top-right

1962 №7

Лев Правдин

Море ясности

Часть третья
ЗИМА
Растите по-хорошему
У Володи накопилось много разных вопросов, которые своими си¬лами решить невозможно. Кого-то надо спросить, как жить дальше. По¬советовавшись с Венкой, Володя решил, что самым подходящим для этого человеком может быть Милочкин папа. Он летчик-реактивник, он все поймет и скажет, что делать.
Капитан Инаев зашел в школу Прямо с аэродрома. На нем была короткая кожаная куртка с молнией, а на ногах меховые сапоги. Он звонко пощелкивал широкими крагами перчаток, ожидая, когда Милоч¬ка получит в гардеробе свою одежду.
Ему не пришлось долго ждать. Все мальчишки старались уступить Милочке свою очередь.
Капитан шел по улице, слушал болтовню своей дочери и, конечно, не замечал двух мальчишек, которые следовали за ним на почтительном расстоянии. Они шли, стараясь не попадаться ему на глаза, и всю до¬рогу доказывали друг другу, что ничего тут нет страшного, просто по¬дойти и расспросить насчет полета на Луну. Главное, надо выяснить, когда это будет, и успеют ли они вырасти и подготовиться к полету. Но только уже у самого дома, где жил капитан, они осмелели и поздо¬ровались. Капитан остановился и вопросительно поглядел на них.
— Это наши мальчики,— объяснила Милочка.— Из нашего класса. Володя опросил:
— Можно с вами поговорить?
—Это и есть Володя Вечканов,— сказала Милочка.
Она держала портфель обеими руками перед собой и перекатывала его вокруг коленок. Это у нее такая привычка.
Капитан обрадовался, увидав Володю, как будто он давно мечтал с ним встретиться, да все никак не удавалось.
Он протянул руку и засмеялся:
— Ага, вот ты, значит, какой Володя Вечканов.
Володя осторожно положил свою слепка вздрагивающую и холод¬ную, как рыбка, ладошку в широкую капитанскую ладонь и на всякий случай сказал:
— А это Венка.
— Ясно,— продолжал радоваться капитан.— О чем же мы будем говорить? Я так думаю, насчет кос...
— Ну, папа!— протестующе воскликнула Милочка.
— А что?— спросил он.— Я так и подумал, что они пришли насчет космоса. А про косы,— он наклонился к Володе,— даю тебе слово, я узнал на родительском собрании. И захотелось мне потолковать с тобой. Ты, Володька, возьми себя в руки. Косы, понимаешь,— мелочь, пустяк. А в нашей летной дисциплине даже такая мелочь — это не пу¬стяк. У нас нет пустяков. Понял?
— Все,— твердо сказал Володя.
— Конечно,— твердо сказал Венка.

— Запомните, товарищи, дисциплина для нас с вами — это главнее всего,
Володя сказал:
— Все понятно.
Милочка поиграла портфелем и убежала домой. Капитан смахнул своими перчатками снег с крыльца, на чистое место положил перчатки и сел на них.
— Ну, а теперь давайте о деле,— предложил он. Выслушав мальчиков, капитан понимающе улыбнулся.
— Дело, ребята, простое. Я так думаю: во-первых, вам вырасти надо, выучиться, ума набраться, чтобы в космос лететь, надо знать все: и технику, и астрономию. Надо быть образованным человеком…
Володя подсказал:
— Художником...
— Правильно,— согласился капитан.— Космическим художником. Там все надо уметь. А кроме того...— он, сжав кулаки, с силой потряс ими,— здоровье, ребята, надо железное и волю, ребята, стальную. Вы это учтите.
— Мы это учитываем, — уныло согласился Венка, соображая, как еще далеко им до Луны.
А Володя, поставив на землю свой набитый портфель, начал заги¬бать пальцы:
— Целину мы уже не увидим, Братскую ГЭС — тоже, в Сибири тоже без нас. Пока вырастешь, все уже будет готово.
— Да!— горячо подхватил Венка.— Чем собак тренировать — за¬брасывали бы лучше нас. Честное слово, обидно даже.
Выслушав все это, капитан серьезно оказал:
— Вот что. Когда я был маленький, то как и вы думал: Северный полюс открыли без меня, все мировые перелеты — тоже без меня, война началась и то меня не сразу взяли. Так, думал, все сделают и на мою несчастную долю ничего и не останется... Осталось. Да еще сколько! А сейчас я гляжу на вас и, знаете, что думаю?
— Знаем,— вздохнул Володя.
— Ну, что?
— Известно, что вы про нас можете думать: малы еще, вырасти надо...
— Это само собой. А я вот что думаю. Вот эти, думаю, ребятишки, очень может быть, на Луну полетят, «а Марс. Эти ребятишки еще такого насмотрятся, чего мне и во сне не снилось... Так что вы не торопитесь. Растите по-хорошему.
Растите. Хорошо ему, хорошо вообще всем взрослым. Они сильны, могущественны, им не надо учиться, потому что им давно уже все из¬вестно. Они сами, по своему желанию выбирают себе великолепные, очень интересные занятия и делаются знаменитыми мастерами своего дела.

А по дому бродит дядя
Красные всадники мчались на оранжевых конях. Черные шашки, взметнувшиеся над высокими пиками шлемов, сверкали в бирюзовом небе. Буйные языки пламени, похожие на солнечные протуберанцы, стремительно вылетали из-за недалекого горизонта. Крутые клубы фи¬олетового дыма рвались навстречу.
«Победа или смерть!» — написано на огненном знамени.
— Победа, только победа!— утверждал решительный вид всадни¬ков...
— А бочка у них где?— спросил дядя.
Ну, конечно, стоит только засесть за работу, дядя тут как тут. И такс каждое воскресенье он расхаживает по всем комнатам: вынюхивает-высматривает. Конечно, если мамы нет дома. При ней не очень-то рас¬ходишься. Но она почти каждое воскресенье занята, все-то у нее дела, а дядя этим и пользуется.
Щедро бросая под ноги скачущих лошадей сочные мазки зелени, Володя даже не обернулся. А дядя, посапывая, продолжал бубнить за его спиной:
— Если это пожарники, бочка при них должна находиться, по¬скольку они конные. А вот если же на машинах, тогда воду из кранов качают...
— Это солдаты,— сказал Володя.:— Гражданская война.
— Солдаты красные не бывают. Это им только название такое, для наглядности. Глупо все у тебя получается. Все не как у людей.
Хотел Володя ответить как следует, но вспомнил маму и сдержался. И так уж все замечают, что у него нет нисколько уважения к старшим. Мама говорит:
— Я даже не знаю, откуда у тебя это. Наверное, все идет от Вась¬ки. Не водился бы ты с ним.
Вот говорит, а ведь сама знает, что с Васькой давно уже все по¬кончено. А к старшим он вообще относится с уважением. Не ко всем, конечно. Это смотря по тому, какие старшие. Ваоныч, например, или Милочкин папа, или директор школы Николай Иванович — это одно дело. А попробуй-ка уважать Капитона? А дядю? И сама-то их скорей: всего не уважает, так зачем же других заставлять?
Вот этого Володя никак не мог понять.
Всем известно: Капитан — барыга, тунеядец, а дядя пока еще не известно кто. Темный он человек. Ну чего он, как только выходной день,, так и начинает бродить по всему дому, всех поругивать и учить, что надо делать, как жить. Только к Ваонычу он перестал захаживать пос¬ле одного случая. Выгнали его оттуда;
Это было так. Дядя зашел в мастерскую, постоял около двери, по¬слушал, как звенит натянутое полотно, когда художник ударяет по нему кистью и похвалил:
— Какой звук раздается.
— Вы по делу?— спросил художник, выглядывая из-за подрамника.
— Каки дела. По-суседски зашел, вот и все мои дела. Художник ткнул кистью, указывая на стул около двери:
— Ну, садитесь.
Дядя степенно сел и по своей привычке начал все разглядывать и задавать глупые вопросы:
— Это что же у вас, извиняюсь, конечно, мадам такая поставлена без рук? Как отражение инвалидности или незавершенная художествен¬ная продукция?
Зная, что от непрошенного гостя: никаких, умных слов не дождешься, Ваоныч все же пояснил:
— Это Венера.
— Вон чего! Ага... Понятно...— глубокомысленно заметил дядя и, немного помолчав, сообщил:— У нас в одном колхозе корова была по кличке Венера. Так себе коровенка...
Ваоныч положил кисть и подошел к своему гостю. Лицо у него было задумчивое. Казалось, он сейчас положит руку на дядино плечо и ска¬жет что-нибудь трогательное. Но, растирая уставшие от палитры паль¬цы, он попросил:
— Знаете что, уважаемый, давайте договоримся: во время работы вы ко мне заходить не будете.
— Это можно,— несколько растерявшись, согласился дядя.
— И после работы тоже.
— Ага,— задумался дядя,— все понятно: значит загордились? Брез¬гуете?
Но Ваоныч ничего не ответил. Он молча подождал, пока дядя за¬кроет за собой дверь, а потом тихо оказал:
— Хитрый, а дурак.
Володя часто приходил в мастерскую художника. Он тихонько про¬крадывался к стенке, где стоял старый диван и, устроившись в уголке, молча смотрел, как работает Ваоныч.
Все здесь было не так, как у всех, потому что это была не простая комната, а мастерская. Здесь пахло скипидаром и маслом, и тишину нарушали только шорохи и звон туго натянутого полотна под ударами кисти. И сам Ваоныч в часы работы делался совершенно другим. То есть не поймешь, каким он становился, когда рисовал. То он работал тихо, то начинал напевать, причем одну и ту же фразу. Очень часто отходил к окну и долго смотрел на картину, размешивая на палитре краски. А потом вдруг срывался, подбегал к картине и делал несколь¬ко поспешных мазков. А иногда он ругал сам себя и, бросив кисть на пол, кидался на диван и отчаянным голосом спрашивал:
— Чем это написано? Чем? Ну, чего же ты молчишь?
Но Володя молчал. Он-то уж знал: попробуй скажи — вылетишь, как пуля. На такие вопросы даже грозная Еления ничего не отвечала. Боялась. Да Ваоныч и не ждал, что ему ответят.
— Коровьим хвостом это сделано. Вот чем! Потом он снова с отчаянием спрашивал:
— Это что, по-твоему? Думаешь, небо?
Да, Володя так и думал. Он видел на полотне голубое небо и на нем симпатичные такие пушистые облака.
— Штапель это, девчонкам на сарафаны. Капитошке на ковры та¬кое небо!..
Но вспышки эти случались нечасто. Обычно он, тихо напевая, ра¬ботал до ранних зимних сумерек... И только когда окна начинали си¬неть, он накидывал на картину зеленое полотно и только тогда замечал Володю.
— А ты все сидишь?
— Сижу.
— А уроки?
— Сделаю еще.
— Да тебе что? В самом деле интересно?
Он усмехнулся и как-то осторожно, словно не решил еще, надо ли это говорить, предложил:
— Ну, значит, теперь надо по-настоящему учиться. И он начал учить Володю.
Однажды Володя спросил:
— Как думаете, выйдет из меня художник? — А ты сам как думаешь?
— Захочу — выйдет.
— Ну, одного хотения мало. Художник — это не должность, не спе¬циальность. Захотел и выучился. Это талант! Таланта нет — не вы¬учишься.
— А мой дедушка нигде не учился.
— Ну и что?
— А какой был художник! Сами говорите. Ваоныч строго сказал:
— Правильно. Талантище был огромный. А знаешь, что бы он сра¬ботал, если бы поучился?
Художник сжал кулаки, с силой тряхнул ими и воскликнул:
— Такое бы сотворил, что нам с тобой и не снится!
— Это я понимаю.
— Дед твой во всем мастер был. Ах, какой мастер!
Про Володиного деда Ваоныч вспоминал часто и всегда при этом понижал голос почти до шепота:
— Великий был художник. То, что он за один день мог сделать, мне за всю жизнь не выдумать. А ведь простой плотник. А я, понимаешь, академию закончил.
Володя подумал, что Ваоныч стыдится этого несоответствия и по¬этому говорит потихоньку, чтобы никто не услыхал. Он поспешил успо¬коить:
— Я никому не скажу, вы не думайте.
— Чего не скажешь?
— Ну, что вы так не можете, как дедушка...
— Ах вот что!..— засмеялся художник.— На мелкой зависти меня ловишь. Не ожидал я этого от тебя. Нет, я не стыжусь. Этого, брат, не¬хорошо стыдиться.
Он вышел на середину комнаты и веселым голосом закричал:
— Эй вы, слушайте! Я в подметки не гожусь великому мастеру — Володиному деду!.. Понял?
А он все еще бродит
— Глупо все у тебя получается,— продолжал дядя, пристраиваясь на сундук около двери.
У него, должно быть, все получалось совсем по-другому.
Вскоре после приезда устроился он кладовщиком в авторемонтную мастерскую и весь день проводил на работе. А по вечерам, в темноте к нему приходили какие-то люди. Лежа в постели, Володя прислуши¬вался к таинственным звукам, доносившимся со двора или из дядиной комнаты. Ночные посетители говорили осторожными, секретными голо¬сами, как будто подсказывали дяде урок, который он не ушел выучить.
Выслушав все, что ему подскажут, дядя начинал бубнить тоже очень секретно, так что слов невозможно было разобрать, только и слыша¬лось:
— Бу.-бу-бу...
Словно засунув голову в печную трубу, дядя пугал в темноте своих таинственных подсказчиков.
А если дело было днем, в воскресенье, то прибегал Васька. Мотнув в сторону двери своими огненными вихрами, он залихватски подмиги¬вал дяде, как мальчишке, и говорил только одно слово:
— Ожидают...
И дядя, одев свою тяжелую, похожую на чугунную сковородку кепку, поспешно уходил.
Темный человек, и дела у него темные. Володя, всеми силами стре¬мился проникнуть в таинственный мир этих дел. Напрягая слух, он старался поймать хоть одно слово, но ничего из этого не получилось. Маму он не спрашивал. Известно: скажет, что это не его дело.
Спросил у Васьки. Скучающе сплюнув себе под ноги, тот ответил:
— Какие у них могут быть дела? Соображают, как бы выпить. И смешно дергал своей репкой.
Но дядя возвращался скоро, очень озабоченный и совершенно трез¬вый.
Володя презрительно отворачивался от Васьки:
— Брехун ты, оказывается.
Васька только посмеивался:
— Ну, значит, сорвалось.
У взрослых Володя не спрашивал, заранее зная их ответ. Взрослые всегда стоят друг за друга. Это уж давно известно. И он думал, что очень долго растет человек, овладевая всеми правами взрослого» и подчиняясь не всегда понятным законам взрослых. Вот почему при¬ходится сидеть и молча выслушивать все те глупости, которые дядя проповедует.
— И все у тебя не как у людей,— сидя на сундуке у двери, гудит дядя.— Почему так? Где не надо — ты сообразительный, головастый. А где надо — ума не хватает. Капитана возьми: вовсе рисовать не умеет, а на этом капитал добывает. А у тебя талант пропадает без пользы. Тебе с Капитаном соединиться бы... Сила! Всю бы барахолку товаром завалили!..
Он уже не впервые заводит этот разговор, соблазняя Володю перс¬пективой легкой наживы. Один раз он так привязался, что Володя нарисовал голубя. Так просто, взял листок бумага из тетради и нарисо¬вал. Капитон вырезал трафарет и вот уже на его коврах вместо лебе¬дей появились разноцветные голуби...
Но на этот раз ему не удается высказаться до конца. Со двора до¬несся сиплый голос Капитана, призывающий дядю в его таинственный мир.
— Иду!— бухнул дядя, срываясь с места. В прихожей испуганно охнула Еления.
— Ох, что б тебя!..
— Извиняюсь,— громовым шепотом ответил дядя.
— Таким голосом невозможно разговаривать,— наступала она,— таким голосом только рыбу глушить...
— Обратно извиняюсь и учитываю ваше ценное замечание.

Обида
Дождавшись, когда за дядей захлопнется дверь, Володя тихонько положил кисть и выглянул в прихожую. В большой холодноватой ком¬нате было пусто, я только справа от входной двери стоял большой ларь, окрашенный желтой масляной краской.
Серенький зимний свет скупо сочился сквозь цветные стекла оваль¬ного окна над забитой парадной дверью. И все в прихожей: и стены, и пол, и желтый ларь, и все, кто проходил через прихожую,— все каза¬лось измазанным пятнами разных красок. Словно какой-то очень озорной маляр, израсходовав свои краски, здесь всюду расплескал все остатки.
Володя прислушался. Голоса доносились из коридора, но слов разо¬брать было невозможно. Тогда он слегка приоткрыл дверь. В щель про¬сочился злой запах Капитоновых сигарет и его сиплый, с одышкой, го¬лос:
— ...Ваське будет сказано. А ты у себя тут поглядывай. Как они? Ну, конечно, без Васьки нигде не обойдется. Уж он-то в курсе всех
самых секретных дел. Ему скажут, а тут стой на холоде и дрожи, как шпион, и слушай, что дядя скажет о своих домашних. А кому это инте¬ресно! Никого он не любит, но делает вид, что готов в лепешку разбить¬ся, только чтобы все были довольны. Зная это, Володя не удивился, когда дядя, сдувая пепел с папиросы, проговорил:
— Худоумые они все. Одно слово — жильцы.
— Это как понимать: жильцы?
— Так и понимай...
— А ты кто?
— А я буду житель. Вот кто.
— Чудишь ты все. Какая же разница? Дядя обстоятельно разъяснил:
— Вот тут тебе и будет разница: житель — человек постоянный, крепкий, а жилец — временный. Вот сестрицу мою возьми. Кто она? Не так себе баба, она — домовладелка! Ты это пойми. Дом-то каков? Такому дому да хозяина настоящего! Шесть комнат — шесть жильцов. По полторы сотни — без малого тысяча. Капитал! А она весь день на работе, да еще где-то. Домой-то ночевать только является. А теперь еще в Москву собралась. Обучаться. Вот тебе и есть жилец в собствен¬ном доме...
Он продолжал еще что-то говорить, но Володя его не слушал. Он уже ничего не мог слушать. Мама уезжает в Москву!
Володя отошел от двери и встал около ларя, прижавшись лбом к холодным доскам, от которых пахло пылью. Лицо его окрасилось в голубой цвет. Голубая слеза блестела на щеке.
Мама уедет, обязательно уедет. Она всегда добивается того, что задумала. Такой уж у нее характер.
Как же это так получилось: она собирается, а он ничего и не знает?
В это время появилась Тая. В сером пальтишке с белым кроличьим воротником и в сером пушистом колпачке она вбежала в прихожую из коридора, размахивая зеленой авоськой с хлебом. Она была похожа на озябшего воробья, сдуру залетевшего в открытую форточку.
— Ой, студено!..— зачирикала она, прыгая около двери, чтобы отрях¬нуть снег с валенок.— Чего ты тут стоишь на холоду?
— Хочу и стою,— проговорил Володя, отвертываясь.
Но разве от нее можно что-нибудь скрыть. Она сразу разглядела голубую слезу.
Отвернувшись, он быстро стер эту улику немужской слабости и гру¬бым голосом пригрозил:
— Проходи, а то получишь.
— Как же, бегу, тороплюсь.
Володя давно заметил, что Тая никого не боится и, если ей начина¬ют угрожать, то делается совсем уж отчаянной. Поэтому, наверное, не всякий отваживался ударить ее. И еще у нее была одна, особенно цен¬ная, с мальчишеской точки зрения, черта: если ей все-таки попадало, она никогда не жаловалась и даже не плакала.
Раскачивая авоську с хлебом, Тая сказала:
— А я знаю, отчего ты плачешь...
— Ну и знай.
— Мама уезжает. Да?
— Тебе сказано: проходи!
— Да? На целый месяц? Да, да, да!..
Володя трудно вздохнул и, оттолкнув Таю, бросился к двери. Он бежал, презирая себя за малодушие: надо же так раскиснуть перед девчонкой, так распуститься. А вдогонку ему неслось торжествующе:
— Все мальчишки ревут и толкаются!..
В темном углу
В своей комнате он забился в темный угол между спинкой мами¬ной кровати и старым комодом. Здесь, в стороне от жизни, тихо стоял его конь и печально предавался воспоминаниям о бурно прожитой жиз¬ни. Совершенно необычная для лошадиного рода тигровая окраска на¬поминала о последнем безумном приключении.
Володя провел рукой по остаткам седла и вздохнул: с прошлым было покончено навсегда. Отлетело на легких своих крыльях безмятеж¬ное детство, пришли сомнения и заботы.
Рука его задержалась на том месте, где когда-то были уши. Конь залихватски изогнул гордую шею и блеснул стеклянным глазом. На¬прасно. Никого уже этим не обманешь. Исчезла пламенная мальчише¬ская вера, а без веры какая же может быть жизнь? Какая же может быть игра?
Как бы подтверждая это, Володя не вскочил на коня, не ринулся вперед, нет, он просто уселся на него, как на скамейку, свесив ноги в одну сторону. Ого, как, оказывается, он вырос: ноги не висят, как прежде, а просто стоят на полозьях, раскачиваясь на которых, он ког¬да-то кидался в атаку и крушил врагов.
Где он» теперь, эти враги? Они тоже исчезли. Но вместо тех, суще¬ствующих только в пламенном воображении, но ясно видимых врагов, появились другие. Их не видно, но они живут, подкарауливая каждый твой шаг. И какие же они могущественные и неуловимые! Нет, атакой их не сломишь. Не пойдешь с боем против того, что вдруг ожило у тебя в голове, в сердце; против того, что еще даже не имеет названия.
Эта боль, эта обида, необдуманно нанесенная самым близким на свете человеком — матерью, опаснее всякой другой боли и обиды. Та¬кую рану не залечишь. Она может затянуться, зарости, но и под шра¬мом будет напоминать о себе.
Сидя на спине коня, Володя тихонько покачивался из стороны в сторону в такт своим невеселым и непривычным мыслям:
— Почему ты не сказала мне первому, мама моя дорогая. Я бы все понял. Я бы не стал плакать и удерживать тебя. Мне просто очень обидно: все знают — и дядя, и Тая, и, наверное, Еления знает. И даже Ваське, презираемому тобой человеку, даже ему все расскажут. А мне ты не оказала, не посоветовалась со мной. Ты хочешь уйти потихоньку, как будто мы играем в прятки, уйти, пока я стою, закрыв глаза и счи¬таю: «раз, два, три, четыре, пять — я иду искать». Открыл глаза — и ни¬кого нет! Ты так хочешь уехать? Знаешь, как это обидно? Даже сердце замирает. Значит, ты мне не веришь? И я начинаю тебе не верить. Как же нам теперь быть?
Когда мама пришла, Володя стоял у окна и смотрел на улицу, сквозь синие просветы между белыми морозными папоротниками на стекле.
У нее всегда не хватало времени, и она все делала как-то на ходу: возвращаясь с работы, она забегала в магазин, покупала все что надо и только дома немного успокаивалась.
— Володя!— позвала она, входя в первую проходную комнату и кладя сумку на сундук.— Ты где?
Не дождавшись ответа, она быстро вошла в спальню, на ходу снимая свое нарядное темно-вишневое пальто, которое Володя очень, любил за то, что мама в нем была особенно красивой.
— Ты что такой хмурый?
Бросив на комод свою пушистую шапку и красные варежки, она теп¬лыми губами поцеловала его лоб и щеку. Нет, температуры не было. Тогда начались поиски причин внешних.
— Какие отметки?
— Две четверки.
Повесила пальто, убрала шапку и рукавички.
— Ну, что ты надулся? Обидел кто-нибудь? И она еще опрашивает!
— Никто.
Глядя в зеркало, вделанное в дверцу шифоньера, она сняла про¬зрачную розовую блузку. Когда она причесывала волосы, ее смуглые плечи блестели, как два тугих мячика.
— С кем поссорился?
На этот вопрос Володя ничего не ответил, а она, продолжая при¬чесываться, задумчиво разглядывала в зеркале свое румяное от мороза лицо. Все было так же, как всегда, но в то же время во всем, что она делала и говорила, появилось  что-то новое,  еще непонятное Володе.
— Что же ты молчишь? Тогда он сам спросил:
— Ты скоро уедешь?
— Еще не знаю,— ответила мама, не отрывая от зеркала задумчиво¬го взгляда.
— Ты-то знаешь...— вздохнул Володя.
— Еще не решено. Может быть, кого другого пошлют.
— А все знают. Даже Васька. А я — как самый чужой, ничего не знаю...
Мама засмеялась:
— Ну, заплакал. Достань-ка мои туфлишки, что-то я устала се¬годня.
Пока Володя искал под кроватью мамины домашние туфли, она одела старый фланелевый халат и, закалывая его булавкой (пуговицу-то все некогда пришить), сказала:
— А ты не всему верь, что услышишь. Еще не решено—посылать меня на эти курсы или не посылать. Охотников-то много. А ты уж и расстроился. А я считала: ты большой, без меня немножко поживешь...
— Другим-то сказала...
— Да никому я не говорила. С теткой посоветовалась, как тебя ос¬тавить, в случае, если меня пошлют. Должна же я выяснить.
— А со мной, значит, и посоветоваться нельзя.
— Ну, заворчал! Когда все решится определенно, будь спокоен, скажу. Иди-ка лучше включи плитку, да накрывай на стол. И давай мы с тобой договоримся: ты мне должен дать слово, что все будет хо¬рошо. А как приеду, мы с тобой купим велосипед.
— Велосипед надо покупать сейчас. Весной их не бывает.
— Ну, хорошо. Приеду и купим.
Володя включил плитку, поставил на нее чайник и расставил на сто¬ле две тарелки, положил ложки, нарезал хлеб. Мама принесла борщ. Обед им варила Александра Яновна, тетка, в огромной печке, без ко¬торой она не представляла себе жизнь. Никаких керосинок, а тем более электроплиток она и  знать не хотела,
— Не торопись,— предупредила мама,— борщ-огневка.
А сама ела торопливо, по-ребячьи вытягивая губы, чтобы не обжечь¬ся и все равно обжигалась.

Еще одна загадка
Теперь уже все решено: мама едет в Москву. Она так и сказала, на секунду остановившись у порога:
— Решение вынесено: еду я!
Оказав, она засмеялась, подошла к столу, на ходу сняла свою пуши¬стую шапку и вдруг заплакала:
— И ничего тут с тобой не случится,— начала она убеждать сына, хотя он еще ни слава не успел оказать ей.— Александра Яновна тут за тобой присмотрит. Да ты и сам не маленький, всегда мне сумеешь на¬писать. Уроки будет проверять Валерий Ионыч. Я с ним договорилась. Со всеми вопросами обращайся к нему... Подумаешь, один какой-то месяц...
Она прятала лицо в пушистый мех, стараясь незаметно смахнуть слезы. Но Володя все видел.
— Конечно,— сказал он и ушел в спальню.
В самом деле, зачем его уговаривать. Не маленький. И вот начались сборы. Мама должна была уехать сразу после зим¬них каникул. Она перестирала и перечинила все Володино белье, сложила его в комод в отдельный ящик, чтобы Володя сам мог взять то, что ему понадобится.
И он привык к мысли, что мама уедет и теперь ему это не казалось таким уж непереносимым горем, как он подумал вначале. Ничего осо¬бенного тут нет.
Как-то возвращаясь из школы, Володя говорил Венке Сороченко:
— Ты ко мне заходи теперь в любое время. Сам себе хозяин. Что за¬хочу, то и буду делать.
Венка недоверчиво посмотрел на товарища:
— А дядька? Он тебя, знаешь, как прижмет!
— Говорю тебе: я — хозяин!
— Над всем домом?
— Над всем,— сказал Володя, но, вспомнив Елению, не так уж уверенно договорил:— Почти над всем. Ваоныча я уважаю.
— Это само собой,— согласился Венка.— А дядьке не поддавайся. В случае чего — поддержим.
— Окажешь тоже! Да кто его боится-то?
Еще не уехала мама, а Володя уже почувствовал себя самостоятель¬ным, солидным человеком. Он не торопился домой, как прежде, шел не спеша, разговаривая с Венкой.
Долго стояли у кино. Прочитали все афиши, изучили все фотогра¬фии, все обсудили не торопясь, основательно. Одна афиша привлекла их внимание: красивая девушка в красном платье, название — «Возраст любви», внизу приписка черной краской: «дети до 16-ти лет не до¬пуск.».
Это уж обязательно, если про любовь, то ребятам нельзя.
— Наплевать,— равнодушно сказал Венка и отвернулся. И Володя, тоже отвернувшись, согласился:
— Конечно.
— А про что, как думаешь?
— Известно, про любовь.
— А почему нам нельзя?
Володя нахмурился и осуждающе объяснил:
— Наверное, боятся, что мы сделаемся любовниками.
— Очень нам это надо!
Задумались. Смуглая красавица, глядя на них, загадочно улыба¬лась. Володя вздохнул:
— Когда вырастем, все равно сделаемся. И Венка тоже вздохнул:
— Придется. Все делаются когда-нибудь.
— А как это?
— Потом узнаем.
— Стыдно, наверное.
— Конечно.
Расставшись с приятелем, Володя медленно брел по улице, размыш¬ляя о всех неудобствах, которые причиняет любовь и взрослым, и де¬тям.
Решил спросить у мамы, но ее не оказалось дома, а потом забыл и только, покончив с уроками, вдруг вспомнил разговор у афиши.
Укладывая книги в портфель, Володя посмотрел на маму. Сидя у противоположного конца стола, она что-то шила.
— Что это значит: любовник?— опросил Володя.
Мама подняла голову. Ее глаза и без того круглые, сделались еще круглее. Она хотела улыбнуться — Володя это заметил,— не сдержа¬лась и строго спросила:
— Это еще откуда?
— Это из кино. «Возраст любви».
— Ты ходил в кино?
— До шестнадцати лет не пускают.
— Ну, вот. Будет тебе шестнадцать, все и узнаешь.
— А ты все узнала?
— Знаешь что? Давай-ка прекратим эти разговоры.
Уложив книги в портфель, Володя долго щелкал замками и все что-то обдумывал. А потом спросил:
— А ты была любовницей?
Положив на стол свое шитье, мама очень строго приказала:
— Марш в постель!
Вот всегда так: что ни спроси, ответ один: еще не дорос. Пришлось спросить у Васьки. Этот всегда все знает. Он сказал, что картину эту «Возраст любви» он видел еще в прошлом году.
— Про любовь, одна муть.
— А что там?
— Ну чего? Танцуют, целуются.
— И охота им...
— Говорю, муть. Смотреть противно.
— И мне противно, когда целуются. Все смотрят, а они...
— Я в это время всегда свистаю.
— Свищу,— поправил Володя.
— Ну, все равно. Я свищу.
Рядом, приплясывая, бежала Тая. Она не умела ходить спокойно, а всегда подпрыгивала и приплясывала, потряхивая тонкими косич¬ками и своим серым пуховым колпачком. Она презрительно оказала:
— Ничего вы оба не понимаете про любовь.
— Ты много понимаешь!
— Побольше твоего. Мы, когда в деревне жиля, какие есть карти¬ны, я все перевидела.

Васька свысока поглядел на нее и, желая «оказать, что не она, а он тут самый старший и опытный, сказал:
— То, что ты видела, я уже давно позабыл. А ну, отойди на пушеч¬ный выстрел, а  то как дам...
Васька уже несколько раз терял варежки и теперь ему приходилось прятать в рукава свои красные от мороза руки. И портфель он по¬этому носил в обнимку, прижимая его к груди. Для того чтобы выпол¬нить свою угрозу, ему пришлось бы вытаскивать руки на мороз и потом снова согревать их. Поэтому Тая не очень-то испугалась.
— Подумаешь, воображуля!
И пошла вперед, потрясывая тоненькими косичками.
Вот тут-то Володя и узнал все, что его интересовало: и что такое любовники, и что они делают и для чего. Уж Васька, будьте спокойны, все выложил, ничего не утаил. Наговорил столько, что Володя понял, почему взрослые держат втайне все, что относится к любви.
Если только Васька по своему обыкновению не привирает, то те¬перь понятно, почему, говоря о любви, даже девчонки, которые еще сами ничего не понимают, понижают голос и хихикают, будто их кто щекотит.
Но все же Володя не сразу поверил:
— Врешь ты все...
— Это я тебе еще не все сказал.
— А я вот у Марии Николаевны спрошу.
— Так она тебе и сказала! Она и сама-то...

Театр
Во время зимних каникул третий класс два раза побывал в театрах. В драматическом и оперном. А потом Дворец культуры судостроительного комбината пригласил в гости всех ребят своего района. Перед го¬стями выступили детские кружки — драматический и балетный.
И, конечно, после этого весь третий «А» дружно заболел театром. О девчонках и говорить нечего — они и без того все воображали себя артистками и балеринами. Просто противно было смотреть, как они ло¬маются и закатывают глаза. Ну, а сейчас у них только и разговоров, что о театре. И все по очереди отводят в уголок Милочку Инаеву и о чем-то шепчутся, советуются.
Но сейчас мальчишки и те не устояли.
Оказалось, что все как-то связаны с театром.
Павлик Вершинин своим певучим девчоночьим голосом сообщил:
— А у меня брат в театре электриком работает. Я, когда захочу, к нему хожу. Он на самом верху сидит. Видали, где все прожекторы? Вот о» там и сидит. Там у него здорово! Есть прожектор, называется пушка. А еще бывает «пистолет»...
Володя рассказал про Елению.
— Дают ей простой мешок, она его так раскрасит, что смотришь и думаешь: золотая вышивка. А один раз из простой рогожи ковер сде¬лала. Никто не верит даже, что рогожа.
О Милочке и говорить нечего — в театре она свой человек. И она знает такие, театральные слова, которых не знает ни один человек в классе:
— Разводка. Ремарка. Пауза...
И уже совсем великолепные слова:
— Вошла в образ...
Нечего и говорить, что любимыми книгами в классе сделались пьесы. В класс натащили много всяких сборников и журналов со все¬возможными пьесами. Особенным успехом пользовалась какая-то дра¬ма неизвестного названия, так как первые и последние страницы были оторваны. Но все равно эта пьеса понравилась всем, а особенно мальчишкам. Тут было все, что надо для отважных, готовых на все сердец: отчаянные сражения, схватки разбойников с полицией в горах на краю пропасти. Зря, конечно, неизвестный автор приплел сюда лю¬бовь и этим испортил все дело. Атаман пошел на свидание, тут его и схватили. Очень ему надо было влюбляться.
Девчонки закатывали глаза и говорили такими ненормальными го¬лосами, словно у них к зубам приклеились ириски:
— Ах, много вы понимаете...
И, обнявшись, уходили шептаться.
Как и всегда, Васька рыжий держался в стороне и не принимал ни¬какого участия в общих разговорах. Но вдруг и его прорвало:
— А мой батька в опере участвовал.
— Так он же хрипатый!— закричал Володя.
— Ну и что?
Милочка строго посмотрела на Ваську и со знанием дела спросила:
— Хорошо. Какая эта опера?
— Про черта.
Васька вытаращил глаза, указательными пальцами растянул рот и зарычал. Все засмеялись, а он вдруг опросил:
— Такую оперу знаешь, «Демон»?
— Конечно,— ответила Милочка.— Кто же этого не знает?
— Там еще одного убивают...
— Князя Гудала.
— Его мертвое тело приносят невесте. Вот батька его и представлял.
— Князя? Ни за что не поверю!
— Да не князя, а говорю, его мертвое тело. Живого другой пред¬ставлял. Артист. На батьку очень похожий: такой же мордан. Вот он «батьку и нанял. «Я,— говорит,— не могу долго лежать не дыша. Я ще¬котки, — говорит, — боюсь и не выдерживаю, когда на мое убитое тело невеста со всего размаха кидается. Я вздрагиваю и тогда из меня не тело получается, а черт-те знает что...» Он по пятерке батьке выплачи¬вал за каждый раз.
Над Васькой посмеялись и все решили, что он врет, а он сморщил нос и спросил:
— Дураки. Кто же задарма врет?
— А тебе бы все за деньги.
— За деньги каждый соврет,— рассудительно заметил Васька.— Врут всегда за деньги или для выгоды. А даром только правду говорят.
Но все равно ему никто не поверил.
Словом, целую неделю после каникул в классе стоял такой гомон, какой поднимают воробьи, собираясь напасть на ворону. Мальчишки распределяли роли из разбойничьей пьесы, при этом они все отчаянно размахивали руками и прыгали по партам.
Володя сразу объявил, что он будет атаманом. Против этого никто не возражал. Но когда он сказал, что никаких свиданий и вообще лю¬бовных сцен он не допусит, то все девчонки подняли такой крик, что пришлось их всех принять в разбойники.

Васька получает роль
И вдруг Мария Николаевна объявила, что пора начинать подго¬товку к выпускному вечеру, и что по желанию всего класса будет по¬ставлена настоящая пьеса.
Ну, конечно, все пришли в неописуемый восторг, и все сейчас же за¬кричали и захлопали в ладоши, а Володя вскочил с места и закричал:
— Ура!
Мария Николаевна велела ему выйти из класса. Володя покорно подошел к двери, и тут только понял, что уйти ему сейчас никак нельзя, что без него произойдет все самое интересное.
— Честное слово, больше не буду,— сказал он.
— Ну, смотри,— предупредила Мария Николаевна.— Ты за послед¬нее время что-то совсем развинтился.
Он правильно сделал, что не ушел, потому что на самом деле все са¬мое главное было сказано именно теперь. Оказалось — сегодня после уроков состоится читка пьесы, и руководить будет Людмила Борисов¬на, Милочкина мама,— настоящая актриса из настоящего театра. А пье¬са-то какая! «Случай на границе». Про шпионов и пограничников!
В классе снова поднялся Восторженный шум, и Володе вновь захоте¬лось сделать что-нибудь отчаянное, но он сдержался. Вскоре начались репетиции.
Ваське, как неуспевающему, да еще второгоднику, конечно, никакой роли не дали, да он и не надеялся, что дадут. Он до того привык к тому, что все школьные привилегии в первую очередь достаются при¬мерным ученикам, пятерочникам, что даже и не задумывался, справед¬ливо это или нет. Да и не очень-то он сокрушался. Но все же на репе¬тиции ходил и сидел так тихо-смирно, как не сиживал на уроках. Он даже и сам не понимал, как это у него получается.
Особенно внимательно следил он за Сенькой Любушкиным, которо¬му досталась самая большая и самая интересная роль. Он должен был играть старика-балагура и прибауточника. Он ловко обнаруживает шпионов и помогает пограничникам задержать их. Всем хотелось сы¬грать эту роль, и еще когда только читали пьесу, то все знали, что до¬станется она «украшению класса». Так, конечно, и получилось.
А играл он очень плохо и говорил таким тоном, словно урок отвечал. Но он привык к тому, что его всегда хвалили и очень переживал, если ему что-нибудь не удавалось. Как-то один раз он ответил не совсем хо¬рошо. На тройку, не больше. Но ему поставили четыре. Как он пережи¬вал! Даже противно было смотреть. Он проплакал два урока, на другой день приходила его мать и сказала, что ее любимый Сенечка заболел.
На каждой репетиции Людмила Борисовна просто изматывалась: по сто раз показывала ему, как надо пройти стариковской походкой, как сказать:
— Ну, скажи вот так: «Куда ты спешишь, еловый корень!» Любушкин повторял ровным голосом первого ученика и все погля¬дывал на Марию Николаевну, ожидая, что она скажет, как всегда:
— Очень хорошо, Сеня, садись.
Но ничего она не говорила, а только вздыхала и покачивала головой. На этот раз «украшение» сплоховало. Розовое лицо его сделалось очень уж розовым и заблестело от пота. Голос его охрип, он, пытаясь подра¬жать Людмиле Борисовне, вытягивал шею, хрипел и шипел на разные лады.
Все начали перешептываться и пересмеиваться. Тут уж даже Вась¬ка не сдержался. Он громко сказал:
— Эх ты, дубовый корень! Людмила Борисовна строго спросила:
— Это кто нам мешает?
А Мария Николаевна, ничего не спрашивая, прямо посмотрела на Ваську и предупредила:
— Еще слово и ты уйдешь. И вообще, шел бы ты уроки учить, тем более, делать тут тебе нечего.    
Васька ненадолго успокоился, но потом снова начал шипеть и сто¬нать, прячась за партой:
— Ох, дурак!.. Ох, портач...
Наконец, Любушкин допек Людмилу Борисовну, но она напустилась не на него, а на Ваську:
— Можно подумать, что уж ты-то лучше него сыграешь. Все притихли, а Васька ничуть не смутился. Он ответил:
— А то!..
Снова вмешалась Мария Николаевна:
— Как надо отвечать старшим?
Васька встал и все увидели, что он побледнел и только круглый его носик нежно светился среди веснушек, как маленькая луна среди звезд.
— Ну, выходи, покажи свое уменье,— раздраженно сказала Люд¬мила Борисовна.
— Нельзя мне,— строго ответил Васька, и зачем-то вытер ладони о свои лыжные штаны.
— Почему нельзя?
— Учится плохо,— объяснила Мария Николаевна.
Любушкин стоял, утомленно прислонившись к стене. Он презри¬тельно улыбался, все еще уверенный в своем превосходстве. И он был убежден, что уж если ему, такому хорошему, не удается эта роль, то уж, конечно, не Ваське, второгоднику, тягаться с ним.
Да и сам Васька не собирался вступать в единоборство с «украше¬нием класса».
— Мне нельзя,— повторил он и, сморщив свою репку, посмотрел на Любушкина.— Эх ты, еловый корень!— проскрипел он стариковским голосом.
Людмила Борисовна глянула на Ваську так, словно он только в эту секунду свалился ей под ноги. Она часто заморгала своими длинными ресницами:
— Вот ты, оказывается, какой!— удивленно проговорила она. Васька струсил: вот сейчас уж обязательно выставят из класса.
— Не буду я больше,— пробурчал он,— слово даю. Любушкин мстительно засмеялся.
Но Людмила Борисовна подошла к Ваське, положила руку на его плечо и ласковым голосом спросила:
— Тебя как зовут?
Васька вздохнул. Он не спешил отвечать. Он никогда не стремился к известности, по опыту зная, что его именем интересовались только за¬тем, чтобы причинить ему неприятности. Ни к чему хорошему это ни¬когда еще не приводило.
— Васька его зовут,— презрительно сообщил Любушкин, гордели¬во закидывая свою розовую голову.— Васька рыжий.
Людмила Борисовна обняла его за плечи и вывела на середину класса.
— Ты, Вася, сейчас очень здорово это сказал. Давай-ка попробуем еще. Я тебе буду подсказывать, а ты говори.
— Не надо подсказывать,— торопливо проговорил Васька, в волне¬нии облизывая губы.
В классе наступила тишина. Такого случая, чтобы Васька отказался от подсказки, еще никогда не было. Любушкин моргал своими белыми ресницами и удивленно посматривал на Марию Николаевну, но та, пораженная не меньше других, не обращала на него никакого внимания.
А Васька вдруг часто-часто замигал, чуть сгорбился и, шаркая нога¬ми, совсем, как настоящий старик, подошел к командиру погранични¬ков.
— Ну, куда ты спешишь, еловый корень...— оказал он таким стари¬ковским голосом, что у всех дух захватило, так это здорово у него по¬лучилось.
Пограничника играл Володя. Он сразу же ответил то, что полагается по пьесе, и Васька, покряхтывая, начал его поучать:
— А ты не спеши. Не спеши. Подумай сперва, каждое дело надо до ума довести...
—Молодец какой!— сказала Людмила Борисовна.— Ну, пошли дальше.

Первая пятерка
Васька очень боялся, что у него отберут роль и не дадут играть в пьесе, если он теперь проштрафится. И поэтому он ходил по струнке, учил уроки, словом, старался изо всех сил.
Каждый день он приходил к Володе, просил его:
— Вовка, помогай!
Володя с удивлением заметил, что Васька как-то вдруг притих и даже будто повзрослел. Он почти не ввязывался в драки и потасовки, которые то и дело возникали на переменах, и даже походка его сдела¬лась неторопливой, степенной.
В школу он теперь не врывался, как бешеный. Нет, он входил, стря¬хивал снег у порога и долго снимал свою меховую куртку. Про эту куртку говорили, что ее рвали все торвановские собаки. И в самом деле, купленная на барахолке года два тому назад, она была сейчас очень уж какая-то лохматая и растрепанная.
Повесив куртку, он входил в класс и смирно усаживался на свое место.
В этот день перед началом уроков около Милочки Инаевой собра¬лись девочки. Они шептались о чем-то и поглядывали на Ваську. Он смутился и отвернулся от них.
А Милочка нарочно громко сказала:
— Мама вчера сказала Марии Николаевне: «Есть у вас там один очень способный мальчик, настоящий актер».
Тогда и мальчики посмотрели на Ваську и все почему-то притихли.
А Васька еще больше смутился и, чтобы прийти в себя, он сморщил носик-репку и высунул язык.
Девочки не отвернулись, не обиделись, а Милочка даже улыбнулась ему. Мальчишки засмеялись, как будто первый раз увидели, как Вась¬ка показывает язык. Он нахмурился и начал торопливо листать учеб¬ник.
Володя, слышавший Милочкины слова, также с удивлением посмот¬рел на Ваську, которого назвали способным. Он знал, что Васька здоро¬во умеет всех передразнивать и говорить на разные голоса, но способным мальчиком никто и никогда его еще не называл.
— Актер, штаны протер,— крикнул Володя.
Мальчишки перестали смеяться, а девочки возмущенно залопотали и начали наскакивать на Володю.
Все думали, что Васька сейчас набросится на обидчика. Но он только посмотрел на Володю задумчиво и немного презрительно. Тогда Володе стало неловко за свою глупую выходку, но он уже не мог остановиться. Он подошел к Ваське и, усевшись на соседней парте, сладким голосом пропищал:
— Способный мальчик Васенька.
Он тут же получил то, чего добивался, и чего ожидали все в классе. Ухо, по которому он получил, сразу сделалось приятного розового цвета.
Но Васька немедленно получил сдачи, и его носик вдруг зарумянил¬ся от Володиного удара и сделался похожим на молоденькую редиску.
И грянул бой. Мальчишки дрались жестоко, самоотверженно, не щадя ни себя, ни друг друга, ни казенного имущества.
Девчонки визжали так, что никто не услыхал звонка. Вдруг раздал¬ся сигнал:
— Мария Николаевна идет!..
Володя к этому времени уже притиснул Ваську к парте. Их раста¬щили. Они едва успели сесть на свои места, как в класс уже вошла Ма¬рия Николаевна. Она, наверное, все видела, потому что спросила:
— Володя, отчего ты такой красный? Что случилось? Володя вскочил, стукнув крышкой парты.
— Опоздал. Очень торопился,— тяжело дыша, ответил он.
— А почему ухо красное?
— А это я отморозил и натер, чтобы отогреть.
— Вася, ты тоже торопился?
— Ага, тоже.
— Удивительно...
— Так мы же рядом живем.
— Но это не значит, что надо драться в классе,— заметила Мария Николаевна.
— Это мы понарошке,— сощурив глаза и улыбаясь, сказал Володя.
— Баловались,— снисходительно пояснил Васька.
Что, она сама не понимает, что ли? Разве можно расспрашивать мальчишек о драке. Какой-нибудь уж очень неуважающий себя человек согласится рассказать, из-за чего все разгорелось. Ну, а если который пожалуется, так тот и не человек вовсе.
По классу пронесся невнятный шумок, кто-то тихонько хихикнул.
— Ну вот,— строго сказала Мария Николаевна,— чтобы в классе этого больше не было.
— Больше не будет,— пообещал Володя. Васька молчал. Он не любил ничего обещать.
Когда он впервые поднял руку, чтобы ответить на вопрос, Мария Николаевна сразу даже не поняла, что ему надо. А Васька встал и от¬ветил. И как еще ответил-то!
Все удивились, зашумели, а Мария Николаевна спросила:
— Ну, в чем дело? И сказала:
— Ничего не понимаю...
И долго думала, прежде чем поставить отметку.  Поставила и удивленно объявила:
— Я поставила тебе пятерку.
Это у него была, наверное, первая пятерка в жизни, но он стоял с таким равнодушным лицом, будто ему это ничего не стоит.
— Садись,— сказала Мария Николаевна.
Она не заметила, как Васька, медленно опускаясь на свое место, подмигнул Володе и даже кивнул ему головой.
Когда кончился урок и Мария Николаевна ушла из класса, Васька продолжал сидеть на своем месте. У него хотя и было равнодушное выражение лица, но он остро переживал. Подумать только — пятерка!

Мамина подушка
Все было как всегда: Володя лежал в своей постели и над ним в хо¬лодном небе сияла его звезда. Стекла в фонаре запорошены снегом, блестят искрами инея и сквозь них, конечно, ничего не видно, но все равно звезда стоит на постоянном месте.
И капитан сидит в своей каюте. Его корабль, занесенный снегом, дрейфует во льдах. А в каюте тепло. Капитан слушает, ясак от мороза потрескивают заиндевевшие снасти и мечтает о весеннем ветре, который взломает лед и откроет вольные пути на все стороны света белого.
Все было как всегда: за стенкой спит Тая, а дядя ушел к Капитану, он теперь почти каждый вечер уходит к соседу. Васька говорит, в карты играют. В подкидного дурака. Когда не хватает четвертого партнера, сажают Ваську.
Ваоныч сидит один. Читает или рисует черной тушью картинки для книжек. Рисует и ждет, когда Елена Карповна позовет ужинать. Они ужинают ночью, в одиннадцать часов, такой уж у них порядок.
Все это Володе известно, и он ясно видит каждого на его привычном месте за привычным занятием. Однако он никак не может представить себе: где сейчас мама и что она делает.
Она уехала в девять часов вечера. Ваоныч ездил провожать ее на вокзал, вернувшись, он зашел к Володе и сказал, что мама хорошо устроилась на нижнем диване в купейном вагоне.
Володя никогда еще не ездил в поездах и никак не мог представить себе маму в такой непонятной и сложной обстановке. Что она делает сейчас?
Купейный вагон несется в темноте, а она лежит на своем нижнем диване и боится пошевельнуться.
А он опит один в двух комнатах, совершенно один и никому до него нет дела.
Подумав так, Володя почувствовал, что у него защекотало в носу и глаза налились слезами. Он всхлипнул несколько раз и попробовал подумать, что он не плачет, а просто никак не может чихнуть. И он уже совсем было доказал себе, что сейчас он чихнет и слезы прекратятся, но в это время он открыл глаза и увидел белеющую в темноте подушку на маминой постели.
Тут уж он совсем перестал хитрить, а просто заплакал от всей души. Он босиком по холодному полу подбежал к маминой кровати, схватил подушку и перенес к себе.
Так он и уснул, плача в мамину подушку.

Васька мечтает
Возвращаясь после репетиции домой, Васька говорил Володе:
— Я теперь знаю, что буду делать, когда вырасту. Я в актеры пой¬ду. Или в цирк. Тоже здорово!
Володя все эти дни с удивлением посматривал на Ваську. Все, что он делал и говорил, было совсем не похоже на его слова и поступки. Будто и не Васька это, а другой кто-то! Он, вроде, даже красивый стал и даже не такой уж отчаянно рыжий. Или это оттого, что сейчас лицо у него раскраснелось, волосы кажутся не такими красными. И все в классе заметили, как изменился Васька за последнее время.
Володя спросил:
— На актера, знаешь, сколько учиться надо? Ого!
— Выучусь! — азартно пообещал Васька.
— Терпения не хватит.
— У меня-то?
— Сорвешься. —   Вот увидешь!
— А до этого не учился.
— На фиг мне это было,— отмахнулся Васька и. сейчас же попра¬вился:— Не хотел и не учился.
— А батька что говорит?
— Плевал я на него!
— А помнишь, он говорил: «Выучу Ваську за четыре года и хва¬тит». А дядька ему сказал: «Правильно, выше родителей прыгнуть хо¬тят, шибко грамотные...» Помнишь?
Васька вдруг остановился и, прижав локтем портфель, вытащил из рукавов свои руки. Потрясая перед самым Володиным носом крепко сжатыми, покрасневшими от мороза кулаками, он угрожающе прого¬ворил:
— Они все и с дядькой твоим вот где у меня!
Тяжелый портфель выскользнул из-под локтя и упал в снег, но Васька не заметил этого. Лицо его побледнело до того, что веснушки казались темными, как брызги коричневой краски на стене. Он злобно щурил глаза и все потрясал своими кулаками:
— Вот они где!..
Володя притих. Ему показалось, что вот сейчас перед ним распах¬нется дверь и он проникнет в тайну, которую так старательно скрыва¬ли от него. Сейчас он узнает все, и жизнь его сразу сделается полнее и увлекательнее. У него замерло сердце от ожидания.
Но Васька что-то не особенно спешил открывать таинственную дверь. Тогда Володя, задыхаясь от волнения, спросил:
— А они что?..
— Ничего,— все еще угрожающе сказал Васька.
Приоткрытая было дверь снова захлопнулась, щелкнув Володю по носу.
— Не доверяешь, значит.
— Доверяют только дураки,— рассудительно ответил Васька хрип¬лым голосом Капитона.
Он поднял портфель и, обняв его, поглубже засунул в рукава озяб¬шие руки.
И вдруг тайна открылась сама и оказалась такой огромной, такой страшной, что Володя не сразу сообразил, что надо сделать, чтобы выручить Ваську из беды. Он сразу забыл и свою обиду, и нелепые Васькины выходки.

Тезка
Они уже подходили к Васькиному дому, как вдруг калитка распах¬нулась и оттуда вышел молодой человек в коричневом пальто и новых валенках. Он спросил очень веселым голосом:
— А который тут мой тезка?
Он стоял красивый, смеющийся, можно было подумать, что Васька ему понадобился для какого-то очень веселого дела. Но сам Васька, по-видимому, так не думал, потому что с ответом не спешил.
— Ладно,— продолжал молодой человек,— я, ребята, сейчас сам все узнаю. Вот этот рыжик и есть Васька. Угадал? А ты Володя. Верно? А меня зовут Василий Андреевич, тезка, значит, тебе. Ну, пошли, Васи¬лий. Я к тебе в гости пришел.
Он будто сам встречал дорогих гостей, пошире распахнул калитку:
— Заходи, Василий.
Васька покорно шагнул во двор. Молодой человек последовал за ним, не обратив на Володю никакого внимания.
На крыльце стояла Муза Демьяновна — Васькина мачеха. Она ку¬талась в пуховый платок и, зажимая рот, беззвучно плакала, вздра¬гивая жирными плечами. Увидав Ваську, она вдруг громко, на всю улицу завыла:
— Вот он идет, бандюга, отца-матери погубитель! Но Василий Андреевич строго посоветовал:
— Шли бы вы домой, гражданка, простудитесь. Ну, живо, живо. Нечего тут.
Продолжая завывать, но уже потише, Муза скрылась в сенях. Ва¬силий Андреевич опять сделался веселым,
— Ну, пошли, тезка, показывай свой склад.
— Какой еще склад?— хмуро спросил Васька, поглядывая на забор.
Заметив его взгляд, Василий Андреевич сообщил:
— А я, между прочим, мастер спорта.
— А мне-то что.
— Это я тебе сказал на тот случай, если ты меня вызовешь на со¬ревнование по прыжкам через забор. В общем, от меня не уйдешь. Учти.
— Да где я вам склад возьму?
— Я так и знал, что верить тебе нельзя.
— Никто и не просит...
— Ну, тогда я сам тебе что-то покажу. А ты почему без варежек бегаешь?
— Потерял я варежки.
— Другие купить надо.
— На меня не напасешься.
— Давно потерял?
— Не помню.
— С месяц или больше?
— Еще до каникул. Перед Новым годом. На елку ходил. Одну по¬терял, а другая и так совсем рваная была. Закинул я ее.
Василий Андреевич задумчиво сказал:
— До Нового, значит, года. Дай-ка подержу твой портфель, а то ты совсем руки отморозишь. Ну, пошли...
Но увидев, что Васька все еще о чем-то раздумывает и топчется на месте, он приказал:
— Пошли, пошли.
И, крепко положив руку на Васькино плечо, повел его к завален¬ному снегом, старому дровянику.
Все это было так необыкновенно, что Володя просто не мог остаться на месте. Он осторожно двинулся вслед, замирая от страха, что его за¬метят и прогонят и он не увидит самого главного. Он был очень рад тому, что в дровянике оказалось темно, меньше опасности быть за¬меченным.
Выглянув из-за поленницы, он увидел в углу какое-то черное пят¬но. Приглядевшись, он понял, что это люк, ведущий в подполье. Крыш¬ка была открыта. Из подполья пахло керосином.
Василий Андреевич отпустил Васькино плечо и достал из кармана электрический фонарик. Вспыхнул свет. Голубой луч осветил подзе¬мелье. Стало видно какие-то ящики и части машин, густо смазанные желтым машинным маслом.
— Вот тебе и склад,— сказал Василий Андреевич. Васька ничего не ответил.
— Чья работа?
— Моя,— вздохнул Васька.
— Ну, не ври, не ври... — Зачем мне врать?
— Вот и я думаю, зачем тебе врать.
— Я не вру.
— Ты учти, я ведь все знаю. Мне твою честность проверить охота.
— Чего меня проверять. Я один виноват.
— Врешь. Одному такого ящика не поднять.
— А зачем его поднимать? Я по отдельности все натаскивал.
— По отдельности можно,— согласился Василий Андреевич,— если каждую ночь таскать.
— Почти каждую,— хмуро подтвердил Васька. Василий Андреевич погасил фонарик. Снова спросил:
— А в этом месяце?
— Тоже таскал.
— По такому морозу и без варежек?
— А я закаленный.
— Это сразу видно. Врать ты закаленный.
Наверное,- поняв, что совсем заврался, Васька замолчал и только чаще захлюпал носом.
— Врать ты умеешь, но еще плохо. Настоящие воры, знаешь, как врут? Так врут, что даже сами себе верят. А ты вот врешь, а я тебе не верю. Ну, будешь правду говорить?
— Нечего мне говорить.
Тут даже Володя не выдержал и крикнул из-за поленницы:
— Ворюга!
Василий Андреевич мгновенно зажег фонарик.
— О! А ты зачем здесь? Вот ловкач!— с восхищением воскликнул он.— Даже я ничего не заметил. Иди сюда. Слово держать умеешь?
— А то!
— Все, что здесь видел, никому. Понятно? — Понятно!
— Смотри, я на тебя надеюсь. Вот его портфель. Подержи пока у себя. И запомни: Васька — не вор. Ты это брось. Ну, беги домой.
Стоя у ворот своего дома, Володя увидел, как немного погодя мимо него прошли Василий Андреевич и Васька. Сняв свои кожаные пер¬чатки, Василий Андреевич протянул их Ваське:
— Держи.
— Обойдусь.
— Я что сказал!
— А вы как же?
— У меня карманы теплые.
Бросив оба портфеля у калитки, Володя, на бегу срывая свои ва¬режки, закричал:
— Васька, мои возьми! У меня дома еще есть, у печки сохнут.. Василий Андреевич строго спросил:
— Опять ты здесь? А вы, случайно, не вместе это дело провернули?
— Нет уж, вы сюда его не путайте,— вдруг горячо заговорил Вась¬ка.— Один я все сделал. Вовка ничего не знает. И никто не знает.
— Ну, это мы еще посмотрим. Пошли.

Суматошный вечер
В доме стояла такая тишина, что даже из прихожей было слышно, как в дядиной комнате постукивают ходики. Ваоныч уехал на целый месяц куда-то на завод, а Елена Карповна и дядя еще не вернулись с работы. Дома сидела одна тетка, но и она дремала, прислонившись толстой спиной к горячей печи. В это время она всегда, управившись с домашними делами, грела у печки спину и широко, во весь рот, зева¬ла. Зевнет, зажмурившись, перекрестит рот и снова задремлет.
Но сейчас эта обычная тишина почему-то показалась Володе такой гнетущей, словно он остался один во всем доме.
Он в своей комнате застал Таю. Она сидела на сундуке. Рядом с ней стояла ее большая гипсовая собака-копилка. На широкой собачь¬ей морде были грубо намалеваны человечьи глаза с толстыми ресни¬цами и густые черные брови. Одна бровь выше другой, отчего казалось, что собака чего-то не понимает.
Вздыхая и всхлипывая, Тая завязывала на собачьей шее большой желтый бант. Вытирая концами ленты глаза, она сообщила:
—У отца на складе запасные части разворовали.
— Кто тебе сказал?— закричал Володя, но тут же понял, что он чуть не проговорился.
Он сразу вспомнил таинственные посещения неизвестных людей, секретные переговоры, в которых как-то был замешан и Васька. Он подумал, что, наверное, все это имеет отношение к Васькиному складу.
— А ты чего испугался? — спросила Тая.
Не зная, что ей ответить, Володя начал кричать:
— А ты чего тут расселась! Уходи домой, я уроки готовить буду. Тая, вытянув шею и сделав глаза такие же удивленные, как у со¬баки, зашептала:
— Говорят, целую автомашину можно собрать из наворованных частей. Вот ты кричишь, а ничего не знаешь.
— Кто ничего не знает? Я? — опросил Володя и вдруг подумал, что Тая знает все, что ему не полагается говорить.
— Кто тебе сказал?
Тая всхлипнула и вытерла нос желтой лентой. Собака удивленно, смотрела на Володю своими человечьими глазами, будто спрашивала:
— Как же это ты ничего не знаешь? Он хотел рассердиться, но Тая продолжала шептать:
— Никто мне не сказал. Я сама все слыхала. Ты послушай... К нам приходили переодетые сыщики... Чесслово. Четыре сыщика.
— А ты почему знаешь, что они сыщики? — тоже шепотом спро¬сил Володя.
— Знаю. Они все обыскивали, в сундуках и везде. Маму спрашива¬ли, где папка деньги прячет.
Из дальнейшего ее рассказа Володя узнал следующее. Услыхав про деньги, Тая сказала:
— Деньги в этой собаке, но это мои деньги, а не папины, и я их никому не отдам.
Один из обыскивающих поднял собаку и потряс ее. Загремели день¬ги. Он засмеялся:
— Ого, какая тяжелая! Тут, наверное, миллион. Возьми свою со¬баку, девочка, и беги к соседям. Посиди пока там.
Рассказав все это, Тая вздохнула:
— Ну, вот я и сижу.
— А они ушли?
— Не знаю. Они Мне не велели приходить, пока не позовут. Девчонка и есть девчонка. Пока не позовут. Позовут, как же, дожи¬дайся. Ну и просидела бы всю ночь.
Нет, Володя бы ни за что не ушел.
— Ну, сиди тут,— сказал он,— я сейчас. Все узнаю.
Он вошел в прихожую и, открыв дверь, заглянул к дяде. В большой комнате, всегда жарко натопленной и чистой, сейчас было прохладно и неубрано. Все вещи были сдвинуты со своих мест, как во время предпраздничной уборки.
Тетка Александра. Яновна поливала пальму и каким-то своим лип¬ким голосом лениво шептала Музе — Васькиной мачехе:
— А не мне жалуйся — я все одно не помогу. Господу поклонись. Он милостив.
Васькина мачеха всхлипывала, вздрагивая жирными плечами. Уви¬дав Володю, спросила:
— Что они там у нас нашли, под сараем?
— Не знаю я.
— О, господи. Там милиционер стоит. Я говорю, дозвольте дров набрать, так он мне накидал поленьев издали. А потом, смотрю, ушел. Я смотрю, а там уже печать на подполье.
— Печать!— воскликнула тетка и вдруг банка в ее руках задрожа¬ла и вода пролилась на пол.
— И Капитана где-то нет,— продолжала всхлипывать Муза.— На¬делал Васька шуму. Осрамил среди людей. Ну, пусть только появится. Пусть появится!
— Что ты с него возьмешь,— прошелестела тетка,— если он у тебя некрещеный.
— Так если бы он мой был. Мною роженый.
— Господь-то с тебя спросит. Что это ты, спросит он, раба лени¬вая, младенческую душу загубила, разбойника мне возрастила? И в ад тебя, в гиену... К нечистому в судомойки.
— Я тоже некрещеный,— вызывающе сказал Володя. Трясущимися руками, вытирая банку, тетка ответила:
— Мамаша у него коммунистка. У ней своя вера. А ты ни туда, ни сюда. Вот за то и наказывает господь... За то и казнит...
И вдруг она взвыла так, будто кто-то невидимый ударил ее пониже спины, Володе так и показалось, что ее ударили, потому что она не¬ожиданно дернулась и подскочила к Музе. Стеклянная банка выпала из ее дрожащих рук и разбилась. Прыгая на осколках, тетка завыва¬ла, выкрикивая:
— Молись, окаянная твоя душа! Молись, вылезай из дерьма...
Бледное ее лицо, заблестевшее от обильного пота, дрожало, и все на нем: и брови, и глаза, и губы лихорадочно дергалось, словно стре¬милось сорваться со своих мест.
Она наскакивала на ошалевшую Музу и, как слепая, хваталась за что попало. Осколки трещали под ее ногами.
— Гляди на нее, господи, гляди на сукину внучку, блудодейку!.. Отворяя ворота лона Христова, гоню заблудшую овцу... Господи, при¬ми ее, поганую...
Так, мешая молитву с руганью, тетка загоняла Музу в какие-то ворота, а перепуганная Муза мелко крестилась и взвизгивала:
— Ой, да что ты! Ой, господи...
Все это было немного страшновато, но зато здорово смешно. Две толстые растрепанные бабы, пыхтя и повизгивая, возились перед ико¬ной. Исхудавший, наверное, давно не кормленный бог грозно погляды¬вал на них из-под потолка. Подняв два пальца, он словно бы подначи¬вал свою хозяйку:
— Так ее, валяй, сыпь ей как следует!..
Володя смеялся, стоя на всякий случай около двери. Вдруг около него появилась Тая.
— Ну, что ты смеешься-то!— закричала она и деловито прика¬зала:— Неси холодной воды скорее.
Когда Володя принес из сеней ковш ледяной воды, тетка, закрыв глаза, лежала на полу. Толстое тело ее мелко дрожало. Тая держала ее голову у себя на коленях. Она велела Володе намочить полотенце и вытерла потное лицо матери.
— Ничего тут смешного нет,— хмуро сказал она.— К ней бог при¬ходил, если хочешь знать.
— Ой, господи,— испуганно взвизгнула Муза. А Володя сказал:
— Никто сюда не приходил. Врешь ты все. Никакого бога нет... В это время тетка открыла глаза и заплакала. Она мелко дрожала
всем телом и плакала, злобно причитая хриплым голосом:
— Господи, да что же ты смотришь-то. Разрази их, идолов — гос¬поди...
Она поднялась и, усаживаясь на стул, продолжала кричать, подби¬вая своего бога на какие-то пакости. На нее противно было смотреть, так она орала и тряслась на своем стуле. Как будто кто-то боится ее бога. Володя сказал:
— Дураки вы все...
Но в это время сильно хлопнула входная дверь.
— Ой, ктой-то это? — взвизгнула Муза.
— Ага!— злорадно захрипела тетка.— Боитесь.
Все примолкли. Входная дверь хлопнула, но никто не вошел. В ко¬ридоре и в прихожей было по-прежнему тихо.

Рецидивист Павлик...
Вначале Васька не замечал холода, но когда начало темнеть и мо¬розный туман, обволакивая дома, пополз по улицам, он начал под¬прыгивать.
Заметив это, Василий Андреевич скомандовал:
— Побежали. Кто скорее!
Васька побежал ленивой рысцой, а Василий Андреевич, работая локтями, как на беговой дорожке, вырвался вперед. Тогда Васька раз¬задорился и, желая показать свою резвость, тоже поднажал и скоро перегнал своего провожатого. Бегал Васька отлично, но скоро понял, что соперник у него тоже бегун не из последних и потому старался изо всех кил. Словом, когда входили в коридор милиции, оба так тяжело дышали, что дежурный милиционер спросил:
— Удирал, товарищ старший лейтенант?
Вытирая лицо платком, Василий Андреевич весело ответил:
— Едва догнал.
— Ну?— удивился дежурный.— Смотри, какой бойкий шпингалет...
Милиционер был маленький, пожилой, черноусый, и когда он удив¬лялся, на его лице все как-то лезло вверх: и густые космы бровей, и глаза, и усы. Ваське показалось, что даже шапка приподнимается и, покачиваясь, парит над головой.
Василий Андреевич опросил:
— В десятой есть кто-нибудь?
— Один Павлушка.
— Что-то он часто.
— Второй раз за эту неделю,— доложил дежурный.
— Ну, тебе не будет скучно,— обернувшись к Ваське сказал Васи¬лий Андреевич,— Павлушка парень веселый...
— Теперь дорогу узнал, сам является и прямо идет в десятую.
— Рецидивист,— засмеялся Василий Андреевич,— по два привода в неделю.
Следуя по коридору за Василием Андреевичем, Васька со страхом ожидал встречи с закоренелым преступником, отчаянным Павлушкой, который совершает по два преступления в неделю и после чего сам на¬хально является в милицию.
Не без опаски приблизился Васька к двери с цифрой десять. После пробежки по морозу лицо его пылало, а в груди вдруг стало так холодно, будто он на спор съел шесть порций мороженого.
Дверь распахнулась, отчаянный Павлушка сидел на опрокинутом стуле. На его голове была надета старая милицейская фуражка. Уви¬дав лейтенанта, он закричал:
— Раздавлю!
— Ну, вот тебе товарищ,— сказал Василий Андреевич, подталкивая ошалевшего от неожиданности Ваську.— Он тут с тобой поиграет, а скоро, наверное, и бабушка придет.
Васька возмущенно захлюпал носом. Здорово его разыграли: с трепетом ожидал попасть в компанию матерого бандита, а вместо этого подсовывают самого обыкновенного, ничем не замечательного мальчишку. Лет ему не больше четырех, он весь еще какой-то розовый, пухлый, вихрастый. Одет в коричневый вельветовый костюмчик с бе¬лым воротничком.
Чтобы ловчее было играть, он снял валенки и бегал в одних чулках.
Упоминание о бабушке ничуть его не обрадовало:
— А я не хочу,— жизнерадостно заявил он.
— А нас с тобой и не спросят. Бабушка у тебя, сам знаешь, какая. Василий Андреевич поднял палец и вытаращил глаза, наверное, для того, чтобы подчеркнуть крутой характер бабушки, такой крутой, что даже он, лейтенант милиции, побаивается ее.
Он ушел. Васька стоял у двери. Он уже понял, что попал в детскую комнату и был убежден, что мера эта временная. Наверное, Василий Андреевич надеется на Васькино чистосердечное признание. Не знает он, чем пахнет это признание. Смертью оно пахнет, вот чем. Убьет его Капитон за это обязательно. Уж лучше пойти в колонию для малолет¬них. По крайней мере жив останешься.
А Павлик, весело глядя на него, опросил:
— Ты тоже потерялся?
Не поняв вопроса, Васька мрачно отвернулся, а Павлик продол¬жал:
— Ты боишься, что тебя не найдут? Да?
— Никто меня и не терял.
— Сам пришел?
— Ну, сам... а тебе что?
Оглянувшись на дверь, Павлик заливисто засмеялся, подбежал к Ваське и потянул его за воротник. Васька присел на корточки, и Пав¬лик сейчас же приник к его уху всей своей пухлой мордочкой. Теплая щека прильнула к Васькиной щеке, теплые губы зашевелились около уха, и Васька услыхал теплые слова:
— Они думают, что я все теряюсь, а я и не теряюсь вовсе. Я сам прихожу.
— От бабушки удираешь. Да?
— Ну, что ты! Нет. Бабушка от меня удирает! Павлик снова звонко засмеялся.
Все это насторожило Ваську. Он отстранил от себя Павлика и по¬удобнее уселся против него на ковре. Нет, тут что-то не так. Этот пар¬нишка не так прост. 0н скорее всего, наученный парнишка. Такие тоже соображают.
— Врешь ты все,— мрачно перебил его Васька.
— Да нет же...— Павлик округлил глаза и снова потянулся к Васькиному уху, но тот отодвинулся.
— Ты мне в ухо не нашептывай. Говори нормально.
Все время посмеиваясь и поглядывая на дверь, Павлик начал рас¬сказывать что-то про бабушку, про кино, про детский сад... Васька сра¬зу ничего не мог понять, а когда разобрался, то восхищенно восклик¬нул :
— Вот это бабка! Вот это сообразила! Значит, сама в кино, а тебя в милицию? Ловко!

...И его бабушка
Дело обстояло так. В детском садике не хватало мест, а у Павлика, кроме папы и мамы, которые весь день работали, еще была бабушка. И все были уверены, что ребенок присмотрен и может подождать, пока выстроят еще один детский сад. Но почему-то никому и в голову не приходило, что ребенок за это время вырастет и пойдет в школу.
Бабушка и в самом деле хорошо ухаживала за внуком. Он всегда ходил чистенький, вовремя накормленный и оттого очень жизнера¬достный.
В общем, бабушка любила внука, но это не означало, что любовь вытеснила все прочие радости жизни, доступные ее возрасту. Она по¬сещала все агитпункты своего района и, если было время, то прихва¬тывала и соседние районы. Слушала все лекции и беседы, отлично зна¬ла все, что делается в странах народной демократии, разбиралась во всех происках поджигателей войны, была знакома с кибернетикой, с ракетной техникой и с лучшими способами выращивания кукурузы. Нечего и говорить, как обожала она кино.
Этого последнего увлечения своей бабушки Павлик не разделял. В кино надо было сидеть спокойно, а ой этого не умел. Больше пяти минут он не выдерживал. А так как характер у него был веселый, то он вообще не мог сидеть в темноте и смотреть, как на экране что-то происходит без его участия. И он не выносил одиночества, ему требова¬лось общество.
Не все зрители разделяли этих его желаний. Чаще всего они жа¬ловались на него директору кино. И вдруг было объявлено, что зрители с маленькими детьми в зал не допускаются. Это был удар для бабуш¬ки. Она слегка поскандалила с билетершей и, ничего не добившись, вы¬шла из кино и бессильно присела на скамеечку у чьих-то ворот.
А Павлик, между тем, прогуливался по тротуару и забрел очень да¬леко от того места, где бабушка медленно приходила в себя. Когда, наконец, начала соображать, что творится вокруг, то прежде всего хва¬тилась внука.
Павлика нигде не было.
Она всполошилась. Бросилась в одну сторону, в другую, добежала до угла, и тут она должна была прислониться к стенке и перевести дух. Ее внук сидел на руках у милиционера и пытался завладеть полосатой палочкой.
Сгоряча бабушка бросилась к нему. Ну, конечно, не очень-то стреми¬тельно она бросилась — не те годы, чтобы бросаться. Она думала, что бросается, когда, раскачиваясь из стороны в сторону, она двигалась вперед. А пека она раскачивалась, милиционер дошагал до своего отде¬ления и скрылся там вместе с Павликом.
К этому времени бабушка окончательно пришла в себя и поняла, что все получилось очень хорошо. Теперь вся милиция охраняет ее внука и несет за него полную ответственность. Она была городская, житейски очень грамотная бабушка. Она отлично разбиралась во всех граждан¬ских правах и обязанностях.
Сообразив все это, она отдохнула и спокойно пошла в кино. Когда окончился сеанс, она тут же из автомата позвонила в отделение мили¬ции. Охая и причитая, она спросила, не попадался ли мальчик в корич¬невой меховой шубке, подпоясанной красным пояском.
— Такой уж он у нас непоседливый, такой вертолет, стоит на минут¬ку отвернуться, как уж его и нет... Искали его искали, все ноги оббили, спасибо добрые люди надоумили...
А Павлик отлично проводил время в детской комнате и ни за что не хотел уходить домой. Здесь ему все очень нравилось: и ковер на полу, и всевозможные игрушки, а, главное, старая милицейская палочка.
Как уж было сказано, человек он был очень жизнерадостный, счи¬тавший, что все на свете принадлежит ему. Дома это его мнение не всегда встречало поддержку, а здесь он оказался властелином всего, что только замечали его быстрые глаза. Захотел палочку — дали, об игрушках и говорить нечего. Вот это жизнь!
Через несколько дней, когда Павлик с бабушкой очутился около кино, он недолго раздумывал. По знакомой дорожке добежал до посто¬вого милиционера и тот, признав знакомого нарушителя порядка, отнес его в детскую комнату.
В третий раз Павлик, не обнаружив постового на его постоянном месте, не растерялся, а сам, прямым ходом, направился в отделение.
Бабушка стояла за углом и напутственно помахивала рукой. Убедив¬шись, что внук вошел в знакомую дверь, она поспешила в кино. А ло¬гом так и пошло. Раза два-три в месяц Павлик отправлялся в мили¬цию, а бабушка — в кино.
Однажды дежурный сделал ей замечание:
— Плохо наблюдаете за внуком, гражданка, который раз теряете? У бабушки по румяному лицу пробежали многочисленные лучики морщинок, таких улыбчатых и светлых, словно весенние ручейки под солнцем. Она вдруг сделалась до того похожей на своего внука, что суровый начальник не выдержал. Он засмеялся и сказал вовсе уж не официально:
— Да ну вас...
Рассказав все это, Павлик закончил:
— Вот так я сюда все хожу и хожу. А бабушка все говорит: «Ну, я теперь за Павлика спокойна». А когда ты вошел, я подумал: медведь. А это у тебя такая шуба лохматая, как собака...
И хотя Васька, занятый своими неве¬селыми мыслями, ничего не ответил, Пав¬лик все продолжал что-то болтать и зали¬ваться своим серебряным смехом.
А тут, наверное, кончился сеанс в кино, и бабушка явилась за своим внуком. Сразу было видно, что пришла Павлушкина бабушка — она была такая же маленькая и очень разговорчивая.
— Что это ты — такой большой и потерялся? — спросила она у Васьки,
— Он не потерялся, он по делу,— пояснил черноусый дежурный, стоя в дверях.
— Смотри-ка, такой маленький и уж по делу? — опять удивилась она, рассматривая Ваську прищуренными веселыми глазками.
— Родители у тебя есть?
— Есть.
— Смотри-ка. И учишься?
Васька только шмыгнул носом и ничего не ответил. Подумаешь, все ей надо знать. Но бабушка продолжала свои расспросы: — В какой школе учишься-то, паренек?
Узнав, в какой школе, она захотела узнать, как зовут учительницу. Тут уж Ваську прорвало:
— А вам-то зачем это знать?..
— Да, пожалуй, и не говори, я и сама знаю: учительницу твою зовут Мария Николаевна.
— Это моя мама! — закричал Павлик.— Хочу к маме! Васька растерялся, а бабушка уже переключилась на внука. И, одевая его, она не переставала говорить:
— Да ты хоть минутку постой. Только отвернешься, а его уже и след простыл. Детскую комнату, спасибо, при кино открыли, так он я оттуда убегает. Прямо беда. Пока сеанс высидишь, ну вся как есть переволнуешься.
— Плохо у вас, видать, получается, — не без ехидства посочувство¬вал черноусый.
— Это у вас в милиции плохо получается!..— накинулась на него ба¬бушка...— Ишь ты, какой усатый. Сами ребенка привадили, сами и от¬важивайте. А у меня так очень прекрасно все получается... Ну, всего вам хорошего... Павлик, дай дяде ручку.
Но Павлик не дал дяде ручку. Глядя на дежурного блестящими глазами, он взял под козырек.
— Ого, службу знает! — засмеялся черноусый и тоже взял под ко¬зырек.

Васька остался один
Ушла бабушка и увела своего веселого внука, а Васька остался до¬жидаться неизвестно чего. Они сейчас идут себе по улицам, не торопят¬ся; дома Павлушка, может быть, расскажет про мохнатую куртку, по¬хожую на медведя. Расскажет и заливисто рассмеется. Что ему, люби¬мому, согретому, накормленному. Ему хорошо. Вон, даже милиционеры играют с ним. Милиционеры! О родителях уж и говорить нечего. Конеч¬но, уж Мария Николаевна не разговаривает с ним своим строгим школьным голосом.
А Ваську кто-нибудь любит? Кому он дорог? Вот сидит, дожидается нового подвоха от своей мачехи-жизни. Сидит. Один. В детской ком¬нате. На ковре. А на окнах — решетки.
Васька взял полосатую милицейскую палочку и ему показалось, что она еще сохранила немножко тепла от пухлых ладоней Павлика. Это ребячье, домашнее тепло окончательно добило Ваську. Сразу вспомнилось все, что пришлось пережить и вытерпеть за один только день: доброжелательные взгляды девочек, первая в жизни пятерка, репетиция, где он понял, какой он сейчас нужный, какой он не послед¬ний в школе человек, а потом вдруг появились мечты. Тоже впервые в жизни.
Вот какой прожил он день!
И все сгорело сразу, в одну минуту.
Черноусый объяснил: «этот по делу». Вот и все, что осталось. Дело. Васька — вор! Ох, и тяжело же бывает человеку в детской комнате, среди игрушек, за решеткой.
А Павлушке и милицейская палочка — игрушка, а милиционеры — добрые друзья. Хорошо жить на свете честному человеку!
До того Васька задумался-загоревал, что не заметил, как вошел Василий Андреевич — старший лейтенант.
— Отогрелся?— спросил он.
— Ага...— Васька судорожно глотнул воздуху и опустил голову, чтобы спрятать непрошенную слезу.
Но Василий Андреевич не захотел замечать Васькиной слабинки, он даже отвернулся, чтобы подобрать разбросанные Павликом игрушки. Будто у старшего лейтенанта только и забот, что подбирать игрушки.
А Ваське нечем даже слезы утереть, и они капают прямо на ковер. Пошарил по карманам, нашел варежки, которые Володька сунул ему в последнюю минуту, и еще больше расстроился. И на слезы обозлился: текут они и текут, как у девчонки. И из глаз текут, и, непонятно почему, из носа.
А Василий Андреевич спрашивает:
— Совсем отогрелся?
— Со-оовсем,— озлобился Васька, не в силах справиться с против¬ной дрожью во всем теле.
— Да ты что же это?
— А то вы не видите?
— Все, я брат, вижу.
— Ну и нечего тут.
— Я тебя, тезка, понимаю, ты не думай.
— А чего мне думать-то.
— Думать всегда не мешает.
— Вам хорошо, вы за решеткой не сидели.
— А ты сидел?
— А я сижу.
— Это еще не та решетка, за которой сидят. Это, учти, детская комната.
— А решетка?
— Придет время, снимем.
Засовывая варежки в карман, Васька спросил:
— В колонии тоже, скажете, решеток нет?
— В какой колонии?
— Будто не знаете...
— Я-то знаю, а тебе зачем?
— Куда же мне теперь?
— Вот я и сам думаю: куда же тебя теперь?— вздохнул Василий Андреевич. Он сел на стул против Васьки и, пристально глядя на него, спросил:
— Куда тебя?— и задумался.— Сам-то как думаешь?
Васька растерялся. Еще ни один человек на свете никогда не раз¬думывал о нем, о его намерениях, и не спрашивал его.
— А мне это все едино.
— Дома у тебя плохо...— продолжал раздумывать Василий Андрее¬вич.
— Откуда вы все знаете?
— Не все я еще знаю, вот беда.
Теперь уж и Васька задумался, а Василий Андреевич безнадежно спросил:
— В школе-то у тебя как дела?
— В школе!— Васька просиял и неожиданно для себя и для своего собеседника сказал с откровенной гордостью: — Хорошо у меня в школе.
На одно только мгновение блеснула улыбка на измученном Васькином лице: и все его веснушки, и покрасневший от переживаний носик-репка, и глаза, и следы слез «а щеках,— все вдруг расцвело и залико¬вало.
И этого мгновения было довольно для того, чтобы заметить, как вдруг открылось в человеке все, что в нем есть самого лучшего.
Василий Андреевич, спрашивая о школе, по правде говоря, и не на¬деялся услыхать ничего сколько-нибудь утешительного. Ведь, даже не зная Ваську, по одному только его виду каждый бы определил: да, мальчик этот — не из первых ученик,— школа для него — тяжкая обуза, и ходит он туда только потому, что гонит отец, а отец гонит потому, что иначе нельзя. Попробуй-ка не пошли мальчишку в школу — неприятно¬стей не оберешься, а их и без того хватает.
Васькин ответ так удивил Василия Андреевича, что он растерялся и не сразу начал задавать вопросы, выяснять разные подробности сложной Васькиной жизни.
Но сам-то Васька был не мастер объяснять разные тонкости своего душевного состояния, тем более, что и увлечение театром, и связанные с этим увлечением жизненные успехи свалились на его рыжую голову, как снег с крыши.
Поэтому допрос затянулся, пака выяснилось, что школа для Васьки с некоторых пор перестала быть обузой. Скорее, наоборот, именно в школе нашлось для Васьки живое дело.
— А теперь я что-то тебя совсем не понимаю,— сказал Василий Андреевич.
— Все, по-моему, понятно.
— Это по-твоему.
— А по-вашему?
— А по-моему, заврался ты окончательно.
— Я вам всю чистую правду...
— Где же тут правда: хочешь стать актером, а таскаешь какие-то запасные части. Зачем они тебе? Вот если бы ты техникой увлекался,
тогда бы я тебе поверил... Ну, чего притих?
— А чего мне притихать-то.
— Наверное, говорить нечего.
— А если мне от вас доверия нет.
— Доверие, тезка, заслужить надо.
Спрятав нос в свой лохматый воротник, Васька тихо сказал:
— Убьет он меня, вот что вы учтите.
— Отец?
— Он. Убьет.
— За что? Ты же еще ничего не сказал.
— Потому и не оказал.
— Отца прикрываешь? А я и без тебя все знаю. Хочешь, скажу? У вас там целая компания работала: одни воровали, другие продава¬ли, а третьи прикрывали. Верно? Я вот не знаю только, чем ты зани¬мался.
— Ничего я не делал.
— Правильно. Ты воров прикрывал. А это, знаешь, самое последнее дело. Молчишь? Тебе отец велел: если воровство обнаружится, всю вину на себя принять, с маленького опросу меньше. Им — тюрьма, а тебе — ничего. Так ведь дело-то было?
— Так,— с отчаянием признался Васька.— Все так и было. А теперь что?
— А теперь иди домой и молчи.

Суматошный вечер продолжается
Входная дверь захлопнулась и наступила тишина.
— Боитесь...— злобно прошипела тетка и замерла, прислушиваясь. Муза от страха перестала даже дышать.
Никто не вошел, ничьи шаги не простучали по коридору и это в са¬мом деле было так страшно, что Володя сейчас бы не решился один выйти в прихожую — неизвестно еще, кто там притаился в темноте и для чего притаился.
Но в это время Тая прошептала:
— Ага. А говоришь — нет бога. А сам боишься.
— Дура. Я жуликов боюсь. А вовсе не бога,— презрительно ответил Володя, но в это время снова громко хлопнула входная дверь.
На этот раз послышались торопливые тяжелые шаги и в комнату, сопя, вбежал дядя. Он так резво вбежал, что сразу не смог остановить¬ся и с разгона дал еще два круга по комнате. То есть так могло пока¬заться, что он с разгона не может остановиться, в самом деле он бегал по комнате, для чего-то осматривая вещи. Как будто он их сто лет не видел, так он их осматривал. Володе показалось, что он даже обнюхи¬вает их, как большая собака.
После этого «беглого» осмотра, он повалился на стул и снял шапку.
— Что нашли?— хриплым шепотом спросил он, намекая на недав¬ний обыск.
— Да чего у нас-то искать?— ответила тетка.— Ничего и не нашли.
— А собака где? Тая сказала:
— Я ее к Володе унесла. Сейчас принесу.
— После принесешь. Пусть там постоит. Ты не возражаешь?— спросил он у Володи.
— А мне что, пусть стоит,— согласился Володя.
Расстегивая пальто и разматывая шарф, дядя посоветовал Музе:
— Шла бы домой. Капитон ждет.
— Пришел?— засуетилась Муза.
— Ступай, говорю, ступай, дожидается.
Заохав, Муза запахнула свою шубку и убежала домой.
— Намаялся я на сегодняшний день,— прогудел дядя. Володя пошел к двери, дядя спросил:
— Ваську не видал?
— В милиции Васька.
— Убьет его Капитон.
— Ах, тошно мне,— прошептала Тая, прикладывая ладони к щекам, Володя спросил:
— Как это убьет?
Не отвечая, дядя сказал:
— Дураки. Воровать берутся, а сами не умеют. Ну, ступай.
Дома ярко светила лампочка над столом. На сундуке стояла белая собака и удивленно посматривала на Володю. Он вздохнул.
— Эх ты, собака!
Плохо, когда человеку в одиночку приходится переживать такие не¬вероятные неприятности, плохо, и как-то еще труднее становится жизнь и без того сложная и зачастую непонятная.
Володя погладил холодную, гладкую собачью голову и сказал:
— Вот, собака, какие у нас дела. Если бы ты живая была, так хотя бы полаяла, и то веселее.
И вдруг раздался тяжкий всхлипывающий вздох. Володе показалось что это собака, отвечая на его одинокие думы, вздохнула и сейчас из¬даст короткий сочувственный скулеж.
Он посмотрел на собаку. Она по-прежнему смотрела на него пусты¬ми черными глазами, недоуменно подняв одну бровь. Но Володе по¬казалось, что концы желтого банта «а собачьей шее легонько шевель¬нулись.
— Ты что?— спросил Володя.
Собака снова всхлипнула и вдруг человеческим голосом прогово¬рила:
— Вовка, это я.
Володя вздрогнул и обернулся. На пороге спальни стоял Васька в своей мохнатой облезлой куртке, растрепанный, опухший от слез и, видать, очень обозленный.
— Это я, Вовка,— повторил он, судорожно вздыхая.— Я у тебя скрываюсь. Ты меня не выдавай.
— Клянусь, Васька!
— Ворюга Капитон меня убить хочет.
— Это я знаю...
— Кто сказал?
— Дядя.
— Запри дверь,— шепотом сказал Васька.
— Давай выключим свет,— так же прошептал Володя.
В полной темноте они прошли в спальню. Васька сиял свою куртку, бросил ее на пол, и они оба тут же устроились на ней.
Неизвестно почему, но им казалось, что на полу около широкой кровати они будут в большей безопасности, чем, окажем, на стульях, или на сундуке.
Над ними слабо светился прямоугольник фонаря. Васька посмо¬трел на него и вздохнул тяжело, как в волю настрадавшийся чело¬век.
— Окно, чтоб на небо лазить,— сказал он.
— Звезды видно,— ответил Володя.— Вот лежу и будто надо мной небо. Всякие звезды отсвечивают...
— Здорово!
— Это дедушка придумал.
— Вот оттого ты и растешь такой положительный.
— От звезд?
— От звезд. И обедаешь ты каждый день.
— А ты?
— От Мурзилки дождешься! Она на ходу спит. Картохи не сварит. А у тебя все готовенькое.
— Слушай, Васька,— предложил Володя,— ты, знаешь что, пере¬ходи пока жить ко мне... Все равно я один.
— Так я бы с радостью.
— Давай. Места хватит.
— А что кусать будем? Тебя тетка накормит, а меня?
— Чего-нибудь сообразим. Ты, главное, не тушуйся.
— Я не тушуюсь. Мне домой все равно нельзя.
— Убьет?
— Убить не убьет, а жить не даст...
— А за что?
Тогда Васька, уже больше не таясь, рассказал все.
— Ну, сюда он не сунется,— сказал Володя.
— А мне все равно. Я бы его сам убил, да силы мало.
— А зачем ты из милиции сбежал?
Васька горестно махнул рукой, вздохнул и спросил:
— Слушай, Вовка, у тебя еда какая-нибудь найдется?
— Да я и сам, как из школы пришел, ничего еще не ел.
— Ты иди, попроси, будто для себя. Смотри не проболтайся только.
— Кому ты говоришь...
Володя осторожно пошел к выходу. Вдруг кто-то очень громко и нетерпеливо постучал в дверь и послышался раздраженный Тайкин голос:
— Ты там уснул, что ли? Да Вовка же! Открой!
— Зачем?
— Володька, скорей!
Васька собирается в путь
Наконец, Володя открыл дверь. В прихожей стояла Тая с тарел¬ками в обеих |руках. Над тарелками поднимался пар.
— Дурак какой,— закричала она, вбегая в комнату.
Поставив тарелки на стол, она затрясла обожженными пальцами и закричала:
— Подумаешь, какой! Еще и не открывает...
— А тебе-то что?
— А мне все равно. Еще и замыкается, подумаешь.
— Ну, чего ты расшипелась?
— Включай свет. Это нам с тобой обед и ужин, все сразу.
— Это и все?
— Сейчас хлеб принесу и каша еще будет. Не плачь.
— Хлеба тащи побольше.
— Проголодался?
— Сама знаешь, целый день не ели. Кашу накладывать будешь, смотри не растеряйся. Я знаешь, как натерпелся за день.
— Ох, Володечка, бедненький,— вдруг жалостливо проговорила Тая, взявшись ладонями за свои щеки.— Уж накормлю тебя сейчас, накормлю!..
Вот и пойми их — девчонок: то шипела, как кошка, а то вдруг, смотри, какая ласковая сделалась. Как кошка.
Он давно уже заметил, что, как бы мама не сердилась, но стоит только ему прикинуться голодным или даже просто заскучать, как она сразу начинает гладить по голове и говорить ласковые слова. Но ведь то мама. Наверное, все они такие. И маленькие, и взрослые.
Тая убежала за хлебом и за кашей, а Володя, не теряя даром вре¬мени, достал из буфета чистую тарелку и перелил в нее свой суп.
— Васька,— шепотом проговорил он, заглядывая в темную спаль¬ню,— держи борщ.
Принимая тарелку, Васька отчаянным шепотом предупредил:
— Вовка, держись.
— Сам знаю.
— Она вредная. Я слыхал, как она к тебе ластится. Гляди!
Но в это время в коридоре послышались шага, Володя бросился к столу. Когда вошла Тая, он уже сидел на своем месте и делал вид, что глотает борщ и при этом захлебывается от жадности.
— Не мог уж дождаться,— заворчала Тая, очень довольная тем, что она разыгрывает старшую и ей подчиняется Володя, который обычно не очень-то баловал ее своим вниманием.
Он положил ложку. Отдуваясь и поглаживая себя по животу, сказал:
— Повторить бы с голодухи не вредно.
— Подожди, сейчас добавку принесу.
Пока она ходила за добавкой, Володя передал Ваське хлеб. Пришла Тая, принесла полную тарелку манной каши и, усажи¬ваясь за стол, сообщила:
— А борща нет: Капитон все съел.
Сразу забыв, что он хочет есть, Володя спросил:
— Капитон?
— Да он давно у нас сидит. Как ты ушел, так он почти сразу и явился:
— Он чего?
— Ну, чего... Водку пьют, ругаются. Нам потому ужинать здесь ве¬лели, чтоб мы не слушали. Ты ешь, ешь, а то остынет.
— Что ж ты сразу не сказала?
— А чего говорить? Ваську они ругают.
Как и всегда в минуту возбуждения, у Володи зачесались руки и ему захотелось выкинуть что-нибудь отчаянное. Он стукнул по столу лож¬кой:
— Васька находится в надежном месте,— сказал он, вспомнив пьесу из жизни разбойников.
Замирая от предчувствия, что сейчас ее посвятят в тайну, Тая спро¬сила:
— Он  где? Володичка!..
— Этого ты никогда не узнаешь. Он под защитой друга!
— Значит, здесь!— решила Тая.
— Не болтай.
— Володичка, я никому не скажу, чесслово! Он здесь. Да?..
И вдруг она приложила ладони к щекам и глаза ее расширились:
— Ох, тошно мне!
На пороге спальни стоял Васька, рыжий, лохматый, грозный. Он погрозил кулаком:
— Замри, Тайка!
Она сильно затрясла своими косичками и для убедительности креп¬ко зажмурила глаза:
— Замерла.
Не разжимая кулака, Васька потер им свой припухший от пережи¬ваний носик и сказал:
— Теперь мне надо скрываться.
— Мы тебя не выдадим!— заверил Володя.
— От Капитана здесь не скроешься. Он учует. Нос у него, как у собаки...
— Куда ты, Васька?— опросила Тая.
— Потом сообщу,— загадочно ответил Васька, как будто еще не пришло время разглашать место своего изгнания, а на самом деле он просто не знал, куда ему деваться.
— Ребята,— спросил Васька,— у кого сколько денег есть? Уезжая, мама сказала, что деньги она оставила у Ваоныча и когда надо будет на тетради или в кино сходить, то чтобы обращался к нему. Володя недавно взял пять рублей и еще не успел истратить. Свои день¬ги он хранил в портфеле, считая, что они могут понадобиться ему каж¬дую минуту.
— Вот,— сказал он, выгребая из портфеля скомканный рубль и сколько-то мелочи,— вот, все остатки.
— Кошкины слезки,— вздохнул Васька.
— А все мои деньги в собаке,— сообщила Тая.— Мы сейчас возьмем.
— Не жалко?
— Подумаешь... Все поглядели на собаку, а Володя спросил:
— А как достать?
— Ножом,— деловито ответила Тая.— Я всегда ножом. Денежки высыпаются, а рубли никак.
Васька презрительно усмехнулся:
— Тащи сюда кашу.
— Зачем?
— Собаке дадим. Поест, раздобрится, может быть.
Он взял со стола нож и подошел к собаке. Она, удивленно подняв бровь, смотрела на него, на Таю, держащую тарелку с кашей в обоих руках. Васька обнял собаку положил ее к себе на колени и провел но¬жом по каше.
— Ловись рыбка, большая и маленькая,— проговорил он, осторож¬но погружая лезвие ножа в щель.
Тайна  белой собаки
Васька не торопясь вытащил нож из щели копилки. К ножу прилип¬ло два гривенника и рублевая бумажка.
— Здорово!— одобрил Володя.
— Дай-ка собачке еще кашки,— подмигнул Васька.— Ловись, рыб¬ка...
Показался уголок какой-то бумажки, прилипшей к ножу. Тая пере¬дала тарелку Володе и, ухватившись за этот уголок, вытащила всю бумажку. Развернула и ахнула:
— Сотняга!
— Сто рублей!..
— Ух ты!— воскликнул Васька.— Вот так рыбка!
— Откуда такая взялась?— удивилась Тая и было видно, что она и в самом деле не знает, как попали в ее копилку такие крупные день¬ги. Отец давал ей мелочь, и очень редко рубль или три, причем он всегда следил, чтобы она опустила деньги в копилку.
А Васька снова вытащил сторублевку. Тая опять удивилась:
— Как она туда попала?
При этом у нее сделались такие же непонимающие глаза, как у ее собаки. А Володя рассмеялся:
— Бог послал.
— А ты не смейся, не смейся. Ох, смотри-ка, еще сотняга! Васька только сопел, да вытаскивал бумажку за бумажкой. Тая сти¬рала с них клейкие следы каши и раскладывала на столе для просушки.
— Сколько?— спросил Васька.
— Десять.
— Вот какая богатая у тебя собачка. А ты и не знала.
— А я и не знала. Это папка, наверное, по ночам бросает сторублев¬ки. Он всегда по вечерам считает деньги...
— Откуда у него столько? — спросил Володя.
— В карты выигрывает,— ответила Тая.— Он чуть не каждый вечер у Капитона выигрывает. Васька засмеялся:
— В подкидного дурака. Мой батька тоже каждый раз у твоего вы¬игрывает.
Ребята так увлеклись, что не заметили, как дверь тихо приоткрылась и из прихожей высунулась круглая, красная физиономия Капитона.
— Эге! — прохрипел он.— Да у вас тут малина!
Тая сразу подняла визг. Это уж у девчонок обязательно: еще не поймут ничего, и даже испугаться не успеют, а визг такой подымут, что все кругом пугаются.
Капитон явно опешил и даже застыл в дверях и вдруг он почувство¬вал удар по лбу и затем что-то теплое и густое хлынуло на его лицо и залило глаза.
— Убили! — хрипло заревел он, опускаясь на пол.
Весь вечер Володю так и подмывало совершить какой-нибудь отча¬янный поступок, но все не находилось для этого достаточно сильного толчка. Словно какая-то неведомая рука закручивала в нем тугую пружину нерассуждающей мальчишеской отваги. Не хватало только толчка, после которого уже ничем бы невозможно было удержать бурное рас¬кручивание этой пружины.
Появление Капитона и мгновенно возникшая с этим появлением опасность для Васьки явилось таким толчком. Пружина сработала без¬отказно и точно: Володя схватил тарелку с кашей и метнул ее в голову Капитона.
— Васька!— азартно воскликнул он.— Беги к дяде Васе!
Тая визжала без передышки. Капитан что-то орал, отплевываясь бе¬лыми сгустками каши и призывая на помощь. Он все еще никак не мог сообразить, в какую же историю он влип и только старался протереть хоть бы один глаз, чтобы увидать, что делается на белом свете. Сначала он испугался, решив, что кровь заливает лицо, но скоро он по вкусу определил, что это манная каша. Испуг прошел, и он все силился по¬нять, откуда эта каша свалилась.
Он сидел на полу, ослепленный, и, отплевываясь кашей, ругался страшными словами. Вокруг бесновались и орали ребятишки, слыша¬лись возбужденные голоса взрослых. Потом вдруг раздался тяжелый глухой стук, что-то упало на пол и затем сразу стало тихо. Тишина на¬ступила так внезапно, что Капитану показалось, будто он вдруг еще и оглох.
Он страшно испугался, неожиданно прозрел и сразу понял, отчего это все замолчали. Он и сам онемел на минуту. И было от чего.
На полу около сундука, среди гипсовых осколков, лежали деньги. Груда серых сторублевых бумажек, плотно сложенных для того, чтобы они пролезли в узкую щель копилки, пересыпана блестками монеток. Денег было так много, что казалось просто невероятно, как они могли поместиться в одной, хотя и в очень большой гипсовой собаке.
— Да тут малина! — снова воскликнул Капитон и, не поднимаясь с полу, потянулся к деньгам.
— Грабют! — истошно завопил дядя.— Частную собственность на¬рушают.

Зашибу!
Он с размаху кинулся на груду денег, сел на них и торопливо начал подгребать их под себя вместе с гипсовыми осколками. А Капитон, хрип¬ло рыча и завывая, проворно бегал на четвереньках вокруг, как боль¬шая жирная собака, и все норовил выхватить хоть одну сторублевку. В то же время он отмахивался от тетки, наседавшей на него с тылу с по¬лотенцем в руках.
Дядя отпихивал Капитона длинными ногами в огромных валенках и громовым голосом истошно орал:
— Зашибу! Убери лапы!
— Дура,— хрипел Капитон, все-таки дотянувшись до денег,— я тебе помогаю...
И тут дядя изловчился и сунул валенком в жирную Капитонову мор¬ду. Зажимая разбитый нос, Капитон отлетел к двери.
Пылая жаждой сдать сдачи, он лежал у двери и собирался с силами. Но тут над ним, как грозная труба, прозвучал голос, которого он боялся больше всего на свете:
— Да будет вам безобразничать-то, скудоумные!
В комнате сразу стало так тихо, как бывает в классе, когда туда вхо¬дит учитель.
На пороге стояла грозная старуха Елена Карповна.

Все еще продолжается этот вечер
— Экие вы безобразные,— покачивая головой, сказала она.— И до чего скудоумие-то вас довело...
— Елена Карповна, уйди...— загудел дядя, стараясь так сесть, чтобы укрыть деньги.— Тут семейное дело совершается.
— Замолчи! Какие семейные дела. B чужой дом со своим паскуд¬ным делом залез? Ну, чего ты там поджимаешься на полу? Встань, А ты зачем тут? — обратилась она к Капитану.
— Да так я, мимоходом,— захрипел Капитон, резво подаваясь к двери.— Мимоходом я. Слышу, вроде шумок, народ, значит, пошумли¬вает...
Он, не поднимаясь во весь рост, все ерзал, подбираясь к двери и вдруг исчез, словно его здесь и не бывало. Это исчезновение так пора¬зило дядю, что он сразу онемел и застыл в лозе полного изумления и скорби. Володя подумал, что дядя сейчас похож на старый, замшелый памятник самому себе. Рядом стояла тетка и сморкалась в фартук, углубляя сходство с памятником: так она была похожа на вдову, кото¬рая пришла плакать на старой могиле.
— Я, голубчики, на все ваши безобразия долго глядела,— негромко продолжала Елена Карповна.— Да уж и не выдержала.— Какую не¬чисть в доме развели!
Она свысока оглядела всех своими темными глазами и спросила у Володи:
— Ты что им позволяешь безобразничать? Поглядел бы на тебя дед твой и спросил: «Для того ли я дом строил?»
Порывисто дыша от возбуждения, Володя сообщил:
— Тут у них деньги. Вот такая куча!
— Ну, ясно: где деньги, там и драка.
— Собака разбилась, а в ней все сотняги, сотняги!
— Да не ври ты, не ври...— завыла тетка.— Девчонка по копейке со¬бирала, греха себе не чуяла.
— Сами уроды и детей своих уродуете.
— Главное, они Ваську запутать хотят,— пояснил Володя.
— А ну, расскажи.
Володя рассказал. Елена Карповна опросила:
— Где он?
— Его уже нет.
— Как это нет?
— А так. Убежал он. Капитон, вы сами знаете, какой.
— Знаю я Капитошку. С Васькой он — воин. А так — трус, каких мало.
— Елена Карловна,— вдруг подал свой голос дядя, — давай с тобой по-доброму договоримся.
— Сиди, асмодей, на ворованном, да помалкивай,— сурово протру¬била Еления.
— Ах, зачем же так сурьезничать. Давайте по-суседски...
— Ты уж не купить ли меня надумал?
— Зачем такие слова? — Гурий поднялся и на всякий случай ото¬шел подальше от суровой старухи. К его мягким стеганым брюкам, пе¬репачканным раздавленным гипсом, плотно пристала пятирублевая бумажка.
Тетка сейчас же сорвала с себя фартук и начала торопливо склады¬вать в него деньги.
— А ты чего стоишь! — прикрикнула она на Таю.— Помогай.
— Зачем такие слова? — проговорил Гурий.— Ну, ладно, открылись тут y меня кой-какие деньжонки. Частная, значит, собственность. А если у тебя поискать? Побольше найдется, я думаю. Да поценнее.
— Что ты мелешь! Какие у меня деньги?
— Зачем деньги? У тебя другая собственность. Всякие ценные ве¬щички скупаешь, да все прячешь, все прячешь. Накапливаешь. Одина¬ково мы с тобой безобразные. Так что красотой-то своей не выхваляйся.
Наступила тишина. Темное лицо Елены Карповны сморщилось, буд¬то она раскусила кислую ягоду. Володе показалось невероятным, что дядя, который никого так не боялся, как своей соседки, вдруг перестал ее бояться и даже сказал ей что-то такое, отчего она сразу замолчала.
А что он сказал? В каком преступлении уличил ее? И тут ему вспом¬нилась темная комната, отгороженная от всех глухими ставнями. И там в пыли, среди нафталинного запаха, томится белый лебедь. Он рвется ввысь и никак не может взлететь. А сколько красивых вещей там еще!
И дядя не побоялся сказать об этом. Верно, сказал он, когда самого прижали. С  перепугу. Но все же сказал.
А вот Володя смолчал.
Наконец, Еления пришла в себя и твердо проговорила:
— С тобою, Гурий, я об этом говорить не намерена. Ничего ты не поймешь все равно. И на одну доску с тобой не стану. У меня ворован¬ной пылинки не найдешь. Да что и говорить-то с тобой!
Она, по-прежнему грозная и величественная, наступала на дядю, но он твердо стоял перед ней и гулко, словно бил в большой барабан, сме¬ялся:
— Гу-гу-гу-гу...
— И не ответчица я перед тобой. Перед таким!
— Верно!— продолжая смеяться, восхищенно воскликнул дядя.— Все верно говоришь. Грешник перед грешником не ответчик. Грешни¬ков бог судит.
— Да что ты взвеселился-то не по-веселому?
— Ты кто?— грохотал дядя.— Я, ладно, вор, а ты кто?
— Сказала я тебе: не замахивайся! Но дядя вдруг на весь дом возгласил:
— Паучиха ты, вот кто!..
— Не дури, Гурий. Не дури!
— А, не любишь... Паучиха!
Володе показалось, что сейчас они сделались очень похожими, эти совершенно разные люди. В самом деле, оба они большие, горластые, пугают друг друга сердитыми словами, но почему-то никому не страш¬но, а скорее всего, смешно. Еления гудит, как в трубу, а дядя бухает в барабан. Смешно, и потому, наверное, не страшно.
Отряхивая деньги от гипсовой пыли, тетка проныла:
— Ох, да замолчали бы вы... Народ, гляди-ка, набежит.
Тая кидала в подол мелкие денежки, словно ягодки и, поглядывая на расшумевшихся взрослых, украдкой посмеивалась. Володя подумал, что она и над ним смеется, и тогда он решил показать ей, что он тут никого не боится и как мог громче крикнул:
— Замолчите вы все сейчас же! Все дяде Васе расскажу.
Он совсем и не собирался кричать на взрослых, но как-то все получилось само собой. И он не ожидал, что сразу наступит тишина, что Тая перестанет, смеяться и взглянет на него с уважением, а тетка так пронзительно ахнет, будто ей прищемили дверью ногу.
Тяжело дыша, Елена Карповна отступила к двери, словно ее больше всех испугала Володина угроза, и прошептала на всю комнату:
— Лебеденочек!..— но тут же снова выпрямилась и по-прежнему грозно прогудела, указывая на Володю:— Вот перед кем я в ответе!
Володя растерялся: почему она считает его самым главным? И по¬чему все здесь вдруг послушались его и примолкли? Может быть, они испугались дяди Васи? Но ведь никто не знает, кто этот дядя Вася.
А Еления повторила:
— Перед тобой, Володимир, отвечу за все. Дядя снова сел на сундук и проворчал:
— Ясно, он всего имения наследник.
— Ты даже не понял, Гурий, какие верные слова ты сейчас сказал,— прогудела Еления.— Он — наследник. И Васька наследник. И вот,— она указала на Таю,— тоже наследница.
— Эх ты, куда отпрыгнула,— засмеялся дядя.— Слыхали мы эда¬кие-то слова.
— Разве тебя словом прошибешь.
— Это наследство умственное, как вроде царство небесное.
— Ах, да все равно тебе не понять!
— Где там, мы люди серые...
— Не ломайся. От Капитошки научился. А ты пойми, я все свое собранное им оставлю. Пусть владеют. А ты что оставишь?
И снова Володя не выдержал и вставил свое слово:
— Нам сейчас надо, а не потом. А вы все в темницу свою прячете. Зачем?
— Вот вопрос!— так и взвился дядя, стремительно срываясь с сун¬дука.— Молодец, племянник! Давай ее, давай!..
— А ты бы не подскакивал, Гурий,— посоветовала Еления, и, глядя на Володю, невесело закончила:— Сказала — отвечу, придет время, ничего не утаю.
Наверное, время, которое наметила она для ответа, еще не пришло, потому что она повернулась и тихо пошла к двери. Но не успела Елена Карповна открыть ее, как в прихожей послышались уверенные шаги, голоса и прозвучал чей-то короткий, открытый смех. Этот смех сразу успокоил Володю, но все остальные вдруг притихли и со страхом огля¬нулись на дверь.

Конец суматошного вечера
Дверь распахнулась, на пороге стоял лейтенант Василий Андреевич. У него было такое веселое лицо, что всем сразу стало ясно, кто это там смеялся.
— Твоя квартира, Володя? — спросил он.
— Наша с мамой.
— Разрешишь войти?
— А то! Я что ли собственник.
— Правильно! — сказал Василий Андреевич и подмигнул всем при¬сутствующим, словно собираясь рассказать что-то очень смешное.
— Ну, Гурий Валерьянович, давай казну делить. Пошли в твою квар¬тиру. Севастьянов,— обратился он к милиционеру,— проводи хозяйку, помоги ей.
В дядиной комнате Василий Андреевич усадил всех по местам и начал считать деньги. Ему помогала Елена Карповна и еще один зна¬комый Володе дедушка Филипьев из дома напротив.
Дядя сидел в переднем углу и все время так громко вздыхал, будто из футбольного мяча выпускали весь воздух сразу. А тетка, тихонько подвывая, совалась, как слепая, из угла в угол и неизвестно для чего переставляла с места на место табуретки, вещи на комоде и цветы на подоконниках.
На Володю с Таей никто не обращал никакого внимания, и они смирно посиживали на пороге, и только опасливо поглядывали на мили¬ционера Севастьянова. Но он на них и не смотрел, а просто сидел себе в сторонке и о чем-то думал.
Василий Андреевич, не торопясь, считал деньги и тоже ни на кого не смотрел. Он и на тетку не посмотрел, когда она схватила голубую ка¬душку с пальмой, пытаясь и ее куда-то переставить.
— Севастьянов,— сказал Василий Андреевич,— подсоби хозяйке. Милиционер встал, взял кадушку, осторожно поставил на пол около
своего стула и опять уселся на свое место.
Дядя выпустил из себя весь воздух, а тетка ушла подвывать за печку.
Когда деньги были сосчитаны и убраны, Севастьянов, ни слова не говоря, поставил на стол пальму и приподнял ее за ствол вместе с землей.
— Есть,— сказал Василий Андреевич, заглядывая в кадушку.— Вы, Гурий Валерьянович, просто фокусник.
И вытащил из-под пальмы сверток, обмотанный прорезиненной ма¬терией. В свертке тоже оказались деньги.
Но дядя сидел и, казалось, ничего не видел и не понимал. Он окон¬чательно обалдел и немного пришел в себя только тогда, когда все уже было кончено и все ушли.
И Володя совсем уже собирался уходить, но тут как раз явился Капитон. Его толстое, красное лицо так налилось кровью, что казалось, будто он светится.
— Ну, что было?— прохрипел он.
— Конец жизни.
— Под метелку?
— Разделили. Им деньги, мне подписку о невыезде.

Капитон сел к столу и, мотая головой, мутным голосом простонал:
— Попадись он мне... ноги выдеру... Володя, стоя около двери, сказал:
— Ну да, как же!
Но никто даже не посмотрел в его сторону. Ни дядя, ни Капитон. Они сидели по сторонам большого стола, похожие на двух друзей, ко¬торые случайно встретились в пивной и уже здорово нализались по этому поводу. Между ними на столе — совсем как в пивной — нахо¬дилась пальма. Она стояла, так лихо накренившись в своей кадушке, словно и ей перепало ради этой незабвенной встречи.
А из угла над ними склонился темнолицый бог. Он хмуро, как офи¬циант, которому надоели пьянчужки, смотрел на друзей и, подняв два пальца, как бы сердито спрашивал:
— Еще пару, что ли?
Подошла тетка, всхлипнула и, взявши пальму за ствол, придала ей правильное положение.
— Дура,— гукнул дядя,— сама им деньги подсунула. Ну, погоди, нечистый твой дух!
Тетка, истово глядя на грозного бога, словно это он, а не дядя, при¬грозил ей, проворно закрестилась и зашепелявила:
— Да, господи же! Да я-то что? Васька, все Васька-нехристь. Он милицию привел. Господи — и...
— У-ух, попадись он мне!..— замотал башкой Капитон. Володя снова сказал:
— Как же!
И опять никто ничего не ответил, словно им не хотелось даже раз¬говаривать с ним. Володя обиделся, да и устал от всех этих пережи¬ваний, которые свалились на него в один вечер. Пожалуй, этого очень много для одного человека. Вот именно для одного, для одинокого.
Он открыл дверь и вышел.
В темной прихожей, слабо освещенной мутными расплывчатыми пятнами радуги, ему стало очень жалко себя — всеми покинутого че¬ловека. Ваоныч, наверное, все еще не пришел, Еления спит в своей комнате. Спит, наверное, вполглаза, как Змей-Горыныч, стережет свое добро. И томится там за тремя замками лебеденочек, заколдованный злой силой, ждет, кто его выручит.

Открытия продолжаются
А утром, когда Володя еще лежал в постели, он услыхал в первой комнате распевный голос Елены Карловны. Она говорила тетке:
— Ваших дел я не касаюсь и вы куда не надо не лезьте. Ты тут прибери, ишь, нагадили деньгами своими. Молчи, божья лампадка. Я в доме не хозяйка, а ты и подавно. И еще запомни: Капитона и на порог не пускать. Ну, я ему и сама скажу.
Вспомнив Змея-Горыныча, стерегущего несметные свои сокровища, Володя подумал, что и он, кажется, попал в число этих сокровищ, и что теперь его тоже собираются стеречь.
И тут явился перед ним сам Змей-Горыныч в своем сером холстин¬ковом платье с красивой самодельной набойкой и трубным голосом подтвердил Володины опасения:
— Встаешь, Володимир? Ну, будь здоров.
— Здрасьте,— поежился Володя под одеялом. Разглядывая фонарь, прорубленный в потолке, она приказала:
— Как соберешься в школу, ко мне зайдешь.
— Зачем?
Она не ответила на его вопрос, но снова приказала:
— И каждый день так будет. Пока мать не вернется. Понял? Володя ничего не понял, но сделал все, как она велела. Перед тем,
как идти в школу, он постучал в ее дверь. Просто ему было интерес¬но — зачем? Это он так внушал себе, будто ему интересно. А уж какой тут интерес, когда ничего не понимаешь, что делается вокруг.
Вот и сейчас: зачем ему велели зайти? Елена Карповна строго ос¬мотрела его со всех сторон, как вещь, которую она только что купила. Володя так и подумал, что сейчас она стряхнет с него последние пы¬линки и запрет в темную комнату. Он немного струхнул, а она строго проговорила:
— Вечером, как уроки выучишь, зайдешь: я проверю. Куда пойти захочешь, мне доложишься. Понял?
— Понял,— хмуро ответил Володя.
Вот он и попался, да так, что не вырвешься и даже не охнешь. И вчера, когда он ложился спать, и сегодня все ему казалось, что он очень одинок, беззащитен и никому до него нет никакого дела.
Никому, кроме грозной Елении. Он так и не понял, что она вчера говорила о какой-то ответственности перед ним. Почему она вдруг начала заботиться о нем, когда раньше даже и не глядела в его сторону?
И вдруг Тая ответила на все его вопросы.
Она, пританцовывая от нетерпения, ожидала на крыльце, когда выйдет Володя. Едва он показался, она замахала ему рукавичкой и зашептала, оглядываясь на дверь:
— Ой, что я узнала, Вовка! Что узнала.. Идем скорее, здесь нельзя говорить.
Она схватила его за руку и потащила на улицу. Едва за ними со звоном захлопнулась калитка, как она огорошила его первым открытием:
— Вовка, она тебя боится!
— Кто, Еления?!
— Ну да. Все говорят. И я сама вчера заметила. Когда ты крик¬нул на них, чтобы замолчали, все сразу пришпилились, примолкли. А она как испугалась!
Это верно. Володя и сам заметил, что Елена Карповна испугалась больше всех. Он только не мог понять, почему.
— А знаешь почему?— спросила Тая, заглядывая в его глаза.— Знаешь?
— Нет.
— Ну, слушай-слушай. Вот ты вчера ушел от нас, а папка и говорит Капитону: «Еления боится, как бы с квартиры не согнали». Понимаешь?
— А кто ее сгонит?
— Как кто? Да ты же! Дом-то ведь твой, ты наследник. Вот она и начала тебя приласкивать.
— Ого! Она так приласкивает, хоть из дома беги...
— Слушай-слушай: а самое главное, она боится, что ты отберешь  у нее дедушкино подарение.
— А что он ей подарил?
— Не знаю. И никто не знает. А вчера говорили, что дедушка твой перед смертью отдал ей на хранение все свои вещи. Кто говорит — отдал, кто говорит — она сама взяла. Только вещи все очень прекрасные. Очень дорогие.
— Какие вещи?— снова спросил Володя.
— Наверное, золотые или из драгоценных камней. Он их все сам сделал. А она все в темную комнату под замок.
Вот сколько наговорила. И поди, разберись, где тут правда, где вы¬думка. Вчера Володя ничего этого и слушать бы не стал, ну, а сегодня так просто не отмахнешься.
Тая посоветовала:
— Ты не переживай.
— Очень надо.
— Где-то наш Васька?
А в самом деле: где же наш Васька?
— Он в надежном месте,— важно сказал Володя, хотя сам и по¬нятия не имел, что это за место.
— В милиции?
Володя промолчал, но на школьном крыльце их встретил мальчик, очень похожий на Ваську, такой же рыжий, в такой же лохматой шубейке, но вместе с тем и не очень похожий. Настоящий Васька никогда не был так чисто умыт, так гладко причесан.
А все-таки это был Васька, только какой-то обалдевший от переживаний.
— Ребята,— встревоженно зашептал он,— что я вам расскажу! Не поверите... Я теперь у Марии Николаевны живу!..
Новость поразила Володино воображение не меньше, чем сообще¬ние о полете на Луну ракеты. Это было такое открытие, что Володя даже подумал, не врет ли Васька. Разве можно представить себе, как самая строгая учительница, которой даже родители побаиваются, ку¬пает в ванне самого последнего ученика.
— Рассказывай, Васька, рассказывай,— торопила Тая и трясла своими косичками.
Они забежали в раздевалку и там под лестницей, около бачка с водой, Васька и рассказал все, как было.
Вчера вечером, выбежав из Володиного дома, Васька кинулся в ми¬лицию искать спасения от беспощадного отцовского гнева. А там уже сидела Мария Николаевна. От своей матери — Павлушкиной бабушки — она узнала, что один из ее учеников арестован.
— Рыжий такой, лохматый...
— Васька,— сразу поняла Мария Николаевна.
Она явилась в милицию и потребовала, чтобы ей объяснили, за что арестован ее ученик. Василий Андреевич начал было ей рассказывать, но тут явился сам Васька и все само объяснилось.
Учительница подумала, как будто решала в уме трудную задачу, и нерешительно совсем, как ученица у доски, сказала:
— Я, пожалуй, возьму его к себе.
И Василий Андреевич по-учительски одобрил:
— Это очень правильное решение.
Павлик встретил Ваську как старого знакомого и его с трудом удалось загнать в постель. Его отец в зеленой пижаме заглянул в спальню и зверским голосом прошипел:
— Ты, беглец, лучше спи. А то всыплю.
Васька подумал, что сейчас будет порка, но Павлик, зная, что ни¬чего такого не будет, очень обрадовался:
— Папа, всыпь... ну, немножко.
Мария Николаевна выглянула из ванной и строго крикнула:
— Виктор, прекрати игру, а то он всю ночь не уснет.
Она ходила по квартире в голубом халате и всеми командовала. В ванной шумела вода. Павлушкина бабушка шила, сидя на диване, а Васька молча посматривал на всех и замирал от переживаний.
Потом его мыли в горячей воде, потом кормили, потом укладывали спать на раскладушке. Засыпая, он слышал, как на кухне решали его судьбу.
Мария Николаевна сказала теплым домашним голосом:
— Надо устроить его в интернат, а пока поживет у нас. Ее муж сказал:
— Взял бы его к себе на строительство, да мал он еще. Бабушка, наверное, зашивала прорехи в его шубейке, потому что
она сказала:
— Уж не знаю, что тут к чему пришивать. Одни ремки.
А утром Васька шел в школу чистый, накормленный, согретый. Павлик поцеловал его на прощание и сказал: «Приходи скорей»; ба¬бушка сунула в его карман завтрак. Он шел в школу, как человек, а рядом шла Мария Николаевна и нестрого говорила:
— Хорошо учиться может каждый, стоит только захотеть. На этом Васькин рассказ пока и окончился.
Тая вздохнула:
— Бывают же люди...
И Володя тоже вздохнул:
— А говорят, она шкуру спускает. Васька хмуро проговорил:
— Дураки говорят. А я теперь сам из своей шкурки вылезу, а всем, докажу...

Васька  вернулся домой
Настало утро. Ничего не изменилось, а Володе казалось, будто все крутом не такое, как было вчера, будто он вырос за одну ночь и у него прибавилось сил и отваги. Его сначала удивило, что в классе ник¬то не замечает этого, а потом он понял, что и все в классе изменились и притихли. Все стали очень вежливые и какие-то гордые, наверное, тем, что именно у них такая учительница, которая никогда не оставит своих учеников в беде.
И все очень старались, чтобы все было если уж не отлично, то хотя бы хорошо. И чтобы Мария Николаевна поняла, как ее любят все и уважают.
Ну, конечно, за Васькой все так ухаживали, будто он для всех стал родным и самым близким человеком.
Не понятно только, как все узнали, что с ним произошло? Сам он никому не рассказывал и Володя не рассказывал, и Тая говорит, что никому ни словечка не сказала.
Пока Васька жил у Марии Николаевны, все о нем очень беспокои¬лись и хлопотали, чтобы определить его в интернат. Всем хотелось пристроить Ваську, но ничего из этого не получилось, потому что в ин¬тернате не было места.
А Васька теперь очень хорошо учился и образцово вел себя. Он ни¬кому не рассказывал, каково ему живется на новом месте, но видно было, что неплохо. Его часто встречали на улице с малышом в корич¬невой шубке, подпоясанной красным пояском.
Васька подружился с маленьким Павлушкой с того самого вечера, когда Мария Николаевна впервые привела его к себе домой. Он отно¬сился к Павлушке, как к младшему брату: любил его, но держал в строгости, и Павлушке нравилась именно эта братская любовная стро¬гость. Он без разговоров выполнял все Васькины распоряжения. Ник¬то в доме не располагал такой властью — ни бабушка, ни мать, ни отец. А Васька только скажет, как Павлушка готов сделать все: съесть, что дают, лечь спать без разговоров, умыться, даже не вздохнув при этом.
Но недолго продолжалась такая тихая жизнь.
Вот один раз Володя бежал в школу и его остановил Капитон. Он вышел из своей калитки и прохрипел:
— Постой-ка, студент!
Если бы он даже и не позвал, то Володя все равно бы остановил¬ся — такой необыкновенный предстал перед ним Капитон. На нем была очень старая, затрепанная стеганка; брюки, которые как будто нарочно сшили из одних заплат; шапка, очень облезлая, с потрескавшимся ко¬жаным верхом; и все это густо заляпано известкой и пятнами разно¬цветных красок. В руке он держал ведерко, из которого торчали кисти.
— Чего шарики-то растопырил?— удушливо рассмеялся Капитон.— Это мне и самому удивительно, как скоро меня перевоспитали. Вась¬ка там как?
— Ничего...
— Ну, пошли, нам по дороге. Я тут временно на строительство пристроился. Маляром. Золотое дело — пролетарии всех стран! Так что Ваське скажи, пусть прекратит, домой пусть вертается. Лупить, ска¬жи, не стану. У нас теперь другая мода пойдет.
— Ладно, окажу,— пообещал Володя, недоверчиво поглядывая на Капитоновы толстые ежовые щеки.
— Это ты правильно,— лениво заговорил Капитон, волоча ноги по утоптанному снегу,— правильно делаешь, что мне не веришь, сомне¬ваешься. А ты мне не верь, вот и будешь житель. Человек любит обмануть другого человека для своей выгоды. А есть некоторые дураки и так обманывают, для удовольствия. Обманул — вроде это он в театр сходил. Вот этого не надо...,
— Не все же обманывают,— возразил Володя. Капитон лениво согласился:
— А кто же говорит, что все. Если все обманывать начнут, тогда кого же обманешь? Так скажи Ваське-то.
Володя передал Ваське приглашение отца, ничего не сказав насчет обмана. Но Васька и сам все понял, как надо.
— Придуривается,— поморщился он,— да мне наплевать. В интер¬нате все равно места для меня никто не приготовил.
— Значит ты теперь домой?
— Куда же еще...
— А у Марии Николаевны что же? Васька строго, как взрослый, проговорил:
— Пожил и хватит. Там, понимаешь, нет, я — к товару нагрузка. Володя не понял. Васька объяснил:
— Ем я много. Стараюсь поменьше, а все равно не получается. Ба¬бушка-то все замечает, говорит: «Ты ешь, ешь, не стесняйся». А в пер¬вые дни не говорила.
— А Мария Николаевна?
— Молчит. Да ты не думай, удерживать не станет.
Но все было, совсем не так. Мария Николаевна не хотела отпускать Ваську и советовала пожить у нее хотя бы до суда. И он согласился, но Капитон очень настаивал, чтобы сын вернулся домой. Он одевал свой парадный костюм, приходил в школу, в гороно и везде говорил, что теперь все будет очень хорошо, пусть кто хочет придет и проверит. И все подумали, что Капитон с перепугу исправился и Ваське теперь дома будет и в самом деле неплохо.
Тогда Мария Николаевна сама отвела Ваську к отцу и после этого начали Ваську обследовать. Сначала пришла высокая женщина в жел¬той мохнатой шубе, подпоясанной кожаным ремнем, и в серой караку¬левой папахе. Отстегивая ремень и распахивая шубу, она сообщила, что является инспектором гороно. Это она сказала таким суровым го¬лосом, что и без того подавленный всеми событиями Капитон бестол¬ково забегал по комнате, как будто он испугался, что его сейчас нач¬нут стегать этим самым ремнем.
Инспектор достала из портфеля толстую тетрадь в черном перепле¬те и карандаш. Указывая карандашом на Васькину мачеху, спросила:
— А это что?
— Супруга это.
— Сама вижу, что супруга. Я спрашиваю, почему капот на ней, как: тряпка? И кругом грязь. В такой обстановке жить ребенку нельзя.
— Это у нас временно...— суетился Капитон.— В связи с переживае¬мым, моментом.
— А где твое рабочее место?— спросила она Ваську.
Он стоял у окна и подтягивал свои лыжные брюки. Ослабла резин¬ка и брюки все время сползали. При этом он непочтительно сопел и, разглядывая нечистые доски пола, молчал. У него никогда еще не было своего места, а кроме того, он не любил отвечать на вопросы.
— Что же вы не отвечаете?— прохрипел Капитон, обращаясь к Ваське на «вы», желая, наверное, подчеркнуть свое уважение к проис¬ходящему событию.— Ответьте товарищу инспектору, что за время ва¬шего отсутствия столик временно прибран...
Еще приходили из школы, от родительского комитета, из горздрава — все вдруг заинтересовались Васькиным житьем-бытьем. Капитон привык, и уже не так тушевался. Муза постирала свой халат, и каж¬дый день со стонами и вздохами прибирала в комнате, загоняя сор в та¬кие места, куда обследователи не заглядывали. Ваське купили по-де-шевке, через скупочный ларек на рынке, поношенную, но вполне при¬личную форму.
И все, кто только ни обследовал Ваську, в один голос говорили, что жизнь у него вполне приличная, а не такая уж ужасная, чтобы надо было срочно определять его в интернат.
И Капитон подтверждал:
— Правильно. Жизнь у нас нормальная. А если чего и вспыхнет, так из нас каждый детей имеет и знает, насколь они ангелы, особенно мальчишки. А если вы желаете коснуться моего ошибочного заблуж¬дения в смысле художественной продукции, то, как видите, осознал. Переключился.
Он так убедительно говорил, что все ему верили. Один Васька не верил и часто говорил Володе:
— Это он перед судом красоту наводит.
Вечером постучалась какая-то старушка и сказала, что пришла она просто так, проведать Васю. Но Капитон сразу смекнул, что старушка эта забрела неспроста, старушка эта скорей всего самая опасная. Он не растерялся и принял ее со всеми почестями. Но когда оказалось, что это пришла Павлушкина бабушка, то Капитон и тут не растерялся: и нахально объявил:
— Ходят тут всякие, высматривают...
— Ну, ну,— сияя всеми своими добрыми морщинками, проговорила Павлушкина бабушка.— А ты все еще не уходился? На-ко вот, почитай, кто я для тебя буду.
Из своей клетчатой сумки она достала удостоверение, где сказано, что она является внештатным сотрудником детской комнаты при ми¬лиции. Капитон снова не растерялся, он только сразу так вспотел, что даже редкие волосы на его круглой голове потемнели и закрутились в мелкие колечки.
— Ходят, говорю, тут всякие,— начал он выкрикивать без передыш¬ки,— всякие ходят, а настоящего человека, знающего, только вот сей¬час и увидел. Проходите, дорогая наша гражданка...
Рассказывая все это, Васька каждый раз повторял, что Капитон очень боится суда, а потому так и старается. Он хочет, чтобы все уви¬дели, что не такой-то он пропащий человек и что дома у него все идет хорошо, и тогда его не так строго накажут.
А Володя и сам знал, какой Капитон хитрый человек и очень сочув¬ствовал Ваське.

Новости   и загадки
По дороге из школы Тая спросила:
— Пойдешь к Елении проверяться?
Володя ничего не ответил. Попробуй-ка не пойти! Сама, небось, как только увидит Елену Карповну, так и замрет, как птичка. А еще спра¬шивает.
Повздыхав и помаявшись около ларя в полутемной прихожей, Воло¬дя вежливо стучал в дверь старухиной комнаты. Два вечера ходил. Проверялся.
Ожидая его, Елена Карповна всегда сидела на одном и том же ме¬сте у стола и читала. Отодвинув книгу, она сразу начинает спрашивать уроки.
Выслушивая его ответы, она покачивает головой, будто поклевы¬вает своим длинным носом корм, который Володя рассыпает перед ней. Неважный, наверное, этот корм, потому что вид у нее при этом не очень-то довольный. А может быть, ей очень хочется сделать замечание, отру¬гать его, но она никак не может ни к чему придраться.
С уроками все обстоит вполне благополучно.
Тогда она переходит на дела домашние:
— Что сегодня ел?
Глядя на ее клюющий нос, Володя перечислял все, чем его сегодня кормила тетка. Здесь тоже придраться не к чему.
— Ну, это еще ладно,— недовольно прерывает его Еления и снова задает вопрос: — А пуговицы все на месте?
— Не знаю. Наверное.
— Проверь. Если что неладно — скажи.
— Все ладно.
— А ты сначала подумай, а потом говори. Володя подумал и сказал:
— Спать я хочу...
Елена Карповна вдруг усмехнулась:
— Лебеденочек, а смотришь волчонком... Зачем? Володя ничего не ответил, а она продолжала:
— Гурий тебя растревожил дурацкими своими словами. Так ты ему не верь. Пустой он человек и слова его пустые. Все, что у меня спря¬тано в той вот комнате, это я от гибели спасла. Люди красоту любят, да не всегда ее настоящую цену знают. Многие думают: красивая штучка, безделка на копейку. Таким все равно — что настоящее мастерство, что Капитошкина халтурная поделка. А мне вот надо челове¬ку настоящее открыть. Я для того и накапливала это богатство. Всю жизнь, как человек силу копит, как ум, как кровь! У меня это отнять — лучше убить. Твой дед, великий мастер, отлично понимал это. Он чело¬век был необыкновенный, а умом — ребенок. Он говорил, будто надо народу наше старинное мастерство. Вот как ошибался! Сейчас всякие модные штучки в ходу.
Слушая ее неторопливую гудящую речь, Володя думал, что Тая, пожалуй, и. не очень ошиблась насчет Елении. Побаивается она его. А почему? Что он может ей сделать?
— Вот что мне сегодня из Северного города привезли. Я тебе покажу.
Она выдвинула ящик стола и начала доставать оттуда белых, ярко раскрашенных и раззолоченных куколок. Она торопливо расставляла их на темной скатерти, и Володе казалось, что с появлением каждой новой игрушки в комнате становится веселее. А лицо Елении, наоборот, все больше и больше темнело. Обиженным голосом она спросила:
— Вот и тебе, я вижу, нравится. Это потому, что ты ничего еще не понимаешь. А ты приглядись: сделано под старину, форма соблюдена, а раскрашено, как модная тряпка. Голая абстракция. Отдать их Капитошке на потеху. Ему в самый раз по его разумению.
На темных щеках Елении вспыхнули пятна злого румянца, глаза ее сверкнули и она так раздула ноздри, что Володе показалось, будто из них повалил дым. Очень она сейчас похожа на сказочного Змея-Горыныча. Володя даже попятился к двери на всякий случай. А в это время без стука вошел Ваоныч.
— Что тут у вас?
Елена Карповна замахала на него руками:
— Иди к себе, иди!..
— Что случилось-то?
— Кому ты этот мусор привез?
— Не нравится?
— Нет. Подделка. Модерн.
— А по-моему, интересно, новое осмысливание старой формы... Но Елена Карповна грозно прикрикнула на него:
— Да замолчи ты, замолчи! Болтать-то от пиголицы своей как вы¬учился. Раньше ты попроще был.
— Трудно мне с тобой спорить,— отмахнулся Ваоныч.
— А и не надо. О старинном, о русском со мной тебе не под силу спорить. Ох, как портят некоторые старое-то мастерство. До чего доду¬мались: на лаковых шкатулках копии с картин малевать начали. Даже портреты! Вот что получается, когда ум убог, а рука блудлива. Рус¬ское мастерство — гордость наша, пример красоты. Хранить его надо в чистоте, как святыню.
— Все совершенствуется...
— Слушать-то тебя не хочется. Как ты, например, станешь совер¬шенствовать Репина? Или Голикова? Их искусство всячески оберегать надо от этого твоего совершенствования. В искусстве, запомни, каждый мастер все начинает заново- Это тебе не наука и техника.
— Значит, ты против современности?
— А ты словами не разбрасывайся. Сейчас надо новые свойства вещей открывать, а не старые раскрашивать. Ну, а теперь иди.
—А я пришел рассказать тебе про выставку. Думал, тебе интересно послушать. Тем более, там открывали новые свойства вещей.
Ваоныч только что вернулся из Северного города, он ездил туда на открытие областной выставки картин. Еления сказала:
— Ага. Раскинул крылья широко, широко. Сейчас полетит...
— Аза ним солнце,— продолжал Володя. Ваоныч, как песню, подхватил:
— Алое, горячее. А лучи золотые. Володя снова повторил:
— Это очень хорошо! Это просто здорово! Ваоныч сказал:
— Но это очень трудно.
— А если все возьмутся?
— Тогда легче. Но все равно трудно.
И он начал перечислять все, что надо проделать для открытия музея. Надо решение городского Совета, квартиры всем, кто живет в доме, деньги на ремонт, постройка выставочного помещения, очень много всего надо. А Володя слушал его и думал, как взрослые умеют так усложнять простые вещи, что о них делается скучно даже мечтать.
А Ваоныч все ходил по комнате и говорил о том, как трудно открыть «Музей Великого Мастера», что за это дело взялась пока одна Елена Карповна, но даже и она со своим железным характером вряд ли добьется успеха, если ни от кого не будет поддержки.
Володя спросил:
— А вы?
— Ну и я, конечно. Хотя у меня и своих дел в Союзе художников хватит. Вот был я в Северном городе, там народ очень дружный. Все¬го добились. Главный у них организатор художник Снежков...
— Михаил Снежков? — спросил Володя.
До него словно издалека донесся удивленный голос Ваоныча:
— А ты его знаешь? Володя твердо ответил:
— Да. А он хороший художник?
— Ого. Художник он — дай бог! А ты откуда его знаешь?
— Он, когда в госпитале лежал, нарисовал мамин портрет.— Володя повел Ваоныча в спальню. Включил свет. Далекая-далекая мама по¬смотрела на него со старого рисунка.
— Любимая сестра Валя!— удивленно воскликнул Ваоныч. Володя спросил:
— А вы разве знаете?
— Знаю. Снежков недавно картину написал и назвал ее «Любимая сестра Валя». Чудесное полотно. И лицо там вот это. Точь-в-точь. По¬дожди, я тебе сейчас покажу.
Он принес журнал, где были напечатаны две картины художника Снежкова. На первой нарисованы сосны, а среди них — широкая такая поляна, вся засаженная маленькими, зелененькими и пушистыми елоч¬ками, сразу заметно, что они не сами выросли, что их тут посадили правильными рядами. Стоят, как пионеры, на линейке. А день разы¬грался солнечный, горячий: каждая веточка сверкает, как свечка; ста¬рые сосны вскинули под самые облака свои золотые ветки. И все так удивительно нарисовано, что кажется, даже кругом запахло нагретой смолой. Среди молоденьких елочек по рядкам идут двое: маленькая, скуластенькая женщина в красном платочке и высокий рыжебородый мужчина. Наверно, это они насадили эти елочки, вон как внимательно их осматривают и, наверное, радуются.
— «Художники»,— прочитал Володя подпись под картиной и спро¬сил: -Почему «Художники»? Они же ничего не рисуют...
Ваоныч сказал:
— А как думаешь, почему?
— Наверное потому, что красиво насадили, как на картинке.
— В общем, верно,— согласился Ваоныч,— человек своим трудом укра¬шает жизнь.
Он перевернул страницу, открылась новая картина: около зеленой палатки — полевого госпиталя — сидит на пригорочке очень молодень¬кая девушка в белой косыночке; на плечи ее накинута зеленая стеган¬ка— солнце уже село. Оранжевый свет из палаточного окна освещает ее утомленное лицо. И тут же, у самой палатки, растет ромашка. И девушка смотрит на нее с изумлением и восторгом: как это здесь, на такой выжженной, избитой земле смог уцелеть простенький этот цветочек — милый житель русских полей?..
...Давно ушел Ваоныч, давно уже лежит в своей постели Володя и смотрит, как мерцают зеленоватым светом заиндевевшие стекла в по¬толке. Это играет луч далекой вечкановакой звезды, ободряя Володю:
— Не робей, парень, не унывай. Все равно будет по-твоему. Ты — сучок дубовый, от такого и топор отскакивает. Ты своего добьешься...

Конец зимы
Когда дядю арестовали, тетка устроилась в какой-то цех домострои¬тельного комбината уборщицей. Теперь по утрам Тая сама готовила завтрак. А чего там готовить, когда и без нее все приготовлено. Она просто доставала из печки сваренную матерью картошку или кашу, да подогревала на плитке чай. Вот и все ее труды. Но она, конечно, за¬дирала нос, вроде она здесь старшая.
— Ты ешь, ешь, поторапливайся! — то и дело приговаривала она, хотя Володя и так даром времени не терял.
— А сама-то что же?
— Я сегодня в школу не пойду.
— С чего это?
Тая прижалась лбом к столу и ее тонкие косички задрожали. Она плакала.
— Да что ты?
— Папке сегодня суд. Мама велела дома сидеть, дожидаться.
Есть  сразу  расхотелось.  Сразу припомнились  все события той страшной ночи: и черный подвал, где при свете фонаря поблескивали какие-то части машин; милиционер Василий Андреевич, белая собака, набитая сторублевками, и отчаянные слова дяди Гурия... Все это каза¬лось произошло так давно, что все об этом забыли и занялись каждый своим делом. А вот, выходит, не забыли.
И Васька сегодня не пришел в школу. Наверное, он тоже сейчас в суде.
Обедом его тоже кормила Тая. Наверное, суд еще не кончился. После обеда Володя вышел во двор.
По тропинке, проложенной в глубоком снегу, он прошел до навеса, заваленного снегом почти по самую крышу. Заглянул под навес — там было темно и пахло пылью и кроличьими клетками. Услыхав, как стук¬нула калитка, Володя обернулся. Во двор влетел Васька.
— Вовка! — заорал он отчаянным голосом,— спасай меня, Вовка!.. Перемахнув через сугроб, он скрылся под навесом. Когда Володя скатился по сугробу вниз, Васька стоял в самом дальнем углу за пу¬стыми клетками.
— Бежать мне надо,— торопливо проговорил он,— скрываться.
В это время кто-то громко завыл на дворе. Выглянув из-за сугроба, Володя увидел тетку. Подняв к сияющему небу свое опухшее от слез лицо, она бежала к дому. Ее руки были так подняты, словно она сда¬валась в плен. Рядом с ней бежала Муза и обеими ладонями держа¬лась за теткину талию. Это она так поддерживала тетку, а было похо¬же, будто они исполняют какой-то бойкий танец.
На крыльцо выскочила Тая и деловито проговорила:
— Скорей в избу, тетя Муза, ведите.
Они скрылись в доме. Васька прошептал из угла:
— На два года посадили дядьку-то.
— А твоего?
— Вывернулся. Он скользкий. Два года условно.
— Это как условно?
— Да вроде строгого выговора. Теперь он ободрился и так мне даст... Ты иди, Вовка, посмотри, где он...
Капитон сидел на скамейке у ворот с таким видом, словно поджи¬дал Володю, зная, что тот сейчас выйдет. Задыхаясь больше, чем всегда, он спросил:
— Ваську не видел?
— Видел. Ну и что?
— Где он?
— А зачем?
— Где видел?
— Видел.
— И больше не увидишь. У нас теперь другая наука начнется. Сам учить буду.
Володе показалось, что сразу потемнело сияющее праздничное небо.
— Только посмей! — выкрикнул он и пошел прямо на Капитона. А тот, большой и жирный, раскачивался на скамейке и хрипел:
— Ох, отойди ты сейчас от меня... ох, лучше отойди...
— Как же,— отрывисто дыша, с ненавистью оказал Володя и твер¬до сел на скамейку.
— Ух-х ты!..— яростно выдохнул Капитон. Он вскочил с места и жирными кулаками сильно ударил по скамейке.
Володя даже не пошевелился. Он сейчас ничего не боялся. Он был полон той победоносной, упрямой решимости, которая всегда помогала ему в трудную минуту.
— Уйди отсюда! — прошептал Володя.
— Убью!
Володя спросил, суживая глаза:
— Кого? Вечканова? Я — сучок дубовый!..
— Ух-х, ты какой, ух, какой...— захрипел Капитон, отступая к своим воротам.
Когда Володя вернулся под навес, там по-прежнему было тихо и особенно темно после ослепительного блеска снега. Володя призывно свистнул. Ответа не последовало.
— Васька, это я!..— позвал он.
И снова не получил ответа. В сумраке пахло прелым деревом и кро¬ликами. Володя тоскливо и злобно еще раз позвал:
— Васька!
Хотя для него было совершенно ясно: кричи, не кричи — все разно никто не отзовется. Не видать ему больше Васькиных золотистых вес¬нушек, не услыхать шепелявого голоса, которым он говорил в пьесе. Да и самой пьесы никто теперь не увидит: без Васьки какой же может быть спектакль?
Вот так и получилось, несмотря на все старания взрослых. А может быть, получилось бы лучше, если бы они не так старались. Может быть, надо было бы собраться всем ребятам да рассказать взрослым, как их ловко обманывает Капитон. Неужели сами-то они ничего не видят? И неужели нет на свете такого человека, умного и решительного, друга-товарища, который бы все сразу понял и кинулся бы на помощь?
Так думал Володя, стоя под навесом и вытирая горячими ладонями отчаянные мальчишеские слезы.

Окончание следует.

Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.