великанов, или комоды в них упаковывают, или...
— Называется пестерь,— перебил его Володя, потому что если Венку не остановить, то он будет до вечера выдумывать, кому и для чего понадобилась такая корзина.— Корзина эта моя. От дедушки она мне досталась. И сейчас мы начнем настоящее испытание.
— Какое испытание?
— А вот увидишь. Отвязывай веревку.
Веревки, на которую вешали белье, не хватило. Пришлось отвязать и ту, что висела в коридоре. Их привязали к углам корзины, и, соединив все эти веревки в одну, перекинули через балку под навесом.
В общем, возни было много. Ребята вспотели, перепачкались в пыли и теперь, стоя внизу, удовлетворенно поглядывали на свою работу.
— Начнем,— предложил Володя, зажимая рукой неизвестно где порванную майку.
Но Венка задумчиво проговорил:
— Эх, испытание бы сделать...
Венка смотрел куда-то в сторону, и взгляд у него сделался мечтательный. Володя посмотрел туда же, куда и Венка, и тоже в его глазах появилось задумчивое выражение.
— Да,— протянул он,— хорошо бы.
— Как взаправду, а?
Они оба смотрели на кроликов.
— А что ему сделается? — спросил Володя.
— Ничего. Он даже будет доволен.— Горячо подхватил Венка.— Посиди-ка все время в клетке...
— Мы его только испытаем.
Венка начал вертеть корзину, чтобы веревки как следует перекрутились, а Володя отправился за кроликом. Он выбрал самого смирного и пушистого. Кролик сидел на руках и только пошевеливал прозрачными ушами. Когда его посадили в корзину, он сейчас же принялся грызть прутья, из которых она была сплетена.
— Пускай! — скомандовал Володя.
Веревки начали раскручиваться, и корзина завертелась, сначала медленно, а потом все быстрее, быстрее и, наконец, так, что уже ничего нельзя было разглядеть, один сплошной полосатый вихрь.
Венка сказал:
— Космическая скорость.
— Интересно, что он там сейчас чувствует? — спросил Володя. Результат испытания заставил самих испытателей почувствовать себя не очень хорошо, потому что кролик лежал на боку и судорожно дергал лапками. Но он все-таки потом очнулся. Ему дали понюхать травы, и он перестал дергаться и зашевелил носом.
Чтобы придать себе бодрости, Володя сказал:
— Ничего... Если его каждый день крутить, то он привыкнет.
— Конечно! — с энтузиазмом подхватил Венка.
— Первый-то раз всегда трудно.
— Ясно трудно...
— Главное, не бояться. Венка нерешительно спросил:
— Ты будешь? — А ты?
— Давай закручивай.
— Ну, нет. Почему ты первый?
— Тогда давай вместе.
Они отнесли кролика обратно в клетку и приступили к делу. До отказа закрутили веревку, потом Володя влез в корзину, а за ним прыгнул туда и Венка.
Сначала все было очень хорошо, пока корзина не очень разошлась. Но когда она набрала скорость, то Володя сразу понял, как туго пришлось кролику. А потом он перестал думать о кролике, потому что ему и самому стало так туго, как будто бы он объелся и, кроме того, снова заболел свинкой.
Наверное, то же самое происходило и с Венкой, но проверить этого не было никакой возможности, потому что их так крутило, что все перемешалось и разобрать, где кто, где Венка, где Володя, было уже нельзя. И вообще ничего нельзя было разобрать — кругом одна серая муть.
Хорошо, что все это не так уж долго продолжалось. Корзина крутилась все тише и тише, появился солнечный свет, замелькали знакомые предметы, это мелькание вызвало у Володи такое ощущение, будто он неподвижно сидит на одном месте, а голова, как волчок, отчаянно крутится на шее и гудит. Его затошнило, он лег на дно и сразу понял, что тогда чувствовал кролик.
Когда он открыл глаза — корзина все еще крутилась, но уже совсем медленно и в обратную сторону, так что стало полегче. Венка стонал, не поднимая головы. Володя выполз из корзины, хотел и товарища вытащить, но как только ступил на траву, все закачалось и отчаянно завертелось вокруг Володи. А ноги сделались мягкие, как макароны. Это было очень смешно: он стоит, а земля под ним вертится. В другое время он, конечно, посмеялся бы, а сейчас что-то не хотелось. Тем более, что он уже не стоял, а лежал, прижавшись щекой к земле, которая продолжала раскачиваться под ним. Из корзины послышался стон:
— Вовка... ты где?..
— Я здесь.
— Живой?..
— А ты?
— Я немного еще живой...
Они помолчали, потом Венка выглянул из корзины, как птенчик из гнезда, и дрожащим голосом спросил:
— Тебя выкинуло или ты сам?
— Сам вылез.
— А я испугался... думал — куда это тебя занесло.
— Иди сюда.. Отдохнем да снова полезем. Надо привыкать. Венка вылези сел напротив. На него неинтересно было смотреть — такой он весь был бесцветный, белый, как береза.
— И ты как береза,— прошептал Венка.— Весь зеленый и качаешься.
— Я не качаюсь. Это у тебя в глазах все качается.
— Знаешь, Вовка, давай потом будем привыкать. Завтра. А то сразу привыкнем, а потом что делать будем?
— Эх ты,— без всякого воодушевления пролепетал Володя.
В это время неизвестно откуда появился Васька. Он посмотрел на обоих приятелей, на пестерь, покачивающийся на веревках, и сразу все понял:
— Слетали? — спросил он.— Ну, как там, на луне? Ох и здорово вам лунатики наподдавали. А мне покачаться можно?
— Иди, иди,— проворчал Володя, нечего тут. Но вдруг Васька сообщил:
— Ну, вы не очень-то. Через пять дней в школу пойдем, а я теперь с вами в одном классе учиться буду. Понятно?
Тут как-то сразу они пришли в себя и в один голос закричали:
— Болтаешь ты, Васька!
— Уже в школу!
— Да что вы? И вправду с луны свалились? — засмеялся Васька.— Всю память у вас отшибло. Через пять дней идем в школу.

Часть вторая
ОСЕНЬ
Ура! Новая планета!
Первый день в школе после каникул наполнен неожиданностями и открытиями. Еще никто ничего не может сообразить и никто не знает, кончилось лето или еще не кончилось. Все носятся по коридорам, по лестницам, заглядывают в классы.
Многие принесли цветы — в горшках, в ящиках и просто так, в букетах, а кругом все такое новое, чистое, блестящее и пахнет краской. А когда пахнет свежей краской, то поминутно ждешь, что вот-вот увидишь что-то такое невиданное и очень интересное.
И еще пахнет солнцем, свежей травой. Должно быть, поэтому никто не верит, что уже кончилось лето, и все носятся, как дикие, да что-то друг другу рассказывают.
Особенно Венка отличается. У него такая богатая фантазия, что он в одну минуту может навыдумывать столько, что хватит рассказывать на целый день. А главное, он так рассказывает, что ему все верят. Ну, а сейчас он, конечно, перестарался. Он рассказал, как в лесу встретил медведя, маленького такого медвежонка. Сначала медвежонок испугался, а потом ничего, привык и даже в определенные часы приходил к Вейке поиграть.
В это время показался Васька рыжий. Он шел, ни на кого не глядя, расталкивая малышей и стараясь наступать девочкам на ноги. При этом он бойко, как на базаре, приговаривал:
— Рассыпайся, горох, на сто дорог...
Подойдя к мальчикам постарше, он сморщил свой носик-репку и спросил:
— Кто у вас главный?
Никто ему не ответил. Тогда Васька заявил, что он будет над всеми атаман, потому что он старше всех и сильнее всех. Когда подошел Володя, он даже не посмотрел на него. А у Володи характер такой, что даже мальчишки из старших классов с ним не связываются. Это не от того, что он сильнее всех. Нет, есть и посильнее, но зато он очень ловкий и какой-то бесстрашный. Он никого не боится. А Васька подумал, что если он второгодник и самый старший в классе, то ему все можно и все его сразу испугаются.
— Ты тут потише,— предупредил Володя. Васька спросил:
— А что?
— Вот узнаешь.
— Хо! — сказал Васька и толкнул Володю.
Он толкнул не сильно, наверное, хотел испугать, но не на такого напал. Володя ударил его по руке, но уж ударил как следует, чтобы запомнил надолго.
— Я — сучок дубовый, от меня и топор отскакивает,— проговорил он при этом..
Это была Вечкановская поговорка. Дедушкина. Володя тоже любил повторять ее.
А Васька сморщился от боли, но в драку не кинулся. Он только покрутил рукой, по которой попало, и как бы даже весело сказал:
— Ну и ладно. Изувечил ты меня. Теперь мне целый месяц писать нельзя...
— Правильно,— сказал Павлик Вершинин,— запомни ты: у нас класс дружный.
Он был самый справедливый мальчик в классе, а может быть, и в школе. Он маленький, но очень серьезный. У него нежный, как у девчонки, голос, но уж если что скажет этим своим нежным голосом, то все знают: так и надо.
— Ты, Васька, у нас не задавайся,— подтвердил Володя,— мы тут все дружные. У нас один Сенька Любушкин не дружный.
Это была правда. Сенька — такой очень розовый, толстогубый, в очках, круглый пятерочник, «украшение класса». Это ему дома внушают, что он украшение, что он самый лучший на свете. Ему так долго это внушали, что он в конце концов и сам поверил, что он какой-то особенный. А волосы у него совсем белые, жесткие, как щетина, и такие редкие, что на голове просвечивает розовая кожа. Ресницы тоже белые, а глаза — не поймешь какие, очень уж светленькие, как водичка в ложке.
Ростом он почти с учительницу, и даже смешно, что такой верзила боится Володи. Ну, конечно, ему достается — за то, что очень много о себе думает.
Володя и сам учится отлично, и рисует лучше всех, и по физкультуре первый, но никогда никто даже и не подумал назвать его каким-то там «украшением». Что касается Марии Николаевны, учительницы, то она, конечно, просто рассмеялась бы, если бы кто-нибудь вдруг так назвал Володю.
Она то и дело одергивает его:
— Володя, не вертись. Оставь в покое Милочкины косы!
Милочка Инаева — полненькая, хорошенькая девочка. У нее самые длинные косы в школе. Золотые и пушистые. Володю так и тянет подергать за них. Сколько он за три года вытерпел из-за этих кос! Ни в сказке сказать, ни пером описать!
Но, несмотря на это, Володя на нее никогда не обижается. Он понимает: сам виноват. Кроме того, Милочка — не так себе обыкновенная девчонка. Она ходит в кружок художественного слова, часто выступает на школьных вечерах и один раз даже приветствовала конференцию в оперном театре. Ей за это подарили большую коробку конфет. Она принесла конфеты в класс, всем хватило по одной, да еще осталось сколько. Но она и остатки раздала. Вот она какая!
А самое главное — Милка капитанская дочка. У нее отец капитан-летчик.
Он иногда заходит в школу в своем блестящем мундире. Его встречает директор Николай Иванович и говорит:
— Здравия желаю, товарищ капитан. А тот отвечает:
— Здравия желаю, товарищ капитан.
Потому что директор тоже не так давно демобилизовался и даже еще носил военный мундир, только без погон.
Милочкина мама редко бывает в школе, потому что она актриса и у нее в театре каждый день репетиции. Милочка говорит, что, когда она вырастет, обязательно тоже станет актрисой.
И на Володю за то, что он дергает ее за косы, она ни разу не пожаловалась.
Не то, что ее подружка Таня Кардашинская. Вот вредная девчонка! Глаза у нее зеленые, таких ни у кого больше нет, и если кто ее затронет, то сам не рад будет: глаза свои сощурит да так высмеет, что не знаешь, куда и спрятаться.
Это она прозвала Катю Климову «скрипучкой». Ну, это, по правде говоря, за дело. Катя всех считает такими бестолковыми, что будто никто ничего не понимает и только она одна все знает, и на всех она ворчит, и так ходит по коридору, как будто он совсем пустой, и она тут расхаживает одна, и поговорить ей не с кем.
Но сегодня она тоже не выдержала:
— А у нас,— сказала она,— на соседней даче была одна девочка, у нее мама ездила в Китай. Она знает китайские слова и даже одну китайскую песню.
Все сразу примолкли, как только услыхали про Китай, и, конечно, начали просить Катю спеть китайскую песню.
— Ах, не приставайте. Все равно вам ничего не понять, там все одни китайские слова.
Но видно было, что ей очень хочется спеть, но она ломается только для того, чтобы ее уговаривали. В общем, поломалась, а потом запела тонким дрожащим голосом:
Мама, чау, чау, чау...
Мама, чау, чау, чау...
Оказалось, что вся песня состоит всего из двух слов: одно русское, а другое неизвестно какое, потому что когда Тая спросила, что значит «чау», Катя противным голосом проскрипела:
— У китайцев много одинаковых слов, и тебе все равно не понять. Тая засмеялась и сказала:
— Да ты и сама ничего не понимаешь.
Подать первый звонок, как всегда, поручается одному из новичков. На этот раз попался какой-то особенно бойкий первоклашка. Он лихо пронесся по всем коридорам, по всем лестницам. Он звонил не меньше десяти минут и всех оглушил. К счастью, он еще не знал, что где помещается и, разгорячившись, влетел в учительскую, только здесь его удалось поймать и обезоружить.
Итак, прозвенел первый звонок и тут уже все сразу поняли, что кончилось лето, наступил долгий и строгий учебный год.
И вот уже все сидят на своих местах. Громко раздаются в опустевшем коридоре знакомые шаги. Стремительно входит учительница Мария Николаевна. Она самая лучшая в школе — тут даже спорить не о чем: самая молодая — работает только третий год, то есть столько же, сколько Володя учится; самая красивая и нарядная — это все знают — и, наконец, самая строгая.
Она всегда говорит:
— Наш класс должен быть лучшим по всем делам. И мы его сделаем лучшим.
У нее даже улыбка и то строгая. Вот она вошла, поздоровалась, внимательно посмотрела на всех и строго улыбнулась:
— Ох, какие вы все стали большие!
И верно! Оказывается, ты вырос на целый год, стал умнее на целый класс, значит, и спросу теперь с тебя, знаешь, сколько? Ого! Только держись!
Это было первое открытие в самом начале нового учебного года.

Жизнь усложняется
Мама давно уже работает корректором в типографии. Это значит, она должна прочесть все, что печатается в типографии и исправить ошибки.
Вся школа завидует Володе, что его мама знает все на свете правила правописания и уж, будьте спокойны, ни одной ошибочки никогда не допустит. Кто-кто, а уж ученики-то знают, что это такое — грамматические ошибки. Сколько из-за них слез пролито, сколько пришлось претерпеть и в школе, и особенно дома.
Вдруг маму выбрали на высокий пост — председателем завкома типографии. Когда она сказала Володе об этом, то он даже не поверил. Да и она сама, наверное, не верила, что стала таким важным человеком.
— Ты здорово боишься? — спросил он.
Она совсем по-девчоночьи вздохнула и созналась:
— Здорово...
Володе часто кажется, что мама только делает вид, будто она взрослая. Уж очень она иногда делается похожей на девчонок. И поступки, и слова у нее бывают совсем девчоночьи. Как у самых, конечно, лучших девчонок. Вот, например, она очень любит конфеты, с увлечением читает Володины книги, побаивается Елении и даже больше, чем Володя. И руки у нее сильные и смуглые, и вся она тонкая, подвижная — ну, совсем как девчонка.
А один раз, когда Венка Сороченко принес футбольный мяч, то она вместе с мальчишками играла во дворе и так же, как они, спорила и кричала.
Верно, Еления никогда маму не затрагивает, потому что знает ее характер. У мамы характер — ого! Как у Володи, даже еще настойчивее. И вот ее выбрали. И она один раз сказала:
— Сегодня я приду поздно, у меня заседание завкома.
Она стояла перед шкафом и, глядя в зеркало, поправляла белый воротничок на своем новом синем платье. Володя заметил, как она при этом покраснела и, чтобы скрыть свое смущение, обняла Володю и тонким голосом проговорила:
— Вот мы с тобой какие стали важные: мы сами назначаем и сами проводим заседания завкома. Ты только подумай. Мы сами! Первый раз в жизни.
— Хочешь, я пойду с тобой, — предложил Володя.
— Зачем?
— Все-таки вдвоем...
Но мама вдруг выпрямилась и снова подошла к зеркалу. Белый воротничок очень красиво обвился вокруг ее смуглой тонкой шеи.
— Ничего,— сказала она, вскидывая голову.— Ничего, сама справлюсь...
И Володя понял — справится и хотел заняться своими делами, но мама сказала:
— Если ты, конечно, мне поможешь. Одна вряд ли справлюсь. Мы с тобой такие люди, что должны всегда отвечать один за другого. А теперь особенно. Знаешь, как ты должен теперь вести себя?
— Ну, как. Как всегда...
— Нет, теперь этого мало.
Она села против сына и положила локти на стол.
— Самое главное, ты должен хорошо учиться.
— А я и так отличник.
— Ну, ладно. Очень-то не хвались. Вести себя должен так, чтобы на тебя ни одной жалобы. Вдруг ты что-нибудь выкинешь, какой-нибудь такой номер. И все скажут: «А еще сын председателя завкома!» Подумай-ка! Ну, что ты приумолк?
— Я не приумолк, — сказал Володя и подумал, что мама во многом права, что поведение у него не очень блестящее, и что ему срочно надо подтянуться.
А мама уже начала перечислять все, что можно и что нельзя. «Нельзя», как и всегда, оказалось больше, чем «можно».
— Из школы — прямо домой.
— Ладно уж.
— Не вздыхай. Придешь, пообедаешь и можешь идти гулять, до семи часов.
— А как я узнаю, сколько часов?
— Никогда не задавай глупых вопросов. Спроси у взрослых. Не стесняйся. Надо быть смелым и вежливым. Понял?
— Да.
— Если захочешь кататься на лыжах, то запомни: только на дворе.
— Да что ты! Малыши и то по улице катаются.
— На улице машины, словом, не спорь. И в овраг не ходи. Там вон недавно одному ногу сломали...
— Я тогда лучше к лыжам и не притронусь.
— Это твое дело. И потом вот еще что: кто тебя научил бегать на Уральскую и кататься на трамвае?
— Никто не учил. Все катаются.
— Ну, не все. А только самые хулиганы. Чтобы этого больше не было.
— Не будет...
— В половине восьмого, если я задержусь, ты должен уже сидеть за уроками.
— Ладно уж.
— А в десять спать.
Последнее условие совсем доконало Володю, и он невнимательно выслушал разные мелкие обязанности, вроде мытья посуды, уборки комнат, и чтобы, когда мамы нет дома, товарищей к себе не водить и без разрешения никуда не ходить.
Но особенно на него подействовало огромное количество условий. Он никогда не предполагал, что существует столько разных условий, без которых совместная жизнь просто невозможна. И как все это запомнить? Вот, оказывается, до чего непросто жить па свете! А мама говорит:
— Это только так кажется. Каждый человек выполняет все свои обязанности, и не думает об этом. Просто надо быть сознательным. И не подводить друг друга. Разве тебе будет приятно, если твои товарищи скажут: «Твоя мама — никудышный председатель». Ну, вот. И мне тоже неприятно, когда про тебя плохо говорят. Так что давай помогать, ты мне, а я тебе.
— А велосипед купишь? — спросил Володя.
— Главное, ты не торгуйся. Велосипед тебе обещан, значит, купим.
— Двухколесный только.
— Купим самый настоящий, чтобы и я могла покататься, когда захочу.
— Мама, только покупать надо сейчас, а то весной их не будет, все расхватают...
Володя очень старался выполнять все пункты маминых условий. Он уже совсем начал привыкать к своей трудной образцовой жизни, но тут подвернулся один случай, и все его старания сразу погибли. В одну минуту.

Вот как это получилось
Дело было на последнем уроке. Впереди сидит Милочка Инаева и внимательно слушает, что говорит Мария Николаевна; па следующей парте сидит Володя и совсем ничего не слушает. Рядом с ним сидит Венка Сороченко и тоже не слушает: он с интересом наблюдает, что у Володи получится.
А Володя в это время осторожно вытащил Милочкину косу, положил ее на свою парту и на красной ленте, вплетенной в косу, старательно рисовал чернилами смешную рожу.
Он уже заканчивал рисунок, но в это время Мария Николаевна сказала:
— Володя! Ты снова принялся за свое?
Милочка обернулась, увидела испорченную ленту, покраснела и, конечно, заплакала.
— Что случилось?
Милочкина соседка, Таня Кардашинская, закричала:
— Ой, вся лента в чернилах!
— Подойди сюда, Володя. Володя подошел.
— С сегодняшнего дня будешь сидеть вот здесь,— показала Мария Николаевна на переднюю парту.— Сейчас же возьми свои книги...
Володя не двинулся с места.
— Что же?
— Не буду я здесь сидеть.
— Ну, хорошо, стой,— разрешила Мария Николаевна.
Подойдя к своему новому месту, он остановился и простоял до звонка. Мария Николаевна не обращала на него никакого внимания, а все остальные поглядывали, посмеивались и, конечно, плохо слушали. Урок был сорван.
А на перемене Володя сказал Венке, с которым всегда сидел:
— Я от тебя никуда не уйду. А Танька у меня еще узнает. Ябеда!
— Ох, он еще и обзывается! — всхлипнула Таня.
За Таню вступилась Милочка и все девчонки. Тогда Володя дернул Милочку за косу, тогда Милочка толкнула Володю, он сейчас же толкнул ее, тогда Милочка ударила его по щеке, и тут поднялся такой шум, что уж ничего нельзя было разобрать.
Ну, хорошо, если бы на этом дело и кончилось, то все возможно и обошлось бы. Лента не вся испорчена, а только самый конец. Отрезать, и даже никто не заметит. Но как только прозвенел звонок, Володя вспомнил, что надо садиться на свое место и тем самым признать свое полное поражение.
Кроме того, у них с Венкой договор: не разлучаться друг с другом, что бы ни случилось, всегда быть вместе. Разве можно изменить этому обещанию.
Венка сказал:
— Держись, Вовка!
Володя пообещал. Тогда все мальчишки начали спорить, выстоит он весь урок или не выстоит. Большинство считало, что Володя все может выдержать.
Короче говоря, когда в класс вошла Мария Николаевна, Володя стоял. Но она этого не заметила, потому что все тоже встали. Она сказала: «Садитесь». Все сели, а он стоял, и она по-прежнему не замечала его.
Конечно, она замечала, но только вид делала, что ей все равно, стоит он или уже сел. А сама, наверное, жалеет, что связалась с таким человеком, который зря ничего не говорит.
А вообще-то получается очень занятно: все сидят, а ты один стоишь, и все тебе видно, кто что делает. Только два человека в классе могут видеть всех сразу: он да еще Мария Николаевна. И все на тебя смотрят и думают: «Вот герой, для дружбы готов на все». А ты стоишь гордо, как памятник.
Но скоро ему надоело изображать памятник, он устал, а до конца урока еще очень далеко. Тогда он начал думать, что, может быть, он похож па пленника. Вот он гордо стоит и гордо смотрит па врагов. Но и эта игра не очень его увлекла, тем более никаких врагов кругом не было, и вообще уже никто на него не смотрит.
Все-таки он дотянул до звонка. Хорошо, что это был последний урок. Все начали собирать книжки, но Мария Николаевна сказала, что будет классное собрание. Все сразу догадались, о чем пойдет разговор.
Собрание — это не урок, и Володя решил, что теперь можно и посидеть.
Председателем всегда выбирают Венку Сороченко. Он здорово собрания проводит, и у него даже есть специальный железный наконечник для карандаша, чтобы громче стучать по столу. И на этот раз начали его выбирать, но тут вскочила Таня и заявила:
— А по-моему нельзя выбирать Сороченко. Они с Володей друзья...
Ух, какой тут поднялся шум, а Мария Николаевна сказала:


















— Это ничего не значит. Здесь все друзья. А если кто и есть враг, то только сам себе.
При этом она так посмотрела на Володю, что он сразу все понял и ему уже не очень захотелось настаивать на своем.
Но все события развивались так, как им и положено.
Председателем выбрали Сороченко, а секретарем Таню, потому что она очень возмущалась, все время вертелась и что-то шептала окружающим ее подругам.
Мария Николаевна взяла слово и сказала, что надо обсудить два безобразных поступка: первый — о Володе. У него вообще слаба дисциплина, а сегодня он превзошел самого себя. Он испортил ленту, толкнул девочку... Второй безобразный поступок совершила Милочка: она ударила Володю по лицу.
— Ну, вот, теперь я хочу, чтобы вы сами все обсудили и вынесли свое решение.
Еще Венка не успел спросить, кто хочет слова, как почти все подняли руки.
Известно, какие тут начались выступления. Девчонки во всем обвиняли Володю и, конечно, припоминали все его грехи. Уж тут они постарались — ничего не забыли. На это они очень памятливые. Если бы так запоминали уроки, то все были бы отличницами.
Они говорили, что он задается, толкается, бегает по партам, стреляет ключом и поджигом, дергает девочек за косы, пугает первоклашек, рисует на доске и в учебниках всякие рожи. А вот теперь на лентах начал рисовать, и если ему все прощать, так еще не то будет, неизвестно, на чем он начнет рисовать.
И еще говорили:
— Между прочим, Володя думает, что он герой, что у него твердый характер, и многие мальчики так думают и всегда его поддерживают. А он ими командует.
Вот сколько наговорили, но этим только раззадорили мальчишек, потому что вышло так, будто не про одного Володю говорили, а про всех вообще. Конечно, и мальчишки не сидели молча. Они тоже высказались, да так, что девчонки сразу приуныли.
Они сказали, что если девчонки воображают, будто кто-то всеми командует, то это выдумка. Никто никем не командует, а просто все Володю уважают за его характер и за то, что он смелый и справедливый человек. Они с Венкой дали друг другу слово никогда не разлучаться, Володя свое слово держит, и за это наказывать его нельзя. В крайнем случае пусть он сейчас при всех извинится перед Марией Николаевной за то, что отказался сесть.
— Стоять я ему разрешила. Так что никакого тут героизма нет. Пускай стоит, пока не надоест.
Это заявление очень понравилось девочкам. Они сразу ободрились и потребовали:
— Пусть он извинится перед Милочкой. Володя с места:
— А еще что?
— Предлагаем исключить его из школы на два дня.
Ого, что захотели! Мальчишки все прямо так и подскочили. Особенно Венка. Он сказал:
— Ничего особенного Володя не сделал, а наговорить можно на кого угодно, и это несправедливо — наказывать только одного, как будто Милочка ни в чем не виновата. Если все девчонки драться начнут, тогда хоть школу бросай.
— Ах, какие бедные! — заскрипела Катя Климова. А Таня обрадовалась и сейчас же подхватила:
— Несчастненькие...
Но на это издевательство никто не обратил никакого внимания. Павлик Вершинин предложил:
— Исключать никого не надо, а пускай Милочка извинится перед Володей.
Володя поднял руку, Венка сказал: «Давай». Володя встали, не опуская руки, как будто он давал торжественную клятву, произнес:
— "Хорошо. Тогда я сам сейчас извинюсь... Первый!
Среди девочек переполох. Они зашептались, и сидящие около Милочки начинают готовить ее к торжественному акту: поправлять воротничок и банты, приглаживать кудрявые колечки на лбу и что-то нашептывать при этом. Мальчишки молчат, сраженные великодушием своего командира. Всем делается и хорошо и как-то вроде стеснительно.
Но Венка, зная свое дело, постучал карандашом по столу:
— Вот решим, тогда и извинишься. А без решения нельзя. Тогда Мария Николаевна поднялась и сказала:
— Ну, вы тут продолжайте, у меня срочное дело в учительской. Когда все решите, тогда позовете. Но имейте в виду, как решите, так и будет. Продумайте все серьезно.
Она вышла, и почему-то сразу стало так тихо, как будто сейчас письменная по арифметике и попалась очень трудная задача. Молчали не очень долго, потому что вдруг Милочка встала и гордо тряхнула своими колечками.
— Если так, то я сама извинюсь. Подумаешь.
— Я первый! — воскликнул Володя.— Я раньше сказал.
— Ну и что же. Я тоже хотела раньше сказать, да не успела.
— Я первый тебя толкнул.
— Ты только толкнул, а я ударила.
— Я извиняюсь...
— Нет, я извиняюсь...
— Тише, вы! Тише! — надрывался Венка.— Поступило два предложения: первое — исключить Володю и Милочку из школы па три дня...
Собрание продолжалось...
Когда Мария Николаевна вошла в класс, ее встретила настороженная тишина. Все встали, как и всегда, но ни одна крышка парты не хлопнула. Она на ходу сказала «садитесь» и подошла к доске, на которой крупными буквами было написано:
Решение
классного собрания учащихся 3-го «Б» класса:
1. Вечканов и Инаева извиняются около доски.
2. Вечканов и Инаева должны все время сидеть на одной парте.
Председатель Сороченко
Секретарь Кардашинская.
Прочитав это решение, учительница обернулась. Да, Милочка и Володя сидели рядом за той самой партой, за которую Володя отказывался сесть по приказу.
Они сидели, как сидят самые примерные ученики и то разве только на картинках. Лица их пылали. Хотя в эту минуту все лица пылали. Одна Мария Николаевна была немного бледнее, чем всегда, но этого никто не заметил.
Все ждали, что скажет учительница. Одобрит ли она решение собрания?
Она взяла мел и написала внизу: «Утверждаю», и расписалась. И она увидела, что ребята обрадовались так, будто она всем по пятерке поставила.
Володя хотел рассказать маме об этом случае, но в этот день она пришла поздно, а потом начались такие дела, что он обо всем забыл.

Мы летим на луну
И еще один случай получился и даже, если разобраться, несколько случаев. Все началось с запуска ракеты на луну. Нет, не так: все дело получилось из-за Сеньки Любушкина, который первым оказался на луне. Это Сенька-то!
В общем, дело было так:
Двенадцатого сентября объявили о запуске космической ракеты на луну. Потрясенный этим известием, Володя бежал в школу, а ему навстречу бежал Венка. Они издали увидели друг друга и на ходу начали на всю улицу выкрикивать экстренный выпуск последних известий:
— Володька! Ура!
— Ура! Многоступенчатая! На луну!
— Послезавтра достигнет, в ноль-ноль пять минут!
— Бежим в школу, рассказывать! Ура!
И, хотя в школе все уже слыхали о ракете, но все равно рассказывать было можно. Володя рассказал раз десять, наверное, и с удовольствием сам прослушал шесть сообщений.
Да потом еще на уроке начали задавать вопросы насчет полета, а Мария Николаевна сказала, что сейчас нечего отвлекаться и пообещала в понедельник все подробно рассказать. И Володя получил задание: нарисовать для этого карту луны.
Дома у него была такая карта, он ее давно вырезал из какого-то журнала и, придя домой, нарисовал луну на большом листе бумаги.
На другой день, в воскресенье, он даже гулять не пошел, все сидел и рисовал лунные моря и кратеры, потом все это раскрасил, потом сделал синее небо и разноцветные звезды, а сбоку, где еще осталось много места, нарисовал красную ракету и на ней знамя с гербом Советского Союза.
Очень получилось красиво.
Вечером Володя сказал, что спать он сегодня не будет.
— Знаешь что,— ответила мама,— давай-ка не выдумывай. Все равно ничего не будет видно.
— Ракету не увижу, я знаю. А может быть сигнал какой-нибудь.
— И сигнала не увидишь.
— Он как-нибудь мелькнет, я и увижу.
— Да ты понимаешь, по-местному это будет два часа ночи...
Он совсем уже было приуныл, но тут неожиданно явился Венка и сказал, что его отпустили к Володе ночевать, чтобы не прозевать самое главное и все увидеть своими глазами.
Тут мама сразу отступилась:
— Вдвоем вы — сила. Сдаюсь!
Венка распахнул пальто: на тонком ремешке, спускаясь на живот, висел темно-коричневый, до блеска затертый кожаный футляр.
— Бинокль! — восхищенно воскликнул Володя.— Вот это да! Венка торжественно пояснил:
— Отец дал. Это у него с фронта. Боевой, полевой.
— Ох, какие глупости вы затеваете,— тихо сказала мама. А Венка весело подхватил:
— Моя мама тоже говорит глупости, а папа ей говорит: это только так кажется, что глупости, а для них это совсем не глупости и, если они будут вдвоем, то, возможно, что-нибудь и увидят, а если и не увидят, то все равно пускай подумают, что увидели, и я им даже дам свой боевой бинокль, которым очень дорожу, и они...
— Ну, ладно, ладно,— замахала мама руками, она знала, что если Венку не остановить, то сам он ни за что не остановится.
А Володя, слушая товарища, вздыхал и завидовал: известно, отец, у него бинокль, и все-то он понимает...
Но мама тоже вдруг все поняла: когда они ужинали, дружно поедая вареную картошку с рыбными консервами, она приговаривала:
— Наедайтесь, ребятишки, перед полетом-то, наедайтесь... А после ужина сказала:
— Все надо делать как следует. Сейчас вы ляжете спать, надо же перед полетом выспаться, а чтобы вам не прозевать, мы заведем будильник.
— И еще приготовим блокнот и карандаш,— добавил Володя.
— Зачем?
— Наблюдения записывать.
— Хорошо, приготовим.
Да, мама все понимала, что надо сыну, снаряжая его в ответственный полет. Она даже постелила им вместе, в первой комнате, на сундуке и придвинутых к нему стульях. На столе, на коричневой клеенке, она вместе с ними разложила все необходимое снаряжение; бинокль, блокнот, карандаш и будильник. Будильник поставила так, чтобы зазвонил за пятнадцать минут до назначенного срока.
Володя проснулся от испуга: ему показалось, что будильник не зазвонил, потому что, наверное, испортился, что они с Венкой проспали, рухнули все планы...
В комнате было темно, и только у самого окна на полу расстелился косой лунный коврик. Володя вскочил и подбежал к окну. В светлом небе сияла полная лупа, такая чистая и яркая, что на улице все было видно, как днем.
А будильник тикал еще даже громче, чем днем, и показывал половину только первого, но Володя все равно разбудил Венку. Тот тоже вскочил и закричал:
— Уже началось!
— Тише, ты! Скоро начнется... Венка подбежал к окну.
— Ух, как она разгорелась! — воскликнул он.
— Радуется.
— Знаешь, Вовка, а может, там есть какие-нибудь люди.
— Я думаю, что есть. Должны быть. Лунатики.
— Луниты. Вот они увидели, что к ним летят с земли, и обрадовались. Все огни зажгли. Кругом прибрали. Встречают. Эх, вот бы сейчас нам с тобой в этой ракете...
Пока они так мечтали, луна почти ушла в сторону и на полу осталась совсем узкая полоска.
— Знаешь, Вовка, а мы тут, наверное, ничего не увидим.
— Пойдем на улицу.
Они потихонечку оделись, захватив бинокль и будильник, вышли в прихожую. Здесь постояли, полюбовались радужным сиянием лунного света на полу, и Володю осенила блестящая мысль: а зачем сидеть на улице и мерзнуть, когда можно забраться наверх, в дедушкину мастерскую. Там почти все стены стеклянные, смотри, куда хочешь.
Венке эта мысль тоже очень понравилась, и они единогласно принялись ее выполнять.
Они перелезли через ларь, прикрывающий вход на лестницу. Дверь в дедушкину мастерскую не замыкалась, но Володя, помня мамин запрет, ни разу здесь не был.
Комната оказалась гораздо больше, чем это кажется, если смотреть на нее со стороны. Лунный свет плохо проникал сквозь пыльные стекла, отчего здесь было даже сумрачнее, чем в нижних комнатах. Зато видно далеко во все стороны.
Венка звонко чихнул:
— Это от пыли,— объяснил он.
— Смотри, Вовка. Верстак.
— Это столярный. А в шкафу, видишь, висит дедушкин инструмент.
Кроме верстака и лестницы, здесь еще стоял поломанный стул и в углу — обрубки дерева, наверное, заготовленные дедушкой для работы. И на всем лежала пыль таким толстым слоем, что ни до чего нельзя было дотронуться и все время приходилось чихать. Даже лунный свет казался состоящим сплошь из одной какой-то светящейся пыли.
— Это прямо будто космическая пыль,— сказал Володя и чихнул так, что вокруг в лунном свете закрутились пыльные смерчи.
— Ты даже чихаешь   пылью,— засмеялся   Венка и тоже, чихнул.— Пойдем лучше вниз.
— Подожди. Надо посмотреть, что там на верстаке стоит.
— Картина, наверное. Видишь, рамка.
Володя, оставляя на пыльном полу заметные следы, подошел к верстаку и, поставив на него будильник, повернул рамку. Там был мамин портрет. Она была изображена в белом халате и в косынке. Это был портрет из маминого рассказа о том, как она служила в госпитале. Рисовал его цветными карандашами раненый лейтенант. Вот он написал: «Любимая сестра Валя». И вот подписался: «Мих. Снежков, 22-1-43».
А мама говорила, что портрет пропал, пока она была на фронте, а он оказывается, цел-невредим. Вот, наверно, она обрадуется!..
— Кто это? — спросил Венка, горячо дыша прямо в ухо. Он всегда, когда ему интересно, так дышит, будто у него повышенная температура.
Неясности с Морем Ясности
Но Володя ничего еще не успел ответить, потому что тут раздался страшный треск и звон. И Венка заорал: «Вовка, начинается» и загремел по лестнице вниз, и Володя, захватив в одну руку будильник, а в другую портрет, тоже побежал вслед за ним; и внизу в темноте захлопали двери и послышались голоса, потому что все вдруг проснулись и начали спрашивать друг у друга, что случилось...
Дядя выбежал вслед за мальчишками на крыльцо, он что-то кричал своим оглушительным голосом, пока не вышел Ваоныч и не успокоил его. Но все равно соседи уже тоже проснулись.
В это время Венка стоял на мокрой крыше и наводил на луну полевой бинокль, а Володя глядел на часы, чтобы точно определить время, и подпрыгивал от нетерпения. Портрет он прижимал к груди.
Оказывается, в это время многие не спали. Люди стояли на дворах и на улице, а некоторые тоже вылезли на свои крыши. Все молча ждали и смотрели на луну, и всем казалось, что она тоже притихла и ждет.
На заборе появился Васька в своей драной меховой куртке и без шапки. Он засмеялся и спросил:
— Лунатики, через сколько минут загремите с крыши?
В доме через улицу распахнулось окно. Там на подоконнике стоял репродуктор, и диктор из Москвы сказал, что ракета через несколько минут прибудет на луну. Володя спрятал за пазуху ненужный будильник.
Вдруг заиграли Кремлевские куранты. Мальчики на крыше замерли Мерно бьют часы. Раздались торжествующие звуки гимна. Внизу тоже все притихли, и наступила такая тишина, словно все живое на земле и сама земля — все притаилось, чтобы и до ракеты донеслась музыка новорожденного дня.
Мальчики смотрели вверх, передавая бинокль друг другу. Им казалось, что они стремительно плывут в ночном небе навстречу огромной жаркой луне.
Вдруг Васька сорвался с забора и кинулся через двор к навесу:
— Ребята, подождите, и я с вами!
— Давай, давай!..— закричали мальчики, и Володя, не отрывая глаз от луны, протянул ему руку.
В это время диктор воскликнул что-то радостным голосом, но никто ничего не разобрал, да и не надо было, и так все ясно. Мы — на луне. Мы — прилунились.
Мальчики на крыше закричали «ура»! На всех крышах тоже закричали.
Заиграла музыка, а все, кто был далеко от луны,— на земле, и кто чуть поближе—на крышах, все заговорили веселыми голосами. Все поглядывали на сияющую луну.
Да, несомненно, луна сделалась своей, чем-то вроде Хабаровска, до которого хотя и очень далеко, но все равно он свой. Если очень захотеть, то можно даже взять, да и поехать в этот город.
Диктор подтвердил эту мысль, уточнив наш лунный адрес:
— Район Моря Ясности.
Володя вынул карандаш, чтобы сразу все записать, но никак не мог отыскать блокнот. А надо записать все на месте и сразу, а не когда-нибудь потом.
Тогда Володя взял портрет, а на оборотной стороне записал: «Мы сами видели, как ракета прилунилась в районе Моря Ясности 14-9-59 в 0 часов 01 минуту».
Громко разговаривая, Володя с Венкой пошли домой.
В маминой комнате горел свет. Ну кто же сейчас спит!
Володя с таким видом, будто это он послал ракету на луну, сообщил:
— Мама, все точно!..
— Иди-ка сюда,— позвала мама.
Он вбежал, как победитель. Лицо его пылало, глаза все еще полны торжественного блеска, на носу и на щеке пятна пыли.
— Вот,— воскликнул он, задыхаясь.— Море Ясности! Тут все записано.
Увидев портрет, мама натянула одеяло до самого подбородка и совсем не радостно спросила:
— Зачем ты туда ходил?
— А ты не знала, что он там?
— Ничего я не знала...
— Ты думала, он пропал?
— Ничего я не думала. Мне ничего этого не надо. А ты зачем туда лазал?
— Да я же портрет нашел!— продолжал кричать Володя.
Ну, как это она не понимает: такие события, а она все о своем.
— Да ты только посмотри. Вот, видишь: с одной стороны портрет, с другой Море Ясности!
Ну, наконец-то до нее дошло. Она отбросила одеяло, поднялась и теплой рукой привлекла к себе сына. Мама достала из-под подушки платок, вытерла Володин нос и щеки и поцеловала вытертые места.
— Море Ясности,— вдруг улыбнулась она,— вот и хорошо! Все у нас идет отлично! Положи пока этот портрет на стул, а завтра мы поищем ему место в наших комнатах. Милый ты мой. Море Ясности.
Она вдруг что-то очень уж обрадовалась, даже слезы закапали, и она начала вытирать их тем же платком. Это только девчонки: радуются — плачут и не радуются — тоже плачут. Но ведь мама-то не девчонка, без причины плакать не станет. Ох, что-то тут не все ясно...
Вдруг Володя спросил, глядя на подпись под портретом:
— Он, что же, погиб?
— Не знаю,— мамин голос дрогнул, она перестала улыбаться и строго проговорила: — Наверное, нет. Ну, хорошо, хорошо. Все вопросы потом. А сейчас спать. Уже второй час ночи.
Володя, не торопясь, пошел к двери, но по пути остановился. Портрет стоял на стуле. Девчонка, изображенная на нем, почти совсем не походила на маму.
— Ну, ты что задумался? — тихо спросила мама и вздохнула: — Иди спать.
Глядя на портрет, Володя спросил:
— Почему он ушел от нас?
И, конечно, зря спросил. Он знал, какой будет ответ, он знал, что все равно ничего она не скажет. Так и получилось. Мама ответила:
— Он никогда и не жил с нами.
— А как же?..
— Ну, довольно, довольно! — закричала мама, и в ее голосе снова зазвенели слезы.— Иди, и сейчас же в постель.

Чего не знает Володя
Валентина Владимировна давно уже заставила всех примириться со своей ошибкой. Всех, кроме одного, самого дорогого на всем свете — ее сына. Он один продолжает ворошить забытые всеми потрясения, вытаскивая из многолетних наслоений пыли старое, не признанное ею обвинение.
Это случилось сразу же, как она, закончив школу, поступила на работу в типографию. Жизнь была чистой и прозрачной.
Вернувшись с работы, она обычно переодевалась в своей комнатке за ширмой и легко взбегала по лестнице в мезонин, в домашнюю мастерскую отца. Здесь всегда стоял чудесный канифольный запах нагретых солнцем бревен и свежего дерева, которое резал отец. Под ногами потрескивали мелкие стружки. Несколько таких стружек всегда застревало в густых вьющихся волосах и бороде отца, таких белых, что стружки казались темнее.
Положив тонкую стамеску на верстак, отец поворачивался к дочери:
— Прискакала, коза...
За последнее время он резал лебеденочка, впервые пытающегося оторваться от воды.
Это был совсем молоденький лебедь. Лебеденочек.
Он проснулся на зорьке и, разбрызгивая воду, взмахнул крыльями, сам еще не подозревая, какая замечательная сила заключена в них. Голова его поднята к небу, в изгибе прекрасной шеи, в приподнятом клюве и широко открытых глазах — во всем еще есть что-то неловкое, детское. И, вместе с тем, уже угадывается во всем этом благородная и стыдливая гордость возмужания.
Первый неуверенный взмах крыльев! Он видел, как летают взрослые, завидовал их смелым, плавным движениям, их великолепному умению подняться к солнцу и скрыться в манящий синеве. Он завидовал и ждал своего часа. И вот он — этот час, настал. Широко распахнув крылья, он взмахнул ими и услыхал свист рассекаемого воздуха. Лебеденочек каждым перышком затрепетал от восторга, и тут же он почувствовал волшебную упругость воздуха под крыльями. Он нерешительно оперся па эту упругость, и вдруг его тело послушно приподнялось. Еще толчок, и вот сейчас, сейчас он полетит.
Вот в этот момент и увидел мастер своего лебеденочка.
Чудесная, строгая работа. Все в нем живет, трепещет и заставляет забывать о материале, из которого мастер сработал его. Вот эти взъерошенные утренним ветерком перышки на груди: разве это дерево? А наполненные воздухом, напряженные сильные перья на крыльях, а легкий пушок подкрылий, а глаза, удивленно и дерзко смотрящие в зоревое небо!..
Отцу было пятьдесят девять лет, и он по-прежнему работал на судостроительном заводе и был привязан к своему опустевшему дому. Он любил его, считая лучшим из всего созданного его веселым мастерством.
Валя любила отца, гордилась тем, что унаследовала лучшие черты его характера: настойчивость и постоянный оптимизм. Но она-то видела, что отец не считает ее лучшим своим произведением. И не очень ее это огорчало — у нее была любовь.
Любовь — это Михаил Снежков, это их переписка, надежды, ожидания, которых хватило на все четыре года, прошедших после войны.
Он лежал в госпитале, раненный в обе руки, знал, что для художника это конец, и не хотел сдаваться. Несколько операций вернули ему левую руку. Он сейчас же начал учиться владеть ею. Первые два слова, которые он написал, были посвящены ей и любви. Третье слово — была его подпись. До этого Валя получала письма, написанные разными почерками, чаще всего женскими. Ох, знала она эти солдатские письма! Сколько она сама написала таких писем по просьбе раненых, когда служила в госпитале.
Госпиталь, где долечивался Михаил, находился в Красноярске. Письма приходили редко. Она хотела ехать к нему, но он был против этого. Зачем? Вылечится и сам приедет. Однажды письмо от Михаила привез его друг, недавно выписавшийся из госпиталя. Письмо, как и всегда, было написано чужим почерком, а в конце, как и всегда, стояли два заветных слова и подпись, сделанные все еще левой рукой.
Валя каждый день встречалась с другом Михаила, который не мог не сделаться и ее другом. Он, здороваясь с ней, уважительно пожимал ее руку и готов был без конца рассказывать о Михаиле, о его любви и мужестве, с каким он борется за свое выздоровление.
Но с каждым днем его рукопожатия становились горячее, а рассказы скупее, но Вале казалось, что так и должно быть, потому что между ними установилась такая дружеская близость, которая стирает некоторые условности.
Однажды он передал ей письмо: Михаил писал, что он полюбил другую и просит его простить. Как обычно, письмо было написано кем-то другим, может быть, той самой, другой, потому что в конце уже не было тех заветных слов, а только одна подпись.
Все это Валя пережила.
Друг не отходил от нее. Оказалось, он давно полюбил ее, но раньше не мог этого сказать. Он был хороший человек. Все ее подруги в один голос твердили, что он очень хороший, что ей привалило счастье, о котором по нынешним временам можно только мечтать. А она сама думала: если нет любви, то не все ли равно с кем?
Наверное, он и в самом деле любил Валю. Она чувствовала, что любил, и она надеялась, что со временем и сама его полюбит. Вот пройдет время, затянется рана, и она снова будет жить и любить человека, который не бросил ее в беде.
Фронтовая сестра, уж она-то насмотрелась на всякие раны и знала: самые на вид страшные как раз скорее и заживают.
Он приходил к ним домой, познакомился с отцом. Договорились, когда идти в загс, Валя уже привыкла к тому, что он ее муж, и все ее поздравляли, а рана не затягивалась — любовь не приходила.
Она смутно догадывалась, что вступает в сомнительную сделку со своей совестью и что когда-нибудь придется поплатиться за это. Но возмездие обрушилось гораздо раньше, чем она могла ожидать.
Шел конец августа. По утрам было прохладно и, отправляясь на работу, Валя надевала свою полосатую, вязанную из разноцветной шерсти кофту, очень модную в то время. Но когда она возвращалась домой, кофту приходилось нести в руках, потому что днем становилось очень жарко, хотя осень уже заглянула в город.
Валя шла по городским улицам стремительно и легко, помахивая своей полосатой кофточкой, как пучком ярких лент. Пришла домой и увидела: в прихожей на ларе лежит письмо. На него падает яркий оранжевый луч. Она сразу по штемпелю увидела, от кого это письмо и досадливо подумала: «Что ему еще надо». Тут же, не заходя домой, у резного ларя она распечатала письмо. Да, это от него.
От него и писал он сам! Все письмо сам! От начала до конца, десять строк — все сам, своей правой рукой: он любит ее считает дни, оставшиеся до встречи, он скоро приедет! Жди Валя, любовь моя!
Вот оно, возмездие, в десяти строках, которые он написал сам, своей правой рукой, первое письмо единственной, любимой на всю жизнь. Так тебе и надо, «Валя, любовь моя!»
Тогда же она и сказала этому «другу».
— Я — дрянь. Как я могла поверить, что он меня разлюбил. Ему не поверила. Ему! В его правду не поверила. Как я могла докатиться до этого. А ты его оболгал, и я тебе — обманщику поверила. Кто же я после этого?
Он усмехнулся и сказал:
— Зачем такие высокие слова?
— Это низкие слова. Ну, все!
— Низкие, высокие... Какая разница? Я-то тебя люблю. Поэтому и написал письмо будто от него...
— Ну, ладно. Ты сейчас же, сразу, уйдешь и забудешь дорогу. На вовсе. И не надо больше ни одного слова. Ну, все. Все!
Он ушел, но, конечно, не сразу, но зато навсегда. В этом Валя уверена. Теперь она боялась только одного — вот приедет Михаил и тогда случится самое страшное, что пережить будет очень трудно: он простит ее, покарает своей любовью. А этого не надо ей, а, главное, ему. И чтобы этого не случилось, она написала ему письмо: «Полюбила другого, счастлива, если можешь, прости».
Обманула. Ну и что же? Теперь уже все равно. Теперь начинается совсем новая жизнь.

Утро в отчем доме
Новая жизнь — это ребенок. Валя еще очень плохо разбиралась в этой новой жизни. Пока она мало беспокоила, мало требовала.
У этой новой жизни было совершенно неопределенное лицо, маленькое, сморщенное, с нежным и жадным ртом, с вытянутыми, похожими на мягкий клювик губами. Эту новую жизнь она сама родила и сама питала.
Она с нетерпением ждала, когда наступит шесть часов — время первого кормления, потому что, как только она брала в руки ребенка,— сразу пропадало гнетущее чувство виноватости.
Не понимая, в чем тут дело, она все пыталась осторожно раздвинуть белые пеленки, чтобы увидеть свое будущее во всей его красе.
И наконец, настал день, когда она получила его в свое полное и безраздельное владение. Пожилая нянька, вся какая-то белая и мягкая, развернула ребенка, и он сейчас же заворочался среди пеленок — маленький, темный и какой-то уж очень упругий.
Валя с удивлением и страхом смотрела на него, а нянька смело хватала его, перевертывала и говорила:
— Вот вам, мамаша, ручки. Вот вам, мамаша, ножки. Все чисто, все в полном порядке...
Потом она ловко запеленала его, завернула в новое одеяльце, которое принесла «от имени завкома». Передавая ребенка Вале, она спросила:
— Ну, что загрустила? Квартира-то есть? Родные есть?
Узнав, что у Вали все есть — и дом, и отец, и друзья — она заверила:
— Выпестуешь.
Так начался для нее первый день новой жизни.
В доме стояла тишина, и Валя на свободе могла поразмыслить о том, как жить дальше. Сын спал на ее девичьей кровати за ширмой. Она прошла по своим пустым комнатам, побывала наверху, в мастерской отца. Белый лебедь — последняя его скульптура — совсем уже законченный стоял на столе. На гордо выпяченной для полета груди птицы, казалось, трепетал еще не полностью утраченный младенческий пушок. Она погладила птицу и прошептала:
— Лебеденочек.
И тут же, вспомнив о своем сыне, поспешила к нему. Стремительно сбегая по лестнице, она увидела Валерия Ивановича. Он стоял на пороге своей комнаты в старой солдатской гимнастерке, которую надевал, когда работал.
— Здравствуйте,— сказал он дрогнувшим голосом.
Он был похож на мальчишку, которого застали врасплох, и он растерялся, не зная, что ему делать — удирать или безропотно принять взбучку. Он предпочел последнее и задал очень остроумный вопрос:
— Значит, вы приехали?
— Приехала. Сегодня.
— Ну, как?
— Сын! — воскликнула Валя так звонко и восторженно, что сразу стало ясно, как она намерена относиться ко всем окружающим ее людям и их переживаниям.
Валерий Иванович это понял, и, наверное, к нему вернулось свойственное ему чувство юмора, потому что ничем иным он не смог бы объяснить свое следующее заявление:
— Валя, я вас люблю!.. Но и это се не смутило.
— Здравствуйте! — смеясь, воскликнула она.— Вот сейчас мне только этого и не хватает! И вам тоже.

Вечер в отчем доме
Вечером, сидя в своей комнате у окна, она вспомнила это запоздалое объяснение в любви, похожее, как она думала, на сочувствие. И за то великое спасибо. Все остальные, конечно, осуждают ее за то только, что она поступила не так, как поступили бы они сами на ее месте.
Наверху, в своей мастерской, ходит отец. Конечно, он-то уже осудил ее. Каждый его шаг говорит о том, как тяжело его осуждение и для него и для нее. Он недавно вернулся с работы, видно, нарочно задержался подольше, чтобы не встречаться с дочерью.
И вдруг Валя услыхала тяжелые шаги отца на лестнице. Вот он спускается в прихожую, вот идет к двери. Она сжалась и окаменела, ожидая, что он сейчас войдет сюда для строгого отцовского суда над непокорной дочерью.
Тишина. Но вот в этой темной, теплой тишине послышался голос сына. Для начала он негромко покряхтел, словно пробуя голос, но зато потом рявкнул во всю силу, заглушая все остальные звуки и разгоняя все страхи.
Валя бросилась к нему.
— Ну, что ты, что ты...— зашептала Валя, склоняясь над постелью...— Ты не бойся, ты не один и я не одна. Нас с тобой двое. Нам не страшно...
Она прижимала сына к груди, а сама судорожно всхлипывала и потягивала носом, как испуганная ночным видением девчонка.
— Нас не напугаешь, хоть кто приходи — мы не боимся... Тишина. Тихие шаги и шепот у двери:
— Валя. Не спишь?
Отец! Он вошел.
— Не сплю.
— Он у тебя чего?
— Не знаю. Плачет.
— А ведь это хорошо. Это значит, в доме люди живут...
Он наклонился к дочери и положил свои ладони на ее голову. От него шел родной запах свежего смолистого дерева. Его большие, шершавые ладони прошли по ее щекам, по шее, легли на плечи, потом скользнули по тонким горячим рукам и соединились под ее ладонями, державшими сына. Он словно хотел помочь ей держать его.
Валя, все еще всхлипывая, улыбнулась и осторожно убрала свои руки. Ее сын остался лежать в больших ладонях деда, как в люльке.
— Ого, какой! Да он у тебя, Валька, мокрый. Эх ты! Перевернуть-то сумеешь? Ну-ка, давай вместе.
Он включил свет и, глядя, как дочь неумело пеленает внука, спросил:
— А сама чего плачешь?
— Разве я знаю. Плачу и все.
— А как назовем?
— А я уже назвала: Володька!
— Ну вот. А все остальное забудь.
— Да я уж забыла...
— Вот и хорошо. Нечего нам назад-то оглядываться.
И оба они расстались, уговорив друг друга забыть прошлое, хотя каждый знал, что это невозможно; здесь человек не властен — у него есть чуткая память, на которой навсегда отпечатано все пережитое. Прошлое, которое кажется прочно похороненным, иногда вдруг появляется, чтобы безжалостно напомнить о себе.
И вот наступило утро. Стоял конец мая. Весна еще прикидывалась робкой и трепещущей, но это ей уже плохо удавалось даже по утрам, когда в тяжелых кистях сирени еще можно отыскать капли росы и выдать их за свои девичьи слезы. Никто уже не верил весне — все были убеждены, что наступило лето.
В платье из серого холста выплыла на крыльцо Елена Карповна. Большой зеленый двор блестел под солнцем. На траве босиком гуляла Валя, баюкая ребенка, завернутого в белое и розовое. Ничего не замечая вокруг, она заглядывала в лицо сына и ликующе напевала одну только фразу:
— А мы деда проводили, а мы деда будем ждать...
По-видимому, этого было вполне достаточно для ликования. И, увидев Елену Карновну, она не могла, дай, наверное, не пожелала скрывать своей радости. Она только слегка повела плечом, как, наверное, птица крылом, желая прикрыть своего птенца. Но заметив улыбку на темном лице Елены Карповны, она немного растерялась:
— Доброе утро,— сказала она.
Она знала, что Елена Карповна за последнее время возненавидела ее, догадывалась за что, и вдруг такая улыбка.
Она еще больше удивилась, когда Елена Карповна подошла, через ее плечо заглянула в лицо ребенка и вроде как бы с недоумением произнесла:
— Лебеденочек...
Приняв недоумение за вопрос, Валя торжествующе ответила:
— Да!

Видение
Прошлое напоминает о себе всегда не вовремя, когда его совершенно не ждешь. И на этот раз оно выбрало для своего появления время, самое неподходящее для раздумий: вечер после жаркого дня, когда даже солнце кажется утомленным своим же собственным неистовством.
Это было в конце августа, в субботу. Валентина Владимировна вернулась домой, захватив из яслей сына. Она уже успела сделать все по дому и сейчас отдыхала на теплой траве в тени дома.
Отец, приладив под навесом верстак, мастерил внуку манеж, который он собирался установить в большой комнате, зная, что скоро тому сделаются тесны материнские колени, если уже и сейчас не лежится спокойно,— вон как он работает.
Внук и в самом деле работал изо всех сил. Его розовые руки и ноги, да и все тело, едва прикрытое распашонкой, все время было в движении. Он перекатывался на материнских коленях и с усилием кряхтел, когда ему не удавалось перевернуться с живота на спину, и тогда мать приходила к нему на помощь, легонько подталкивая под розовый задок. Со спины на живот он уже умел перекатываться без посторонней помощи.
На крыльцо вышел Валерий Иванович. Он несколько отошел после своего нелепого и явно запоздалого объяснения в любви и сейчас мог просто так разговаривать с Валей, как со старой знакомой, или как с квартирной хозяйкой, хотя она с того дня начала относиться к нему если не сердечнее, то задушевнее. Она вообще сделалась мягче, спокойнее, как бы притушив чрезмерную яркость красок и мальчишескую живость поступков.
Зеленый двор; красный сарафан Вали, ее загорелая шея и руки; на белых пеленках розовый младенец; под навесом в дымке, которую создает неяркая вечерняя тень, могучий старик в старой голубой рубахе среди вороха желтоватых стружек: вся эта мирная картина чудесно освещена предзакатным спокойным светом.
Вале необходимо было встать, чтобы снять с веревки сухую пеленку. Заметив ее движение, художник спросил:
— Вам помочь?
— Ну, конечно,— засмеялась Валя.— Вон та, крайняя, наверное, высохла...
— Эта? Я не сказал бы...
— Ну, тогда следующая. Да не та, не та! Вот спасибо за помощь вашу....
Она, продолжая смеяться, смотрела, как он приближается к ней с пеленкой в руках.
И тут перед ней предстало ее прошлое — Михаил Снежков.
Калитка была закрыта неплотно, осталась неширокая, в ладонь не больше, щель. И он стоит там и смотрит. Неизвестно — была ли приоткрыта калитка, или он ее нарочно открыл? Только сейчас или уж давно?
Ей почему-то сделалось очень страшно, она прижала сына к своей груди и подумала, что сейчас же упадет, если не будет за него держаться. А тот, у калитки, все смотрит, смотрит, так долго, что у нее затекли руки и пересохло во рту.
Вдруг стукнула калитка, и все исчезло.
Оказывается, прошло так мало времени, что она не успела перестать смеяться, а Валерий Иванович еще был на полпути к ней. А ей показалось: прошла вечность.
Только потом, оставшись одна, она вспомнила его лицо, его тоскующие глаза и поняла, что он приходил для того, чтобы простить ее, и тут возникло какое-то препятствие, помешавшее ему сделать это.
Что это за препятствие, она так и не узнала тогда...

Снимайте меня с Луны
Так вот, Сенька Любушкин безо всяких хлопот попал на Луну. Ну, и досталось же ему за это! Как он плакал, умоляя снять его оттуда.
Нет, это надо по порядку. Вот, значит, в понедельник Володя принес в класс свою великолепную картину. Ее повесили около доски, и Мария Николаевна рассказала все, что обещала о луне и ракете. А потом она начала спрашивать, кто в эту ночь не спал и что видел. Оказалось, что почти все проспали, кроме Володи с Венкой. Да еще Васька проснулся от шума. Да Таю разбудили. Вот и все.
Когда все наговорились, налюбовались на Володину картину, Мария Николаевна сказала, что пускай картина так и останется висеть в классе и что на ней хорошо отмечать успехи каждого ученика. Всем это очень понравилось, хотя никто не знал, как это получится.
Ну, хорошо. В классе шестнадцать мальчиков, а насчет космоса по-настоящему мечтают только двое. Остальные тоже, конечно, подумывают, но как-то не очень активно. Девчонки не в счет, хотя некоторые очень сочувствуют.
Один Васька ни о чем таком не мечтает. Куда ему, второгоднику, да еще с двойками! С двойками, надо прямо сказать, и на земле плохо живется, а уж о космосе и говорить нечего. Там соображать надо.
Все в классе это понимают и подтягиваются. А Васька говорит, что ему на все наплевать, и всех отличников после этого случая с Сенькой Любушкиным он начал называть лунатиками.
А случай этот вот какой. На другой день все увидели на Володиной картине маленькие полоски бумаги, прикрепленные булавками. А на каждой полоске фамилия.
И что же тут получилось? Большинство учеников расположилось, вдоль ракеты, впереди Володя, а за ним остальные и даже девчонки. Ну, ладно. Это еще ничего. Венка сидит на самом хвосте. И это терпимо. Но вот что возмутительно: на луне, на самой ее середине нахально расселся один только Сенька.
Такой тут поднялся шум, что у Марии Николаевны все лицо покрылось отдельными красными пятнами.
— В чем дело? — спросила она Ваську, который почему-то шумел больше всех.
Он сморщил свою репку и так заморгал глазами, будто очень испугался.
— А кто ему там носик вытирать будет?— весело спросил он. Все засмеялись, а Васька пояснил:
— Мамки-то на луне нету...
Под шум всего класса Мария Николаевна велела Ваське выйти в коридор. Но это не помогло. Шум продолжался. И только когда Володя поднял руку, наступила тишина. Он сказал:
— Неправильно, что Сенька первый на луне.
— А это уж позволь знать мне, что правильно, а что неправильно. Володя хотел сказать, что нельзя пачкать такое гордое и чудесное событие, но Мария Николаевна прикрикнула:
— Я сказала садись!..
Тогда Володина соседка Милочка тоже подняла руку и, глядя на учительницу ясными голубыми глазами, проговорила твердо, как хорошо-выученный урок:
— А папа сказал, что лететь могут только самые храбрые, а Сеня же трус. Все знают.
— Хорошо,— твердым голосом сказала Мария Николаевна,— садись. Это мы все знаем. Но ведь на доску почета заносят за успехи в ученье или в труде, а совсем не за храбрость.
Лучше бы она этого не говорила. Даже тихоня Павлик Вершинин, самый справедливый мальчик в классе, и тот не выдержал и объяснил Марии Николаевне, в чем она ошиблась.
— На доску пускай, а на луну никак нельзя,— проговорил он своим нежным девчоночьим голосом.
Мария Николаевна не выдержала такого дружного отпора и отступила. Это все сразу поняли, хотя она думает, что сделала по-своему, что Сенька так и останется сидеть на луне, как муха на арбузе, а все будут на него любоваться. Она, ни слова не говоря, открыла дверь и сказала Ваське:
— Иди на свое место.
И когда он сел, твердым голосом начала урок.
Ясно, до самого следующего урока она так и думала, что настояла на своем. Но когда она вошла в класс на третий урок и увидела, какие все сидят притихшие да примерные, то сразу поняла — не к добру такая тишина...
И верно, не успела она сесть за свой стол, как поднялся ее любимый ученик, украшение класса Сенька Любушкин. Он был не розовый и не сияющий. Он был красный и помятый. Его белые ресницы намокли от слез. Он сказал отчаянным голосом:
— Снимите меня с луны, Мария Николаевна!

Тревожный день
В этот вечер, когда мама пришла с работы, Володя сразу заметил, что она чем-то очень озабочена. Он подумал, что это и лучше: может быть, ока забудет спросить его, как прошел день в школе, потому что прошел этот день не так, чтобы о нем хотелось похвастаться.
А если мама озабочена, то она сама первая начинает рассказывать о своих делах. Она всегда все рассказывает Володе и даже советуется с ним. Ей тогда становится все яснее, если она поделится всем, что накопилось на душе — и хорошего, и плохого.
Есть, например, в типографии такая личность — Хорошун Степан Андреевич, начальник наборного цеха. Мама о нем спокойно говорить не может. Как только вспомнит, то обязательно постучит по столу своим крепким, не больше Володиного, кулаком:
— Он — вот! Как стол. Но я его все равно переломлю. Я его на общественность вытащу. Знаешь, чем он сегодня отличился?
Хорошун обычно отличался тем, что не принимал никаких новых предложений. Но его «вытащили на общественность» и так пропесочили, что он сразу переменился. А теперь он отличился тем, что начал заступаться за линотиписта Сашку Дианова. Молодой парень, замечательный работник, но часто выпивает и прогуливает. Предложили перевести его в подсобные рабочие, пока не исправится, а Хорошун говорит, что без Сашки он не ручается за план.
— Я ему говорю: «Мы должны воспитывать людей», а он мне: «Ваше дело воспитывать, а мое дело план выполнять». Вот как он рассуждает»!.. И директор его поддерживает. Осторожней, не урони.
Это она говорит Володе, чтобы он не уронил тарелку. Мама рассказывает и в это время моет посуду, а Володя вытирает и очень возмущается поведением Хорошуна.
Вдруг мама без передышки спрашивает:
— Ну, а в школе как?
— Да, ничего...
— У тебя в школе все благополучно?
— У меня в школе не все благополучно,— говорит Володя, ничуть не удивляясь тому, что мама догадывается, что у него не спокойно на душе. Мама всегда как-то обо всем догадывается. Как ни скрывай.
— Так я и предполагала. Сегодня мне звонила Мария Николаевна. Она к нам придет.
В ее голосе прозвучала тревога. Володя давно заметил, что вес родители я мама тоже так робеют перед учительницей, как будто она сейчас вызовет их к доске. Смешно. Ведь мама старше Марии Николаевны, а все равно побаивается.
— А зачем она придет?
— Я ничего не знаю. Ты же от меня все скрываешь. Это, знаешь, нечестно: я-то тебе все рассказываю.
Она быстро составила посуду в буфет, села против Володи за стол я потребовала:
— Ну, быстро, подробно и ничего не скрывать.
Ничего скрывать он и не собирался. Нечего ему скрывать, потому что он во всем прав, а учительница не права.
Володя рассказал все, как было, ничего не утаил.
— Где эта твоя картина?
— У меня.
— Дай ее мне, а потом мы с тобой обсудим, что с ней делать.
— В школу я ее все равно не понесу.
— Тебя возмущает поведение Хорошуна, а ты в сто раз хуже. Ты сорвал плакат. Подумай-ка, что ты сделал.
— А разве можно Сеньку на луну? Ведь это позор!..
— Совсем ты от рук отбился. Что нам с тобой делать? Я на работе весь день, а ты как-то растешь тут без меня. Не могу же я бросить работу.
Пришла Мария Николаевна. Володя нахмурился и встал. Мама тоже встала, как ученица, и пошла встречать гостью.
Снимая свою серую нарядную шубку, Мария Николаевна каким-то незнакомым домашним голосом проговорила:
— Ужасный у вас сосед, этот Понедельник. Зашла к нему насчет сына поговорить, а он схватил ремень и начал его бить. Я заступилась... Жалко: мальчик способный и очень живой.
Васька способный?! Володя этого никогда не думал. В другое время он бы удивился, но сейчас было не до того.
— Трудно вам с ними?— спросила мама.
— Когда родители помогают, то ничего. Только, конечно, не так, как ваш сосед.
Володя все ожидал, когда же дело дойдет до него, но Мария Николаевна строгим школьным голосом распорядилась:
— Поди-ка побегай во дворе.
А что на дворе? Знакомая картина: Васька в своей причудливой шубейке и, как всегда, без шапки сидел на заборе. Утирая ладонями злые слезы, он орал:
— Погоди, бандит. Я тебя ремнем не буду. Я для тебя нагайку куплю.
—Ух, собака! — посмеивался Капитон и потрясал ремнем.— Это ты про отца соображаешь...
А мачеха стояла на крыльце и шепелявила:
— Каку моду взял: учителку в дом приваживать. Да я бы на отцовском месте...
— А ты, Мурзилка, не высовывайся, тебя тоже, не бойся, не забуду,— пообещал Васька и, увидев Володю, спрыгнул.
— Мария Николаевна к вам пошла. Видел?
— Ну и ладно.
— Тебе хорошо. Тебя лупить не будут. Ты способный.
Васька всегда заявлял, что учиться он все равно не будет, потому что у него пет способностей. Он говорил, что у него мозги устроены hp так, как у всех людей. Только бы закончить четыре класса и — прощай школа! Некоторые ему верят, но Володя-то знает, что все это он не сам выдумал. Это ему внушает отец, а Васька и рад. Учиться-то ему неохота, вот он и наговаривает на себя.
— А знаешь, Мария Николаевна сказала, что ты способный,— сказал Володя.
— Врешь?..
— Сам слыхал. Способный, говорит, и живой.
Капитон выглянул из-за забора, поигрывая ремнем, и удушливым своим голосом сочувственно проговорил:
— Дело ваше, студенты, нелегкое. Вы меня послушайте: главное, ей не поддавайтесь, из кожи не вылазьте. Чего ей надо, это понятно. Ей надо лучше всех выглядывать, красивше. Чтоб ее класс на все красные' доски записали. Карьеру пробивает на ребячьих жизнях. Шкуру с вас" спускает. Вы ей не поддавайтесь. Учитесь не спеша...
— Детей бить нельзя,— прервал Володя удушливый поток его слов. Капитон хлестнул ремнем по забору и с удовольствием согласился'-
— Правильно, нельзя.
— А вы бьете.
— Правильно, бью.— И он, все похлестывая ремнем, весело добавил:— Бью, потому что от этого польза. Я бы и тебя поучил, а то ты больно умный да вострый.
С презрением глядя в дрожащее от смеха жирное лицо Капитона, Володя негромко сказал:
— Барыга...
— Ладно. Так мы, значит, мамаше и доложим,— удовлетворенно пообещал Капитон.
Поднявшись на крыльцо своего дома, он хлестнул по косяку двери и крикнул сыну:
— Лети в гастроном, на жратву чего-то потянуло.
Володя остался один посреди большого двора, покрытого мокрой побуревшей травкой. И все кругом мокрое, ненужное, опустевшее. Мокрые деревья стучат ветками по мокрой крыше, пугая мокрых воробьев.
Пустые клетки валялись под навесом. Мама не согласилась, чтобы кролики зимовали в прихожей, и дяде пришлось их продать. Двоих он все-таки оставил, они жили у него дома под печкой. Около клеток лежит никому не нужный пестерь, напоминая о последнем приключении, ушедшего лета.
На острой крыше вершицы, тихонько скрипнув, покачнулся блестящий от дождя кораблик. Он казался летящим среди серых туч, как среди вздыбленных волн. Капитан стоял на носу и, вытянув руку, призывал:
— Вперед, только вперед!
Но и отважный вид капитана «е ободрил Володю, а только еще больше растревожил. Он решил, что, наверное, мама с Марией Николаевной уже решили, что с ним делать, и готовый к любым испытаниям, пошел домой.

Несправедливость
В первой комнате никого не было, а из спальни доносились тихий разговор и, что было совсем уж удивительно, смех.
— Они такие бывают смешные, особенно девочки. Вот недавно на уроке, вижу — не слушают. А глаза у всех внимательные-внимательные. Не понимаю, в чем дело. Потом уже дозналась: они, оказывается, бусинки считали. Сколько у меня бусинок в ожерелье.
Не снимая пальто и шапки, Володя сел на сундук около двери и задумался. А может быть, Капитон и не все врет. Конечно, Мария Николаевна всегда повторяет, что их класс должен стать самым лучшим в школе. И на дом задает, ого, сколько! В пятом классе и то, наверное, меньше задают... Шкуру она спускает, это верно.
Вдруг он услыхал свое имя. Ага, Мария Николаевна говорит:
— Знаете, иногда просто руки опускаются. Я спрашиваю: «Володя, почему не занимаешься?» А он отвечает: «Я не буду решать эту задачу —она уже решена, вот даже ответ в конце... Вы задавайте, что еще никто не решал».
— Так и не стал?
— Решил, конечно. Я заставила. Сам бы не стал.
— Он мне ничего не сказал.
— А он все вам говорит?
— Я думала: все. А теперь не знаю.
— Ну, он-то знает. Он очень все замечает. И в нем сильно развито чувство коллективизма, и он очень настойчивый. Ребята это ценят. Они всегда на его стороне, весь класс. Его слушаются, а меня нет. Его распоряжения выполняются безоговорочно, а от  моих стараются увильнуть. Я даже изучаю его способность воздействовать на коллектив. Вот с этой его картиной. Думала, им понравится, а они мне доказали, что я оказенила им всю романтику. А луна для них не только романтика, но и победа и героизм. А я туда посадила отличного ученика, во всех отношениях примерного, но которого никто не любит.
— Он для кого примерный?— спросила мама.— Для учителей?
— Вообще примерный,— объяснила Мария Николаевна.
— Так не бывает. Если его никто не любит, то какой же это пример? Никто равняться по нему не захочет и тем более подражать. Примерный тот, кого любят и уважают.
— Ну, в школе не так.
— А я еще не забыла, как в школе. Почему-то зубрилы очень часто считаются примерными. А ведь ребят не проведешь.
— Но у него везде пятерки!
— Вот я и говорю: учителя таких любят, с ними спокойно. Вы ставите его в пример и думаете, что это делу на пользу. А для жизни такие люди не пригодны. Наша жизнь требует смелых, веселых людей. И чтобы он был верный друг, отличный труженик. Вот такой должен быть пример. Его сами ребята поднимут еще выше луны!
— Но ведь теперь-то я должна настоять на своем,— сказала учительница.
— Не знаю,— ответила мама,— я так не думаю...
— Должна. А как — не знаю. А вот он, я думаю, знает. Мама засмеялась:
— Вечкановская порода. Меня и в завком выбрали за то, что я настойчивая. Есть у нас рабочие постарше меня и уж, конечно, умнее. А вот полюбилась я им. Если бы у нас такой случай вышел, как у вас, я бы знала, что делать.
— А что?
— Вытащила бы это дело на общественность. Тут уж решили бы. Без ошибки.
— Ну, в школе этого нельзя.
— А я так считаю, что можно. Вы боитесь, что ребята похвалят Володьку? Нет. Они очень справедливые, ребятишки-то наши.
То, что говорила мама, показалось Володе правильным и справедливым. Теперь-то уж он не уступит. Теперь он будет стоять на своем и мама его поддержит. Но тут в нем заговорила совесть, и он вспомнил, что подслушивать стыдно и посильнее хлопнул дверью, а потом встал около порога, как будто только сейчас пришел...
Скоро Мария Николаевна ушла, не сказав ему ни слова. Но зато с мамой получился совсем не тот разговор, на который Володя рассчитывал.
Он спросил:
— Что про меня говорили?
— Ничего хорошего про тебя сказать нельзя. Это ты и сам отлично знаешь.
— Все только одно плохое?
— Да, про все твои подвиги. Хорошего в них мало.
— Никаких я подвигов не устраивал. Мама устало проговорила:
— В общем, вот твоя картина. Завтра повесишь ее на место.
Вот этого Володя не ожидал. Только сейчас он сам слышал, как мама спорила с Марией Николаевной и не соглашалась с ней.
— А Сенька?— спросил он.
— Все должно остаться на своих местах.
Теперь уж совсем ничего невозможно понять. Недавно мама говорила совсем другое. Может быть, сейчас она шутит. Или испытывает его твердость... Вот она сейчас рассмеется и скажет: «Молодец, ты поступил совершенно справедливо».
И чтобы она как следует поняла все, что он хочет сказать, Володя еще раз спросил ее:
— И примерный ученик должен остаться на луне?..
Пристально глядя на сына, мама сказала чужим, не домашним голосом:
— Да. Кроме того, ты извинишься перед Марией Николаевной. Дисциплину нарушать никому не позволено.
Такой несправедливости он уже не мог вынести и с отчаянием воскликнул:
— Да мама же! Какой же Сенька пример, когда его никто не любит. Ты же сама говорила! А зачем теперь по-другому говоришь?
— Как ты посмел подслушивать?— крикнула мама.— Как ты мог? Вот уж этого я от тебя никак не ожидала...
Но Володе было уже все равно. Пусть он будет какой угодно плохой. Он готов принять любое обвинение. Он во многом виноват. Но мама-то! Как она может быть такой несправедливой?
Вот это никак невозможно ни понять, ни объяснить.

Продолжение следует