1962 №8

Часть четвертая
ВЕСНА
Разные события
Весна появляется неожиданно. О ее приходе всегда узнаешь с опозданием: вдруг утром в прихожей как-то по-особенному хлопнет дверь и кто-нибудь скажет веселым голосом:
— Вот и весны дождались!
Как это они узнают? Вот этого Володя не мог понять.
Сегодня он встал и, как всегда, открыл форточку, прежде чем делать зарядку. И тут с улицы начал вваливаться в комнату такой необыкновенно густой и пахучий воздух, что Володя растерялся. А тут еще на краешек форточки прыгнул воробьишка и, покосившись на Володю черным глазком, чирикнул что-то, должно быть, очень смешное. Сейчас же на всех ветках громко затрещали воробьи. Они вертели головками, заглядывали в комнату и явно посмеивались над Володей. Ему так и показалось, будто они хихикают.
Он тоже засмеялся, оттого, что пришла весна, и что он сам узнал о ее приходе, а это значит, что он и сам понемногу делается взрослым и начинает понимать то, что прежде было ему недоступно.
Поскорее одевшись, он вышел в прихожую, громко хлопнул дверью и звонко прокричал:
— Весна пришла! Весна пришла! Весна пришла! Из своей двери выглянула Тая:
— А все уж и без тебя знают, что весна...
Но и это не омрачило его радости. Все знают, ну и хорошо. И он знает. Он догадался сам. Сам.
А Тая, поджимая губы, взрослым голосом приказывает:
— Иди скорей завтракать, а то в школу опоздаешь...
Румяная от морозного утренника, весна гуляла по городу. Она только что пришла и посматривала другом любопытствующими горячими глазами.
Выбежав на улицу, Володя звонко свистнул от восторга: уж; очень хороша была улица в этот ранний час утра.
— Ох, чтоб тебе!— испуганно охнула Муза.
Она только что вышла из своего дома. В обеих руках у нее разноцветные абажуры, надетые один на другой. Она их сама делает из бумаги или шелка, и по воскресеньям носит на базар продавать. Она занялась этим делом с тех пор, как Капитон уехал искать Ваську. Это он так говорил, но все знали, зачем он уехал. Он сам сказал Музе, что здесь, ему все равно житья нет и надо искать счастья в другом городе, где его» еще никто не знает. Уж такое у него счастье нечистое, что надо его искать тайком от честных людей.
Получив от мужа письмо, Муза каждый раз прибегала к тетке, чтобы рассказать, что он пишет. Писал Капитон, наверно, все одно и то же, потому что она всегда говорила:
— Пишет: ты там гляди, а не то убью!
— Ох, да какой же он у тебя нервный... — шептала тетка.— И на всех-то он кулаки свои сучит, а попадает-то все ему, все ему.
Тетка тоже получала письма от Гурия, но никому не рассказывала, что он пишет. Она всегда была неразговорчива, а тут и вовсе замолчала.
И вообще в доме стало так тихо, как будто никто в нем и не живет. Скучный стал дом. С тех пор, как приехала мама и Володя перестал ходить на проверку к Елене Карповне, то он не каждый день даже видел-то ее. Только слышал иногда, как она выходит перед сном: покурить в прихожую и от скуки разговаривает сама с собой. Говорить ей не с кем, потому что Ваоныч, с тех пор, как его выбрали председателем в союзе художников, редко приходит работать в свою мастерскую. А Тайка неизвестно отчего заважничала. Она распустила свои: тонкие, как крысиные хвостики, косички и начала завязывать волосы на затылке большим черным бантом. Она думает, что у нее получается прическа, как у взрослой, вот и задается.
И на дворе не веселее, чем дома: Васьки-то нет, и неизвестно, где он.. Очень стало скучно, вот почему Володя и старается бывать дома как можно меньше. Иногда он возвращается даже позже мамы. Ну, конечно, влетает ему за это, а он заранее знает, что влетит, и все равно не торопится. Да и мамы не очень-то он боится: покричит, поругает, а потом сама же и спрашивает:
— Окончательно ты от рук отбился. Скажи, что мне с тобой делать? Ну, что?
А Володя только вздыхает: если бы он знал, что с ним происходит и что ему надо сделать для нормальной жизни.
А весной стало еще хуже. Все ребята, как хлебнули весеннего воздуха с ветром, с солнцем, так и ошалели. В классы никого не загонишь, носятся по школьному двору, по коридорам, будто даже и не слышат звонка.
И на уроках сидят неспокойно. Володина соседка, Милочка Инаева, то и дело шепчет, что сидеть с ним рядом стало просто невозможно. Но и она тоже отличилась: на третьем уроке, когда Мария Николаевна что-то объясняла, Милочка долго смотрела в голубое окно, а потом подняла руку.
— Тебе что?— спросила Мария Николаевна.
Милочка встала и с выражением, будто стихотворение прочла, мечтательно и звонко проговорила:
— А уже весна... и скоро будет лето!..
Никто даже не засмеялся, только Мария Николаевна улыбнулась чуть-чуть:
— Ну, хорошо, садись.
Весна пришла — в этом уже никто не сомневался. Но по-настоящему она развернулась ж полдню, когда Володя возвращался из школы. Он шел, распахнув пальто и радуясь, что шарф можно засунуть в карман вместе с варежками, которые чаще теряешь, чем носишь на руках.
Он шел и мокрыми снежками сшибал длинные сосульки. А на крышах стояли люди с лопатами и обрушивали вниз целые сугробы серого городского снега. При этом все они весело покрикивали:
— Берегись, эй!..
Дома, отыскав в чулане лопату, Володя залез на крышу навеса и тоже начал сбрасывать снег. И хотя поблизости никого не было, он все равно кричал на весь двор:
— Берегись, эй!..
А потом, когда устал и остановился передохнуть, с удивлением отметил, как вдруг все изменилось вокруг. Какой новый, совершенно не похожий на прошлогодний блестящий и разноголосый мир вытаивает из-под снега! Под ясным небом заблестели, словно только что выкрашенные разноцветными красками, крыши домов, вынырнули из снега чугунные столбики ограды вдоль дороги, кое-где уже показались голубые проталинки асфальта.
Но самое удивительное — на улицах вдруг появилось очень много маленьких детей. В разноцветных колпачках и блестящих ботиках они ковыряли лопаточками хрупкий снег или таскали на веревочках жестяные автомобили.
Их было так много и появились они так внезапно, что можно было подумать, будто они тоже вытаяли из-под снега. Сидели себе, сидели в сугробах, а как солнышко припекло, так они и принялись вытаивать один за другим в своих разноцветных колпачках.
Эта легкая весенняя мысль развеселила Володю, он схватил лопату, с размаху воткнул ее в снег и во все горло заорал:
— Берегись!..
В эту беспокойную весеннюю пору Васька подал весть о себе — прислал письмо. Володя еще никогда не получал писем и очень удивился, обнаружив в ящике, прибитом у самого крыльца, письмо на свое имя. От удивления и непривычки он даже не сразу сообразил, что надо делать, но, наконец, догадался разорвать конверт. На листке голубой почтовой бумаги, в самом верху написано: «секретно». А дальше сообщалось вот что:
«Вовка-друг. Пишет тебе Васька. Я поступил в цирк учеником веселого клоуна. У меня жизнь хорошая. Скажи Марь Николаевне спасибо, а я здесь тоже хожу в школу. Больше никому пока не говори, а то разболтают. На этом письму конец.
Твой друг Васька».
Спрятав подальше письмо, Володя задумался. Беспокойные мысли «одолевали его. Вот Васька добился своего. А если бы сидел на месте, то неизвестно еще, что с ним сделал бы Капитон. Конечно, будешь сидеть на месте — никакого толку не получится. Надо двигаться, искать, добиваться...

Путь, полный опасностей
Разве только какие-нибудь очень уж злопамятные люди продолжают еще называть  Оторвановкой чистую, хорошо освещенную улицу Первой пятилетки. Там, где когда-то был пустырь, сейчас настроили пятиэтажных корпусов, а на свободной площади разбили сквер с аллеями, фонтанами и киосками, где продаются разноцветные прохладительные напитки и мороженое тоже всех возможных на свете оттенков.
Таким достался этот рабочий район города Володе и его товарищам. Ничего другого они не видели и только по рассказам знали, что была когда-то на свете Оторвановка — отпетый район городской голытьбы.
Но Володю меньше всего волновали эти исторические распри города с окраиной. С Оторвановкой у него были свои счеты и даже не со всей Оторвановкой, а только с некоторыми мальчишками и девчонками с улицы Первой пятилетки.
Вот он утром выходит из своего дома и, не торопясь, идет по тротуару.
Все очень хорошо. Тротуары влажно блестят от утренней росы, ветви деревьев обильно осыпаны темно-зелены ми, тугими почками. На каждую почку ласковое весеннее солнце уронило по блестящей искорке, отчего все деревья кажутся политыми веселым дождем.
Прямо от аптеки через пустырь шел прямой путь до школы. Именно здесь бегали в школу еще родители нынешних учеников, их старшие братья и сестры. Бегали и они сами до прошлого года. А в прошлом году, в один осенний денек, когда первая смена возвращалась из школы, все увидели, как по пустырю с ревом ползают три бульдозера. В этот день многие пришли домой только к вечеру, а вторая смена опоздала на урок.
Пустырь был очищен от вековых залежей мусора. Потом и взрослые, и дети копали ямы, намечали, где будут деревья, где пойдут аллеи, где забьют фонтаны.
В ту же осень вдоль будущей ограды насадили кусты акации и сирени. Большие деревья привозили на машинах и подъемные краны осторожно подхватывали их и опускали в приготовленные ямы.
В эти дни жить было интереснее, чем всегда. Кругом трещали моторы, огромные самосвалы с грохотом опрокидывали целые водопады щебенки, золотого песку или черной, сверкающей на солнце влажной земли.
Экскаваторы выгрызали узкие траншеи. Потом туда укладывали водопроводные трубы для фонтанов. Тут же отливались огромные чаши самих фонтанов.
И в этом году, едва появились проталины, в парке снова закипела работа. Кругом поставили красивую чугунную ограду. И вот тут-то и оказалось, что ближний путь в школу закрыт навсегда. Теперь, чтобы попасть в школу, надо пройти через калитку, а не хочешь через калитку, так шагай кругом парка.
Вот что придумали! Нет, не для него все эти калиточки, песочек. Пусть здесь девчонки прогуливаются. Так размышлял Володя, в первый раз взбираясь на красивую ограду.
Но тут произошло событие, перевернувшее все привычные понятия о мальчишеской доблести.
В первые теплые вешние дни ребята заводского района организовали «общество друзей сада». Самыми активными друзьями оказались неуемные оторвановские ребята. Сгоряча, не разобравшись к чему все это приведет, Володя тоже вступил в «общество». С увлечением он помогал писать красивыми буквами разные воззвания насчет газонов и чтобы не рвали цветов. Он не понимал, как все это обернется против него.
С ограды Володе был виден почти весь парк. На газонах зеленела, поблескивая на солнце, щетинка молоденькой травки; женщины, склонившись над клумбами, высаживали цветы; женщины пели задумчивые песни и покрикивали на ребят, чтобы не лезли куда «е надо; по дорожкам похаживали оторвановские мальчишки и девчонки с зелеными повязками на рукавах и строго поглядывали по сторонам.
Едва Володя спрыгнул с ограды, как сразу и попался.
Случилось это на днях, и с этого момента началась непрерывная борьба. Силы были неравны, ну и что ж из того, все равно он не отступит. Он еще им покажет, оторвановским.
Для начала он получил строгое предупреждение — нашли чем пугать! Потом нарисовали на него карикатуру — и вовсе не похоже! А после всего исключили из «общества» — наплевать, он я так проживет.
— Собираешься зубы вставлять?— слышит он за своей спиной звонкий девчоночий голос.
Это Павлик Вершинин, самый справедливый мальчик в классе. Несмотря на свой нежный голос, он умеет постоять и за дело, и за себя. Кроме того, Володя знает, что Павлик не один, его немедленно поддержат и «друзья сада», которые, конечно, наблюдают за каждым Володиным движением.
А кто поддержит Володю? Не оборачиваясь, он отвечает:
— Как бы самому не пришлось вставлять...
— Ну, пошли,— говорит Павлик.
— Куда?
— В школу.
— Знаешь что,— посоветовал Володя,— иди-ка ты своей дорогой.
— А ты пойдешь своей?
— Где надо, там и пойду.
Он решительно двинулся к ограде. Но наперерез уже бежали зеленые повязки, отрезая ему путь. Тогда он сбросил с плеча ремень и, закрутив над головой свой боевой портфель, диким голосом завопил:
— Прочь с дороги!..
Первому досталось Павлику. Он упал. Зеленые повязки отступили. Но тут Володя заметил, что к ним на помощь спешат взрослые. Он перемахнул через ограду и прямо по газонам, через хрупкие кусточки акации побежал в школу.

Мария Николаевна умывает руки
Володя так и знал — его вызвали к директору школы. Он этого ждал и был уверен, что на этот раз ему придется туго. Но, несмотря на это, он не стремился ни отделаться от наказания, ни отсрочить его. Ему было все равно.
В этот день Венка Сороченко дежурил по классу. Он утащил Володю под лестницу в конце коридора и там горячо зашептал:
— Хочешь, я скажу, что ты заболел, что ты играл в футбол и тебе выбили глаз, или на тебя напал слон...
Володя обреченно отмахнулся.
Перемена гудела по всем коридорам и лестницам школы, как небольшая, очень бойкая и очень бестолковая река, которая настолько ошалела, что даже перепутала свое собственное направление. Ее волны беспорядочно плескались во все стороны, закручивались в маленькие водовороты или вдруг с воплем кидались против течения.
Друзья стояли в конце коридора под лестницей, в стороне от кипучего потока, хотя Венке, как дежурному, полагалось находиться в центре главного русла. Но дежурный — тоже человек и у него могут быть свои неотложные дела.
— Ну, смотри,— предупредил он,— на волоске держишься...
Насчет волоска Венка был прав. За последнее время столько замечаний ни у кого еще не бывало. Волосок, на котором держался Володя, был до того тонок, что мог оборваться в любую минуту.
Все это так, но есть еще одно обстоятельство, о котором почему-то Венка забывает. Володя напомнил:
— Ничего они мне не сделают: у меня по всем предметам голые пятерки. Круглый пятерочник.
— Ты круглый дурак! — перебил Венка.
— Кто дурак?— спросил Володя и, выпятив грудь, повернулся плечом к Венке.— Кто дурак?
Венка объяснил:
— Ну, чего ты наскакиваешь? Я хочу, как лучше. Знаешь, это Мария Николаевна сказала директору. Она сказала: «Делайте, что хотите, я больше не могу».
— Это она про меня?
— Про тебя. Ты слушай самое главное: «Я,— говорит,— умываю руки». А директор говорит: «Мы не имеем права умывать руки, мы за него,— за тебя, значит,— отвечаем».
— Ну, а потом что?— хмуро спросил Володя.
— А тут они заметили меня.
— Прогнали?
— Конечно. Вовка, а что это они про руки?
Володя и сам не понимал таинственного смысла этих слов. Кто его знает, что они означают. Во всяком случае, хорошего мало. Никогда ничего определенного нельзя сказать, если имеешь дело со взрослыми.
На всякий случай он сказал:
— Ну и пускай умывает свои руки.
Раздосадованный упорством друга, Венка осуждающе проворчал:
— Нашел с кем связываться. Не знаешь оторвановских, что ли? Да обойди ты их за сто метров!
— Ну что ты пристал со своими оторвановскими!..
— Что, тебе трудно обойти? — обозлился Венка.— Принципиальный какой!
Володя хотел ответить, что и для него никакого труда это не составляет. Обойти оторвановских за сто метров. Пожалуйста! Хоть за тысячу. Жалко, что ли! Но пускай он лучше пострадает, а оторвановским не уступит.
Но сказать он ничего не успел. На лестнице, прямо над их головами, раздался такой уж совершенно отчаянный вопль, что Венка сразу же вспомнил о своем высоком звании.
Поправив красную повязку на рукаве, он со скоростью космической ракеты вознесся по лестнице и врезался в самый центр скандала.

Удар по воротам
Николай Иванович, директор, снял очки и вздохнул:
— Не знаю, что с тобой и делать...
Володя в ответ тоже вздохнул. Никто этого не знает: ни учителя, ни мать.
А интересно, если бы у него, как у всех, был бы отец, он бы знал, что надо делать? Наверно бы, знал. Он бы так сказал:
— Я знаю, что мне с тобой делать. У меня, брат, не отвертишься. Покоряйся моей воле.
И Володя с полным доверием покорился бы твердой воле отца. Почти все, у кого есть отцы, по струнке ходят.
Вначале он еще ждал, что придумают для него какое нибудь настоящее испытание, но так и не дождался. Все осталось по-старому. Его стыдили в учительской и перед всем классом; спрашивали, есть ли у него совесть; рисовали в стенгазете; плохо нарисовали, он бы в сто раз лучше нарисовал.
За окном догорал хороший апрельский денек. Внизу на спортивной площадке ребята гоняли мяч, доносились ликующие возгласы и пронзи, тельный свист. Сразу видно, что там играют не в узаконенный волейбол. Там лупят мяч ногами, что было строжайше запрещено после того, как в учительской высадили сразу четыре стекла.
Володя осторожно взглянул на директора: старается, думает, как бы перевоспитать непокорного ученика. И ничего не получается. Он участливо спросил:
— Для других так знаете, а для меня так нет...
— Знаешь что,— невесело сказал Николай Иванович,— ты меня не учи.
— Уж и спросить нельзя...
Выхватив из кармана блестящий портсигар, директор достал папиросу, покрутил ее между пальцев и бросил на стол. Постукивая ребром портсигара по своей ладони, он сказал:
— Вот сейчас мама твоя придет.
— Не придет она. Сегодня партсобрание.
— Все тебе известно...— проговорил Николай Иванович и снова занялся своим портсигаром.
Наступила томительная тишина. Володя тоскливо рассматривал старый диван, обитый черной облупившейся клеенкой, равнодушно ожидая наказания: Молчание затягивалось. Именно в такие минуты чувствуешь себя особенно неловко, сознание собственной вины чудовищно набухает, и ты начинаешь глупо надеяться на какое-нибудь чудо: вдруг начнется пожар или провалится пол, или случится еще что-нибудь такое, от чего все твои преступления сразу побледнеют.
В дверь постучали. «Войдите»,— сказал Николай Иванович. Вошла мама. На ней было новое пальто, которое она привезла из Москвы — широкое, светло-желтое с коричневыми черточками. Володе оно очень нравилось, потому что мама в нем была необыкновенно красивой. Особенно сейчас, когда от быстрой ходьбы у нее разгорелись щеки и ярко заблестели глаза.
— Я опоздала,— проговорила она, порывисто дыша,— извините, пожалуйста.
И тут Володя заметил, что она робеет перед директором, наверное, от этого у нее так и разгорелись щеки. Володя гуще засопел и отвернулся. А директор встал, подошел к маме и подал ей руку:
— Садитесь, пожалуйста,— и указал на клеенчатый диван.
— Спасибо,— ответила мама и, прежде, чем сесть, почему-то пристально посмотрела на диван, а когда села, то тихонько погладила его. Володя это заметил и ничего не понял. А Николай Иванович, кажется, понял, он сказал:
— Диван чистый. Вы не бойтесь.
Оказывается, он тоже ничего не понял, мама разъяснила:
— Нет, не то. Этот клеенчатый диван напомнил мне войну. Тогда в нашей школе был госпиталь, а здесь, в этой комнате,— кабинет главного врача. А диван так и стоит на своем месте. Я тут работала санитаркой.
— Вот как,— сказал Николай Иванович и тоже погладил диван. Оба они на какую-то минуту забыли о Володе, а он стоял да посапывал.
Мама сказала:
— Где у тебя платок?
— У меня нет.
Мама покраснела, выхватила из своей сумочки платок и сунула его Володе. От платка слабо пахло духами.
Директор вздохнул, отошел от дивана и сел на свое место к столу.
— Да, платок,— задумчиво проговорил он.— Мелочь.
— Я понимаю,— торопливо заговорила мама,— в деле воспитания мелочей не бывает.
— Правильно. Как ни странно, а беспризорность у нас существует, и самая страшная — семейная беспризорность. Ее трудно разглядеть, и еще труднее с ней бороться. Труднее, чем со всякой другой беспризорностью.
— А что я могу? У меня такая работа.
— Это вас не оправдывает...
— А я и не ищу оправданий!
Володя не ясно представлял себе, о какой беспризорности идет речь. Он только видел, что маме приходится плохо.
— Мама, пойдем!— шепнул он.
— Подожди там, в коридоре,— приказал директор.
А все-таки чудеса бывают. Тонко зазвенело стекло, и черный, грязный футбольный мяч влетел в кабинет. Свалившись на подоконник, о» перепрыгнул через голову директора на стол. Оставив на бумаге грязный след, мяч спрыгнул на пол и подкатился к Володиным ногам.
Сразу стихли на дворе ликующие крики.
Николай Иванович распахнул окно.
— Опять в футбол играли?— спросил он не очень сердито. Раздался чей-то ликующий голос:
— Мы нечаянно, Николай Иванович!
Володя вспомнил, что ему приказано выйти. Подняв мяч, он выбежал из кабинета. Венка стоял на крыльце. Глаза его сияли:
— Ну, как?
— Во!— ответил Володя, показывая большой палец.— Зови ребят, пошли под дамбу.

Решительный разговор
В этот день мама поздно пришла домой, так что Володя успел даже приготовить уроки. С уроками он зря поторопился — мама сказала:
— Ты своего добился: исключили из школы на неделю, можешь радоваться...
И все. Больше ничего она не сказала, ни одного словечка. Молча пообедали, молча убрали посуду. Володя растерялся. Он ждал самого жестокого разноса, самого страшного наказания и был готов ко всему. Он все еще не терял надежды, что мама придет в себя и уж тогда-то он получит сполна все, что ему полагается.
Но, закончив уборку, мама взяла книжку и села у стола. Так ничего и не сказала. Если и без того жизнь не казалась Володе легкой, то теперь она становилась еще труднее. А главное — он отлично понимал, что сам во всем виноват. Он это понимал, но ничего не мог с собой поделать. И почему это его так и тянет всегда делать то, чего не надо бы делать?
Он немного повздыхал около мамы. Все напрасно, никакого внимания она не обратила на его вздохи. Он направился к двери, думал, что, может быть, она спросит, куда это он на ночь глядя. Нет, даже головы не подняла.
Он вышел в прихожую. Повздыхал и здесь. Уже для собственного удовольствия. Дверь в комнату Ваоныча была приоткрыта, и там горел яркий свет. Но в комнате никого не было, должно быть, художник пошел к Елении.
На мольберте стояла большая доска, окрашенная в красивый голубой цвет. Наверху нарисован белый лебеденочек, каким его сделал дед. Он широко распахнул трепещущие крылья, готовый взмыть в сияющий простор. А за ним — солнце такое алое и по всему небу лучи такие золотые, что даже глазам больно! А внизу синие буквы: «Музей Великого Мастера».
Вывеска была хорошая, веселая. Володя немного порадовался около нее и пожалел, что нет никого, кто бы мог порадоваться вместе с ним.
Он увидел разбросанные по дивану разные журналы и среди них тот журнал, где напечатаны картины Снежкова. Он взял его и понес домой.
— Вот. Любимая сестра…
Мама очень долго смотрела, потом отодвинула журнал и глухим голосом проговорила:
— Глупости все это... Ни о каких ромашках мы там и не думали.
— Ты, может быть, позабыла? — упрашивал Володя.— Вспомни...
— Ничего я не позабыла. Все помню.
— Так он сам все видел.
— Не было его там со мной! Пойми ты, не было!
Она встала и вышла из комнаты. Теперь от нее тем более слова не добьешься. Стоит посреди спальни, заложив руки за спину и смотрит в угол. Просто стоит и смотрит туда, где ничего нет. Пустой угол.
Остановившись на пороге, Володя тоже посмотрел в угол, где не было даже пылинки. Что она там нашла? Просто она задумалась. Переживает. Громко и требовательно он сказал:
— Давай напишем ему письмо.
— Зачем?— тихо спросила мама.
— Пусть приедет. Скажет что-нибудь. А то я совсем тут пропаду. Мама не ответила. Володя осмелел:
— И никто не знает, что надо делать.
— Иди ко мне,— позвала мама.
Он подошел. Она прижала к себе его голову.
— А мне, думаешь, легко? Все одна и одна. Ты меня мало слушаешься. Мне бы тоже очень хотелось, чтобы у нас кто-нибудь был. И чтобы это был Снежков. Он хороший. Он был очень хороший. Я тебе рассказывала. И, наверное, я виновата, что его нет. А теперь уж и не знаю. Наверное, у него кто-нибудь и без нас есть. А мы как жили вдвоем, так и будем жить. Только бы тебе было хорошо...
Что-то горячее упало на Володину голову. Он замер. Мама теплой ладонью стерла свою нечаянную слезу и тихонько посмеялась:
— Вот как я сама себя пожалела! До слез. Даже смешно. Горячо дыша в мамину грудь, Володя сказал:
— А вдруг он ждет нас!..
— Так долго не ждут.
— Никто не ждет?
— Почти никто.
— Ну вот. Почти. А он вдруг ждет.
— Я сказала: так долго не ждут.
— А вдруг он потерял наш адрес?
— Все-то у тебя вдруг...
Володе показалось, что мама улыбается и, высвободив голову, он посмотрел вверх, чтобы убедиться в этом. Он увидел, что и она смотрит сверху прямо в его глаза, и, наверное, ей надо понять, что он хочет еще сказать. Она как-то так умеет понимать все по глазам. Она и на этот раз все поняла, сразу перестала улыбаться и даже как будто испугалась чего-то. Но Володя все равно твердо сказал то, что он хотел сказать:
— Он сидит и ждет.
— Нет, нет...— прошептала она,— не надо этого....
— Ждет,— убежденно повторил он,— ждет. А тогда зачем же он нарисовал тебя? «Любимая сестра Валя»!
Не отвечая на вопрос, мама, мягко отталкивая Володю, попросила:
— Давай-ка забудем все это...
— Вот возьму, да напишу ему.
Она рассмеялась, так, словно эти слова очень обрадовали ее и проговорила совсем несердито, но, как всегда, твердо:
— Я сказала: забудем. И все!
— А почему ты виновата, что он не с нами?
— Все, Володька, все! Время позднее, пора спать, а утром все забудется.

В путь-дорогу
Пришло утро, и ничего не забылось. Володя запомнил каждое сказанное мамой слово, каждое ее движение. На свою память он не в обиде: она сохранила даже некоторые не сказанные слова и тайные мысли. Мама сказала, что в чем-то она провинилась, и поэтому у них получилась такая нескладная жизнь. И тогда Володя решил: если уж у него выдалась целая неделя, свободная от уроков, то надо использовать ее с толком. И деньги у него есть, которые на велосипед отложены.
Сколько до Северного города? Наверное, сутки. И обратно сутки, да там один день. Много ли надо времени, чтобы разыскать такого известного человека, как Снежков и задать ему только один вопрос.
И вот, после обеда Володя вышел из дома и неторопливой походкой направился по улице. У него такой вид, будто он никуда не собирается уезжать из города, а просто так, вышел подышать свежим воздухом.
Он идет и старается не глядеть на одного мальчишку, который тоже интересуется свежим воздухом. Проветривается. Вон как он вышагивает и даже не глядит по сторонам.
А по другой стороне, потряхивая жиденьким пучком волос, перевязанным коричневой лентой, идет девчонка. В руке несет зеленую сумку. Такие девчонки то и дело пробегают по улицам: то в магазин, то из магазина.
Это Володя так придумал, чтобы никто не догадался о его намерении. Все делали вид, будто не знают друг друга и только на вокзале сошлись в самом дальнем углу огромного зала.
Венка пошел узнавать насчет билета. Скоро он пришел и принес бутылку ситро Володе на дорогу. Он сказал, что касса еще закрыта, потому что поезд придет только через два часа и что он занял очередь.
Бутылку поставили в зеленую сумку, но тут всем захотелось пить. Пришлось вытащить ситро. Пили прямо из бутылки, строго соблюдая, чтобы всем досталось поровну. А на дорогу пришлось купить еще одну. Ее тоже выпили. Подошла девушка с голубым овальным ящиком — мороженое. Съели по две порции. Жить стало веселее. А интересно, сколько можно съесть мороженого? Только было развернулся спор на эту тему, как выяснилось, что все захотели, есть. Наверное, оттого, что в буфет, который находился в противоположном углу, принесли пирожки.
Купили. По две штуки. Венка сказал:
— Их машиной делают, пирожки эти.
— Нуда?..— усмехнулась Тая.
Тогда Венка, давясь пирожком, рассказал, как в прошлом году он ел точно такие же пирожки и ему попалась гаечка. Вот такая. Из пирожковой машины вывинтилась.
Заспорили о пирожковых машинах, снова захотели пить, но тут подошла тетка в красной фуражке и почему-то в валенках.
— Куда, ребятишки, собрались? Все примолкли, а Венка ответил:
— Вот этого товарища провожаем.
— Не велик товарищ-то...
— Вырастет, — пообещал Венка.
— Это уж обязательно. А с кем он путешествует?
Володя ответил:
— Ни с кем.
— Как это так? Что-то вы не путное придумали...
Тая затрясла перед ней своим бантиком;
— Как это вы, тетя, рассуждаете? А если у него никого нет!
Тетка не очень-то, поверила, но все-таки вздохнула:
— Ох ты, горюн!.. А направляешься куда?
Тогда выступил Венка и такой завел рассказ про Володину жизнь, что заслушаешься. Но под конец он так заврался, что и сам запутался. А тетка слушала-слушала, да как крикнет:
— Ох, да замолчи ты! От твоих слов аж голова закружилась. Ишь, какие вы все вострые собрались! У меня чтоб тихо. А то милиционер, вот он.

Волнения и встречи
Поезд был проходящий, поэтому когда Володя вошел в вагон, то увидел, что все места заняты. Он осторожно пристроился на уголке самого крайнего дивана. Прижимая к себе зеленую сумку с дорожным припасом, он подозрительно огляделся.
Совесть-то у него была не совсем чиста. А уж если на совести заведутся темные пятна, то, известно, человек сразу перестает всем доверять и ему начинают мерещиться всякие подвохи. Того и жди — кто-нибудь спросит зловещим голосом:
— А ты зачем из дома удрал?..
У окошка пристроилась чистенькая старушка, вся какая-то розовенькая с пуговичками: кофточка пушистая, розовенькая, пуговички черненькие; щечки розовые, носик пуговичкой; она, размахивая розовыми ручками, угрожающе рассказывает:
— Ты меня к своему дому не привораживай! Это я ему так говорю. Я тебе не бабка-вожатка, чтобы с твоими детьми возиться!
Ее слушают три девушки, сидящие на противоположном диване. Совсем еще девчонки: на школьниц похожи, на семиклассниц. Слушают они не особенно внимательно, все время перешептываются и часто вздыхают.
Старушка в своей розовой пушистой кофте казалась такой мягкой и доброжелательной, что Володя сразу успокоился. А. девчонки не в счет. Их-то он ничуть не боится. Они сами, видать, всего боятся.
А вот с другой стороны на боковой скамейке дядька сидит — этого надо опасаться. Вон как он на всех посматривает поверх очков. А сам он весь какой-то помятый, неприбранный, весь какой-то волосатый. Мало того, что он давно уж не брился, не стригся, а, наверное, и не причесывался целый месяц. У него целые кисти из ноздрей торчат, а из ушей как будто все время дым идет. От такого дядьки всего можно ожидать.
А поезд все шел, да шел. Вагон постукивал колесами, поскрипывал и покачивался. Мимо окон проносились столбы, проплыли леса и поляны.


Володя успокоился и начал подумывать, что пора бы и ему закусить, но вдруг старушка обратила на него внимание:
— Смотрите, девчонки, какой с нами парнишечка едет. Ты откуда такой взялся?
Володя струсил и насупился. Он даже отвернулся. Но напрасно он думал, что его так и оставят в покое.
— Чаю хочешь? Да поставь ты свою сумочку, никто ее тут не тронет.
Она сейчас же усадила его около столика, налила чаю в кружку, а девчонки так дружно начали подсовывать ему всякие бутерброды да булочки, что он просто не успевал пережевывать. После такого угощения отмалчиваться стало просто уже невозможно.
Он слово в слово повторил рассказ, который недавно сам прослушал в Венкином исполнении. Только вместо Оренбурга пришлось назвать Северный город, куда шел поезд, а то никто бы ему не поверил. Рассказ получился очень длинный и такой запутанный, что Володя и сам перестал соображать, кто он на самом деле и. куда едет. Он думал, что его слушатели сейчас же увидят, что он заврался, и тогда все получится очень плохо. Может быть, они даже остановят поезд и выкинут его из вагона прямо в болото среди дремучего леса.
Это он так думал, потому что никогда не ездил в поездах и еще не знал, какой доверчивый и терпеливый народ эти дорожные слушатели.
Они со вниманием выслушали все, что Володя рассказал им и начали вникать в подробности. Торопиться-то некуда: поезд идет — время бежит.
— А где отец работает?— спросила розовая старушка.
— Он художник.
— Да что ты говоришь!— воскликнула она, прижимая к груди пухлые ладошки.— Художник. Смотри-ка!..
— А ты не брешешь? — проскрипел волосатый.— Поимей в виду: я всех художников знаю...
Володя побледнел от обиды.
— А Михаила Снежкова знаете?
— Какого Снежкова? Нет такого художника.
— Господи!— воскликнула старушка.— Снежкова! Да его же все знают. Вся тайга.
— А я не знаю.
— Ага! Не знаете. Вот я сейчас покажу...
В его зеленой сумке вместе с колбасой и булками находился еще завернутый в газету мамин портрет, нарисованный Снежковым, и сложенные вчетверо картины, вырезанные из журнала.
— Вот, глядите!..
— Есть же такие люди,— возмутилась старушка, разглядывая картину,— не зная человека, уж и под сомнение его подводят. Эх! А еще в вагоне книжку читает.
Захлопнув книгу, волосатый проскрипел:
— Это не книжка, это расписание поездов.
Разглядывая  картину «Любимая сестра Валя»,  девушки как-то вдруг приумолкли, и Володе показалось, что они все сразу сделались очень похожими на молоденькую фронтовую сестру.
Скоро почти, все в вагоне узнали, что здесь едет мальчик, который разыскивает отца,— знаменитого художника Снежкова. Многие приходили посмотреть на мальчика. Торопиться-то некуда: поезд идет — время бежит.
Лежа на верхней полке, Володя слушал, как постукивают колеса на стыках и подумал, что это они от скуки бормочут там в темноте:
— Раз-два-три, раз-два-три...
И сам тоже начал считать вместе с колесами. Считал, считал и вдруг ему ясно послышалось, как они спрашивают жесткими железными голосами:
— Ты — ку-да? Ты — ку-да? Ответил, что и всем:
— Вот еду, сам «е знаю, куда, искать папу, может быть, и найду.
— Как-же-ты? Как-же-ты?— продолжали колеса. А может быть, это и не колеса вовсе беспокоили его и мешали спать, а совесть, которая все-таки у него была не чиста.

Конников
Но скоро он устал; сон окончательно сморил его и ему показалось, что он заснул и во сне услыхал, как чей-то звучный голос спросил:
— А где тут мальчик, который едет к художнику Снежкову?
И розовая старушка, которая как будто только и ждала этого вопроса, тоже сейчас же спросила:
— А что?
— Да вот хочу его повидать.
— Сейчас нельзя. Спит он.
— А мне очень надо.
— Всем очень надо.
— А мне не как всем! Я знаю, где сейчас Снежков находится. Он мой лучший друг.
— Все равно, пусть спит.
— Ну, хоть портрет, который он везет, покажите.
— Портрет можно. Вот я его сейчас из сумочки достану. Володя крепче зажмурил глаза, чтобы не упустить какие-нибудь
подробности. Давно известно, как все непросто, когда видишь сон: только покажется что-нибудь интересное, так сразу и пройдет. Никак до конца не досмотришь.
Но на этот раз сон, как будто, попался очень устойчивый, ничего не пропадало и даже наоборот, голос незнакомого человека звучал все яснее, когда он читал подпись под портретом:
«Любимая сестра Валя. Михаил Снежков. Двадцать второго января сорок третьего года».
Прочитал и сказал задумчиво:
— Все верно.
Володя крепче зажмурил глаза, боясь, что сон исчезнет, и он ничего больше не узнает. А незнакомый человек уже читал на обороте портрета о том, как прилунилась ракета. Прочитал и твердым голосом заявил:
— Нет, уж вы как хотите, а я разбужу этого мальчика.
— Да вы-то кто будете?— раздался скрипучий голос волосатого дядьки.— Может быть, тоже художник?
— Вы угадали. Художник. Только я работаю лесотехником. Конников моя фамилия.
— Конников? Не знаю.
Лесотехник весело сказал:
— Это ничего.
— Это ничего не значит,— повторила розовенькая старушка,— и если вы оспариваете, значит, он и в самом деле Снежкову друг. А парнишка — вот он, на верхней полочке. Только вы уж, будьте добры, не будите его до утра.
— Утром нельзя,— торопливо ответил Конников,— нам сейчас надо. Снежкова нет в городе. Он на Ключевском кордоне этюды пишет. У него и мастерская там. Зачем же парнишке зря в город?
Тут заговорили девушки, к ним присоединились пассажиры из соседних купе, и все начали обсуждать вопрос, можно ли ночью в вагоне доверять незнакомому человеку. И все они расспрашивали Конникова так придирчиво, будто Володя здесь не случайный попутчик, a близкий человек. Нет, что-то не похоже на сон. Володя открыл глаза. Нет, сон!
В проходе между диванами стоял такой необыкновенный человек, каких в жизни не бывает. Такой может только присниться. И Володя уже где-то встречал этого человека, или видел во сне. Он был великан. У него загорелое лицо, большой румяный нос и такая красная борода, перед которой побледнели бы даже Васькины волосы.
А как он одет! На нем старая зеленая шляпа. Куртка кожаная, желтая. Подпоясан он не каким-нибудь ремнем, а патронташем, набитым патронами. И с боку у него висел кинжал в черных ножнах. На ногах болотные сапоги, подтянутые к поясу ремнями. За плечами мешок и ружье в чехле.
И все это такое потертое, поцарапанное, пожухлое оттого, что мокло под дождем и снегом, сохло у костров. Сразу видно — побывал человек в переделках. Прошел он через болота и леса, грозы гремели над ним своими громами, тучи заливали своими дождями, веселые костры согревали его жгучим своим огнем, а дикие звери, почуяв его, кидались в темноту, завывая от ужаса и страха.
Ох, какой человек красивый! Какой человек бесстрашный и надежный! Разве такому можно не доверять?
И тут Володя сразу вспомнил, где он видел этого человека. На картине Снежкова «Художники».
Володя часто задышал:
— Ага, проснулся? Пойдешь со мной?
— Пойду! — восторженно и с безграничным доверием сказал Володя.— А собака у вас есть?
— Есть. Она на кордоне. У объездчика.
Ох, какие слова замечательные, какие необыкновенные слова! Володя повторил:
— На кордоне, у объездчика.
— Ну, до свидания, товарищи,— сказал Конников, снимая шляпу. Со всех сторон послышалось:
— Счастливо! Счастливо! Старушка сказала:
— Иди, иди, парнишечка, ничего не бойся. Видишь, какой тебе человек попался. А худому мы тебя и не отдали бы.
Вот так и началось это полное приключений путешествие.

Начальница Рита
Конников спрыгнул с подножки вагона вниз и сразу провалился, как в черную пропасть. Володя хотел испугаться, но не успел: могучие руки подхватили его и тоже повергли в пропасть.
Почувствовав под ногами землю, Володя покрепче ухватился за ремень, подтягивающий сапог к поясу, и в это время светлые прямоугольники вагонных окон поплыли в сторону, сначала медленно, а потом все быстрее, быстрее и, наконец, замелькали так, что Володя увидел одну сплошную сверкающую линию.
— Ну, пошли на станцию,— сказал Конников.— Давай руку. И они пошли в сторону, где виднелись какие-то желтые огни. Подошли к небольшому домику. Никто не догадался бы, что это станция. Просто избушка. Но Володя сразу понял: избушка эта не простая. Это станция «Таежная». Так написано на синей вывеске, освещенной единственным фонарем, который висит на высоком столбе. В лужах дрожит желтый свет. На избушке около двери медный колокол, над ним прибита доска, на ней написано: «Миру — мир!» А над дверью тоже висит доска, поменьше, написано: «Зал ожидания».
Они вошли в зал ожидания, плохо освещенный единственной лампочкой. Тут никто ничего не ожидал. Стояли четыре дивана и в стене закрытое окошечко. «Касса». На одном диване стояла тетка в красной фуражке, такая же, как на городском вокзале, до того похожая, что Володя сейчас же спрятался за Конникова. Тетка стояла на диване и вкручивала в патрон еще одну лампочку. Вдруг стало очень светло. Конников сказал:
— Здорово, начальница Рита!
Тетка обернулась, засмеялась, и громко, как на улице, закричала:
— Ого! Обратно к нам? Здорово, Конников!
Она была молодая, краснощекая и сразу видно, очень веселая. И нисколько не похожа на ту, городскую. Просто одеты они одинаково.
Рита легко спрыгнула с дивана и тут же увидела Володю. Она вновь залилась звонким смехом.
— Ах ты, Конников! Уже и мальчонку подцепил. Это у тебя откуда?
— Это у меня знакомый мальчик. Зовут Володя.
— Постой, постой. А фамилия у тебя как? Помня Венкины наставления, Володя прошептал:
— Инаев.
— Врешь!— радостно закричала Рита.— Фамилия твоя Вечканов. И сумка у тебя зеленая, и пальтишко синее. Все приметы схожи. Только сейчас по всем станциям передали, чтобы задержали и сообщили.
Ну, вот и попался. Сейчас веселая начальница схватит его и закончится его путешествие в самом начале!
Конников, этот ни на кого не похожий человек, сказал:
— Мы это дело решим так: сейчас пошлем твоей маме телеграмму, чтобы не беспокоилась. А ты,— он широкой ладонью помахал перед красной Ритиной фуражкой,— ты нас не видела. Договорились?
Рита радостно закричала:
— Ты меня куда нацеливаешь, Конников?
— Договорились?
— Ты меня на преступление нацеливаешь. Не пройдет. Я сама куда надо пошлю телеграмму.
— Не пошлешь,— уверенно сказал Конников.
— Не надейся.
— А я, как раз, надеюсь...
Вот так решалась Володина судьба, а он стоял и думал, хорошо бы сейчас убежать. Это было бы самое верное дело. Дорогу на этот Ключевский кордон он как-нибудь и сам нашел бы. Он и убежал бы, если бы не такая темная ночь, не такая черная тайга. И, наверное, рыщут там под елками разные звери и злобно щелкают зубами. А люди сейчас все спят и никто не придет на помощь, никто не укажет дорогу на кордон.
Придется потерпеть до рассвета. Если они даже и пошлют свою телеграмму, то все равно до утра никто за ним не приедет. В городе тоже все спят. И мама, наверное, спит. А может быть, и не спит. Лежит, может быть, на своей кровати, смотрит на высокую вечкановскую звезду и думает про Володю: где-то он сейчас? Что делает?
Конников что-то тихо говорил Рите, а та слушала, смешно моргая своими черными блестящими глазами, как будто хотела заплакать. Или рассмеяться. Не разберешь. Но она не заплакала, она просто сказала, задумчиво разглядывая Володю:
— Вон какое дело... Фронтовая, значит, его несчастная любовь. Слушай, Конников, война кончилась уже пятнадцать лет прошло, а как же мальчонка? Ведь ему годков-то сколько...
— Тише, Рита,— сказал Конников.
Она очень громко вздохнула и вдруг сердито закричала:
— Задурили вы мне голову!
И сразу же без остановки рассмеялась.
Конников взял за руку Володю и потащил к выходу, а она все еще вдогонку кричала:
— А телеграмму, будь спокоен, сейчас же дам. Срочную!

Открытие моря ясности
— Зачем телеграмму?— спросил Володя, поеживаясь от сырого таежного ветерка.
Конников неопределенно ответил:
— А ты как думал.
И Володе показалось, что его спутник — этот необыкновенный человек — тоже, как и все простые, ничем не замечательные люди, не понимает его и даже, кажется, осуждает его поступок и, может быть, он договорился с веселой начальницей отправить Володю домой.
Ему стало так плохо, вот будто он потерялся и один идет по темной тайге. Так он шел, спотыкаясь о какие-то невидимые в темноте мягкие кочки и хлюпал носом от жалости к самому себе. А Конников шел себе впереди и посвистывал. Ему что! Он человек свободный и бесстрашный.
От этих мыслей Володе стало так уже плохо, что терпеть такое положение он дальше не мог.
— А других выдавать хорошо разве?..— спросил он отчаянным голосом.
— Шагай, шагай,— донеслось из темноты.
— Все равно убегу.
— Куда?
— Знаю куда.
Но Конников даже не обернулся. Посмеиваясь, он проговорил на ходу:
— Далеко не уйдешь. Здесь у меня кругом все дружки. Мне стоит только свистнуть, как тебя тут же схватят и ко мне приведут.
— Кто схватит?— Володя осторожно поглядел по сторонам.— Тут и нет никого.
— Тогда вот посмотришь.
— Ну да уж...
— Хочешь, свистну?
— Никого тут нет,— повторил Володя, но сам подумал: «А, может быть, и есть».
Все тут может быть, в этой черной тайге. Все здесь совсем не так, как в городе. И станция не такая, и темнота, и люди, и повадки людей. Все не такое. В городе, сколько ни свисти, никто никого не схватит, а тут?.. А все-таки интересно, что получится, если Конников свистнет?
Конников спросил:
— Ну, что припух?
— Ничего я не припух.
— Я вижу...
Но Володя уже дошел до того, что у него забегали по спине мурашки и ему захотелось выкинуть что-нибудь отчаянное. Охрипшим голосом он выкрикнул:
— Свистите!..
И вот тут раздался свист! Такой свист пронзительный и раскатистый, будто под каждой елкой, под каждой сосной засвистело сто человек; и Володе показалось, что внезапно сверкнула молния, и сейчас же вокруг залаяло сто собак, и где-то между сосен заблестели бледные огни; и тонкий мальчишеский голос издалека грозно отозвался:
— Ктой-то иде-от?
Володя хотел крикнуть: «Я иду!»,— но почему-то у него получилось не так. У него получилось: «Мама». Он кинулся к своему спутнику и, споткнувшись, выронил свою сумку и сам упал на мягкую моховую кочку.
— Идет... Идет... Идет...— звонко орали мальчишки, прыгая вокруг Володи.
Он разозлился на весь свет: на эту чертову кочку, на собачий лай, на бестолковых мальчишек, которым только бы орать в лесу, и на самого себя: ну, чего испугался, дурак! Все знают, что это эхо по лесу раздается. А тут еще где-то в темноте, в чащобе, громко рассмеялся Конников. Подумав, что он смеется над ним, Володя еще злее рассердился. Подняв голову к черному небу, он закричал:
— Ну, чего вы все тут!..
И вот тут-то он и струсил, как следует: неизвестно откуда, прямо из темноты, на него прыгнул какой-то черный зверь. Хрипящая пасть ткнулась в лицо, обдав его своим жарким дыханием. Закрыв голову руками, Володя ткнулся в мягкий мокрый мох и замер. И снова в темноте раздался смех Конникова:
— Соболь, ко мне!
Сразу стало понятно, что неведомый зверь — это просто собака и, наверное, такая черная, что ее не видно во мраке.
— Ну, что ты, дурак,— ласково укорял ее Конников,— не узнал. Эх, ты. Ну, ладно, ладно, нечего оправдываться...
Сидя на кочке, Володя, наконец-то, разглядел собаку. Она, повизгивая от восторга, кидалась Конникову на грудь, старалась лизнуть его лицо, но так высоко она не могла допрыгнуть. Тогда она кинулась к Володе и горячим языком облизала его щеку.
Конников закричал на весь лес:
— Карасик, это я-а!..
Мальчишеский голос прокатился по тайге, такой звонкий, будто сто веселых птиц пронеслось между деревьями:
— Конников! Иди сюда-а-а!..
В той стороне, откуда выпорхнули звонкие птицы, наверное, был конец этого черного леса. Там сквозь частые стволы сосен переливчато светилось что-то очень большое, похожее на длинное слоистое облако, а на этом облаке, как большие звезды, мелькали редкие, золотистые огни.
Что это такое, Володя не знал. Он был подавлен всеми чудесными тайнами, опасностями и открытиями, на которые не скупилась тайга.
Все это, как могучий поток, захлестывало его, но он был прекрасным пловцом, даже последнее приключение слегка' ошеломило его, но не сломило воли и ничуть не повлияло на его самочувствие.
Таинственное море ясности, к которому он стремился, оказывается, бушевало вокруг него. Не оно ли переливчато светится в черной тайге между стволами сосен?
Володя хотел спросить, что там впереди, но в это время Конников сам спросил его:
— Убежишь?
Володя вздохнул: ладно, хорошо такому сильному и могущественному,  окруженному   верными  друзьями,  хорошо ему посмеиваться... . А вот если кто один в тайге. То как?
— Конников,— часто дыша, горячо заговорил Володя.— Я очень вас прошу, не выдавайте меня...
Конников сразу перестал смеяться. Он быстро опустился рядом с Володей:
— Да ты что?
— Если бы вы знали, как мне надо найти Снежкова!..
— Да я и знаю.
— А телеграмма зачем?
— Чудак ты какой. Телеграмма, чтобы в городе не беспокоились. Пока они там разберутся, мы знаешь где будем! Мы с тобой будем в глухой тайге.
Володя засмеялся от счастья — так, что даже заплакал. Хорошо, что темно и не очень заметно, что он вытирает слезы. Но Конников — от него ничего не укроется, не такой он человек — он все заметил.
— Это тебя Соболь лизнул,— деликатно подсказал он.
Но тут надо быть честным до конца, изворачиваться еще недостойнее, чем плакать от счастья.
— Плачу я!..— выкрикнул Володя.
Положив руку на Володино плечо, Конников прижал его к холодной коже своей куртки:
— Ты молодец. Не испугался.
— Я испугался, если хотите знать,— всхлипнув последний раз, ответил Володя.— Я только вида не подал.
— Вот я и говорю — ты молодец. Испугался, а вида не подал. Это, знаешь, самое трудное: не подать вида.
— Вы в самом деле художник? — спросил Володя.
— В самом деле.
— А я думал, вы охотник.
— Я художник и охотник. Художник все должен уметь. Тогда он будет настоящим мастером своего дела.
Володя долго молчал, прежде чем задать свой главный вопрос. Он осторожно, потому что сейчас решалось самое важное в жизни, спросил:
— А Снежков храбрый?
— Самый храбрый!
— Сильный?
— Конечно...
А в этот момент звонкие птицы снова рассыпались, по тайге:
— Коннико-ов... Вы что жа-а-а!
— Пойдем. Карасик ждет. Смотри звонко как!..— похвалил Конников, явно восхищаясь голосом неизвестного Карасика.
Володе тоже очень захотелось чем-нибудь восхитить своего спутника, и он, напрягая голос, распустил по тайге почти таких же, как у Карасика, звонких птиц:
— Кара-а-сик, мы иде-е-ом!

Катя Карасик
Продолжается путешествие по неизвестной стране. Открытие следует за открытием.
А Карасик-то и не мальчишка вовсе. Это девчонка. Вот отчего такой звонкий крик получается. Девчонки на это мастерицы. Хотя надо прямо сказать, Карасик — девчонки совсем особенная. Она таежная девчонка.
По-настоящему ее зовут Катя. А. фамилия у нее необыкновенная — Карасик. Катя Карасик.
Все это сообщил Конников, пока они выбирались из тайги.
— И еще,— сказал Конников,— она здорово плавает. Видишь, река — она ее запросто переплывает.
Таинственное море ясности, которое переливчато светилось среди черной тайги, оказалось широкой таежной рекой. Над ней стоял негустой, голубоватый туман. Совсем непонятно, почему река такая светлая, когда кругом и на земле, и на небе совершенно темно. Может быть, это от тумана? Вдоль черного берега, среди черных, шумящих вершинами деревьев, мелькало несколько золотистых огоньков. На светлой реке тоже виднелись огоньки и слышались гулкие удары бревен и голоса людей, которые делали там, в тумане, какую-то таинственную работу.
Соболь, как воспитанный пес, бросился к девчонке и негромко гавкнул два раза, докладывая о выполнении задания.
Она поднималась по крутому берегу им навстречу, вырисовываясь на светлом фоне реки, будто вырезанная из черной бумаги.
В одной руке она несла ведро, в другой — какой-то длинный шест с обручем на конце. Обруч обтянут сеткой.
Володя сообразил, что это сак, которым ловят рыбу, и сразу подумал, что девочка эта стоящая.
— Много поймала? — спросил Конников, протягивая ей руку.
— Да нет. Вас услыхала, бросила.
Она поставила ведро и, как взрослая, поздоровалась с Конниковым. Он сказал:
— А это Володя. Из города. Ничего не боится.
Девочка и Володе протянула руку, как взрослая, и представилась:
— Катя. А чего у нас тут бояться?
На ней была старенькая телогрейка, подпоясанная пестрым пояском от какого-то летнего платья, резиновые сапожки до колен, и, как у взрослой, туго затянутая темная косынка на голове.
От ее одежды шли великолепные запахи ночной реки, смолы и рыбы, запахи необыкновенных приключений. Володя понюхал свою руку, от нее тоже пахло ночной рекой и рыбой.
— Подержи,— сказала девочка, передавая Володе сак.
— Отец где? — спросил Конников.
Поправляя волосы, выбившиеся из-под темной косынки, она заговорила непонятными словами:
— Да все на выпуске. Так на бонах и пропадает, третьи сутки. А лес все идет да идет. А по рации с рейда требуют, чтобы не меньше, как две тысячи кубиков за смену. А вы на кордон?
Конников ответил тоже не совсем понятно:
— Утром сплавимся.
Он взял ведро, и все направились вверх, где на отлогом берегу светилось несколько окошек в поселке сплавщиков. Поселок был новенький, только что срубленный, и в темноте среди громадных сосен слабо белели свежие стены и крыши.
Когда вошли в поселок, Володя обнаружил, что он потерял свою зеленую сумку. Наверное, он ее тогда уронил, когда на него прыгнул Соболь.
— Утром найдем,— сказала Катя.
— Нельзя оставлять до утра,— решил Конников,— там у него очень важные документы, а в тайге сыро.
Тогда Катя спросила:
— На тропе потерял?
Никакой тропы Володя не заметил, ему казалось, что они все время шли по кочкам и болотам, но оказалось, что это и была таежная тропа. Конников так и сказал:
— Точно на тропе.
— Соболь! — крикнула Катя и побежала в темноту. Собака кинулась за ней.
Издалека донесся Катин голос:
— Ищи, Соболь, ищи!..
Скоро она вернулась с зеленой сумкой.
— Соболь сразу нашел.
Вот это здорово! Рассказать ребятам в школе, не сразу и поверят. А это было одно из тех чудес, к которым Володя уже начал привыкать.

Карасик-папа и Карасик-мама
Вот настало утро и снова начались всякие чудеса, так что Володя никак не мог сообразить, во сне это или он уже проснулся. Он даже начал подумывать, что он совсем и не убегал из дома и все ему приснилось.
Уж очень не походило на обыкновенную привычную жизнь все то, что с ним произошло. И прогулка по черной тайге, и разбойный свист в темноте, и многоголосый лай собак, и девочка по имени Карасик. Все это сон, стоит только открыть глаза — и все кончатся.
Он так и сделал; открыл глаза — и ничего не кончилось! Совсем наоборот. Тут началась такая жизнь, что не увидишь и во сне!
Жизнь 'началась красная, как кровь, как солнце, как флаг! Он лежал на широкой скамейке у окна, в незнакомой комнате. И комната, и все в комнате: печка, потолок, окна,— все было залито густым вишневым светом.
А посреди комнаты на красном полу стоял плотный человек в блестящем плаще и, высоко подняв руки, держал под жабры большую рыбину. Рыбина слабо пошевеливала широким, как две ладони, хвостом. С хвоста стекали на пол рубиновые капли, похожие на капли вишневого сока. И с плаща тоже капал вишневый сок. Как будто человек этот, для того чтобы поймать рыбину, нырял за ней в самую красную газированную воду.
Он высоко поднял свою добычу и зверским голосом зарычал:
— Зимогоры, подымайтесь! Глядите, какого я тайменя поймал! А глаза у него были очень веселые и сам он смеялся.
Из соседней комнаты выскочила Катя в длинной розовой рубашке, растрепанная.
— Папка явился! — закричала Катя.
Не поднимая головы, Володя осторожно поглядывал из-под одеяла: так вот он какой, Карасик-лапа! Это он, значит, трое суток прожил на бонах и весь водой пропитался. Оттого он так зверски и рычит. Потому что, если он будет говорить обыкновенным голосом, то его никто и не услышит.
— Мать спит? — сиплым шепотом спросил он.
— Спит, она ночью пришла.
— Ты ее не буди.
— А у нас гости: Конников.
— Видел. Он за мыском плотик вяжет.
Он положил рыбину на стол, снял свой блестящий плащ и повесил его у двери.
Володя прислушался: что там за мыском делает Конников? Тут все говорят какие-то непонятные слова.
Катя, одевая спортивные брюки, проговорила шепотом:
— Вот опит мальчик. Зовут Володя. Конников говорит: он бесстрашный.
Смешно, все время говорила громко, даже кричала, а как про Володю, так шепотом. Это она думает, что он спит. Папа-Карасик тоже шепотом прохрипел:
— Отчаянный. Помоги-ка мне.
Стаскивая со своего отца огромные резиновые сапоги, Катя рассказывала:
— Он из дома убежал, мама рассказывала, и теперь его разыскивают. А Конников хочет его на плоту увезти.
— Отчаянный,— повторил Карасик-лапа.— Подай-ка ты мне кирзовые сапоги, надо Конникову помочь.
Из соседней комнаты послышался голос Карасика-мамы:
— Петро, а ты бы дома посидел с таким горлом.
Что-то очень знакомый голос, где-то Володя уже слышал его. Пока он соображал, где мог слышать этот голос, Карасик-мама вышла из спальни. Так это же веселая начальница Рита!
Володя спрятал голову. Теперь ничего хорошего не жди. Теперь вся надежда на Конникова.
— Спит? — спросила Карасик-мама, поглядывая на Володю.
— Опит.
— Ночью телеграмма пришла от его мамы.
Она еще что-то сказала, но Володя не разобрал. Ему вдруг стало так трудно дышать под одеялом, что он больше не выдержал.
— А я все равно убегу на кордон! — громко сказал он, откидывая одеяло.
— Ох, какой ты настырный!..— засмеялась Карасик-мама.
А дочка, аккуратно складывая пухлые, как у мамы, губы, строго поправила:
— Он бесстрашный.
— Я пошел все-таки,— просипел Карасик-папа.
— И я с вами,— засуетился Володя и начал собираться,— подождите, пожалуйста...
Спал он одетый, как свалился, так и уснул, только ботинки были сняты да пальто. Сборы поэтому были недолгими: раз-два и готово.
— Никуда ты не пойдешь,— сказала Карасик-мама Карасику-папе,— Конников и без тебя справится. А Володю, если уж ему крайне необходимо, Катерина проводит.

Солнечный берег
Володя выбежал на крыльцо и сразу же лоб в лоб столкнулся с огненно-алым солнцем. Оно только что оттолкнулось от мохнатой заречной горы и было очень веселое, озорное, и все кругом веселилось, плясало и пело от радости.
На стены домиков и на стекла лучше было и не смотреть — они блестели наперегонки: кто ярче. Стволы высоченных сосен сверкали, как древки праздничных флагов, отбрасывая прямые синие тени через весь берег. Сквозь кроны сосен пробивались огненные пики золотого света.
Птицы трещали и свистели на разные голоса.
Розовый туман плясал над огненной рекой.
Соболь, тоже красный, как лиса, подлетел к Володе и, как другу, положил лапы на плечи. Они вмиг подружились.
— Ну, пошли,— сказала Катя, появляясь на крыльце.
На ней была та же старая стеганка, только уж без пояска, и блестящие сапожки. Она говорила на ходу:
— Ты, наверное, думаешь, что моя мама не серьезная? Ты знаешь, какая она на работе? Очень строгая. Она просто веселая. А у тебя?
Они шли по сырому песку. Соболь подбежал к реке и понюхал воду.
Володя вспомнил свою маму и вздохнул. Какая она? Конечно, она очень хорошая. Она самая лучшая. Только ей все время некогда. А раньше и она веселая была, и он никогда не думал, серьезная она, или не очень. В футбол играла с мальчишками, болтала всякую веселую чепуху. И в то время ничего не скрывала от сына. Сразу отвечала на все его вопросы.
Он молчал, и Катя, наверное, желая его утешить, тихонько сказала:
— Ну, ничего...
Как будто по голове погладила. Эти девчонки всегда лезут со своими утешениями. Володя вспылил:
— А у меня мама, знаешь, какая? Я вот тебе картину покажу. На фронте она, у палатки сидит.
— А я уже видела, Конников показывал, когда ты спал.
— Ну и нечего спрашивать!
— Ух какой! Зачем ты от нее убежал, удивляюсь...
— Убежал и все. А тебе-то что?
— Уж и спросить нельзя?
— А чего спрашивать? Я тебя не спрашиваю.
— Так я ведь из дома не убегаю,— задиристо проговорила Катя и тут же поняла, что этого не надо бы говорить. Она не бегает. Подумаешь, чем расхвасталась. А для чего ей бегать, когда у нее папа есть? А у Володи нет, и он думает, что Снежков его отец, а мама говорит, этого быть не может, и он напрасно надеется.
Засунув руки в карманы пальто, Володя шел впереди по сырому песку у самой кромки. Вода широкой, ленивой волной набегала на берег, и снова откатывалась, как будто кто-то легонько раскачивал реку.
В тишине было слышно, как Соболь звонко пьет розовую воду.
Володя остановился. Соболь сейчас же перестал пить и подошел к нему. Он тихонько поскулил, тычась холодным носом в то место ладони, которая выглядывала из кармана. Володя погладил мохнатую голову. Соболь стразу притих и прижался к нему. Собака понимает, когда человеку не по себе, особенно если это такой небольшой человек.
Заложив руки за спину и глядя на носки своих блестящих сапожек, Катя пошла вдоль реки. Потом остановилась, подняла плоский камешек и ловко, совсем как мальчишка, запустила его по воде. Это называется блинки печь. Камешек шлепнулся два раза. Она бросила еще несколько камешков, но больше четырех блинков у нее не получилось.
Презрительно скосив глаза, Володя смотрел на ее старания, хотя для девчонки совсем не плохо. Но он и не собирался соревноваться с ней. Он просто хотел показать ей, на что способен мальчик. Пусть не очень-то зазнается.
Выбрав камешек, он небрежно швырнул его. Один блин. Катя улыбнулась и ловко испекла четыре.
А у Володи больше одного никак не получалось, шлепнется разок, и — бульк в воду.
Стряхнув с ладоней песок, Катя торжествующе посмотрела на Володю.
— Ладно, пойдем,— сказала она снисходительно.
— А вот это видала!— воскликнул Володя и, пригнувшись, пустил камешек впритирку.— Считай, не запинайся!
Получилось шесть блинов. Катя заморгала ресницами, а Володя все бросал и бросал камешки.
— Считай! — вскрикивал он каждый раз.— Считай — успевай!
И все кидал и кидал. Кидал снавесу, внакидку, внахлест с оттяжкой; кидал так, что камешек делал большой скачок и тогда только начинались блинки, или наоборот, сразу от самого берега начинались такие мелкие блинки, что они сливались в одну сплошную дорожку.
Он делал все, что хотел. Знай наших, только не зазнавайся.
Катя была потрясена до горячих слез.
— Ох, какой ты вредный! — воскликнула она.— Где ты так научился?
— Художник во всяком деле должен быть мастером,— ответил Володя.
— А ты разве художник?
— Конечно.
— Как Снежков?
— Мне еще поучиться надо, чтобы до него дорасти. Ну, пошли. Идут два человека по берегу таежной реки и обсуждают разные вопросы жизни.
— А ты знаешь, что мама в телеграмме пишет? — опросил Володя.
— Конечно. Она приедет сегодня.
— Ну, тогда все пропало!
— Не пустит она тебя?
— И думать нечего.
— А почему?
Этот вопрос остался без ответа. Володя и сам не знал, почему мама даже и говорить о Снежкове не разрешает. Или заплачет, если спросишь, или так прикрикнет, что пожалеешь, зачем и спросил.
— Наверное, она его не любит? — снова спросила Катя.
— Не знаю.
Она вздохнула:
— А Снежков очень хороший человек. Очень,— она крепко зажмурила глаза и тряхнула головой, чтобы Володя хорошенько понял, какой хороший человек Снежков и как необъяснимо отношение к нему Володиной мамы.
— Я что-то знаю про него.
— Выдумываешь ты все...
— Он забыть ее не может.
— Он сам тебе говорил?
— Ну, нет! Знаешь, я сама слыхала. Он моей маме говорил. Но это такой секрет, что никто не должен знать.
Она остановилась, обняла его за голову и, притянув к себе, горячо' задышала в самое ухо:
— Он очень любит твою маму.
— Врешь! — воскликнул Володя, вспотев от волнения. Аккуратно складывая пухлые губы, Катя обидчиво заметила:
— Я никогда не вру.
— Снежков?!
— Да.
— Ну, смотри!..
— Сам увидишь...
Так идут по песчаному берегу два человека и обсуждают разные вопросы жизни. А солнце уже оттолкнулось от горы, потушило алые факелы и все кругом приобрело свои настоящие, веселые весенние краски. Река засияла небесной голубизной, верхушки сосен зазеленели, и Соболь снова стал черным, как ему и полагается по кличке.



По волнам
Путешествие продолжается. Четыре лесины, прочно связанные еловыми вицами,— отличный корабль. Даже мачта есть — сучковатый такой еловый столик; стоит он посреди плота, для того чтобы на него вешать все, что может подмокнуть. Висит ружье и патронташ, висит Володина зеленая сумка; когда стало жарко, он снял свое пальто и тоже повесил на сучок. И шапку повесил.
Конников сказал:
— Не простудись, смотри.
А сам даже рубашку снял. Стоит на конце плота и длинным шестом отталкивается от берега. Загорелый, рыжебородый, в зеленой шляпе, на щеке следы медвежьих когтей. Очень красивый человек!
— Можно и я рубашку сниму? — спросил Володя, желая' хоть, сколько-нибудь походить на Конникова.
— Валяй. На пять минут. Солнце сейчас зверское.
— А вы?
— Я зимой снегом обтираюсь каждое утро.
— А Снежков?
— Он, конечно, тоже обтирается и купается даже. Мороз, вьюга, а от* в прорубь...
— Ух ты!
Каким же должен быть Снежков, если он еще смелее, еще красивее, чем Конников!
Плыли долго. Один раз приставали к берегу, на костре кипятили чай в котелке. От чая пахло сладковатым хвойным дымком. Прежде чем хлебнуть, надо было подуть в кружку, отогнать к другому краю попавших в чай комаров. Это был напиток таежников — вольных людей.
Чтобы отпугнуть комаров, Конников положил в костер сырых гнилушек. Повалил желтый, горький дым, от которого слезились глаза и все, время хотелось сморкаться. Но комары не очень-то испугались.
— Знаешь что, — сказал Конников, хлопая себя ладонями по шее,— ну их к лешему. Поплывем дальше.
На плоту, если держаться подальше от берета, комары не кусали. Володя опросил, а как же другие люди живут среди комаров и узнал, что есть такая мазь, намажешься и ни один комар не тронет.
Потом Володя уснул. Проснулся он от какого-то шума. Очень низко, почти у самой воды, трещал крыльями вертолет. Он повисел немного, потом поднялся и полетел, чуть не задевая верхушки сосен.
Оказалось, что это пожарный вертолет. Наблюдает, не горит ли где. Лес охраняет.
— А вон на пригорке, смотри-ка, лоси,— сказал Конников.
На самом деле: посреди круглого холма, покрытого нежной зеленью, стояли лосиха с лосенком. Подняв тупые морды, они смотрели на вертолет. Видно было, что им нисколько не страшно.
Еще немного проплыли по широкой реке между высоких гор и дремучих лесов. Снова показался зеленый круглый холм, только побольше того, где лоси, и повыше. На вершине холма стоит домик и поглядывает на реку блестящими окошками. Над крышей — высокая антенна. По склону холма сбегают ступеньки деревянной лестницы. На песке лежат две лодочки и висит на кольях сеть.
— Кордон,— объявил Конников.
У Володи застучало сердце: сейчас совершится какое-то чудо, самое расчудесное из всех таежных чудес — он увидит Снежкова.
Но сколько ни всматривался, никого не заметил на зеленом берегу. Ни одного человека.
— Ну вот и добрались,— проговорил Конников, подталкивая плот к берегу.
Наверху залаяла собака, сообщая о прибытии новых людей, и сейчас же там показалась какая-то женщина в желтом пальто. На ее голове был накинут голубой шарфик.
Легко постукивая каблуками по звонким ступенькам, она побежала вниз. Пальто распахнулось, мелькнуло  ярко-красное  платье.  Шарфик . с головы съехал на шею. Нет, в такое чудо Володя не сразу поверил.
А женщина бежала по ступенькам и кричала:
— Володька! Володька!..
И  голубой  шарфик  весело  трепетал за спиной, как прозрачные крылья стрекозы.
Все еще не веря в чудо, Володя тихо сказал:
— Мама!




Разговор и брусника
Плот сильно налетел на берег, должно быть, Конников поднажал шестом изо всей силы. Володя с трудом удержался на ногах. Он выскочил на песок, мама сразу же схватила его и бессильно опустилась перед ним на колени.
Она ничего не говорила, а только все время своим шарфом вытирала то свои глаза, то Володины.
Конников, стоя на плоту, снял шляпу и низко ей поклонился.
А она сказала:
— Я благодарить вас должна, а мне и говорить-то не хочется с вами! Не надевая шляпы, Конников пробормотал, смущенно посмеиваясь
в рыжую бороду:
— Вы успокойтесь. Потом, может, и захотите поговорить со мной. Но мама, все еще стоя на коленях, прижала сына к себе и проговорила:
— Нет. Нет. Нет. Если бы вы знали, как плохо вы все для нас сделали...
Мама поднялась и как-то вся выпрямилась. Тонкие брови ее сдвинулись. Володя знал, что сейчас будет. Сейчас Конникову достанется за то, что он не послушался ее и увез Володю. Она это умеет.
— Как нам поскорее выбраться отсюда?
— А как вы попали сюда?
— Я прилетела на вертолете,— оказала мама так просто, словно она каждый день прилетает в тайгу на вертолете.
— Вот видите, для вас нет препятствий,— восхищенно заметил Конников.— Это не каждому удается.
Вот и еще одно открытие: мама, оказывается, такая красивая, такая строгая, такая отважная, что даже Конников, этот неустрашимый человек, восхищается ее поступками.
А она все так же просто, словно о самом обычном, рассказала, что на пожарный вертолет ее устроил летчик Василий Иванович, что они спустились на станции Таежная, и узнав, что Конников уже успел увезти Володю на кордон, сейчас прилетели вдогонку.
Заметив восхищенный взгляд сына, мама тихонько засмеялась, как заворковала:
— Ну что ты на меня так смотришь? Ты думаешь, от меня можно убежать? Я ведь все равно догоню. Я никому тебя не отдам. Это все должны бы знать...
— Может быть, мы все-таки поднимемся наверх? — предложил Конников.
Мама вздохнула:
— Делать нечего. Ведите.
Дом стоял на вершине зеленого холма, окнами к реке. Он был срублен из толстых бурых бревен, покрыт дранью, которая за долгие годы так вымокла под дождем и так высохла под солнцем, что крыша казалась сделанной из старого серебра.
В задней стене тоже было окно и дверь под навесом. По обе стороны двери стояло, ощетинившись над крышей, множество разных шестов и багров. А пониже находились весла.
На низком крыльце сидела большая белая собака и лениво тявкала. Увидев Конникова, она очень обрадовалась, приветливо заскулила, застучала хвостом, но с места не тронулась. Она была на цепи.
Большую широкую поляну с трех сторон обступила тайга. Согретая щедрым весенним солнцем, она не казалась страшной, наоборот, она привлекала к себе своей таинственностью. Вот, например, эта тропинка, которая начинается от самого крыльца, идет по краю холма и скрывается в тайге. Так и хочется пробежать по ней, чтобы узнать, что там, на другом ее конце.
Как бы угадав его мысли, Конников сообщил:
— Вот эта тропинка ведет к домику Снежкова. Всего около километра.
Володя посмотрел на маму, вздохнул и ничего не сказал.
— У него, кстати, имеется моторная лодка,— добавил Конников.
Мама даже не вздохнула, как будто здесь никто ничего и не сказал.
Молча вошли в дом. Там была одна очень большая комната, и, отделенная от нее дощатой перегородкой,— вторая, маленькая. В большой комнате все было большое: две кровати, стол, накрытый розовой клеенкой, печь. Володе подумалось, что они забрели в дом, где живут великаны. От этой мысли ему сделалось не по себе: что они скажут, когда увидят у себя непрошенных гостей.
Но тут оказалось, что один из великанов — это Конников, потому что он начал хозяйничать, как у себя дома. А потом оказалось, что он как раз и есть главный хозяин этого дома.
— Располагайтесь,— сказал он.— Я не понимаю, почему вы боитесь этой встречи.
Снимая пальто, мама попросила:
— Можно об этом не говорить.
Конников повесил на гвоздь ружье и, расстегивая патронташ, мягко произнес:
— Я думаю, что надо бы поговорить. Я его лучший друг и знаю, как он ждет вас. Всю жизнь.
— Столько лет ждет? — тихо проговорила она.
Конников спросил:
— Удивительно?
— Ох, нет! Страшно. И трудно поверить.
— Потом, наверное, он сам расскажет вам все, и тогда вы поверите. Только не надо думать, будто ждать так долго — это удивительно и даже
страшно, а жениться за это же время несколько раз не страшно и не удивительно.
— Я так не думаю. Откуда вы взяли?
— Тогда вы должны увидеться с ним. Мама села на скамейку у окна.
— А вы не думаете, что только одна я могу это решить? Конников достал из шкафа хлеб и стаканы.
— Нет, не думаю.
— Почему?
— Около вас есть еще один человечек.
— Он — ребенок.
Володя начал было прислушиваться к разговору. Он уже начал понимать кое-что, но тут Конников отвлек его внимание. Он вдруг начал разбирать пол около печки. Вынул три короткие доски. Оказалось, что там у них подполье, и чтобы туда попасть, надо вынуть три доски. Конников спустился вниз. Его голова с рыжей бородой возвышалась над полом, совсем как на картинке «Бой Руслана с головой».
Голова назидательно сказала:
— Ребенок тоже человек. Только маленький. Вот в чем дело. Голова исчезла, а мама поглядела на черное отверстие в полу и решительно пообещала:
— Ну, с ним-то я сговорюсь.
— Вы хотите сказать уговорю,— послышалось из-под пола.
— Я всегда говорю то, что хочу сказать.
— И всегда без ошибки?
Показалась рука с миской, в которой было налито что-то очень густое и красное, похожее на варенье. Мама взяла миску и поставила на стол. Выбравшись наверх, Конников закрыл подполье.
— Это моченая брусника,— сказал Конников, разливая в стаканы красную жидкость с ягодами.— С хлебом очень вкусно. Вот сахар, кто любит послаще. Придет Анна Петровна, будем ужинать.
Моченая брусника целиком захватила Володю: он обмакивал' в терпкий сок серый необыкновенного вкуса хлеб, который становился слаще всякого пряника. Корочкой он подхватывал кисловатые ягоды, хрустящие и свежие.
С первым стаканом он покончил в два счета. Съел бы еще, но взрослые, увлеченные своими разговорами, и сами ничего не ели, и других не угощали,
— Вы просто только поймите,— строго, как, наверное, на своих заседаниях месткома, говорила мама.— Вы поймите: ребенка нельзя уговорить, чтобы он кого-нибудь любил или не любил. Дети могут играть во что угодно, но только не в чувства. Их не заставишь дружить с тем, кого они не взлюбят. Они не умеют лицемерить. А уж если они привяжутся к кому-нибудь, тогда даже матери не под силу порвать эту привязанность. Вот чего я боюсь.
Конников слушал да помалкивал. Понял, наверное, что с мамой лучше не спорить. Воспользовавшись его замешательством, Володя сказал:
— Эта моченая брусника почему-то сразу кислая, сразу сладкая и сразу горькая. Даже смешно...
— Дай-ка я тебе еще подсыплю,— догадался Конников.
Съел еще стакан брусники, а они все еще что-то обсуждают, отвернувшись к окну. Володя воспользовался обстановкой и сам «подсыпал» себе брусники в стакан и не пожалел сахару.
Он ел и даже не старался подслушивать, о чем они там говорят у окна. В конце концов, самое замечательное во всем этом, конечно, брусника, а все остальное не стоит внимания. Давно выяснено, что разговаривать с мамой о Снежкове — дело бесполезное. Конников-то об этом не знает. Но уже, наверное, и он понял, вон как он глубоко вздохнул. Он вздохнул и вдруг до Володи донеслось:
— Э-эх, любимая сестра Валя...
— Это еще что?
— Простите. Вырвалось по привычке. Иначе мы с ним вас и не называем.
— Мы договоримся до того, что нам придется сесть на ваш злосчастный плот и... куда глаза глядят!..
Володя внес поправку:
— А лучше бы на вертолете.
— А лучше бы ты не вмешивался! — раздраженно откликнулась мама.— Кончил есть? Иди умойся.
— Рукомойник в сенях,— подсказал Конников с такой готовностью, что Володя только вздохнул: сдался даже и сам бесстрашный Конников. Не выдержал.
Володя усмехнулся и вышел в сени. Ну и ладно. Где тут у них рукомойник? Никакого рукомойника и нет. Висит на веревочке не то котелок, не то смешной какой-то чайник с двумя носиками. Может быть, это рукомойник? Стоит под ним великанская лохань, рядом на полочке — мыло, а на громадном деревянном гвозде — полотенце. Ну ясно, это и есть рукомойник.
Умылся. Вышел на крыльцо. Белая собака лежала на прежнем месте. Увидев Володю, она не пошевельнулась, а только постучала хвостом.
Володя погладил ее и сел рядом. Она положила на его колени тяжелую морду и вздохнула. Глаза у нее были скучные. Конечно, ей надоело день и ночь сидеть одной на цепи, сторожить дом, когда кругом так много интересного.
И ему показалось, что и его тоже посадили на цепь и заставили сторожить что-то совсем не нужное. У него сейчас же мелькнула одна отчаянная мысль и, как всегда, когда у него появлялись отчаянные мысли, он не стал долго раздумывать. Поглядывая на окно, он отцепил кольцо от ошейника. Собака сейчас же вскочила и сильно встряхнулась, так что пыль полетела во все стороны. Потом она оглянулась, весело посмотрела на Володю и ему даже показалось, что она засмеялась от радости.
Он потянул ее за ошейник, и она с готовностью ринулась за ним.
Ни минуты не раздумывая и не выбирая пути, Володя побежал по тропинке, которая начиналась у самого крыльца и скрывалась в тайге.
А что-то там, где она кончается?

Вот и нашелся Снежков
Володя знал, что на другом конце этой тропинки должен стоять дом. Но он все шел и шел, а никакого дома ему не попадалось.
Белая собака, радуясь свободе, рыскала вокруг, разрывала лапами мох и громко фыркала.
Володя и не заметил, как тропинка оборвалась, словно заросла зеленым мхом и какой-то таежной травкой с темно-зелеными и красными блестящими листочками.
Но даже и теперь он не испугался, ему было просто интересно, куда это так сразу делась тропинка? Как в сказке — была-была, да вдруг и пропала.
Вокруг стояли молоденькие елочки, некоторые так малы, что их не сразу и разглядишь. Таких он еще не встречал. А немного поодаль расположились совсем уже по-сказочному темные великаны-ели. Они широко раскинули свои ветки, похожие на мохнатые лапы, а с них свешиваются серые космы мха, такие длинные, что достают до земли. И очень непрочные: если потянешь, сразу рассыпаются.
По золотому стволу сосны снизу вверх пробежала пестрая птица. Володя не знал, какая это птица, а она сама подсказала — остановилась и длинным клювом начала долбить кору. Сразу видно — дятел.
А вот белку он узнал сразу. Она сидела на еловой ветке, с любопытством посматривая на Володю блестящими черными глазками. Подбежала собака и сейчас же облаяла ее. Белка ничуть не испугалась, она быстро протрещала что-то, наверно, очень обидное для собаки, потому что та сразу притихла и уткнулась мордой в мох.
Но тут Володя заметил, что приближается вечер, и забеспокоился. Он не знал, как зовут собаку, Конников никак ее не называл, поэтому пришлось придумать ей кличку. Она белая, значит Белка.
— Белка, Белка! — позвал он, и собака сразу же подбежала к нему. Взяв ее за ошейник, Володя сказал:
— Ищи.
Белка посмотрела на него и повиляла хвостом.
Ничего он от нее больше не добился. Тогда Володя испугался. В тайге стояла тишина, только бодро посвистывала какая-то, должно быть, маленькая неугомонная птичка. И сколько не слушай — ничего больше не услышишь. Даже деревья не шумят.
Не выпуская ошейника, Володя пошел куда глаза глядят. Шел он не очень долго, пока не почувствовал запаха дыма. Он только никак не мог сообразить, с какой стороны он доносится. А тут Белка вдруг рванулась, залаяла и кинулась в чащу. От неожиданности Володя выпустил ошейник. Он побежал на лай и увидел все, что ему надо было. Это было именно то, из-за чего он бросил родной дом и пустился на поиски.
Дом, который он искал, стоял среди очень маленькой, круглой, как блин, золотой лужайки, и около дома сидел художник Снежков. Это был именно он и никто иной. Володя притих, сжался и долго смотрел на Снежкова.
Тот, в красной клетчатой рубахе и меховом, расшитом шелком жилете сидел на низеньком складном стульчике. На коленях у него был этюдник. Художник писал сосны и бледное, чуть тронутое вечерней позолотой, небо, просвечивающее сквозь стволы и кроны сосен. Неподалеку дымил костер-дымарь, отгоняя комаров.
Собака, прыгая вокруг Снежкова, не лаяла, а только тыкалась носом в его спину, колени, бока и восторженно повизгивала, а Снежков отталкивал ее локтем и что-то негромко приговаривал. Сразу видно, что они давно знакомы.
Потом Белка кинулась к Володе и залаяла. Тогда Снежков, увидел какого-то незнакомого мальчика и спросил:
— А ты откуда такой взялся?
Володя вышел на полянку, вытянулся и, прижимая руки к бокам, двинулся к Снежкову. Подошел и сказал:
— Я взялся из нашего города.
— Из нашего города? — художник поставил на траву свой этюдник.— Как ты сюда попал? С кем?
— Я приехал на плоту. С Конниковым. А мама после прилетела, на вертолете.
— Ага... Ничего я не понимаю. Какая мама?
— Моя мама. Я из дома убежал, она меня искала, а я вас искал... Выслушав все это, художник резко взмахнул 'рукой, словно отгоняя
от себя комаров:
— Ну вот что, давай все сначала. Тебя как зовут? Володя ответил. Снежков сразу притих.
— Вечканов?— шепотом повторил он.— Дальше можешь не объяснять.
И, обращаясь почему-то к собаке, он взял ее морду обеими руками и добавил:
— Вот какие у нас дела...
Потом, оттолкнув собаку, он подбежал к Володе:
— А почему Вечканов?
Приподняв плечи, Володя усмехнулся: почему? Как это взрослые иногда не понимают самых простых вещей.
— Такая фамилия,— объяснил он.
— Чья фамилия?
— Наша. Моя и мамина.
— Ага,— пробурчал Снежков и о чем-то задумался. Потом он несмело глянул на Володю и осторожно опросил:
— А другой фамилии у вас не было?
— А зачем нам другая?..— удивился Володя. Если у человека нет отца, то какая же у него может быть другая фамилия? — Он хотел все это объяснить Снежкову, но тот уже и сам все понял.
— Значит, вы так и живете вдвоем с мамой? — опросил он.
— Так и живем.
Этот простой ответ особенно разволновал Снежкова. Он для чего-то застегнул на все пуговицы свою расшитую безрукавку и, снова расстегивая ее, шепотом спросил:
— Скажи ты мне вот что... Этот у вас там такой с черными волосами...
Он так покрутил над своей головой растопыренными пальцами обеих рук, что Володя сразу понял, о ком идет речь.
— Ваоныч.
— Кто он?
— Он художник.
— Никогда не слыхал.
— Его фамилия Бортников.
— Бортников? Знаю. Он что у вас?
— Ничего. Просто в нашем доме у него мастерская. А живет он в другом месте. У своей жены, в норушке на горушке.
— А мама? Она где?
— На кордоне.
— Здесь, на кордоне?!
— Да. Разговаривает с Конниковым,— ответил Володя.
Он с готовностью отвечал на все вопросы. А как же иначе. Снежков должен все знать о нем, о маме, обо всем. Но вопросы налетали на Володю, как комары. Он еле успевал отбиваться от них. Наконец, ему надоели и вопросы, и комары, тогда он сам спросил, поглядывая на дом:
— Вы тут всегда живете?
Снежкова комары почему-то мало беспокоили.
Он стоял перед Володей, засунув руки в карманы, и о чем-то думал.
— Нет,— ответил он,— не всегда. Я живу в Северном городе, а здесь работаю.
Тут он и сам, должно быть, заметил, что комары одолевают Володю. Он крикнул:
— Беги в дом, пока они тебя совсем не сожрали!
И, подхватив Володю, он побежал с ним к своей избушке.




Самый главный вопрос
Это была настоящая берлога бродяги-следопыта и художника. От бревенчатых стен шел знакомый запах смолы и сохнущего дерева. Точно так же пахло в спальне деда, где вырос Володя. И здесь было точно такое же огромное светлое окно. Из этого окна видны обрыв, сосны на обрыве, сквозь которые просвечивали небо и река, и заречные высокие горы, и дремучая тайга.
На большом столе у окна в беспорядке свалены были такие немыслимые ни в каком другом доме вещи, как охотничий нож с ручкой из оленьей ноги, чучело белки, не совсем еще законченное, тюбики с красками, пустые и набитые патроны, желтоватые искривленные корни какого-то растения, огромные шишки и еще многое другое. Посмотришь — дух захватит.
А самое главное — тут же на столе сидел огромный ручной ворон с белым клювом. Ворон что-то клевал из чашки. Увидев Володю, он злорадно гаркнул: «Ага!» — и, подпрыгнув, подлетел поближе. Усевшись на самом краю стола, он так строго поглядел своими черными глазами, как будто спросил:
— А тебе тут что надо?
Володе сделалось не по себе, он попятился к двери, но Снежков сказал:
— Не бойся.
— Да я и не боюсь,— ответил Володя, досадуя, что он с первых же шагов так оконфузился. Что теперь о нем Снежков подумает?
— Его все боятся,— рассказал Снежков.— Это таежный колдун. Его зовут Тимофей Тимофеевич. Видишь, как он посматривает на тебя.
Ясно, что ничего хорошего Снежков не мог подумать, иначе не стал бы рассказывать таких сказок.
— Колдунов не бывает,— хмуро проговорил Володя, но он тут же забыл о своем промахе.
На полу, прислоненные к стене, стояли этюды, эскизы на холсте, на фанере и просто на картоне. Некоторые из них висели на стенах.
На всех этих полотнах была нарисована тайга: стрельчатые сосны, ели над рекой, сосны, поваленные бурей, штабели бревен. Было и несколько портретов. Володя догадался, что здесь нарисованы охотники и лесорубы. Но его внимание привлек один портрет, который висел над столом. На нем нарисована девушка, немного похожая на маму, когда она была еще любимой сестрой Валей. Заметив, что Володя разглядывает именно этот портрет, Снежков поспешил отвлечь его внимание.
— Вот, смотри, веера какие к стенам прибиты, это все глухариные крылья, а это хвосты. Верно, здорово!
— Огромные какие! — отозвался Володя.— А раньше вы лучше маму рисовали...
— Видишь, медвежья шкура на топчане. Очень мягкая. Я на ней сплю.
Он вдруг подхватил Володю и посадил его на свой топчан, и сам сел рядом.
— Ну, как?
— Ничего. Как перина.
— Хочешь, я ее тебе подарю?
Он еще спрашивает! Еще бы — медвежья шкура! Сколько найдется на свете мальчиков, имеющих медвежью шкуру? Тут и спрашивать нечего.
Подавляя восторг, Володя осторожно ответил:
— Как хотите.
— Считай, что она твоя!
Снежков взял Володину руку, положил ее на шкуру и сверху для верности прихлопнул своей горячей ладонью.
— Этого медведя вы сами убили?
— Это мы вместе с Конниковым. Он возражать не будет, не сомневайся. Этот медведь ему заметку на лице сделал...
— Я видел. А вы его спасли от верной смерти...
— Конников рассказал?
— Конников.
— Очень его просили... А еще что он про меня рассказал? Глядя на портрет, напоминающий маму, Володя проговорил:
— Все он рассказывал. А на том портрете, который у нас, вы написали: «Любимая сестра Валя»,
— Да? Это, понимаешь, очень интересно. Ты вот куда еще посмотри. Это рога сохатого.
— Здоровые какие!
— Хочешь, я тебе подарю эти рога?
— Как хотите...
— Забирай. Мне для тебя ничего не жалко. А потом когда-нибудь пойдем с тобой в тайгу и еще, может быть, найдем.
— Ага! — закричал Тимофей Тимофеевич и, подпрыгнув, уселся над самой кроватью, на широкой лапе рога.
Пронзительный взгляд его черных глаз смущал Володю. Смотрит и смотрит, как самый главный хозяин.
— Ты его боишься? — спросил Снежков. Володя неуверенно возразил:
— Очень надо...
— Не хвались. Он, знаешь, как долбанет тебя своим клювом!
— А кто его боится-то! — вспыхнул Володя и поднял руку.
Ворон широко разинул клюв и зашипел, думая, что Володя очень испугается. А он как раз и не струсил. Он никогда не трусил, если противник, вместо того, чтобы немедленно нанести удар, начинал запугивать. Скверная это привычка. Она-то и подвела Тимофея Тимофеевича.
Пока он шипел, Володя изловчился, да так толкнул ворона, что тот свалился прямо на топчан. Но он тут же захлопал крыльями, запрыгал и взвился под самый потолок. Страшно ругаясь на своем вороньем языке, он забрался на печь, уселся на трубе и уже больше оттуда не вылезал. Так сидел все время, в темноте поблескивая глазами и пощелкивая белым клювом.
Тут Володя вспомнил, что он еще не сказал Снежкову самого главного:
— Знаете что, я буду космонавтом, когда вырасту...
— Это хорошо,— одобрил Снежков.
— И еще художником. Чтобы там все нарисовать. На Луне, или на Марсе.
— Это ты сам придумал? — опросил Снежков с удивлением.
— Это придумали мы с Венкой.
— Венка, это кто?
— Это мой друг.
— Ты будешь первым космонавтом-художником. Ох, какой ты, оказывается! Замыслы у тебя чудесные. Как это у тебя получилось?
— Знаете, у меня был дедушка.
— Знаю. Мастерище был великий!
— Он говорил: самое распрекрасное место без человека ничего не стоит.
— Хороший был человек, твой дед. И говорил он хорошо, и все отлично делал. Уж он-то умел украшать жизнь!
Ворон так и сидел на своей трубе и поглядывал, как бы еще не попало.
— Колдун! — презрительно сказал Володя.
Он встал и подошел к столу, над которым висел портрет «Любимой? сестры Вали».
— А ты молодец,— задумчиво проговорил художник.— У тебя замыслы хорошие и ты в самом деле ничего не боишься...
Только он это сказал, как Володя по-настоящему испугался. Его испугала собственная отвага, а может быть, не отвага совсем, а отчаяние, с которым он неожиданно для себя задал свой самый главный вопрос:
— Вы кто, отец мне или нет? — спросил он, глядя прямо в глаза «Любимой сестры».
Он долго ждал ответа. Так долго, что даже устал ждать, пока, наконец, услышал охрипший от волнения голос Снежкова:
— А ты маму об этом спрашивал?
— От нее не добьешься толку.
— Ага! — издевательски гаркнул Тимофей Тимофеевич из темноты. Ага! Прижало тебя! Будешь толкаться? Будешь обижать черного ворона — лесного колдуна? Ага!
— Ага! — гаркнул ворон и щелкнул клювом.
— Хочешь, я тебе Тимофея Тимофеевича подарю? — спросил Снежков отчаянным голосом.— Он совсем ручной, и ты с ним отлично поладишь. Тем более, что у него перебито крыло и он от тебя далеко не улетит. Характер, верно, у него не особенно хороший, но ты его укротишь. Ты настойчивый и сильный. Хочешь, я подарю его тебе?
— Ничего мне от вас не надо,— нахмурился Володя и, как будто бы не ему дарили, а он сам щедро одаривал всех, проговорил:
— И шкуру свою забирайте, и рога, и эту птицу. Снежков прикрикнул:
— Не смей обижаться на меня!
— А я и не обижаюсь,— горячо задышал Володя,— очень надо. Снежков подошел к нему и сказал:
— Понимаешь, ну ты только пойми. Не могу я ответить на твой вопрос, пока не поговорю с мамой. Ведь это все она решить должна. Все будет так, как захочет она...
— Ну, ладно,— вялым голосом утомленного человека проговорил Володя,— я пойду.
Снежков встал и положил руку на его плечо:
— Подожди. Самое главное, знаешь, что? Самое главное вот что; Я, понимаешь, хочу, чтобы ты был мой друг на вечные времена. Чтобы ты был мой сын, а я твой отец... Как ты на это смотришь?
— Она даже слышать про вас спокойно не может!
— Да ты пойми, что это очень хорошо! Это отлично! — воскликнул Снежков так радостно, что Володя растерялся. Что же хорошего, если человека ненавидят?
— Она мне не позволяет и думать-то про вас!
— Отлично!— ликовал Снежков.— Ты только скажи свое слово, а-мм с тобой все пересилим, победим.
Он забегал по комнате, захлопал дверцами шкафа, ящиками стола, как будто в избушку ворвался ветер и закрутил все, что попалось на его пути.
— Ты пока посиди здесь... Вот, смотри, еда! Вот тут картинки всякие: захочешь — посмотри! У тебя есть медвежья шкура: захочешь — ложись!..
— Ага!— проскрипел Тимофей Тимофеевич, блестя в. темноте черным, глазом.
Володя воскликнул:
— Я ничего не хочу без вас. Я с вами! Подождите!

Встреча
Все, что было дальше, промелькнуло, как в кино. Вот они выбежали из дома. Белая веселая собака подпрыгнула на крыльце и, повизгивая, залаяла от радости. Снежков проговорил:
— Лучше бы ты остался дома. А теперь — не отставай.
На ходу застегивая пальто, Володя бежал по тропинке, пересеченной синими вечерними тенями.
Солнце, наверное, чтобы ему лучше было видеть все, что происходит, пригнулось к самой горе за рекой и заглядывало под сосны.
— Я не отстану! — крикнул Володя.
Белка, думая, что люди бегут только для того, чтобы поиграть с ней, вертелась перед Володей, прижималась грудью к земле, виляя не только хвостом, но и всем телом. А когда Володя добегал до нее, тогда она вдруг вскакивала под самым его носом и летела догонять Снежкова.
И вдруг Снежков остановился. Навстречу ему спешила мама. Подол красного платья трепетал вокруг ног. Голубой шарфик дрожал за спиной. Она была похожа на стрекозу, трепещущую на солнце.
Белка очень обрадовалась и кинулась к ней навстречу. Она думала, что игра продолжается. Мама остановилась, глядя на Снежкова. И он тоже остановился, постоял и тихо пошел навстречу.
А за мамой виднелся Конников. Он шел не спеша, поглаживая красную бороду и ни на шаг не отставая от мамы.
А мама и Снежков шли навстречу друг другу, не обращая на Володю никакого внимания. На Конникова тоже. Снежков сказал:
— Любимая сестра Валя! Мама сказала:
— Нет. Наверное, совсем не то. Снежков сказал:
— Да. Я вижу. Мама сказала:
— Все это никому не надо. Снежков сказал:
— Простите. Мама засмеялась:
— Бог простит.
При чем тут бот? Какой тут бог? Ну что они там говорят! Что они делают!
Конников спросил:
— Да что вы делаете-то? Но ему не ответили.
Белка, наверное, поняла, что никакой тут игры не получится, посидела около елки, потом завертелась на месте и, щелкая зубами, начала чесать бок своим черным носом.
— Вот ваш мальчик,— сказал Снежков.— Для него я готов на все.
— Я тоже,— сказала мама.— И вы уже сделали все, что от вас требуется: вы его привели. Надеюсь, вы не поддержали его выдумку?..
— Не Знаю,— ответил Снежков,— я старался... Мама сказала:
— Спасибо...
— Пожалуйста,— сказал Снежков. И мама сказала:
— Пожалуйста, Спасибо.
— До свидания,— сказал Снежков. Но он никуда не ушел. Он стоял на тропинке, обхватив плечи руками, как будто ему стало холодно. Он сейчас совсем не был похож на человека, который убил медведя.
И солнце тоже, наверное, поняло, что смотреть тут совершенно не на что, оно тоже немного почесалось о нагорные елки и спряталось.
Все кругом поголубело. От реки потянуло холодом. Зашумели верхушки сосен.
Тогда и Володе стало понятно, что все кончилось, что ждать уже больше нечего. Он устало сказал:
— Эх вы!
И пошел к хорошему, красивому человеку. Он пошел к Конникову.
Для этого пришлось обойти Снежкова, маму и Белку, которая все еще стояла на тропинке и чего-то ждала. Проходя около мамы, Володя сказал:
— Ладно    уж... Пойдем...
— Снежков,— веселым голосом позвала мама, — хотите поужинать  с нами?
Непонятно, отчего это она   вдруг развеселилась?
Володя догнал Конникова, и они вместе пошли по тропинке, тихие, молчаливые. Белая собака бежала впереди. Они шли, не слушая, о чем говорят мама и Снежков. Какие уж тут могут быть разговоры? Вот к чему, например, Снежков спросил:
— Приговор окончательный?
На что мама ответила:
— Вы ожидали встретить любимую сестру Валю? Но ведь с тех пор прошло пятнадцать лет. И мне уже тридцать два. Так что все ясно...
— Да, конечно.
— Помните, вы приходили тогда, десять лет назад?
— Я все помню.
— Постоял у калитки и не вошел. Почему?
И тут они начали вспоминать, как это у них получилось, что они тогда не встретились. Снежков, оказывается, подумал, что мама — жена Ваоныча и не вошел, чтобы не разрушать семейное счастье. И это он сделал оттого, что любил маму и думал: пусть ей будет хорошо.
Мама сказала:
— Произошла ошибка.
— Нет, могла бы произойти ошибка. Если бы существовала любовь, нам не пришлось бы обманывать друг друга. Вы, чтобы утешить меня, написали мне, что вполне счастливы с другим.
— А вы поверили?
— Конечно. Ведь только поэтому я написал вам, что тоже счастлив.
— Пожалели меня. Да?
— А вы пожалели меня. Мама сказала:
— Если жалели, то значит не любили. Жалость никого не украшает. И кто жалеет, и кого жалеют. Оба не очень-то красивы. Где любовь, там не может быть жалости.
И тут они начали задавать друг другу вопросы:
— Значит, ошибки не было?— опросил Онежков.
— Тогда что было?— спросила мама.— Столько лет ждать! Совсем тихо, так что Володя еле расслышал, Снежков сказал:
— А я не только ждал. Работы было больше, чем ожиданий. Кроме того, всякие случаи бывали, когда я изменял сам себе. Видите, на ожидания оставалось не так-то много времени. А вы?


— Я скорей всего боялась. И за себя, и за него.
— Боялась. Чего?
— Вот того, что сейчас получилось.
— Все получилось, как надо.
— Не знаю. Ждать всего страшнее. А когда ожидаемое уже пришло, то не страшно: надо как-то принимать его, что-то с ним делать...
Вот так они шли в сумерках по тайге и разговаривали о своих делах. А Володя думал, зачем взрослые так много говорят? Мама, которую он очень любит, и Снежков, которого он готов полюбить. А Конников шагает рядом в своих болотных сапогах и уже больше ни во что не вмешивается. А собака поджала хвост и опустила морду до самой земли. Все, наверное, устали и хотят есть.
Интересно, вернулась ли на кордон Анна Петровна, которую все ждали, чтобы поужинать?

Самолет прибудет на рассвете
Не только Анны Петровны, но и самого кордона на месте не было. Осталась от кордона только одна крыша, которая плыла, покачиваясь, по каким-то голубоватым волнам, затопившим поляну. И лес, стоящий кругом, и одинокие сосны на поляне — все тоже плывет и покачивается.
Мама и Снежков — оба они совсем утонули в голубых волнах. Кажется, что они тихонько плывут и из воды высовываются только их головы и плечи.
А Белку так и вовсе не видно. Вот какой, оказывается, бывает туман в тайге! Он такой плотный и тяжелый, что не может подняться вверх и полощется у самой земли, как вода.
Такого тумана Володя еще никогда не видывал, да и Конников, должно быть, видел нечасто, потому что он негромко проговорил:
— Вот так туманище!
Из тайги, как бы преодолевая волны, вынеслась большая серая лошадь и стремительно поплыла через поляну. Она встряхивала головой, развевая пышную гриву, ее хвост расстилался по туманным волнам:
Верхом на лошади сидела женщина в красной косынке.
— Вот и Анна Петровна плывет!— сообщил Конников. Захлебываясь в тумане, Белка кинулась к ней навстречу. Похрапывая и гулко ударяя копытами по земле, лошадь неслась
прямо на Володю. Он струсил и хотел спрятаться за Конникова, но в это время Конников сам выступил вперед и ликующим голосом воскликнул:
— Здравствуй, Анна!
— Здравствуй, милый!— тихим голосом, похожим на голубиное воркование, ответила она.— Ох, как заждалась я тебя!
Конников взял повод из ее рук и помог ей сойти с лошади. Стоя на земле, она оказалась чуть повыше Володи. У нее было скуластенькое, загорелое лицо и черные глаза. Своим голубиным голосом она спросила:
— У нас гости?
— Да. Это Володя, он сын любимой сестры Вали.
Володя уже привык к тому, что здесь все знают о маме и о Снежков е, гораздо больше, чем знает он сам, и подумал, что сейчас Анна Петровна начнет все расспрашивать. Взрослые очень любят обсуждать всякие дела, нестоящие обсуждения. Ну, конечно, вот она уже и спрашивает:
— А она здесь?
— Да. И она.
Но дальше, к «го удивлению, Анна Петровна заговорила совсем о другом:
— Знаешь, как я ждала тебя!
— Что случилось?
— На старых посадках появилась свиноголовка.
Володя не знал, что это такое, свиноголовка, и только из дальнейшего разговора понял, что это такая бабочка, очень вредная для леса, потому что Конников очень встревожился.
— Эти посадки наша гордость и мы за них головой отвечаем. Надо спасать лес. Будем вызывать самолет. Иди, включай рацию. А я пока расседлаю Серко.
Они шли все втроем. За спиной громко фыркала серая лошадь, наверное, от тумана. Володя тоже попробовал фыркнуть по-лошадиному и неожиданно чихнул. Тогда Конников остановился, положил руку на Володино плечо и подтолкнул его к Анне Петровне.
— Володю возьми. Он тут всю кашу заварил и натерпелся за то больше всех.
Мама и Снежков уже были в комнате. Он сидел около двери, как будто бы зашел на минутку и сейчас уйдет. Мама стояла у окна и что-то рассматривала в тумане. Они молчали. Должно быть, наговорились вдоволь. Вид у обоих был усталый и недовольный, как у людей, которые проделали какую-то трудную работу, и тут оказалось, что ничего этого делать не следовало, и все их труды пропали даром.
Анна Петровна сказала:
— Здравствуйте. Что же вы в темноте сидите?
— У нас Валя,— устало сообщил Снежков.— Валентина Владимировна.
— Я знаю,— отозвалась Анна Петровна и попросила у Снежкова:— Миша, включи рацию, а я займусь ужином.
— Вы не забыли мое отчество?— спросила мама у Снежкова. Снимая у порога сапоги, Анна Петровна вызывающе сказала:
— Он у нас памятливый. Иди, Миша, надо скорее. Мама вздохнула:
— А он меня никогда и не называл по отчеству. Вот я и подумала... Анна Петровна, раздеваясь, повторила:
— Он все помнит, наш Миша...
Она сняла телогрейку и в своем клетчатом платье стала еще больше походить на задорную девчонку. Даже косички светлые и тонкие торчали в стороны, как у Тайки. Шлепая босыми ногами, она прошла к печке. Из-за перегородки уже слышалась потрескивание и гудение рации.
Володя сидел у стола, клевал носом и уже плохо разбирал, что творится кругом. До него доносилось гудение рации и негромкий голос Конникова. Мама с Анной Петровной о чем-то говорили расплывчатыми, туманными голосами. На мгновение мелькнул синий огонек примуса в темном углу, где стояла печь и послышалось его шипение. Во сне это или в самом деле, он так и не понял. Должно быть, над столом зажгли лампу, потому что в глаза бросился яркий свет, и он увидел розовую клеенку на столе и склоненное над ней, тоже розовое, лицо Анны Петровны. Она что-то делала, должно быть, готовила ужин и тихо ворковала:
— Главное, не спешите. Не надо все решать сегодня.
Вдруг побеждая все звуки и даже Володин сон, раздался громкий голос Конникова:
— Самолет будет на рассвете!
Володя хотел открыть глаза, но не смог. Он подумал, что до рассвета еще целая ночь, он еще успеет выспаться. Самолет — это здорово. Он спасет лес, за который Конников отвечает головой.
— Да ты совсем спишь!— воскликнула мама, поднимая Володину голову.
На одну секунду он широко распахнул глаза:
— Нет...
И тут же снова уронил голову на стол.



Доброе утро
Володе показалось, что он опал очень недолго, каких-нибудь пять минут. Даже снов не успел никаких увидать. А проснулся, смотрит: уже утро, он лежит на одной из великанских кроватей, как дома,— совсем раздетый.
А на другой великанской кровати лежит незнакомый очень молодой человек и негромко похрапывает. Он раскинулся прямо на одеяле, широко разбросав ноги в белых мохнатых носках. На нем был синий комбинезон, застегнутый на «молнию». На розовой клеенке стола лежит черный кожаный шлем и смотрит прямо на Володю сверкающими стеклами очков.
Ночью Конников сказал: «Самолет будет на рассвете». Вот, значит, и прибыл. И Володя проспал такое событие.
Володя вскочил с постели и подбежал к окну. Конечно, вот он, самолет! Стоит посреди сверкающей от росы широкой поляны. Большой, зеленый и пока что тихий. Летел, наверное, всю ночь и теперь отдыхает. На крыльях и на фюзеляже тоже поблескивают капельки росы.
Через поляну к дому идет большой усатый человек в таком же, как и на летчике, синем комбинезоне и в зеленой стеганке. Он на ходу вытирает тряпкой ладони. За ним по росистой траве тянется темный след.
А летчик все спит да спит. А Володя смотрит и думает, что он похож на большого мальчика, и удивляется, как такому покоряется огромная машина.
Володя осторожно погладил шлем, взял его в руки и хотел примерить, но в это время усатый дядя вошел в комнату.
— Не озоруй,— сказал он хриплым шепотом,— видишь, человек отдыхает.
— Я тихо,— тоже шепотом ответил Володя и осторожно положил шлем на место.
Погрозив Володе толстым, черным от масла пальцем, усатый закричал:
— Юрка, подъем!..
Летчик сейчас же вскочил с постели. Потягиваясь и зевая, он спросил:
— Как там, порядок?
Ничего не ответив, усатый вышел из комнаты. Летчик засмеялся. Натягивая сапоги, он спросил:
— Напугал тебя механик?
— Да кто его боится-то!
— А я вот побаиваюсь,— признался летчик.— Ну-ка, дай шлемофон. Ты, наверное, летчиком хочешь стать?
— Нет. Космонавтом.
— Ого! Это, брат, не так просто. Ну, желаю удачи.
Он вышел. Володя бросился разыскивать свою одежду, боясь, что самолет улетит без него, а он так ничего и не увидит.
Натянул штаны и рубашку, всунул ноги в ботинки. Застегивать пуговицы и завязывать шнурки уже было некогда.
На крыльце сидела мама и, задумчиво глядя на Белку, лежащую у ее ног, куталась в чей-то чужой серый платок. Она незнакомым голосом спросила:
— Проснулся?
Но в это время самолет так взревел, что кругом все покачнулось и даже солнце задрожало в небе. Белка заскулила и прижалась к Володиным ногам. Самолет взревел еще раз и покатился по росистой траве, оставляя за собой две черные дорожки. Он бежал все скорее и скорее прямо на деревья, и вот он стремительно взмыл в ясное небо, косо развернулся и улетел спасать старые посадки.
Володя сказал:
— Летчика зовут Юра. Я с ним познакомился.
Мама промолчала. Она все куталась в чужой серый платок, как будто ей все время холодно, несмотря на то что солнце начало пригревать... И лицо у нее было неподвижное, застывшее.
— А где все? — спросил Володя. Мама тихо ответила:
— Уехали.
— На старые посадки?
— Да.
— А Снежков?
— А он их повез на своей моторной лодке.
И вдруг она сбросила платок и лицо ее вспыхнуло, как солнце. Она привлекла к себе Володю, обняла и горячо поцеловала в неумытые, неостывшие еще от сонного тепла щеки.
— Хочешь, у нас будет папа?— прошептала она и начала застегивать пуговицы на его рубашке. Кончики ее пальцев тихонько вздрагивали.
Володя горячо задышал на мамины руки. Что они еще там задумали, пока он спал, до чего договорились?
— Никого мне не надо.
— А Снежкова? Знаешь, оказывается, он твой...
Она, наверное, хотела сказать, что Снежков Володин отец, но не сказала и прижала свои ладони к груди.
— Ладно уж...— проговорил Володя и отвернулся. Мама покраснела и торопливо объяснила:
— То есть, он будет, как отец. Он тебя любит и тебе будет хорошо.
— А тебе?
— И мне тоже. Давай завяжу шнурок.
— Я сам,— хмуро ответил Володя.
Опустившись на нижнюю ступеньку крыльца, он стал неторопясь шнуровать ботинки.
— Ну, сам, так сам,— почему-то засмеялась мама.
Она погладила его давно не стриженый затылок, где уже закручивались темные завитки и вздохнула. Отчего — тоже не понятно.
— Он тебя любит.
— А тебя?
Мама долго не отвечала.
Наблюдая исподлобья, Володя увидел, как нежно заалели мамины щеки, как неудержимо залил ее шею и уши жаркий румянец и как в глазах закипели слезы.
— И меня, конечно,— ответила она.
А Володя все смотрел на нее и она показалась ему сейчас необыкновенно красивой, похожей на ту девушку, которую он видел на афише около кино. Обеими своими горячими ладонями мама схватила его лицо и так сжала щеки, что у него вытянулись губы. Крепко поцеловав его вытянутые губы, она, все еще продолжая смеяться, убежала в дом.
Володя посидел на крыльце, растерянно ожидая, что же произойдет дальше. Но дальше ничего не происходило: стояла тишина и он был один среди этой тишины.
Он поднялся и пошел, стараясь ступать на следы черноусого механика. На том месте, где стоял самолет, нежная весенняя травка была примята и кое-где испачкана черными пятнами машинного масла. Здесь еще не выветрился запах бензина. Это был запах самолета, чудесный вольный запах голубых просторов, головокружительной высоты, где все ясно и откуда все видно намного дальше, чем с земли.
А стоять на земле в это весеннее утро не всем было очень уж хорошо. Одному стоять в центре золотой просторной поляны среди глухой тайги. Стоять и ничего не делать. Одиночество и безделье — что может быть хуже. А ведь на этом месте совсем недавно могуче ревел и рвался в ясное небо зеленый самолет.
Только подумал о самолете, как где-то совсем рядом застучал мотор. Это на реке. Володя подбежал к лестнице и сверху увидел плотик, на котором он вчера приплыл. К плоту приближалась голубая лодочка с подвесным мотором, а в лодочке сидел знакомый человек в красной клетчатой рубашке. Снежков.
Мотор умолк. Лодочка, скользнув по зеленоватой воде, мягко ткнулась в плот. Снежков выпрыгнул так ловко, что лодочка даже не покачнулась.
Стоя на плоту, он снял свою рубашку и, как флагом, взмахнул ею:
— Давай сюда!..
И сверкающая река, и синие горы, и обласканная добрым утром тайга дружно отозвались на этот веселый призыв, и разноголосым хором повторили его, приглашая Володю к своим великим радостям.
Но он все это выдержал и даже не сдвинулся с места. Как стоял, так и остался на самой верхней ступеньке. Нет, так просто его не возьмешь! Еще походите да попросите.
Но не тот оказался человек Снежков, чтобы стал кому-то кланяться и уговаривать. Он просто перестал обращать внимание на Володю. И даже не смотрел на верхнюю ступеньку. У него есть свои дела.
Вот он несколько раз глубоко вздохнул, широко раскидывая руки, сделал великолепную стойку, снова вскочил на ноги и без разбега прыгнул в воду. Его смуглое тело, тускло блеснув на солнце, словно врезалось в зелень реки.
Плот еще покачивался, когда Володя вбежал на скользкие бревна. Сильно выбрасываясь из воды, Снежков доплыл до середины реки и там он, как большая рыбина, перевалился через волну и стремительно ушел под воду. Он не показывался так долго, что у Володи задрожали колени и он позабыл дышать. Нет, не от страха. У него даже и мысли не возникло такой, что со Снежковым может что-нибудь случиться. Бесстрашные так запросто не погибают! А Снежков сильный и бесстрашный. Он красивый, как Конников, или даже еще красивее. Он человек, который убил медведя и не хвастает этим.
Голова Снежкова неожиданно вынырнула совсем рядом с плотом, у самых Володиных ног. Ухватившись руками за крайнее бревно, Снежков сильным движением выбросил свое блестящее и упругое тело на плот.
Только сейчас Володя вздохнул.
— Это у вас как?..
Ладонями стряхивая воду со своих рук и груди, Снежков ничего не ответил. Только, когда надел рубашку, равнодушно спросил:
— Пришел все-таки?
Володя не обиделся. Он даже сказал:
— Я бежал по этой лестнице... Это ваша лодка? Снежков оделся совсем и уж тогда сказал:
— Мне только одно непонятно: за что ты на меня-то злишься?
— Я? Да нисколько.
— Нет, уж давай не будем вилять. Давай начистоту. Откровенно. Ты на меня вчера обиделся. Верно?
— Да.
— А за что? Я все выполнил, как мы с тобой договорились.
— Я знаю. Мама сказала.
Володя прямо посмотрел на Снежкова. И Снежков тоже смотрел прямо. Володя вспомнил свой разговор с мамой и вздохнул. Снежков спросил:
— Теперь отвечай: признаешь меня отцом?
Володя вздрогнул и выпрямился, чтобы вид у него был такой же решительный и гордый, как у Снежкова.
— Признаю!
— На вечные времена?
— Да.
— Имей в виду: с этой минуты все у нас будет на дружбе, на строгости. Все будет на честности. Вилять друг перед другом мы и не подумаем. Хочешь так жить?
— Хочу так жить!
— Давай твою руку!

Конец