Решаем вместе
Есть вопрос?
Напишите нам
Поезд идет, издалека, пересекая страну с востока на запад. С вечера все аккуратно уложено в че¬модан: зубная щетка, мыльница, легкие туфли, дорожный нож, всякие иные мелочи. Время приучило все прибирать за собой, ничего не забы¬вать, следить за сохранностью таких вот простых обиходных вещей. Дело тут не в скупости — их всегда надо иметь под рукой, а потери в условиях той особой жизни порой восстанавливались не так просто.
Зачем он едет в город, который на много лет стал далеким ему? Ведь он пытался забыть его, вытравить из памяти то, что когда-то свя¬зывало с ним, порвать все человеческие отношения. Разве не в этом городе начались все его беды?
Как же, оказывается, трудно забыть места, где ты родился и вырос. По улицам можно пройти с завязанными глазами и не сбиться. Родной город встает в воспоминаниях разных времен — в пору самых первых детских лет, в школьные годы, в радостной юности, зрелости, вплоть до горькой минуты невольного прощания. И нужно ли снова и снова зада¬вать себе один и тот же вопрос? Что же, оказался бессилен победить желание побывать в своем городе, возможно, последний раз взглянуть на самых близких тебе. Заноза мучит, пока ее не выдернешь. Эта поездка может освободить от многого, возможно, станет легче на сердце. Надо уметь разрушать иллюзии.
Юрий Митрофанович улегся на верхнем диване, включил малень¬кую лампочку над головой и, надеясь, что книга поможет скоротать последние, особенно томительные часы пути, раскрыл ее, вынув за¬кладку.
Он листал страницы, не вникая в смысл и не запоминая прочитан¬ного, продолжая думать о своем. Люди одного поколения, а какие раз¬ные судьбы. Большая часть его сверстников продолжала дела, начатые десятилетия назад. Они многое успели, очень многое. Они прошли через войну, грозный гул которой доходил и до их дальнего и глухого угла зем¬ли. Что говорить — жизнь его сверстников была не из легких.
Но как несправедливо сложилась судьба тех, кто разделил его участь. В самые цветущие годы их жестоко оторвали от всего дорогого, обвинили в тягчайших преступлениях, очернили в глазах не только близких, но и перед всем народом. Дело не в тех нравственных и физиче¬ских страданиях, которые им пришлось испытать. Страшнее памятные дни, когда в минуту упадка сил и воли представлялось ненужным и бесплодным все, что до этого было главным смыслом существования.
Их насильственно отгородили от жизни на долгие годы. Теперь как будто все восстановлено: возвращено доброе имя, сказаны, пусть даже с таким опозданием, честные слова о жестокости и несправедливости тех лет, названы главные виновники. Все же некоторые пострадавшие так и не могли выпрямиться. Что же такое он сам?
Нет охоты читать страницы благостного любовного романа. Бог с ним! Достать бы роман о человеческой жизни, одновременно простой и сложной, похожей на его собственную, или на судьбу других, таких, как он. Юрий Митрофанович, помедлив, положил книгу на столик. Может, спутники, которым еще порядочно быть в пути, заинтересуются ею. Он взял чемодан и тихо, стараясь не потревожить спящих соседей» вышел в коридор.
Проводник, низенький старичок с белыми редкими усами, приводил в порядок вагон.
— Скоро?— спросил Юрий Митрофанович.
— Через три часа. Отдыхали бы...
— Не лежится.
— У меня тоже так бывает,— доверительно сказал проводник. За долгую дорогу он сошелся с этим пожилым пассажиром, и Юрий Митрофанович знал, что в войну проводник потерял троих сыновей и что заботы о внуках и внучках не позволяют ему уйти на пенсию.— Ляжешь после дежурства, а в голову мысли всякие лезут и лезут. И рад бы заснуть, да не получается. Вот и ворочаешься. Всю жизнь своими костяшками переберешь, о чем только не передумаешь,
Юрий Митрофанович всматривался в окно: начались ли свои места? Все казалось незнакомым, словно он ехал по новому для него краю. Промелькнул будто известный ему переезд, но он усомнился в этом — вместо каменного булыжного покрытия шоссе маслянилось асфальтом, на месте деревянной будки, где они, возвращаясь с удачной весенней охоты, пили вкусную родниковую воду, белел каменный дом. Да и ка¬жется, возле той деревянной будки росло высокое дерево — тополь или береза.
«Я хочу застать жизнь такой, какой оставил,— усмехнулся Юрий Митрофанович.— Она же не останавливалась, менялась».
Скоро пошли явно знакомые края. На этой просторной луговине, где капризно петляет узкая река, проходили дружные цеховые массов¬ки. А вот сосновый бор, возле которого они закладывали заводской пионерский лагерь. Как же все тут переменилось — вырос целый по¬селок легких построек. Мелькнули в зелени старых берез дачи подшеф¬ного детского дома на берегу спящего озера. Остановившимися гла¬зами Юрий Митрофанович ненасытно вбирал близкие сердцу места.
Вдали показались каменные громады города.
Юрий Митрофанович взял чемодан и вышел в тамбур. Почему-то он был единственным пассажиром, сходившим тут.
В этот ранний утренний час еще не прибранный перрон был безлю¬ден. Даже носильщики не вышли к поезду. Юрий Митрофанович по¬жал проводнику руку.
— Счастливо вам,— сказал тот.— Может, и наладится ваша жизнь. Не впервые случайные знакомые, узнававшие о судьбе Юрия Митрофановича, желали ему хорошего в будущем.
Вокзал остался таким, каким был в те памятные годы. Время его не тронуло. Но привокзальная площадь возникла перед Юрием Митрофановичем вдруг незнакомо огромной. Тогда в центре ее в сквере росли высокие деревья и кусты, всегда с пыльной листвой. Пассажиры на скамейках ожидали своих поездов. Звенели трамваи. Шумная, крик¬ливая площадь. Теперь же она вся, залитая асфальтом, пустынна. Стай¬ками бродят голуби, нежась в лучах раннего солнца.
Тот же волнительный, с резкой сернистой горчинкой, запах завод¬ского дыма, воздух его родного города.
Пробуждаясь, начиная новый день, город словно потягивался и раз¬минался после ночного сна. Площадь лениво огибали первые пустые троллейбусы, негромко! шумели поливальные машины, оставляя после себя широкие мокрые полосы.
Юрий Митрофанович сдал чемодан в камеру хранения, пересек площадь и вышел на центральную улицу. Она не изменилась: по обеим сторонам стояли большие многоэтажные дома, и между ними еще встречались старинные, одно-двухэтажные деревянные дома, с кружевами оконных и карнизных наличников, с затейливыми резными столбиками крылечек и балконов. Юрий Митрофанович шагал нетороп¬ливо, вглядываясь в облик улицы, словно узнавая лицо друга.
Когда-то, возвращаясь из поездок и командировок, Юрий Митро¬фанович любил пройти домой от вокзала пешком. Это занимало два¬дцать пять минут. Вот и его улица. Скоро он увидит свой дом.
Раскидистые клены наполняли зеленым светом неширокую улицу. Угловой старинный кирпичный дом, с железным балконом на третьем этаже, в нижнем — булочная. Возле нее стоит машина-фургон, доста¬вившая хлеб ночной выпечки. Потом деревянный двухэтажный дом с резным парадным посередине. Фабрика «Пух и перо». Тут, как всегда, витает гнилой воздух, из окон, затянутых частыми сетками, пробивается пух и виснет белыми нитями на листве деревьев. Дальше длинный деревянный забор, сквозь его решетку видны сиреневые кусты...
Внезапно закружилась голова, лоб покрылся холодной испариной. Юрий Митрофанович успел, обессилено прислониться к стене дома. Ноги его ослабли в коленях, подогнулись, и он медленно сполз к земле, погрузившись во тьму...
...Совсем близко Юрий Митрофанович увидел дряблые щеки, тре¬вожные глаза, обведенные густой сеточкой морщин. К нему склонилась пожилая женщина.
— Помочь?— услышал он участливый голос.— Вызвать скорую помощь?
— Спасибо... Все прошло.
Испытывая слабость, Юрий Митрофанович поднялся, провел ла¬донью по влажному лбу. Женщина торопливо протянула платок.
— Есть, есть...— Юрий Митрофанович достал платок и вытер лоб.
— Я вас провожу. Вам далеко? Он сделал неопределенный жест. — Доберусь... Спасибо вам.
Юрию Митрофановичу было стыдно перед женщиной за свой вне¬запный обморок.
— Подождите, вы весь в пыли.
Женщина рукой отряхивала пыль с его костюма.
— Еще раз спасибо,— пробормотал Юрий Митрофанович. На улице, к счастью, кроме них, никого не было.
Женщина подняла с земли большую хозяйственную сумку, пошла дальше. Она оглядывалась на Юрия Митрофановича, готовая в случае необходимости прийти к нему на помощь.
Юрий Митрофанович приказал себе спокойно пройти мимо своего бывшего дома. Он даже поднял голову и увидел раскрытые окна своей квартиры на втором этаже. Там, наверное, спали, занавески были за¬дернуты, ветер слабо шевелил их. Под солнцем посверкивал уличный термометр, когда-то в той прошлой далекой жизни привинченный его рукой. «Неужели еще служит?»
На миг ему пришла сумасбродная мысль, что не было этих долгих лет, ничто не разделяло его с этой квартирой. Просто он вышел на обычную прогулку перед тем, как ехать на завод, сейчас пройдет кривой улицей к городскому пруду, обогнет его, наслоит у чугунной ограды, затем вернется домой к утреннему завтраку, приготовленному Соней.
Он так и сделал — кривой улицей вышел к утренней глади пруда, постоял у чугунной ограды, сознавая, что играет с самим собой, тешит себя.
От чугунной ограды он повернул в центр города, к гостинице.
Женщина с крашеными рыжеватыми волосами и сильно подсиненными глазами равнодушно взглянула на Юрия Митрофановича.
— Свободных мест нет.
Он постоял у крохотного окошка дежурного администратора.
— Мне негде остановиться.
— Мест у нас нет.
— Кто-то может уехать. Я загляну попозже или подожду здесь. День только начался.
— Все места забронированы для учителей. Областное совещание, «Такую ничем не проймешь»,— подумал Юрий Митрофанович, видя, что крашеная администраторша уже отвернулась от него и заговорила с соседкой. Он не сердился на женщину,— разве не приходилось ему встречаться с проявлениями черствости и равнодушия в самых различ¬ных формах. Он встречал и проявления человечности, и это тоже не удив¬ляло его.
Длинным извилистым путем, не слишком уверенно и не слишком бы¬стро, Юрий Митрофанович выбрался к реке, увидел с высоты набереж¬ной в низинке серое массивное, с куполом, увенчанным острым шпилем со звездой, здание нового речного вокзала. Дома напротив вокзала стояли старые, знакомые. Зычно перекликались гудками суда. Чайки вились над дебаркадерами.
Лучше всего Юрий Митрофанович чувствовал себя на больших вокзалах. Тут люди были в пути, в движении, в суетливой неустроен¬ности, как и он. В пестрой толпе пассажиров растворялось постоянное ощущение одиночества, наступали минуты душевного успокоения. В городе, где Юрий Митрофанович жил последние годы, он предпочитал ужинать чаще всего на вокзале.
В туалетной комнате Юрий Митрофанович попросил y дежурной мыло, полотенце и умылся. Вытираясь перед зеркалом, он всмотрелся в свое отражение и недовольно покачал головой. Здорово поизносилось лицо, как набрякли подглазицы! Сердце и водка. Сердце надо лечить, следить за ним, с водкой вести себя по возможности осторожнее. Осто¬рожнее! Ведь давно думаешь о сердце, прислушиваясь к его ударам, стараешься соблюдать режим, держишь в кармашке валидол и кордиамин. Сегодня же ты сам, по своей прихоти, устраиваешь ему про¬верку на прочность. Смотри же! Не забывай утреннего сигнала.
В середине дня Юрий Митрофанович вернулся в гостиницу, с на¬деждой, что, может быть, все же удастся упросить дежурную. В край¬нем случае, можно обратиться к директору. Ему нужно немногое — хотя бы койку в общежитии.
Возле окошка дежурной толпились люди, оформляли документы на получение комнат. Юрий Митрофанович встал в конец длинной очереди. Продвигался медленно. И по мере приближения к окошечку, надежды Юрия Митрофановича угасали. Новая дежурная, черноволосая девуш¬ка в красной кофточке, услышав просьбу о комнате, снисходительно покачала головой.
— Все места забронированы. Ничего не могу для вас сделать. Юрий Митрофанович стоял, устало, облокотившись о стойку, решая, что же теперь предпринять.
— Неужели не найдется койки в общей комнате?
Девушка чуть внимательнее вгляделась в Юрия Митрофановича и вдруг смягчилась.
— Давайте паспорт и командировочное удостоверение.
— Командировки у меня нет.
— Чего же вы хотите,— сразу посуровела девушка,— мы даже командировочным отказываем. Гостиница переполнена.
— У меня особые обстоятельства.
— Нет, нет. Невозможно.
Голос ее звучал предельно сухо, словно Юрий Митрофанович в чем-то обманул ее. Этот тон не оставлял даже малейшей надежды. Что-то еще удерживало Юрия Митрофановича у окошка возле яркой админи¬страторши. Кого-то она напоминала ему смуглотою тонкого лица, кра¬сиво изогнутыми густыми бровями.
За перегородку к дежурной вошла высокая женщина.
— Мирэль,— обратилась она,— люкс освободился. Никому не сда¬вай.
— Кто будет оплачивать?
— Филармония.
Юрий Митрофанович все всматривался изучающе в это чем-то зна¬комое лицо. Не ошибается ли? Но это же невозможно! Настойчивый взгляд заставил дежурную повернуться к Юрию Митрофановичу.
— Я же вам сказала... — начала она.
— Мирочка,— нерешительно, тихо позвал Юрий Митрофанович. Брови девушки недоуменно поднялись, в темных глазах сверкнуло негодование.
Да, ее брови, ее удлиненные глаза, ее скуластенькое лицо. Черно¬волосая, резвая и говорливая девчонка в красной кофточке. Яркий огонек их двора. Она и сейчас в красной кофточке. Мирочка!
— Вы мне мешаете работать.
— Мирочка! — теперь громче позвал Юрий Митрофанович.— Не узнаешь?
Она молчала,
— Ну? — поощрил Юрий Митрофанович, наклоняясь, давая лучше рассмотреть себя.— Не узнаешь? Не помнишь, кто учил тебя ездить на велосипеде? Ну?
— Дядя Юра?— неуверенно, словно чего-то, пугаясь, спросила она, вставая со стула.
Юрий Митрофанович облегченно кивнул и выпрямился. Мирэль медленно поднялась, не сводя с него широко раскрытых глаз.
— Вы!— утвердительно вымолвила она.— Приехали... Как же это? А ваши?... Разве не знают?
Юрий Митрофанович отрицательно покачал головой.
— Ты можешь устроить какой-нибудь ночлег? Самый скромный.
— О, дядя Юра! Конечно же! Идемте,— и она стремительно со¬рвалась с места, захлопнув окошко.
Они медленно поднимались по широкой лестнице. Мирэль украдкой разглядывала Юрия Митрофановича, пораженная тем, что сделали-с ним годы. Ведь она запомнила его таким красивым, таким добрым, веселым выдумщиком всяких игр с ребятами. Как хорошо относились к нему все жильцы дома, как сама она была привязана к нему. Теперь его лицо изрезано морщинами, он высох, запали виски, тронутые сединой, заострился нос. И только глаза, пожалуй, сохранили ту прежнюю доброту. Что же он должен был испытать!
На третьем этаже Мирэль открыла дверь комнаты и пропустила; Юрия Митрофановича.
— Это вас устроит?
— Конечно...— Юрий Митрофанович с облегчением оглядывал уют¬ную комнату, залитую ярким солнечным светом. — Отдать тебе пас¬порт?
— Успеете. Сейчас устраивайтесь. Что вам нужно? Пообедать хо¬тите?
— Ничего не нужно, милая Мирочка. Он устало сел на диван.
— Можно заказать обед в ресторане и сюда принесут. Позвонить?
— Пусть принесут. Ты сможешь посидеть со мной? Хоть полчаса?
— Конечно, дядя Юра. Устрою все дела и приду. Очень быстро. Мирэль почему-то осторожно закрыла за собой дверь.
Юрий Митрофанович прошел в ванную комнату и, встав под душ, вымылся. Это освежило и взбодрило его.
Раздался стук в дверь. Девушка из ресторана принесла заказан¬ный обед.
Ожидая Мирэль, Юрий Митрофанович, поколебавшись, налил в рюмку водки, выпил ее и закусил яблоком.
У него потеплело на сердце. Юрий Митрофанович сидел на диване, закрыв глаза, испытывая покой после длинного нелегкого дня, и думал о Мирэль. Сейчас она стала для него в этом городе самым близким человеком. Она сможет рассказать о многом, что его интересует. И не только рассказать, но и дать совет, даже помочь.
Мирэль постучала и, не дождавшись ответа, вошла в комнату.
— Дядя Юра! — тихо позвала она.
Юрий Митрофанович открыл глаза. Девушка стояла в проеме две¬рей. Огонек!
— Как я рад, Мирочка, что вижу тебя,— сказал Юрий Митрофано¬вич, вслушиваясь в звуки этого имени.— Садись же.
Он всматривался в Мирэль — выросла и похорошела. Девочка и юная женщина. Какими выразительными стали все черты лица: кру¬той лоб, над которым вьются черные колечки волос, изогнутые брови, мохнатые ресницы. И какая чистота в блеске темных глаз. Что же, кроме расцвета красоты, время принесло девушке?
— Ты стала красивой!
— Не смейтесь надо мной, дядя Юра.
— Я не шучу, Мирочка. Ты очень красивая.
Ему было приятно вновь и вновь повторять ее детское имя.
— Что, ты выпьешь со мной?
— Очень немного.
Он взял маленькую рюмку и наполнил ее до краев.
— Я же тебя вот такой помню,— показал Юрий Митрофанович рукой на уровне сиденья стула, и усталые его глаза добро улыбну¬лись.— Такая была звонкоголосая... На всю улицу смех слышен.
— А я вас всегда помнила высоким, и всегда мне надо было голову поднимать.
— Выпей, Мирочка, за нашу встречу.
— Вы еще никого не видели?
— Не успел. Только взглянул на город. Мельком. Вот тебя встре¬тил.
Девушка протянула навстречу Юрию Митрофановичу рюмку и вы¬пила ее всю.
— Спасибо, Мирочка! Взрослая и очень красивая.
«Так, наверное, изменилась и Наташка,— подумал Юрий Митро¬фанович.— Если бы она была тут...»
— А домой вы заходили, дядя Юра?
Он понял, что волновало Мирэль с той минуты, когда он назвал ее по имени. Она, наверное, думает, что его не приняли.
— Нет. Я не могу туда пойти. Ты должна это понять... А ты... там же живешь?
— Все в том же птичнике,— подтвердила Мирэль, напоминая, что так шутливо звали их домик в глубине двора, набитый многочислен¬ной дружной семьей.
— Рассказывай... о себе... обо всем... Ты — замужем? Она улыбнулась, обнажив сверкающие полоски зубов.
— Не тороплюсь.
— Я очень изменился?— спросил Юрий Митрофанович, заметив, что Мирэль не сводит с него глаз.
— Не знаю, как это назвать. Вы — иной. Внешне изменились не так уж сильно, но совершенно иной.— Она выбирала олова, вероятно, не желая ранить его.— Жесты, голос... другие. Глаза ваши... На улице, наверное, не узнала бы.
— Ты и тут не узнала меня.
— Вам трудно живется?
— Почему? Нет, сейчас живу так, как мне нравится. Даже разбога¬тел. Никогда таким богачом не бывал. До сих пор целы почти все деньги, которые мне выдали по освобождении и реабилитации.
— Я не о том,— тихо остановила его Мирэль.
— Понимаю...— Он помолчал, собираясь с силами.— Ну, а как мои? Девушка нахмурилась и нагнула голову.
— Я не уважаю тетю Соню,— нехотя, глядя исподлобья, сказала Мирэль.— Она не должна была этого делать. Если она...
— Не торопись осуждать,— прервал ее Юрий Митрофанович.— Для осуждения надо иметь право. Все это не так просто, как кажется.
— Я не осуждаю,— запальчиво возразила Мирэль.— Но я не могу любить и уважать тетю Соню. Разве можно простить человека, изме¬нившего самому близкому? Что же мы тогда? Что такое жизнь? Мне не хочется встречаться с тетей Соней. Я не бываю у ваших.
— Ах, Мирэль! — Юрий Митрофанович мягко положил руку на ее плечо. И опять подумал о дочери: быть бы ей тут сейчас.— Это можно, наверное, понять только в моем возрасте.
— Что вы говорите, дядя Юра!— воскликнула Мирэль.— Вы так думать не можете!.. Это вы нарочно. Хотите защитить тетю Соню.
— Она не нуждается в защите.
— Возможно... Я о другом. Вам пришлось многое узнать. Больше других...— В волнении девушка прижала руки к груди и подалась к Юрию Митрофановичу.— И вы теперь можете так думать?
— Осудила и меня?
— Дядя Юра!.. Я хочу понять, каким вы стали. И вы хорошо сделали, что вернулись. Ведь вы совсем вернулись к нам?
— Нет.
— А я думала...
— Нет,— повторил Юрий Митрофанович.— На несколько дней. По¬чему ты в гостинице?
— Зарабатываю на хлеб,— сердито сказала Мирэль.
— Это необходимо?
— Разве вы не знаете? Папа умер.
— Вон что... Давно?
— Четыре года назад. Нас же орава — все учатся. И мне тут нетрудно. Сутки дежурю — двое свободна.
— Тогда другое дело. Молодец! А как мои?
— Наташа уехала на Алтай в туристский поход, а Вадим опять на Север, нефть ищет. Тетя Соня дома.
Юрий Митрофанович пристально смотрел на девушку.
— Можешь выполнить просьбу?
— Все, что в моих силах, дядя Юра.
— Сходи туда. Узнай, когда я могу зайти. Чтобы никого не было дома. Никого... Мы должны повидаться наедине.
- Хорошо,— не очень охотно согласилась Мирэль.— Это правда, что вы на несколько дней?
— Да, захотелось повидать город, ну, и Соню, Вадима, Наташу. Вдруг захотелось... Что ты знаешь о Романе Борисовиче?
— Хотите его телефон? Наверное, он будет вам рад.
— Скажи.
Юрий Митрофанович записал номер телефона.
— Может, вы ему сейчас позвоните?
— Потом...
Юрий Митрофанович опустил голову.
Мирэль поднялась, ей надо было уходить. Поднялся и Юрий Митрофанович.
— Сделаешь? И не забывай меня. Заходи поговорить. Навестишь? Юрий Митрофанович долго сидел за столом, забыв про обед, опять усомнившись в правильности своего поведения. Напрасно под¬дался слабости — приехал сюда. Теперь вот затевает это свидание. Зачем ворошить далекое прошлое? Зачем вносить сумятицу в устояв¬шуюся жизнь? Зачем все это? Какую может принести радость это свидание им обоим? Даже время для приезда выбрал неудачное. Ни дочери, ни сына в городе. Хотя бы во встрече с детьми было оправдание приезда. Повидать Романа? Нужно ли? Будет ли легким и это свидание? Мирэль! Славная девочка. Как напала...
Может, сказать Мирэль, что необходимость в свидании отпала? Сказать и этой же ночью уехать.
Юрий Митрофанович снял телефонную трубку и попросил соеди¬нить его с дежурной.
— Мирочка, не выполняй моей просьбы,— сказал Юрий Митро¬фанович.
— Что, что?— ее голос прозвучал испуганно.
— Не ходи, не нужно. Я передумал и сегодня уезжаю.
— Подождите, дядя Юра,— взмолилась она.— Нельзя так — при¬ехали и сразу уезжаете. Мне с вами так хочется еще поговорить. Обя¬зательно, дядя Юра! Не обижайте меня. Вы так не уедете? Хорошо?
— Жду тебя, Мирочка. Но туда не пойдешь? Честное слово?
— Ага.
С высоты расплавленного до белизны неба сыпались камни — круглые, гладкие, словно отшли¬фованные морем, накаленные зноем. Бесшумно ударяли, давили его, обжигая тело. Он расшвыривал камни, задыхаясь, торопясь, обливаясь потом, а они все сыпались и сыпались в глухом безмолвии. Онемели ноги, стискивало грудь. «Один...— с отчаянием думал Юрий Митрофанович, тщетно пытаясь выбраться из каменного потока и понимая, что нельзя прекращать этой борьбы — тогда конец.— Никто не поможет...»
Застонав, Юрий Митрофанович повернулся на правый бок и открыл глаза. Очередной кошмар!
Юрий Митрофанович всмотрелся: кто-то был в комнате, напол¬ненной зеленым светом улицы. Боком к нему за столом сидел массивный человек и курил. Дым черной струей поднимался к потолку. В этом странном, словно озерная вода, свете Юрий Митрофанович не мог раз¬глядеть лица.
— Кто тут? — спросил он.
Мужчина резко поднялся с заскрипевшего стула и, шагнув к кровати, широко развел руки.
— Кто это? — опять спросил Юрий Митрофанович. Он все еще гля¬дел, как сквозь воду, подавленный страшным сном.
— Юрка!— гулким басом сказал неожиданный гость.— Не стыдно, Юрка? — Он схватил Юрия Митрофановича за плечи, легко отрывая от подушки.— Чужой тебе? Да? Скажи, чужой? Вставай!
- Ромка! — изумился Юрий Митрофанович, с трудом признавая в этом грузном человеке давнего заводского друга.— Дай очухаться.
— Чертушка! Вставай! — Роман продолжал тянуть с постели Юрия Митрофановича.— Дай взглянуть на тебя.
В полутьме они обнялись по-мужски крест-накрест, похлопав друг друга по спине, крепко расцеловались. Держа Юрия Митрофановича пухлыми лапищами за плечи, Роман вглядывался в его лицо, освещен¬ное уличной рекламой.
— Не верится... Просто не верится... Юрка!
Юрий Митрофанович включил люстру. Яркий свет залил комнату, и теперь они могли наглядеться друг на друга.
— Вошел — спишь, как сурок. Не стал тревожить... А ты не так плох, старина, только чуточку бы подкормить,— бесцеремонно заключил Роман, стоя посреди комнаты, могучий, с крупной полуседой головой на широко развернутых плечах, по-медвежьи ухватистый. Конечно, он выглядел старше своего возраста, но это было не старостью, а лишь неуемной возмужалостью. От зычного его голоса позванивали стекляшки люстры.— Сколько же мы не, виделись? Ведь это же жизнь прошла. И ни слова... Даже на письма не отвечал.— Роман оглянулся на все еще заставленный стол и потянулся к нему.— Ну-ка, трахнем по рюмашке ради нашей встречи. Ради радости нашей встречи,— по¬правился он.
Роман Борисович быстро наполнил рюмки и поднял их, протяги¬вая одну Юрию Митрофановичу. При своей тучности он был удивитель¬но подвижен.
— Дай, Юрка, еще раз тебя поцелую, милый ты мой человек. Как же я рад!
Держа рюмку в правой руке, левой он притиснул к своей широкой груди Юрия Митрофановича, и они расцеловались еще раз. Залпом, смотря друг другу в глаза, они опрокинули рюмки.
— Сентиментальным становлюсь,— укоризненно бросил Роман Бо¬рисович, поспешно вынимая платок и вытирая повлажневшие глаза.
— Ну, не... Не стоит мочить глаза.
— Молчи, негодяй!
— Почему негодяй?
— Не знаешь? Ладно, поехали. Зинка ждет.
— Зачем?— заупрямился Юрий Митрофанович.— Как ты узнал обо мне?
— Как, как...— заворчал Роман Борисович, захватывая что-то вилкой с тарелки.— Негодяй и есть! Тебе не стыдно? Молодец Мирка, подняла тревогу, сумела меня разыскать. Сказала, что ты тут и соби¬раешься ночью уехать. Неужели мог уехать?
— И уеду.
— Уезжай... К черту! Но сначала побываешь у меня. Никогда бы не простил. Подумать только — даже и не собирался повидаться. Одевайся! Быстро...
Он так напирал, что Юрию Митрофановичу пришлось подчиниться. Его устроила бы и такая вот краткая встреча с самым близким дру¬гом тех лет. Вместе, мальчишками, пришли они на завод, когда его огромные корпуса только начинали расти из земли стволами бе¬тонных мощных опорных колонн. И дальше шагали рядом в одинако¬во убыстренном темпе своей инженерной жизни, стремительно под¬нимаясь по крутым ступенькам должностей, и находились в равном по¬ложении вплоть до того рокового дня...
«Ах, Мирочка,— с укором и нежностью подумал Юрий Митрофа¬нович.—Настояла на своем».
Мирэль стояла в вестибюле, ожидая их, и улыбалась. Юрий Ми¬трофанович погрозил ей пальцем.
— Может, снимете с меня честное слово?
— Вынужден.
— Мирка, тебе благодарность в приказе,— сказал Роман Бори¬сович.— Ты чего перестала к нам заглядывать?
— Приеду,— пообещала Мирэль.
У подъезда гостиницы сверкала черным лаком «Волга».
— Богато живешь,— заметил Юрий Митрофанович.
— Все-таки главный инженер, а завод наш, сам знаешь, не из пос¬ледних. На всю Европу знаменит,— не без самодовольства бросил Роман Борисович.— Сейчас заказ Индии выполняем. Редкую неделю делегации не бывает. В долину,— непонятно приказал он шоферу.— Через центр.
— Прежде на вокзал, — поправил Юрий Митрофанович.— За чемо¬даном.
— Вот и отлично.
Машина мягко скользила по асфальту. В городе вспыхнули вдоль улиц цепочки огней, подчеркивая мягкость вечернего летнего неба. Разноцветные освещенные изнутри витрины магазинов, яркие нео¬новые рекламы, высокие здания с зеркальным блеском больших окон делали город незнакомым и все же чем-то волнующе привлекательным. Перед оперным театром было полно гуляющих. На перекрестках шофер сдерживал бег сильной машины — было много пешеходов. Юрий Митрофанович молча всматривался в вечернюю жизнь широ¬ких многолюдных улиц, словно перед ним проплывали кадры кино¬фильма.
Шумный центр остался позади. Они проехали окраину с плохо осве¬щенными улицами и одноэтажными, вросшими в землю дряхлыми до¬мишками, и неожиданно начался новый город — прямые проспекты, громады мерцающих зданий — город, созданный из камня, стекла и радужных огней.
Этого не было раньше.
- Поселок камвольного комбината,— пояснил Роман Борисо¬вич.
— Не узнаю родного города,— подавленно сказал Юрий Митрофа¬нович.— Застроился, помолодел, похорошел. Мы же тут когда-то грибы собирали.
— Времени даром не тратили?— полуобернувшись, заинтересованно спросил Роман Борисович.
— Не тратили,— согласился Юрий Митрофанович. Он позавидовал откровенной рабочей хвастливости Романа Борисовича.
Мелькнули последние здания, вдоль шоссе двумя темными стенами поднялся сосновый лес.
Рудник, где Юрий Митрофанович работал после освобождения из лагеря, послал его в низовья большой сибирской реки.
Странный поселок встретился ему в тех дальних местах, где тайга переходила в болотистую тундру, а над головой в летние дни сияло незакатное, тревожное для человека иных широт солнце.
На этой земле вечной мерзлоты люди создали поразительный посе¬лок. На сваях стояли легкие здания, с воздушными балкончиками и ан¬тресолями, праздничными высокими крылечками и изящными легкими башнями. Улицы тянулись прямые, с деревянными тротуарами и дере¬вянными мостовыми. В центре виднелось здание Дома культуры — с широким подъездом, стройными деревянными столбиками. Зодчие этого поселка понимали старинный строительный материал, и, видимо, талантливые люди, великолепно использовали его. Сюда можно было привозить на экскурсию градостроителей и показывать, что можно соз¬дать из дерева.
Сколько человек могло жить здесь? Немало.
Но сюда никто не заглядывал. И жило тут всего двести человек ка¬кой-то геологоразведочной партии. Она и владела всем этим поселком.
Бывали селения, которые жители по тем или иным причинам — вой¬ны, болезни, стихийные бедствия — бросали. В этом поселке люди ни¬когда не жили.
Геологи рассказывали, что кому-то пришло в голову постро¬ить через эти гиблые места железную дорогу, соединить рельсами северные реки в устьях. Этот поселок должен был стать пристанью на реке.
Тундра не приняла железной дороги, вспучивались болота, шпалы и рельсы увязали в трясинах. Происходили неизвестные до этого ледяные извержения. Вдруг с необыкновенной силой земля выбрасывала из глу¬бины лед, и он корежил и разрушал постройки.
Так и оставили эту затею, бросив рельсы, шпалы, насыпи, станцион¬ные службы.
Юрий Митрофанович подумал, что поселок стоит и сейчас, видный с реки пассажирам проходящих пароходов.
Вот два примера: новый город, через который они только что про¬ехали, полный огня и жизни, и северный мертвый поселок на берегу си¬бирской реки, ненужный людям.
— Куда мы едем?— спросил Юрий Митрофанович.
— В Долину Золотых Кувшинок,— сказал Роман Борисович и за¬смеялся.— Ловко горожане наш поселок прозвали.
Только бы он не начал разговор о том, думал всю дорогу Юрий Митрофанович. Достаточно, что они просто по-хорошему встретились через многие годы. Такая встреча могла и не состояться. К тому же и в машине они были не одни. Понял или нет это настроение Роман Борисович, но он не тревожил Юрия Митрофановича расспросами, только осторожно наблюдал его.
Через полчаса они въехали в тихий дачный поселок, проглядывав¬ший стеклами сквозь деревья.
— И этого при мне не было,— сказал Юрий Митрофанович.
— Прямо в лесу дома поставили. Тем и хорошо это место. — Вашего завода?
— Смешанное население. Заводских тут немного. Ну, а я здесь живу шестой год. Так привык, что в городе почти и не ночую.
Въехали в раскрытые ворота усадьбы. На темной террасе, освещен¬ная сзади электрическим светом, стояла женщина.
— Юрий? — спросила она знакомым резким повелительным голо¬сом.— Что же это заставляешь себя ночью по гостиницам разыскивать?
— Не сердись,— попросил Юрий Митрофанович смиренно, вспоми¬ная былые короткие отношения.— Так уж случилось. Ведь я только приехал, осмотреться не успел.
— Так тебе, лгуну, и поверила. Они прошли в комнаты.
Зина стала суше, как будто вытянулась, лицо потемнело, потоньшели губы, заметная седина поблескивала в жестких волосах. Она и в молодые годы, плоская, неуклюжая, не блистала красотой. Зина это понимала и приукрашивала себя осторожно, в меру, чуть-чуть, одева¬лась скромнее, чем могла, осуждала модниц. «Вот я такая, какая есть»,— словно хотела она сказать. В их прошлой компании Зина слыла за женщину прямолинейную в своих чувствах и в отношениях ко всему, грубовато откровенную. Юрию Митрофановичу она казалась человеком узких взглядов.
— Только приехал? — усомнилась она, бесцеремонно разглядывая Юрия Митрофановича.— Не терпелось скорее других свою Соню пови¬дать? Успеешь. Никуда она не денется.
Этот тон покоробил Юрия Митрофановича.
— Не надо так.
— Что? Стыдишься своих чувств? Ты же знаешь — я человек пря¬мой. Что думаю, то и говорю.
— Всегда ли это нужно?
— Кто-то должен уметь во всех случаях говорить правду.
— Видел? — подмигнул Роман Борисович, пытаясь шуткой сгла¬дить бестактность жены.— Такая же неукротимая. Вот спутница доста¬лась!
Уютно, комфортабельно было в небольших комнатах этого летнего дома. Да, заметно, что тут жили не первый год, не дача, а филиал го¬родской квартиры.
— Где будем ужинать?— спросил Роман Борисович.
— На террасе,— показала хозяйка.
Плафон из нескольких ламп заливал мягким светом террасу. Пер¬вым зимним снегом мерцала на столе скатерть. Хозяйка продумала, как расположить закуски, приборы, бутылки с напитками. Стол словно звал — садитесь, все готово. Даже большой букет сирени в хрустальной вазе просил к столу. Банкетная роскошь. Юрий Митрофанович сел за пышный стол без особого удовольствия. Он заметил, как потемнел и нахмурился Роман Борисович. Исчезла непринужденность. Принимали не друга, а гостя.
За столом Зина, следя за малейшим движением Юрия Митрофано¬вича, угадывая его полужелания, утвердительно сказала:
— Все-таки потянуло к своим.
— Встречаешься с Соней?
— Только случайно. Очень редко.
— Мне не нравится твой осуждающий тон,— угрюмо сказал Юрий Митрофанович.— В те дни ей пришлось круто — всего лишили, не толь¬ко доброго имени. Кто помог ей?
Роман Борисович сидел с безучастным выражением на лице, поиг¬рывая ножом.
— В нашем доме, — чеканно произнесла Зина,— от нее не отвора¬чивались до того дня, пока она сама добровольно не отказалась от тебя.
Роман Борисович потянулся к бутылке с вином.
— Я не могу осуждать ее,— непреклонно сказал Юрий Митрофано¬вич.
— Твое дело... Не понимала я и раньше твою Соню. Извини меня, но всех ваших отношений не понимала. Уж очень она удовольствия лю¬била, о тебе мало заботилась. Ваша жизнь казалась мне не очень проч¬ной.
— Зина! — сердито предостерег жену Роман. Борисович.
Но она только мотнула головой, как лошадь, отгоняющая овода.
— Мы жили счастливо,— возразил Юрий Митрофанович.— У нее был легкий характер, и это при всех трудностях очень помогало. Нет, нам было хорошо.
— Когда-нибудь у вас это обязательно случилось бы. Я уверена. И твой арест тут не имел значения.
— Ладно, Зина, оставим этот разговор,— миролюбиво попросил Юрий Митрофанович.— Что вы знаете о моих ребятах?
— Что ребята — ребята хорошие. Как это у вас все изломалось,— вдруг мягко, по-хорошему горестно заключила Зина. Эти первые сер¬дечные слова тронули Юрия Митрофановича.— Что же не устраиваешь свою жизнь?
— Как-то не получается.
Вдруг волна нестерпимого горя обдала сердце. Зачем ему все это? Эта дача, ненужный разговор? Зачем он сидит за этим обиль¬ным по-ресторанному холодным столом? Соня же не подозревает, что он приехал и сейчас совсем рядом. Надо бы сразу к ней. А он тут! Зачем, зачем, зачем?
Видимо что-то изменилось в лице Юрия Митрофановича.
— Что с тобой? — тихо спросил Роман Борисович.
— Мне пора,— сказал Юрий Митрофанович.
— Куда пора? — сердито возразила Зина.— Ты что вздумал? Ни¬куда не поедешь. Останешься ночевать,— властно заключила она.
— В гостинице мне будет лучше.
— Не выдумывай. Поссориться хочешь?
— Да и практически ты в город не попадешь,— вставил свое слово Роман Борисович.— Автобусы перестали ходить. Не пешком же тебе добираться. Машину я отпустил.
Зина показала Юрию Митрофановичу комнату, где для него была готова постель.
Он начал раздеваться.
Вошел Роман Борисович, в пижаме, с бутылкой коньяка, двумя рюмками и закуской на подносике. Он поставил все на маленький столик.
— Не возражаешь? — спросил он, присаживаясь.
— Чего спрашиваешь. Ждал, что зайдешь.
— Ты, в самом деле только проездом?— спросил Роман Борисович, разливая коньяк.
— Всего на несколько дней.
— И на завод не заглянешь?
— Зачем, Роман? Столько лет прошло — кто остался? Чужой, на¬верное, заводу.
— Помнят тебя наши ребята, немного их сейчас, правда. И будут рады тебе. Мы ведь так и не знаем, кто же все это сделал.
— Я тоже не знаю, кто меня оклеветал. Кто начал, кому всем обя¬зан.
— Ну, есть теперь смысл думать о нем.
— Не собираюсь сводить счеты. Мыслей таких нет. Но хотелось бы подойти и сказать: «Взгляни мне в глаза! Взгляни, сукин ты сын!» Нашлось бы у него на это сил?
— Черт, какое прожили время! Порой становится страшно огля¬нуться на прошлые годы. Приучали не верить друг другу, во всех ви¬деть врагов. Таскали и меня на допросы, расспрашивали, в каких я был отношениях со всеми вами...
— Что же ты говорил?
— Что говорил... Старался быть честным... Ведь понимал — если вы враги, то и я должен быть им. Однажды даже сказал — может, проще, чем таскать через день, посадить за решетку. Вам, мол, спокой¬нее и мне хлопот меньше... На собраниях приходилось ответ держать — в каких я отношениях с разоблаченными врагами народа. Разоблачен¬ными!— это подчеркнул Роман Борисович и даже пристукнул кула¬ком по столу.— Такие вот клуши,— он мотнул головой в сторону двери,— верили во все это, как верующие в евангелие. А мы, товарищи, не знали, но чувствовали: что-то не то, в чем-то допускается ошибка.
— Знаю, что по-своему и вам было трудно.
— Все делали с оглядкой, все. Трусили попросту. Твои Каштайские руды тогда забросили. Коли погорели на них люди, чего другим в пекло лезть. Самые мелкие вопросы месяцами решали. Так жили!
— Что же, Каштайские руды так и остались?..
— Зачем? Нет, взялись за них. Кончился этот угар, и вспомнили. Загляни на завод, посмотри, как решили. Очень интересно!.. Тебе стоит это сделать.
— Все же решили? Любопытно. Я ведь и там думал о них, проверял себя... И не нашел вины. Решили... И должны были решить. Мы многое успели сделать.
— Слушай, Юрка!— Роман Борисович положил руку на колено Юрия Митрофановича.— Я спрашивал себя: виноват ли в чем-нибудь перед тобой? Нет! Могу честно смотреть тебе в глаза. Ничем не мог помочь тебе. Всегда помнил о тебе. И там—на фронте. Думал — ты мог быть рядом. Мы воюем вместе. Вот только Соня... Трудно ей при¬шлось... А Зинка моя...— он повел безнадежно рукой.— Но притерпелся. Стараюсь только уж до самых крайностей не допускать.
— Ладно, Роман, понятно.
— Писал Соне?
— Одно письмо... Когда получил все права.
— Да...— Роман Борисович нервно потер ладонями обе коленки.— Все время там держали?
— Последние годы режим ослабили. Разрешили работать на руд¬нике, строить обогатительную фабрику. Конвой сняли, в остальном — то же самое. Все равно оглядывался... Долго привыкнуть не мог. Иной раз дверь кабинета не решался открыть. Там-то,— голос его дрогнул,— узнал о своих... Геолог приехал. Оказалось, Соню знает, в одном тре¬сте работал. Ну, вот и рассказал... Знаешь, тогда обрадовался я такому. Значит, жива, дети живы. Другим семьям хуже пришлось. Тут хоть утешение — все живы.
Юрий Митрофанович потянулся за рюмкой с коньяком, выпил и за¬курил. Некоторое время они молчали.
— Заботиться о человеке, как садовник о дереве!— зло сказал Роман Борисович.— Какие слова! А на деле рубили эти самые де¬ревья под корень, лучшие деревья. Как слепа была наша вера! Вот что трудно простить себе.
— О другом надо думать. Пусть никогда не повторится такое, пусть никогда, не будет почвы для такого. Понимаешь, Роман, даже в самые тяжкие дни мы верили, что справедливость восторжествует.
Это давало силы выдержать все. Мы только не знали величины твори¬мого зла.
Роман Борисович поднялся, прошелся по комнате и остановился против Юрия Митрофановича.
— И главное — ты вернулся, Юрка,— сказал он.— Прошу тебя? по-дружески. Если в чем нужна моя поддержка — вот она! — Он про¬тянул широкую ладонь.
Он проснулся среди белой ночи и, прислушиваясь к мягкому шелесту дождя за окном, понял, что больше ему не уснуть. «Что же было вчера?»— вспоминал Юрий Митрофанович. Он поче¬му-то внутренне ожесточился и даже пожалел, что поехал в Долину Золотых Кувшинок. Да, что-то больно задевшее сказала Зина. Не сто¬ило придавать значения ее словам. Она ведь и в молодости не поддер¬живала особой близости с Соней. Разные они. Соня в любой компании легко умела взять верный тон, в каждом видела, прежде всего, что-то хорошее, интересное. Некрасивая же Зина везде вела себя сдержанно, всегда чуточку чопорно, всегда была хоть чуть-чуть, но правильнее и праведнее всех. Не хватало ей сердечного размаха, которым в избыт¬ке обладала Соня. Кстати, он еще не знает, занята ли чем сейчас Зина, кроме этого дачного хозяйства и городской квартиры.
Юрий Митрофанович вышел на террасу. Сеялся мелкий, как пыль, дождик. Птицы еще не подавали голоса. Деревья стояли тихие, сон¬ные, лишь подрагивали листья, сбрасывая сверкающие капли. Синевой отливала полегшая влажная трава. За березами виднелось серое озе¬ро — тоже сонное и тихое.
Потянуло сойти с террасы и по тропинке среди высокой сырой тра¬вы пройтись к озеру под ровный вкрадчивый шорох дождя.
Когда Юрий Митрофанович вышел к озеру, дождь почти кончился. Вода чуть рябила. На востоке небо быстро голубело. На пригорке под, деревьями стояла шершавая, врытая в землю, скамейка. На нее и сел Юрий Митрофанович.
Маленькие волны осторожно касались песчаного берега. В прозрач¬ной воде пестрели камушки, покачивались веточки синих водорослей. Обширный залив густо зарос цветущими желтыми кувшинками. Не по¬тому ли этот поселок и назвали Долиной Золотых Кувшинок?
...В то первое лето они поселились в скромном домике с крошеч¬ными оконцами на берегу вот такого же прозрачного озера, лежав¬шего в низких лесных берегах. Вдали виднелись такие же мохнатые, в лесах, синие горы. И хотя месяц выдался ненастным, на два-три мокрых дня приходился один погожий солнечный, они переживали счастье, которое не повторяется.
Они просыпались рано — до птиц — и шли протоптанной ими же в высокой траве узкой тропинкой к озеру, обжигая босые ноги жгучей росой. Соня оглядывалась, и он видел глаза, наполненные такой лю¬бовью к нему, что хотелось остановить ее и заглянуть в них еще-ближе.
Поеживаясь, они быстро сбрасывали с себя одежду и, схватившись, руками, вбегали в воду, поднимая брызги. Всякий раз вода оказывалась неожиданно теплой. Они доплывали до крошечного островка, заросшего сосняком, и поворачивали назад, держась все время рядом.
Счастьем было дотрагиваться до нежных плеч Сони, вытирая их полотенцем, просто коснуться руки, поцеловать влажные мягкие губы, пахнущие озерной сыростью.
Так и шел этот месяц под шелест дождей, в лесной, с горьковатым смолистым воздухом глуши. Все радовало их, все они встречали, как праздник. Он и сейчас помнит, как сильный дождь застал их далеко от дома. Их приютила под своими ветками молодая елка. Появилось солнце, и все кругом засверкало. Тревожно засвистели где-то рядом синицы. «Что-то увидели»,— шепнул он тогда, схватив за руку Соню. Стайка птиц налетела на березу, все так же беспокойно перекликаясь. И вдруг они увидели, как гибкий бурундучок скользнул по белому стволу березы, перемахнул на соседнюю елку и пошел сигать по веткам в глубь леса, преследуемый синицами. Он взглянул на Соню. Она си¬дела притихшая, а волосы, брови, ресницы ее были в мельчайших водя¬ных блестках.
Он вместил, этот месяц, так много, открыл им столько неожидан¬ного друг в друге, как будто они только лишь встретились, только по¬знавали себя. Юрий и не подозревал до этого всей щедрой нежности Сони и всей силы своего чувства к ней. Позднее, когда они говорили о счастье, то всегда вспоминали этот непогожий и самый лучший в их жизни июль на берегу лесного озера. В город они вернулись соединен¬ные еще крепче, взволнованные к тому же ожиданием появления новой жизни.
Вероятно, для людей, прошедших долгие годы рядом, в зрелом воз¬расте все озарено ясным светом таких воспоминаний. Ему этого не дано узнать. Все эти воспоминания надо было бы вытравить из памяти, вытравить насовсем, чтобы не бередить сердца.
У него не было обиды на Соню. Было только горе, очень большое, сознание непоправимости случившегося.
В доме, когда Юрий Митрофанович вернулся с озера, встали, по террасе расхаживал, что-то мурлыча, Роман Борисович. Людские го¬лоса звучали и на соседней даче.
Роман Борисович брился. Он оглянулся на Юрия Митрофановича, бросив «доброго утречка», и сообщил:
— Вот что решено на семейном совете. Мы с Зиной сейчас в город, тебя оставляем хозяином поместья. Сегодня суббота — вернемся рано. Долго скучать не будешь.
— Роман...
— Юрий! Никаких.
Так хорошо начиналась это утро в лесу, что Юрий Митрофанович, давно не бывавший за городом, не возразил и, этим как бы дав согла¬сие, снова вышел в сад.
На соседнем участке перед двухэтажным домом с каменным фунда¬ментом и большой верандой, застекленной цветными стеклами, плотный мужчина, бритоголовый, обнаженный по пояс, делал утреннюю заряд¬ку с гантелями. Он в синих спортивных штанах и тапочках. Крепкое мужское тело, бугры выпуклых мышц играют на спине. Легко и уве¬ренно выбрасывал он чугунные снаряды. Юрий Митрофанович залюбо¬вался сильными его движениями.
Сзади на песке заскрипели шаги.
— Понял, так договорились? — спросил Роман Борисович, легко ударив Юрия Митрофановича по плечу, и приветственно помахал сосе¬ду, продолжавшему утреннюю зарядку.
— Кто это?— спросил Юрий Митрофанович.
— Смешной подполковник в отставке.
— Смешной?
— Если не смешной, то искусственный. Как-нибудь расскажу о нем. Давний наш сосед. Так решено?
— Я жду звонка Мирэль. Она должна сказать, когда я смогу встре¬титься с Соней.
— Телефон и тут есть,— решил его затруднение Роман Борисович.— Мирэль позвонит сюда, и меня будет держать в курсе. В любую минуту пришлю машину. Чего тебе томиться в гостиничном номере.
Они вернулись на террасу. Завтрак стоял на столе. Зина поздоро¬валась приветливее вчерашнего.
— Нравится наше место? — спросила она.
— Удивительно хорошо. Я даже не спросил, чем ты занята, Зина,— виновато сказал Юрий Митрофанович.
Она досадливо отмахнулась.
— Не спрашивай... Ведь не поверишь. Главный редактор студии телевидения.
Роман Борисович рассмеялся.
— Слышал? В искусстве работает. Чего ее туда потянуло? Ну, ра¬боту в облисполкоме по трудоустройству переселенцев я еще понимал. А тут—телевидение!
Зина сердито посмотрела на него.
— Уговорили пойти туда временно,— словно оправдываясь, объяс¬нила она,— а теперь не могу выпутаться. Пятый год уже.
— Не скромничай,— не утерпел и съязвил ей Роман Борисович.— Нравится же писателями командовать.
— Перестань,— раздраженно проговорила Зина и вышла в комнаты. Юрий Митрофанович никак не выказал своего отношения к работе Зины. Однако ирония Романа Борисовича ему была понятна. Зина ни¬когда не проявляла особенной склонности не только к искусству, но и к литературе.
После обстоятельного завтрака он вышел на улицу проводить хозя¬ев. Вчерашняя черная «Волга» стояла у ворот.
— Не скучай,— пожелал Роман Борисович, усаживаясь в машину и ставя рядом с собой набитый бумагами пузатый портфель.— О маши¬не не беспокойся — вышлю моментально.
Бродя по саду, Юрий Митрофанович невольно наблюдал за жизнью владельца роскошного особняка — «смешного подполковника». Весь день на соседнем участке не затихала хозяйственная деятельность. Подполковник подрезал сучья на деревьях, ставил подпорки, возил¬ся с чем-то на огороде, постукивал топориком. Потом пришли три человека, видать, плотники-шабашники, и долго, сидя на ступень¬ках веранды с цветными стеклышками, о чем-то рядились с хозяи¬ном. Юрий Митрофанович даже позавидовал такой занятости чело¬века.
И каждую минуту он ждал телефонного звонка Мирэль.
— Звонила? — было и первым вопросом приехавшего рано из города Романа Борисовича.
— Нет.
— В чем дело?
— Значит, пока нельзя,— спокойно сказал Юрий Митрофанович. Роман Борисович недоверчиво посмотрел на него.
— Говорили о тебе сегодня,— вдруг сказал он.— Многие хотят повидаться с тобой. Не встретишься? Они очень хотят. Помнят тебя.
— Не торопи.
— Так я тебя не отпущу. На заводе ты побываешь. Обязательно! Они сидели на скамейке в саду. Роман Борисович, повесив пиджак на сучок березы, снял галстук и распустил ворот сорочки. День стоял жаркий, парной.
Зина на террасе накрывала стол.
Хлопнула калитка.
— Можно к вам? — спросил кто-то.
— Присаживайся,— не очень уверенно предложил Роман Борисо¬вич, оглядываясь на террасу.
К ним, упруго шагая, подошел мужчина, которого в течение дня Юрий Митрофанович наблюдал, издали на соседнем участке — «смеш¬ной подполковник».
Условия, в которых Юрий Митрофанович прожил столько лет, выра¬ботали в нем способность мгновенно определять человека и выносить о нем суждение. В зависимости от этого он знал, чего ему можно ждать от этого человека и как надо с ним вести себя. Вблизи дачный сосед Юрию Митрофановичу не понравился.
Почему? Юрий Митрофанович не сумел бы сколько-нибудь убеди¬тельно объяснить это. Он внимательно разглядывал «смешного подпол¬ковника». Ему было, наверное, лет сорок пять, не больше, нет. Вот обра¬зец человека такого возраста — эталон здоровья. Врачи могли ставить его в пример многим и многим. Он мог спокойно рассчитывать на сверхрекордную продолжительность жизни. Бритая голова матово светилась. На плотнощеком лице ровный загар, никаких морщин, ни¬каких теней под глазами, только возрастные складки возле крыльев носа и уголков губ. Зубы крепкие, способные перекусить проволоку. Глаза ясные, спокойные, безмятежные, как у человека, не позволяю¬щего себе разрушительных эмоций.
— Помешал? — добродушно спросил сосед.
— Ничего, ничего,— почему-то смущенно пробормотал Роман Бо¬рисович.— Знакомьтесь, пожалуйста. Мой старый друг—Юрий Митро¬фанович. Василий Григорьевич — подполковник,— представил он соседа.
— Да мы почти знакомы,— весело, с дружелюбной фамильярностью сказал тот.— Целый день через забор переглядывались. Посоветовать¬ся зашел, Роман Борисович.
— Слушаю,— неохотно отозвался Роман Борисович.
— Собираюсь в другую парторганизацию на учет перейти. Надоело мне в этой пенсионной компании.
— Какой я совет могу дать?
— Не могу ли на ваш завод пойти? Какую-то пользу принесу. Да и самому интересно в таком большом заводском коллективе.
— Вот не знаю,— протянул Роман Борисович.
— А ты словечко замолвишь?
— При чем тут мое слово.
— Не прибедняйся. Твое слово много значит.
— Не в партийных делах. В технических.
— Не хочешь. Ладно, с Воронцовым сам поговорю. Мы же с ним давние знакомые, на партактивах встречались. Но на тебя могу со¬слаться? Соседи домами.
— Попробуй,— неопределенно сказал Роман Борисович.— Знаю только, что на нашем заводе, как правило, посторонних на партучет не ставят. Тем более таких пенсионеров, которые могут где-то работать.
— Не на пенсии, а в отставке,— строго поправил его Василий Гри¬горьевич.
— Подполковник в отставке? — удивленно спросил Юрий Митрофа¬нович.
— По выслуге лет получил право уйти в отставку.
— Где же воевали, подполковник?
— Не пришлось...
— Извините, что такой вопрос задал. Но подполковник в отставке...
— А что особенного... Мне недавно такой же вопрос на одном ра¬бочем собрании комсомольцы задали. Что я растерялся тогда? Не по¬нимаю... Работал в органах. Был начальником тюрьмы. В нашем городе.
Он разговаривал с Юрием Митрофановичем с той же фамильяр¬ностью, совершенно не задетый расспросами. Начальник городской тюрьмы!
Юрию Митрофановичу стало душно на свежем воздухе. Какая иро¬ния судьбы! Он сидит с одним из тех, с кем жизнь сталкивала его мно¬го раз. Начальник тюрьмы...
—...Вопрос молодых ребят понятен. Делал доклад о годовщине наших вооруженных сил. Но чего я растерялся? Прошло после того собрания несколько дней, говорят мне в лекционном бюро, что решили таких докладчиков больше не посылать. Какие-то там, видишь, раз¬говоры неважные в рабочих организациях. Какие? Моя совесть чиста. Ну, объясняют они, вроде «культ» разоблачили, а тут бывший началь¬ник тюрьмы, служивший культу, лекции читает...
Начальник тюрьмы... Юрий Митрофанович хорошо помнил первые восемь месяцев, которые он провел в этой тюрьме подследственным, весь унижающий человеческое достоинство режим, первые допросы, утренние ежедневные обходы камер начальником тюрьмы. Да, c ним рядом сидел он, тот самый, тогда еще капитан, здоровый, мордастый человек, такой же, как и сейчас, завидно крепкий, молодцеватый, ще¬гольски носивший военную форму, сытый, ровно бездушный ко всем и ко всему.
—...Не хотят моих докладов — не надо, набиваться не буду,— про¬должал тот невозмутимо рассказывать, бравируя или разыгрывая на¬ивность. — Но почему? Был культ личности. А какое я имел к нему отношение? Моя совесть чиста.
— Чиста ли, подполковник?— в упор спросил его Юрий Митрофа¬нович.— Значит, вы правильному делу служили?
Василий Григорьевич чуточку помедлил с ответом. Глаза его, постекленев, тяжело уперлись в Юрия Митрофановича. Кажется, это его задело.
— Не нравится мне ваш тон. Да, чиста,— подтвердил он железно и непоколебимо.— Чиста! Выведен в запас. Мне пенсия определена, как всем военным. Значит, нет за мной ничего такого...
— Но вот не захотели слушать ваших докладов, подполковник,— продолжал Юрий Митрофанович, заметив, что того все сильнее коробит от этого обращения.
— Кампания! Просто очередная кампания.
— Ну, милый...— не удержался Роман Борисович и сердито засме¬ялся:— Какая же кампания? Подумай. Партия и народ такое решили. А ты — кампания... Хватил!
— Не точно выразился, — чуть смутился Василий Григорьевич,— Во всяком случае, как по пословице: лес рубят — щепки летят.
— И нам тогда в тюрьме так объясняли,— сказал Юрий Митрофа¬нович.
— В тюрьме? — Василий Григорьевич резко повернулся к Юрию Митрофановичу.— Сидели?
— Пришлось...
— Много ли?
— Достаточно.
— Василий Григорьевич, а ты о другой работе не думал?— попы¬тался свернуть разговор с опасного пути Роман Борисович.
— Предлагают всякие должности, но какие-то такие,— подполков¬ник развел недоуменно руками.— Вот—заведующим городским отде¬лом Союзпечати.
— Может, согласиться?
— Не привык к сидячей работе. Весь день за столом. Более живого дела хочется. Тычут мне прошлым! — голос его зазвучал грубо, по-cолдатски.— Вот в чем все дело. Значит, сидели?— опять повернулся он к Юрию Митрофановичу, уже с интересом приглядываясь к нему. Даже ласковость зазвучала в его голосе.
— Пришлось, пришлось,— успокоил его в достоверности факта Юрий Митрофанович.
— Где брали? — деловито осведомился Василий Григорьевич.
— В этом самом городе, подполковник. У вас гостил. Так что мы с вами старые знакомые. Хотите, расскажу расположение ваших кор¬пусов? — Пятна проступили на запавших щеках Юрия Митрофано¬вича.
— Ладно, не стоит, Юрий,— сказал беспокойно Роман Борисович.
— А сейчас?— не унимался Василий Григорьевич.
— Как и вы — в отставке.
— Значит, ошибка исправлена,— удовлетворенно сказал Васи¬лий Григорьевич.— Вот вы испытали наш режим. Зверствовали? Пре¬тензии к нам были?
— Какие претензии, подполковник, могли быть у врага народа. Кабы я был уголовником...
— Вот видите...— Василий Григорьевич поднялся.— Пора мне... Ждут...
— До свидания, подполковник.
Тот покосился на Юрия Митрофановича и лишь кивнул.
— Роман Борисович, навоз мне предлагают. Недорого... Хочешь возьму и для тебя машину?
— Спасибо,— буркнул Роман Борисович. Василий Григорьевич пошел к калитке. Роман Борисович сидел хмурый.
— Не так себя вел?— вызывающе спросил Юрий Митрофанович.
— Не о том думаю. Веди себя, как считаешь нужным. Что-то по¬привыкли мы к подобным. Уж очень быстро.
На террасе показалась Зина.
— Ушел? Идите, мужики, к столу. Его не хотелось приглашать.
Они поднялись на террасу. Стол был накрыт со вчерашним велико¬лепием. «Опять ради меня»,— с раздражением подумал Юрий Митро¬фанович.
Зина пытливо взглянула на его хмурое лицо.
— Познакомился с этим красавчиком и настроение себе испортил,— сочувственно сказала она.— Я его сама не терплю.
— Чего ты его, собственно, судишь,— насупясь, огрызнулся Роман Борисович.— Сама же проповедовала, что нельзя всех огулом поро¬чить. Ну и не суди!
— У тебя к нему отношение особенное. Хороший собутыльник на рыбалке.
— Перестань, Зина! Ну, ладно, исполнитель...
— Исполнитель,— презрительно фыркнула Зина, не дав говорить мужу.— Толстовство какое-то. Здоровый мужик, харя килограммов на десять. Теперь получает пенсию, почти генеральскую. Дача вот. Чуть ли не первым на этом участке появился. А как строил! Если бы все рассказать... Дача ему в гроши обошлась, а сейчас ее в тысячи ценят.
— Перестань, Зина,— вторично, повышая голос, раздраженно по¬просил Роман Борисович.— Дался тебе Василий Григорьевич.
Впервые при Юрии Митрофановиче в этой семье так резко зазву¬чали почти враждебные ноты.
Зина вспыхнула, собираясь что-то ответить.
Семейному пожару не дал разгореться телефонный звонок.
Роман Борисович поспешно прошел в соседнюю комнату и оттуда крикнул:
— Юрий, тебя!
«Мирэль!» — с испугом подумал Юрий Митрофанович, меняясь в лице.
Он угадал.
— Дядя Юра,— поспешно сказала она.— Была у ваших. Тетя Соня просит прийти сегодня к восьми. Будет так, как вы хотели: ни мужа, ни девочек. Сможете?
— Спасибо, Мирочка,— ответил Юрий Митрофанович, чувствуя легкое головокружение.
— Что? — спросил Роман Борисович.— Вызывать машину?
— Вызывай,— подтвердил Юрий Митрофанович.
Восемь часов вечера Юрий Митрофанович по¬дошел к своему бывшему дому.
Подростки — мальчик в коротких штанах и девочка в юбочке коло¬колом,— загораживая проход, перебрасывались волейбольным мячом и оживленно переговаривались. Они перестали играть и замолчали, пропуская Юрия Митрофановича, и, как только он вошел в подъезд, возобновили игру и разговор.
Видимо, в доме недавно провели капитальный ремонт. Стены лест¬ничной клетки сверкали, белизной, краска на перилах еще не совсем высохла, к ней прилипали пальцы, стекла окон не успели запылиться. Вот только на полуэтаже каменный подоконник так и оставался с косо отбитым углом. Юрий Митрофанович помнил, как это случи¬лось: грузчики вносили в их квартиру ванну и по неосторожности отби¬ли уголок. «Зачем память сохраняет такие ничтожные подробности?» — подумал он, продолжая медленно подниматься по лестнице и вгляды¬ваться жадно во все мелочи.
Кнопки электрического звонка и щели для почты в двери тогда не было. Да и сама дверь, обитая коричневой клеенкой, будто чужая.
Юрий Митрофанович не стал звонить. Он тихонько попробовал толкнуть дверь, и она бесшумно открылась.
Соня стояла в конце коридора, освещенная боковым светом, падав¬шим из комнаты. Лицо Сони издали показалось ему серым, будто за¬порошенным пылью. Он даже подумал, не больна ли она?
Перешагнув порог, закрыв дверь, Юрий Митрофанович остановился. Молча смотрели они друг на друга.
— Соня! — тихо позвал Юрий Митрофанович.
Она слабо шевельнулась, но не сделала и шагу навстречу.
Юрий Митрофанович подошел к ней, и едва он коснулся ее безвольно опущенной руки, как она с неистовым порывом бросила ему на плечи руки, прижалась головой к груди и вся затряслась от глухих рыданий. Казалось, что слезы жгли сквозь рубашку. Поглаживая светлые пуши¬стые волосы, он просил:
— Не надо... успокойся...
Соня подняла голову. Он увидел ее серые глаза в слезах, лицо в черточках морщин, слегка располневшее, но ее лицо, лицо его Сони. Слегка отстранившись и сняв с его плеч руки, Соня попыталась спра¬виться с рыданиями, не справилась, но улыбнулась, махнув рукой.
— Ну вот... Видишь... чего же волноваться...— бормотал Юрий Митрофанович, почти не понимая, что он говорит.
— Сейчас, Юра, сейчас... Прости... Баба! — виновато говорила Соня. Она стояла перед ним все с той же растерянной и жалкой улыбкой, но уже яснели глаза. Бесконечно дорога и бесконечно далека была она в эту минуту для Юрия Митрофановича.
— Проходи!— позвала Соня.
Юрий Митрофанович вошел в комнату: единственная когда-то, она была для них спальней и столовой. Теперь это только столовая — круг¬лый стол посередине, накрытый бархатной скатертью, мягкие стулья, сервант, шкаф с книгами, телевизор и радиоприемник.
Он присел возле стола. Соня осталась стоять.
— Тебя не испугало мое желание повидаться? — спросил Юрий Митрофанович.— Долго я не пробуду.
— Как ты можешь такое говорить? — с упреком отозвалась она.— Я даже не поняла, почему ты все окружил такой таинственностью.
— Сядь же,— Попросил Юрий Митрофанович.— Хочу видеть тебя. Соня послушно села напротив него.
— Вот мы и встретились,— тихо произнес Юрий Митрофанович, всматриваясь в лицо Сони, порозовевшее от волнения, сравнивая его с тем, какое сумела сохранить все эти годы память.
— Да,— беззвучно повторила она.— Встретились...
— Пойми меня, Соня, правильно.— Юрий Митрофанович взял ее руку, положил в свою ладонь, тихо коснулся ладонью другой руки и погладил.
О, как знакома была ему эта горячая рука — длинные пальцы с вытянутыми, как миндаль, выпуклыми ногтями, покрытыми прозрач¬ным лаком, ямочки между косточек. Он смотрел в лицо и видел малень¬кий чуть приметный шрамик с левой стороны подбородка — след неудач¬ного похода на лыжах. Один из верхних зубов Сони был сколот: пыта¬лась разгрызть грецкий орех. Он знал ее всю, как может знать муж жену и мать своих детей. Жестокость для него была в том, что самая: близкая женщина стала теперь самой далекой. На любую женщину, даже случайно встреченную на улице, у него могло быть больше прав. Даже в том, что он вот так тайно пришел в свою бывшую квартиру в точно назначенный для встречи с Соней час, было что-то разделяю¬щее их.
— Пойми правильно,— повторил он.— Мне просто хотелось пови¬дать тебя.
— Ты давно должен был это сделать.
Соня склонила голову и слегка пожала его пальцы. Робкая ласка острой болью отозвалась в сердце Юрия Митрофановича.
— Не думала, что когда-нибудь увижу тебя,— быстро заговорила она, словно торопясь сказать самое нужное.— Ты ведь тогда как в воду канул. Исчез, словно тебя никогда и не было. Если бы ты утонул на рыбалке, погиб на заводе, попал под машину — мне было бы в сто раз легче. Я могла бы на твоей могиле побывать, позаботиться о тебе хотя бы мертвом, выплакаться там... Ничего... Пустота... Ни одной ве¬сточки. Никто не мог сказать, надолго ли этот ужас, что с тобой, какая твоя вина. «Забудьте его!»— вот что твердили все.
Это случилось зимним днем, в самых первых числах нового года. Юрия Митрофановича вызвали спешно к директору завода и попросили: захватить чертежи нового гидравлического привода. Не закончив дел в цехе, он забежал в свой конструкторский отдел, не понимая причин такого поспешного вызова, и с толстыми папками направился к дирек¬тору. Тот сидел в кабинете один. Здороваясь, Юрий Митрофанович: поразился странному выражению растерянности на его лице.
— Садитесь, — неуверенно предложил директор.
— Минуточку,— раздался сзади повелительный холодный голос. Юрий Митрофанович оглянулся. Позади него стояли двое военных.
Кто они? Откуда взялись? Притаились у стены возле двери, когда входил? Почему? Все же Юрий Митрофанович сел.
— Предъявите документы,— приказал тот, что был постарше.
— Пожалуйста,— ничего не понимая, сказал Юрий Митрофано¬вич.— Пропуск, паспорт?
— Все.
Юрий Митрофанович протянул заводской пропуск и паспорт. Воен¬ный раскрыл паспорт, внимательно вгляделся в фотографию, проверил штамп прописки.
— Вот ордер на ваш арест, — сказал он каменно, убирая документы в полевую сумку и протягивая квадратный листок бумаги.
— Причина?
— Скажут.
— Могу заглянуть в отдел и передать срочные дела? — спросил Юрий Митрофанович.
— Обойдется. Встаньте, подследственный! Это слово обожгло его, как крутым кипятком.
Юрий Митрофанович поднялся. И тут произошло первое унижение. Его с неизменным отвращением вспоминал Юрий Митрофанович всякий раз, когда возвращался к этому дню. Может, потому, что было первым унижением. Военный, помоложе, придвинулся к Юрию Митрофановичу, как-то странно взглянув в глаза, и бесцеремонно, быстро, натрениро¬ванно, сильно прижимая ладони, провел руками по его груди и вдоль всего тела до бедер.
— Все в порядке. Оружия нет.
— Вы сошли с ума!— возмутился Юрий Митрофанович.
— Проходите,— прикрикнул старший. Юрий Митрофанович взглянул на директора. — Это что? Серьезно? Почему?
— Не расстраивайтесь, Юрий Митрофанович,— поспешно сказал директор. Лицо его судорожно перекосилось.— Недоразумение...
Так начался первый день долгой полосы жизни Юрия Митрофа¬новича.
Соня порывисто поднялась и отвернулась к окну.
— Я так много тебе обещал,— глухо сказал Юрий Митрофанович,— и ничего не сделал.
— Неправда! — с возмущением вскрикнула Соня, резко оборачи¬ваясь, задетая его словами.— Счастье было, оно могло продолжаться. Если бы не эта беда...
— Беда...— повторил он за Соней, вслушиваясь в это слово.
— Всеобщая беда...
— Знаешь, когда я узнал обо всем, то подивился и обрадовался твоему мужеству.
— Ты называешь это мужеством? — удивилась она.
— Ты сумела выстоять. Я больше всего дорожил тобой и был обра¬дован, узнав, что ты жива. Вырастила детей. Я боялся услышать страш¬ное. Могли не пощадить ни тебя, ни детей, сломить, растоптать всех. Разве так не бывало? В нашем поселке жила безногая девушка. Веселая хлопотунья, доброе сердце, возле нее всем теплее становилось. А ноги она потеряла так. Приехала в город и на вокзале увидела, как малень¬кая девочка поскользнулась на льду и упала на рельсы. Она кинулась к ней и тоже поскользнулась. Девочку от смерти не спасла и сама ног лишилась. Если бы спасла ребенка, ее объявили бы мужественным чело¬веком, наверное, окружили бы заботами, забросали письмами. А тут ни¬чего... Она и не ждала каких-то почестей. И приняла свою беду мужест¬венно.
Он замолчал, и Соня подняла на него глаза.
— Какое у меня мужество... Устала от одиночества, да и убедили меня, что тебя и в живых нет.— Она чуть помедлила.— А тут встретила хорошего человека... Написала тогда тебе всю правду. Почему ты себя так повел? Отказался от нас.
— По-другому, Соня, поступить не мог. У тебя шла своя жизнь. Вторично ломать ее? Так лучше для нас обоих.
— Не знаю, что лучше,— вырвалось с болью у Сони. — Твое неожи¬данное письмо — это был такой же удар, как и твой арест.— Она помол¬чала.— А понятие о мужестве у тебя странное,— сказала Соня.
В тот вечер они должны были идти на новый спектакль в драмати¬ческий театр. Соня спокойно одевалась, полагая, что Юрий, как не¬редко случалось, задержался на заводе и примчится домой в самую последнюю минуту. Выглаженная для него рубашка и галстук висели на спинке стула — только надеть.
Так и не дождавшись Юрия, Соня пошла в театр, приколов к гал¬стуку его билет.
После антракта Соня почувствовала легкое беспокойство. Соседнее пустое кресло тяготило ее. Беспокойство перерастало в тревогу, оно становилось все сильнее. Убедившись в следующем антракте, что муж так и не пришел, Соня, не досмотрев спектакля, заторопилась домой.
Первое, что бросилось в глаза дома,— рубашка и галстук с прико¬лотым билетом на спинке стула.
С телефонного автомата Соня позвонила на завод, на квартиры знакомых. Никто ничего не мог сказать. Волнение ее все росло, впер¬вые Юрий так задерживался, не предупредив ее.
В два часа ночи Соня решилась позвонить домой директору, с ко¬торым была знакома.
— Мой Юрий куда-то пропал,— беспечно сказала Соня, немного стыдясь своего позднего звонка.— Не вы его задержали?
На другом конце провода помолчали.
— Думаю, что произошло недоразумение. Сегодня не успел разо¬браться, попытаюсь завтра. Вы преждевременно не волнуйтесь. Мало ли что бывает. Он арестован...
Арестован!
Соня вышла во тьму ночной улицы. Фонари не горели, светились только редкие огни в домах да лампочки домовых номерных знаков. Ветер швырял в лицо колючий, снег. Значит, арестовали Юрия. Но она знала, что он же ни в чем не виноват.
Ее поразил свет во всех окнах квартиры. Ошибка! Вернулся! Она легко взбежала на второй этаж и вошла, открыв незапертую дверь. Жильцы толпились в коридоре. В комнате шел обыск. Были раскрыты дверцы платяного шкафа, выдвинуты ящики. На обеденном столе ва¬лялись в куче письма и открытки, какие-то счета, даже почему-то со¬хранившиеся старые железнодорожные билеты. Сын и дочь, перепуган¬ные, сидели рядышком в постели.
— Что происходит?— спросила Соня.
— Не волнуйтесь, гражданка,— ответил ей пожилой усатый май¬ор.— Выполняем свой долг.
Обыск закончился под утро.
Весь день Саня безуспешно пыталась дозвониться к директору. Под вечер узнала, что его больше нет на заводе.
Страх, самый настоящий, впервые испытываемый ею, погнал к Рома¬ну Борисовичу, наиболее близкому ее мужу человеку.
— Ничего не понимаю,— сказал Роман Борисович, отводя виновато глаза.— Арестовано на заводе еще четверо. Я пытаюсь по логике понять, что и как могло их связывать, пытаюсь разобраться и не могу. Не вижу преступных действий. Мне приказали принять под начало кон¬структорский отдел.
— Советская власть разберется,— сухо сказала Зина. Соня ошарашено посмотрела на нее.
— Ты веришь в виновность Юрия?
— Я ничего не могу утверждать. Но разве ты можешь за него пору¬читься? Разве процессы над врагами народа тебя ни в чем не убедили?
— Нет, нет, нет!— закричала Соня.
— Я закурю,— сказал Юрий Митрофанович, вытаскивая пачку сига¬рет, и поискал глазами пепельницу.
— Сейчас принесу,— проговорила Соня и вышла из комнаты. Поход¬ка была прежняя, легкая, скользящая. Как много в ней сохранилось от той Сони.
Она быстро вернулась и поставила перед Юрием Митрофановичем хрустальную пепельницу, которая могла быть и вазочкой для конфет, печенья.
— Ты считаешь правильным свое письмо с запрещением мне что-то менять в жизни? — спросила она.
Юрий Митрофанович медленно раскурил папиросу и дал догореть спичке.
— Я решил твердо.
— Ты не подумал, что это жестокость?
— Почему? Какая жестокость? Неужели я должен был опять ло¬мать твою жизнь? Снова?
— Все ты взял на себя. Разве я не имела такого же права? Почему же ты все решил один? И это не жестокость?
«Зачем она задает такие вопросы,— думал Юрий Митрофанович.— Да, жестокость, но необходимая».
— Кто-то из нас двоих должен был оказаться сильнее. Соня горестно покачала головой.
— Как ты ожесточился!.. Я не знала тебя таким. Юра, что же ты должен был испытать, если стал таким! Почему ты не расскажешь, что там было?
— Трудно передать. Заживо погребенные. Я стараюсь меньше вспо¬минать про те годы. Рассказывать тем более не нужно. Разве ты сама мало испытала? Ты же не захочешь рассказывать об этом. Ты должна, Соня, понять меня.
Юрий Митрофанович отмахнул рукой папиросный дым.
— Ох, я что-нибудь выпил бы. У тебя найдется?
— Хочешь?— Ему показалось, что Соня даже обрадовалась его просьбе.— Я быстро соберу.
— Собери...
Соня торопливо подошла к серванту, открыла дверцу нижнего шка¬фа и достала поднос с графином, рюмками и закусками. Значит, она все заранее приготовила, только не решалась предложить.
— Я налью,— сказала Соня.
— Да.
Она наполнила рюмки.
— Ах, Юра!— с болью вырвалось у нее.
Начальник отдела кадров разговаривал с Соней предельно сухо. У него была крупная коротко подстриженная голова, бабьи, слегка вы¬вернутые, мясистые губы. Она не узнавала его, всегда такого с ней любезного.
— Вы — взрослый человек,— назидательно говорил он.— Сами по¬нимаете, что нельзя вам оставаться на заводе, где работал ваш муж.
— Что я должна сделать? — с ироническим интересом спросила Соня.
— Не догадываетесь? Уйти с завода.
— Как?
— Подайте заявление об уходе по собственному желанию. И устраи¬вайтесь. Предприятий в городе много.
— А если у меня нет собственного желания?
— Напрасно шутите. Так для вас же будет лучше.
Ворота завода закрылись для нее. Если бы Соня знала, что после¬дует за этим, то никогда не приняла бы совета начальника отдела кадров. Пришлось бороться за право работать. Она пыталась устроиться, запол¬няла анкеты, на вопрос о причинах ухода с предыдущего места, отве¬чала — по собственному желанию. Ее приглашали зайти через три-четы¬ре дня. Собираясь, Соня знала, что за этим, опять последует стереотип¬ный ответ: использовать не можем. Конечно, тот, с бабьими губами, на телефонный запрос объяснял истинную причину ухода «по собственному желанию».
Соня старалась не замечать, как редеет круг знакомых. В дом вхо¬дила нужда. Она заставила Соню заглядывать на базар с вещами. Это ее не расстраивало, еще верилось, что ее история — просто ошибка, частная история одного человека в одном городе. Она боялась обобще¬ний. Порой пугалась, что у нее не хватит сил для жизни. «Ой, посмеет¬ся над моими страхами Юрка»,— думала она, еще надеясь, что он вот-вот вернется, и тогда все придет в норму.
В один из дней — особенно отчаянных — к ней зашел Роман Бори¬сович, окинул пристальным взглядом попросторневшую комнату, осу¬нувшееся лицо Сони и все понял.
— Не работаешь?
— Нигде не берут. Химики не нужны.
Роман Борисович хмыкнул, пожевал губами, полез в боковой кар¬ман, достал пачку денег.
— Не вздумай благородничать, отказываться.
— Не буду, Роман,— ответила Соня. Слезы блеснули на ресницах.
— С работой попытаюсь помочь. Позвони в конце недели. Перед уходом, помрачнев, Роман Борисович попросил:
— К нам повремени заглядывать. Моя Зинка совсем сдурела. Везде ей тени мерещатся.
На следующей неделе Соня получила место лаборантки в геолого¬разведочном тресте. Конечно, она имела право на большее, но хоть был кусок хлеба. Соня старалась не распускаться, держала себя в руках.
Где Юрий? Жив ли? Никаких вестей. Соня продолжала верить, что он вернется, но со временем надежда угасала. И совсем потухла в войну.
Лед недоверия в служебных отношениях Соня постепенно сломила. Да и из памяти знакомых имя ее мужа стиралось. Но жизнь порой напоминала о нем.
В тресте мужчин осталось немного — ушли на фронт. Соня поневоле заняла видную должность, руководила крупной лабораторией. Положе¬ние ее по праву и способностям упрочилось. А дома было трудно с пита¬нием, всякими вещами, в которых особенно нуждались подраставшие ребятишки. Дирекции треста изредка удавалось достать для сотрудни¬ков что-то сверх нетороватого пайка. К праздникам женщин вдруг ода¬ривали флаконом одеколона. Однажды распределили бочку малосоль¬ных грибов.
Как-то Соню вызвали в местком получить ордера на детские вещи.
Председатель месткома — он сам выдавал ордера — смущенно по¬крутил головой.
— Неувязочка вышла,— сказал он, багровея от стыда.— Ошибочно включили в список. Ордера, оказывается, выделены семьям фронтови¬ков.
Соня, чувствуя, как полыхнуло румянцем лицо, торопливо пошла из красного уголка, провожаемая подозрительными взглядами женщин.
Случилось так, что Соня поехала в двухнедельную командировку в одну из отдаленных геологических партий.
Самый разгар жаркого лета. Крутые горы, заросшие хвойными ле¬сами, чистые озера в каменных берегах. Лесная благодать. Как давно Соня ничего этого не видела! Милые, сердечные люди, небольшой дружный коллектив. Словно в другом мире остались жизненные неуря¬дицы, всякие домашние заботы, война. Исчезло и чувство постоянного одиночества.
Трогало внимательное и заботливое отношение начальника партии. Впрочем, всем с ним работалось легко, даже весело. Особенно, когда складывались трудные обстоятельства, не хватало самого обыденного инструмента, случались длительные перебои с продуктами.
— Что будем делать? — спрашивал во всех случаях начальник партии. Эта фраза «что будем делать?», имевшая десятки смысловых вариаций, стала у всех любимым выражением.
Соня привыкла, что утром, выйдя из палатки на поляну, где от росы тянет освежающим бодрым холодком, она увидит начальника партии, встретит его веселый доброжелательный взгляд. Подняв руку, он крик¬нет:
— Добренького утречка! Спалось? Сны были? Что будем делать?
Жить бы тут и жить, забыв о городе со всеми его неприятностями, о всей горькой одинокой жизни и неизбежности скорого прихода еще одной военной зимы.
Что ж скрывать правду. Ей нравился начальник партии. Они ката¬лись в лодке по озеру, ходили на прогулки в лес, до позднего часа засиживались на поляне у костра. Это происходило на глазах у всех и не вызывало особых кривотолков, тем более, что знали о ее почти полной свободе. Сам начальник партии каких-то поводов для зло¬словия не давал, он не перешагивал известных границ, не позволял ни¬чего такого, что могло задеть Соню. Эта мужская бережная сдержан¬ность рождала доверие.
В последний день стояла пасмурная погода. Вечером вдвоем они по¬шли к озеру. Под дождем сердито шипела вода, вскипая крохотными фонтанчиками, гулко били о камень волны, дальний берег затянуло туманом. Они долго сидели под лиственницей, перебрасывались незна¬чительными фразами, оба что-то не договаривали.
«Все, все,— с грустным облегчением думала Соня.— Прощай воль¬ная жизнь. Завтра — домой».
Ночью он неожиданно вошел к Соне в палатку и сел на край кро¬вати. Она приподнялась.
—Соня! — строго сказал он.— Нам надо поговорить. Я не могу так расстаться с тобой.
В темноте она слышала его признание в любви, вся, похолодев и пы¬лая жаром. У нее не хватало сил противиться ласкам, которые стано¬вились все более смелыми.
...Он ушел перед самым рассветом.
Утром Соня уехала.
Она искренне хотела, чтобы все на этом и закончилось. Зачем ослож¬нять и без того нелегкую жизнь? Да и перед памятью Юрия это выгля¬дело преступлением. Однако поздней осенью, когда партия вернулась в институт, они встретились.
Потом случилось неизбежное: Соня почувствовала себя матерью. Он давно и настойчиво добивался согласия узаконить их отношения и об¬радовался ее материнству.
— Ты же знаешь, почему я одна,— сказала Соня.
— Что из того?
— Тебя это не пугает?
— Совершенно.
Прежде чем дать окончательный ответ, Соня пошла в суд узнать о возможности развода. Там выслушали ее внимательно и даже сочув¬ственно.
— Никаких препятствий к разводу нет,— сказали ей.— Вы могли давно это сделать.
Все! Значит, Юрия нет.
В новой любви не было головокружительного счастья. Но Соня ни на что не могла пожаловаться. Появилась мужская опора, твердая рука, которая во всем ее поддерживала. Он устроил обмен комнат, стало просторнее жить. Привязались к нему и сын с дочерью. Понемногу все тяжелое уходило в прошлое, забывалось. Прошло еще три года. Соня родила вторую девочку.
— Не надо, Соня! Не надо!— Юрий Митрофанович быстро погладил ее руку.— Ничего не вороши, ничего не трогай. Так будет лучше. Что теперь поправишь?
— А если я хотела быть с тобой?
— Невозможно. Ты сама понимаешь.
— Да, невозможно,— согласилась она, обведя глазами комнату.— Не имею права.
В комнате стемнело. «Скоро пора уходить»,— подумал Юрий Митро¬фанович, страшась приближения этой минуты. Он не мог отчетливо домыслить, на что надеялся, готовясь к свиданию. Что-то очень важное оно должно было решить. И ничего не решало.
— Ты где остановился?
— В гостинице.
— А не там, на даче?— недоверчиво спросила она.
— У них в гостях, до встречи с тобой.
— А-а...
— Почему ты спросила?
— Просто так.
Но он слишком хорошо знал Соню, чтобы суметь понять, что это не¬просто так. Она чего-то недоговаривала, и он догадывался, чего именно. Зина...
— Успел побывать на заводе?
— Нет... Хотел повидать тебя. Больше меня тут ничто не задержи¬вает.
— Когда ты уезжаешь? — испуганно спросила Соня.
— Возможно, даже завтра.
— Завтра... Зачем тебе уезжать? Куда ты едешь?
— Надо уезжать,— с отчаянием сказал он.— Легче, Соня, нам не будет. Мне легче не будет,— поправился он.
— Задержись,— требовательно сказала она.— Хотя бы до приезда Вадима. Ведь я ему телеграмму успела дать, и он скоро будет. Неужели не взглянешь на него? Ты очень обидишь обоих. Они так хотят увидеть тебя.
— Как, наверное, Вадим вырос! — вырвалось у Юрия Митрофанови¬ча.— Боюсь не узнать мальчика.
— Большой,— гордо сказала Соня.— Увлекся геологией. Сейчас ищет нефть. Третий год лето в тундре проводит.
— Наташа?
— По Алтаю ходит. Пыталась найти ее. Пока не ответила на теле¬граммы.
Стало совсем темно. Соня включила люстру. Яркий свет залил ком¬нату, чужую и враждебную ему.
— Так ты не уедешь? — опять спросила она.
— Хорошо, Вадима дождусь.
Он смотрел на Соню при ярком свете, и опять нестерпимая боль под¬ступила к сердцу. Хотелось протянуть руки, прижать ее к себе со всей скопившейся и нерастраченной в случайных встречах мужской неж¬ностью.
Две городские семьи проводили лето в деревне.
Они быстро подружились два подростка. Юрий был в том переломном возрасте, когда мальчики начинают дружить с девочками. С Соней они делили все сельские развлечения — походы за грибами и ягодами, купания на реке. Везде держались вместе.
Однажды в жаркий полдень они долго купались, потом вышли на берег и улеглись рядышком на горячем песке.
— Отвернись,— попросила Соня. Он выполнил просьбу.
Соня быстро сбросила с себя мокрый купальник и легла, укрывшись до подбородка узкой простыней, положив купальник для сушки рядом.
Они лежали так близко, что Юрий чувствовал теплоту ее тела. Он что-то весело рассказывал и вдруг замолчал, пораженный неожиданным открытием. Юрий смотрел на нежную смуглую кожу плеча Сони и впервые заметил тот изгиб от предплечья, с которого начинается выпук¬лость груди. Это было так красиво и притягательно, что ему захотелось коснуться этого места губами. У него высохло во рту, и хотя он понимал, что это очень стыдно, что этого нельзя — не мог отвести восхищенных глаз.
— Что же ты замолчал? — сказала Соня и пошевелилась, под простыней резче обозначились острые соски. Юрий вскочил на ноги и побежал к воде.
— Хватит валяться! — крикнул он, кидаясь в воду, убегая от самого себя, страшась того, что заметил.
Ничто как будто не изменилось в их отношениях. Они продолжали вместе проводить все дни. Но теперь Юрий по-иному смотрел на Соню, испытывая всякий раз сладкое волнение, когда она сбрасывала платье и шла в купальнике к воде.
Так в нем впервые проснулся мужчина.
Осенью, хотя и жили они в разных концах города, они стали встречаться и в этой крепнущей год от года дружбе делили все радости и го¬рести.
Юрий Митрофанович провел рукой по лбу, стараясь отогнать дале¬кое видение.
— Прошу тебя, Юра, не принимай без меня каких-нибудь реше¬ний,— попросила мягко Соня.— Не ради меня, нет,— торопливо доба¬вила она, заметив протестующий жест Юрия Митрофановича.— Ради наших детей. Ради Вадима и Наташи. Ведь ты их отец. Никто не может им заменить тебя.
— Не надо больше! — резко сказал Юрий Митрофанович.— Я ду¬мал и об этом.
Соня оглянулась на темноту в окне. От него не укрылось это движе¬ние.
— Пора уходить? — глухо опросил он.
— Да,— подтвердила Соня.— Ты же просил... я всех и отослала... гулять.
Юрий Митрофанович поднялся, обошел стул и встал позади Сони, положив ей на плечи руки.
— Спасибо, Соня!
— За что?
— За эту встречу.
Она повернулась к нему лицом.
— Ты мог в любой час войти к нам. И всегда можешь это сделать.
— Спасибо! — он быстро поцеловал ее в губы и пошел из ком¬наты.
В дверях Юрий Митрофанович оглянулся. Соня сидела неподвижно спиной к нему.
Внизу, в подъезде, он чуточку задержался, словно хотел расстаться с чем-то навсегда у порога этого дама, и медленно пошел по улице.
Возле углового дома, в тени, стояла Мирэль. Юрий Митрофанович окликнул ее.
— Дядя Юра! — Девушка смотрела с тревогой.
Юрий Митрофанович догадался, что Мирэль стерегла его.
— Все,— сказал он.— Повидался. Спасибо, Мирочка. Ты могла и не ждать меня.
— Не ждала, дядя Юра,— пылко заверила она.— Вышла погулять.
— Тогда иное дело.
Они молча дошли до автобусной остановки. Ему не хотелось разго¬варивать, но видеть Мирэль рядом было приятно. Она была из его про¬шлого. Огонек!
На конечной остановке Юрий Митрофанович вышел из автобуса и медленно зашагал по лесной дорожке. Временами он останавливался и подолгу стоял в тиши ночного леса.
На даче не спали. Юрий Митрофанович прошел мимо той комнаты, где сидели хозяева, и закрыл за собой дверь. Он сел в плетеное кресло, не зажигая света, чувствуя себя предельно опустошенным и разбитым.
Он слышал осторожные шаги хозяев за дверью, негромкие голоса. «Только не входите, только не входите»,— молил он их.
Никто не вошел.
Рыбалка удалась.
Их костер был единственным на темном бе¬регу этой глухой части обширного озера, где темные леса подступали к самой воде. Возле чугунка, подвешенного над огнем, колдовали «смеш¬ной подполковник» и Роман Борисович, препираясь и щеголяя, друг перед другом, поварским опытом.
— Когда она, проклятая, закипит,— сладострастно говорил Василий Григорьевич, поднося ко рту деревянную ложку и ожесточенно дуя на бульон,— тут и надо влить в нее ложку водки. И варить только в чугун¬ке — вкус совсем другой, а хлебать обязательно деревянными ложками.
— Будет вам, спорщики! — звучно крикнул из темноты, подходя к багрово освещенному костром кругу с охапкой сушняка, высокий полковник Семен Николаевич. Он носил щеголеватые черные усики и острую бородку, резко выделявшиеся на его узком бледноватом лице.—
Живот подвело. Любая уха будет хороша. Голод — вот и весь секрет вашей превосходнейшей ухи. На фронте, после недельной голодовки, пришлось мне есть суп из лошадиного копыта. Вкуснее того супа ничего в жизни не пробовал.
- Ну, не скажи, — начал Роман Борисович.— Так только кажется. Это как на производстве. Лежат детальки, будто одинаковые, а вгля¬дишься и замечаешь — у иной совсем другая полировочка. Значит, с осо¬бым пониманием сделана. И смотреть на нее приятно. Рука сама к ней тянется. Так и тут — у каждой ухи своя полировочка.
— Готова! — торжественно объявил Василий Григорьевич, гордели¬во выпрямляясь над костром. - Прошу!
Он раскрыл специальный дорожный чемодан, где были аккуратно уложены тарелки, приборы, многочисленные пластмассовые баночки с маслом, горчицей, солью, перцем, лавровым листом,— то есть все то, что могло понадобиться для уютного пиршества на лоне природы. Юрий Митрофанович отметил эту особенность Василия Григорьевича — под¬держивать твердый порядок даже в самом малом. Он привез их сюда на своей моторной лодке, с новеньким сильным мотором, обеспечил всех снастями, даже не обманул, что рыбы на уху они натаскают в преизбыт¬ке. Что и говорить, «смешной подполковник» умел жить удобно, и жизнь словно торопилась доставить ему удовольствия.
Василий Григорьевич разливал по тарелкам дымящуюся уху, дейст¬вительно ароматно пахнувшую и дразнившую аппетит, плотоядно при¬чмокивал с таким счастливым выражением на лоснившемся лице, будто, наконец достиг дорогой ему цели.
— Теперь по баночке,— пригласил он, закончив священнодействие с разливкой ухи.— Не, не...— затряс он испуганно руками, увидев в ру¬ках полковника бутылку коньяка.— Сейчас только водку, самую про¬стую, «сучок», коньяк потом — на закуску.
— Удалась? — спросил Роман Борисович, подталкивая локтем в бок Юрия Митрофановича, когда у него опустела тарелка.— Оценил пре¬лесть таких вечеров? А не хотел ехать. Добавить?
— Нет, нет,— отказался Юрий Митрофанович.
— А я себе добавлю,— сказал Василий Григорьевич, поднимаясь и сбрасывая с тарелки обсосанные кости в затухающий огонь костра.
Славное море, священный Байкал,
Славный корабль, омулевая бочка...—
затянул вдруг Василий Григорьевич приятным баритоном. Его поддержали.
Запел и Юрий Митрофанович, но вдруг смолк.
Он две недели работал кухонным рабочим. Хотя нелегкий рабочий день начинался еще до лагерного подъема, а заканчивался значительно позднее вечерней поверки, и порой Юрий Митрофанович ног под собой не чувствовал, но силы, после длительной болезни, заметно прибывали. Тут он не слышал окриков конвойных, не приходилось выходить на по¬верки, толкаться возле общих умывальников. На стенках и дне котлов оставалась пригорелая каша. Эта горьковатая корка служила дополни¬тельным питанием к скудному пайку. Исчезло постоянное томящее чув¬ство голода.
Стоял веселый мартовский денек. За забором, с угловыми стороже¬выми башнями, виднелись ели, сбросившие снег и распрямившие ветки. Они казались сейчас особенно стройными, с гордыми вершинами, пока¬чивавшимися под легким ветром. Приятно грело солнце, звенела ка¬пель.
Юрий Митрофанович сидел на крыльце и чистил котел, бережно от¬дирая корку и складывая ее в миску.
Так вдруг стало легко, свободно, так радовал этот весенний день, что он сначала замурлыкал, а потом и запел «Бежал бродяга с Сахалина...», набирая голос.
На крыльцо выскочил повар в белом халате, колпаке, из-под которо¬го выбивался белобрысый чуб, славный парень, дружелюбно встретив¬ший его на кухне.
— Ты! — зашипел он.— Ты что распелся?
Юрий Митрофанович, недоумевая, обернулся.
— Отъелся? Назад в барак захотел? Уберут быстро.
— Ладно,— спохватился Юрий Митрофанович.— Понял...
Песню допели без Юрия Митрофановича. Никто этого не заметил. Не понимаю современной молодежи,— сказал с огорчением после некоторой тишины Василий Григорьевич.— Ничто ее не интересует. Сына не могу на рыбалку утянуть. Ему приятнее на городском асфальте подметки снашивать. Ох, эти стиляги! Ни к чему у них сердце не лежит.
— Непонятная молодежь пошла, — подтвердил полковник.
— Чем же уж так непонятная, Семен Николаевич? — миролюбиво возразил Роман Борисович.— Молодежь как молодежь.
— Не скажи,— с непонятной запальчивостью говорил Василий Гри¬горьевич.— Во что она верит? Циники, бездельники, без твердого отно¬шения к жизни. Распустились сверх всякой меры. В мое время такой молодежи не было.
— А сейчас чье время, подполковник? — не удерживаясь, резко спро¬сил Юрий Митрофанович.
— Что вы меня подковыриваете? — озлился Василий Григорьевич, и лицо его побурело.— Да, не мое. Не боюсь сознаться. А, может, ваше? Да? Не очень-то верю.
— Возможно, что и не мое,— с неожиданной для себя проясненностью сказал Юрий Митрофанович.— Но я от этого времени не отка¬зываюсь. Спасибо, если и оно не откажется от меня.
— Это куда-то в сторону,— сказал Семен Николаевич, протирая после ухи усы и бородку носовым платком.— Согласитесь, Юрий Митро¬фанович, что не все ладно в жизни нашей молодежи. Маловато у нее идеалов.
— А у нас все ладно? — ввязался в спор Роман Борисович.— Разве некоторые из нас не потеряли почвы, когда рухнул авторитет Сталина? С детства мы всерьез внушали детям — благодарите его за счастливое детство. Спасибо за школу, спасибо за институт, спасибо за право дышать воздухом, спасибо за право работать, спасибо за право слушать музыку, спасибо за право рожать детей. За все спасибо. И однажды все рухнуло... Это легко выдержать неокрепшему разуму?..
- Вы перехлестываете,— заметил неодобрительно Семен Николае¬вич.
— Пусть! — пренебрежительно и высокомерно бросил Василий Гри¬горьевич.
Юрий Митрофанович кинул быстрый гневный взгляд на него. Он не мог просто выйти из этого спора, не высказав всего, что нако¬пилось.
— Поймите меня правильно.— Юрий Митрофанович повернулся к Семену Николаевичу.— Мне оскорбительно поношение молодежи. Не могу слышать. Плюем в свое лицо. Не знаю ваших детей. Но всех с ними нельзя равнять.
— А что о современной молодежи пишет художественная литература? — вставил ехидно Василий Григорьевич, то сгибая, то разгибая ко¬роткими пальцами гвоздь, словно мял папиросу.
— Правильно пишет. Есть отрицательные явления. Надо писать о них. Пусть молодежь думает. Язвы надо вытравлять. Но вот я последние годы работал на руднике. Посмотрели бы вы на этих ваших «стиляг». Талантливый народ! Какие дерзания и какая культура. Я вот что скажу, товарищи! Наше поколение узнало размах строительства первых пятилеток и трудности освоения новой тогда для нас техники. Мы были чер¬норабочими социализма. Жилось нам трудно, не хватало порой элемен¬тарных знаний. Помнишь, Роман, как доставалось? Окружали нас со всех сторон такие соседи, которых надо было быстро обогнать. И мы их, в общем, догнали. Не берусь сказать, что обогнали, но догнали. Наши ребята теперь штурмуют науку, как мы штурмовали технику. Они опере¬дили не только соседей, они опередили весь мир. Мыслят мировыми ка¬тегориями. Другая психология. Разве не так, Роман? Что скажешь о своей заводской молодежи?
— А что? — живо откликнулся Роман Борисович, довольный, что разговор пошел спокойнее.— Моим ребятам пальца в рот не клади. Ра¬ботать с ними весело. Горы сворачивают.
— Признали успехи,— желчно заметил Василий Григорьевич.— Разве только недостатки в прошлом были? Мало хорошего?
— Читайте книги, подполковник,— сказал Юрий Митрофанович.— Например, русскую историю Ключевского. Там узнаете, что Иван Гроз¬ный, продолжая государственное устройство России, в силу своей мни¬тельности, себялюбия, утратил политический глазомер и чувство дей¬ствительности. И этим нанес людям большой вред. А ведь решал важ¬ные дела государства. Так и Сталин мог все решить не таким крова¬вым способом, не подавляя личности, не используя опыта Грозного.
— Нашли авторитет — Ключевский,— пренебрежительно буркнул Василий Григорьевич.
— Я думаю о другом,— заговорил полковник. — Сколько искалечен¬ных судеб, сколько всякого горя, которого могло и не быть. Заставляли детей отрекаться от родителей, брата от брата, жену от мужа. Вам, Юрий Митрофанович, пришлось тяжело... Знаю вашу историю. Моя кажется пострашнее... Сам себе все устроил. Стыжусь...
Он помолчал, окаменело, смотря в огонь костра.
— После войны, три года спустя, вызывают меня в отдел кадров,— начал свой рассказ полковник.— Был я тогда майором и командовал авиационным подразделением. Вот, говорят мне, майор, собирались мы тебя представить на повышение — послать в новые войска и с присвое¬нием очередного звания. За чем же дело, спрашиваю? Да понимаешь, говорят мне, в анкете ты оказался неоткровенным, правду утаил от нас. Какую, думаю, правду? Сколько этих анкет перезаполнял, что немуд¬рено, если что-то где-то перепутал. Так ведь это дело поправимое. Кто родители твоей жены, спрашивают меня.
Полковник поднял палку и легонько поворошил ею в костре.
— Чего же ты за старое взялся,— сказал Василий Григорьевич.— На рыбалке же...
— Не мешай... Да, так вот. Родители моей жены были арестованы в тридцать седьмом году и, в общем, оба погибли в ссылке. Это было мне известно. Никогда и не думал, что надо о них упоминать. Тем более, что я их не знал, а с женой, врачом она была, познакомился на фрон¬те. Вот, говорят мне, майор, выбирай: перевод в запас или — разводись с женой, получай очередное задание и переходи в новые войска. Служба в них весьма перспективна.
— И вы? — потянулся к полковнику Юрий Митрофанович.— Что же вы?
Полковник помолчал, переломил толстую палку и бросил ее в костер, сразу вспыхнувший языками яркого пламени. В этом свете лицо пол¬ковника казалось особенно бледным, безжизненным.
— ...На раздумье дали три дня. Жены со мной в то время не было, отдыхала с детишками на юге, и я решал один. Что ж, думаю, уйду в за¬пас, что буду делать в гражданской жизни? Цена мне в ней плевая, а на руках двое детей. Разведусь — свою жизнь погублю, но дети будут обеспечены хорошо. За это своему батьке спасибо скажут. Надо пожертвовать ради счастья детей. И пожертвовал... Вот ведь как бывало! И совсем недавно...
— А сейчас! — спросил Юрий Митрофанович, пристально всматри¬ваясь в бледное лицо полковника.— А сейчас?
— Ничего сейчас нет,— устало сказал полковник.— От жены по¬лучил тогда письмо, и все на этом оборвалось.
— Вы же подлец,— тихо и убежденно произнес Юрий Митрофанович. — И еще рассказываете об этом. Сочувствия ищете. И вопросы за¬даете — как это другие не противодействовали злу.
Полковник поднялся, постоял у костра и отошел на несколько шагов в сторону, выйдя из круга в темноту.
— Полковник, зачем ушли? — вызывающе позвал Василий Григорь¬евич.— Это все прошлое. Не травите себя. Вы решали? Жизнь решала. Вам доверили новое оружие. Высокое доверие. Как по-другому могли с вами говорить? У вас же теперь такая должность!
— Пойди ты к черту с твоей высокой должностью! — озлобленно из темноты отозвался полковник.
— Стиляги! — сквозь зубы сказал Юрий Митрофанович.— Так пре¬зрительно говорить о своих детях! Стиляги... Не стиляги, а наша гор¬дость, дети отцов, прошедших через такие испытания. Дети штурмуют космос. Герои науки, слава страны. Чем вы, подполковник, гордитесь?
— Что вы наваливаетесь на меня? Что я совершил? — Василий Гри¬горьевич кипел.— Совесть моя чиста. Недавно у нас произошло круше¬ние поезда: погибло пятеро. Нашли виновных и осудили. А я знаю че¬ловека, из-за которого погибло пятеро таких, как вы, и он спокойно ходит по городу. Его никто и не думает судить. А пятерых он погубил. Чего же вы ко мне придираетесь? — Он помолчал.— Хотите знать — вы шестой, но уцелевший.
Гнетущее молчание воцарилось у костра. Сердце Юрия Митрофановича бешено билось.
Роман Борисович поднял голову и смотрел пристально на разъярен¬ного подполковника.
— Ты, между прочим, зря в бутылку лезешь. Тебе есть о чем поду¬мать,— сказал Роман Борисович.
— Хватит проработки,— огрызнулся Василий Григорьевич, делая попытку встать.
— Сидите,— приказал Юрий Митрофанович.— Вы знаете человека, из-за которого осудили меня? Вы солгали?
Василий Григорьевич надменно вскинул голову и самодовольно рас¬смеялся.
— Мне лгать? Не хочу здесь называть фамилию. Но доказать легко.
— Как?
- Пойдите в областную прокуратуру и попросите ваше дело. Узнае¬те правду.
— Покажут?
— А почему не показать? Дело полностью прекращено. Я даже по¬содействую.
— Когда?
— Хоть завтра.
— Вот что, друзья,— сказал раздраженно Роман Борисович,— пора к дому. Ну-ка, Василий Григорьевич, заводи свою чихалку.
Никто не возразил ему.
Быстро собрались, залили костер водой.
Они плыли по черному озеру к далекому невидимому берегу. Молча¬ли. Мотор торопливо рокотал, тревожа ночную тишину, вспарывая глад¬кую воду. Хоть рыбалка получилась не такой, как ее замышляли, Юрию Митрофановичу сейчас было легко. Для себя он прояснил многое важ¬ное в этом споре у костра. Вел себя неправильно? Не стоило говорить? Молчание в лодке казалось враждебным. Пусть, если это и так. Нельзя жить, чего-то, недоговаривая, жить, подобно слепцам, осторожно обхо¬дящим каждый камушек на дороге. Надо уметь смотреть прямо в глаза правде, пусть самой даже страшной. К этому партия сейчас и зовет.
Рука легла на плечо Юрия Митрофановича и дружески крепко сжа¬ла его. Роман! Этот немой жест был дороже слов.
На берегу, когда моторка, замолкнув, боком притиснулась к малень¬кой деревянной пристани, полковник молча, даже не попрощавшись, ис¬чез в темноте.
— Помочь? — спросил Роман Борисович владельца лодки.
— Благодарствую,— подчеркнуто сухо отозвался Василий Григорье¬вич.— Как-нибудь и один справлюсь.
Юрий Митрофанович и Роман Борисович медленно шли рядом по еле различимой узенькой дорожке среди деревьев к слабо мерцавшим впереди огням дачи.
— Рыбалочка! — добродушно произнес Роман Борисович и рас¬смеялся.— Как схватились! И с пустяков, кажется, началось.
— Испортил рыбалку? — подозрительно спросил Юрий Митрофано¬вич, не поверив в этот благодушный смех.
— Испортил? Конечно, испортил... Они теперь ночь проворочаются. Пусть, пусть ворочаются.
— Я не жалею, что завелся,— сказал Юрий Митрофанович.— Сам что-то понял, словно тверже стал.
— Это меня и порадовало. Думал, какой ты теперь? Всего тебя не видел. Теперь вижу: не сломился, не согнулся. Не знаю, как решишь даль¬ше, но стал спокойнее за тебя.
Они остановились. В темноте Роман Борисович нашел обе руки Юрия Митрофановича и крепко сжал их.
— Юрка! Ты же для меня самый дорогой человек. Мне перед тобой бывает стыдно.
— Почему? — испуганно спросил Юрий Митрофанович, невольно от¬няв руки.
— Стыдно за все, что так испортило твою жизнь. Порой за свое мес¬то стыдно...
— Пустое ты говоришь,— с облегчением отозвался Юрий Митрофа¬нович.— Нечего тебе стыдиться. Ведь так все, кто не пострадал, должны виноватыми себя считать. Чепуха!
Юрий Митрофанович смотрел на звездное небо, вслушиваясь в само¬го себя, согретый теплом сердца человека, стоящего рядом. Одиночество отходило от него.
— Нет-нет да и проглянет кое у кого это самое прошлое — продол¬жал Роман Борисович.— В недоверии к человеку, попытке зажать мысль, в диктаторстве. Перестроить разум не так просто.
— В народе говорят— пошоркать. Это в смысле потереть чуть не до крови спину. Это требуется.
— Хорошее слово,— рассмеялся Роман Борисович. — Меня радует то новое, что вошло в нашу жизнь — это видишь на каждом шагу. В по¬ловодье река сносит с берегов весь мусор и грязь, сходит вода, и начи¬нается весна. Половодье прошло... Вода уносит остатки мусора.
Юрий Митрофанович вышел с дачного участка, собираясь пройтись по лесу. Молодой человек с копной густых темных волос, в пестрой рубашке нараспашку, синих лег¬ких брюках, стоял, прислонившись с безразличным видом к дереву, но явно кого-то поджидая.
Юрий Митрофанович уже миновал его, но вдруг, будто что-то заце¬пило, обернулся и пронзительно вгляделся в лицо молодого человека. Он! Сын!
— Димка! — вскрикнул Юрий Митрофанович. Тот в несколько прыжков очутился перед ним.
— Папка!
Юрий Митрофанович схватил Вадима за плечи и порывисто притянул к себе. Они были почти одного роста, кажется, сын был даже чуточ¬ку выше. По-разному Юрий Митрофанович представлял себе эту первую встречу, стараясь предугадать, каким стал его сын. Только не так, только не таким. Ждал увидеть, как на присланной когда-то фотогра¬фии хрупкого подростка—юношу, а перед ним стоял вымахавший в рост молодой мужчина, с законченными резкими чертами лица. Не¬ужели это он, Димка, когда-то такой маленький, с залихватским темным чубчиком и доверчивыми карими глазенками. Твердые линии губ, хря¬щеватый нос, ясные спокойные глаза. Когда же он успел, так вырасти, так возмужать, смятенно думал Юрий Митрофанович, забывая о протя¬женности времени, разделявшем их.
— Минут двадцать тебя жду,— облегченно сказал Вадим.
— Чего же тут дежурил, почему не вошел в дом? — спросил Юрий Митрофанович.
— Не хотел,— буркнул сын, непримиримо сдвигая густые темные брови.— Не хотел с тетей Зиной встречаться. Сказать: почему?
— Не надо,— остановил его Юрий Митрофанович, окончательно по¬няв недомолвку Сони и чувствуя себя виноватым перед Вадимом, что живет в доме, неприятном для него. — Где же нам с тобой поговорить?— спросил он, оглядываясь.
Юрию Митрофановичу показалось, что чьи-то глаза из-за забора дачного участка «смешного подполковника» наблюдают за ним. Он до¬садливо отвернулся.
— Ты по делам вышел? — спросил Вадим.
— Гулять.
— Пойдем в лес.
Вадим шагает рядом, плечо к плечу, поддавая носком сухие сос¬новые шишки, словно увлеченный этим немудреным занятием. Зеленова¬тый свет скользит по его лицу, удивительно похожему на лицо матери. Только у нее все линии мягче. Каким же он стал, Вадим? Что за человек шагает рядом?
В лесу сухо, тепло, тихо.
На опушке леса для пассажиров автобусов стоит скамейка. Шоссе видно далеко в обе стороны. По нему пробегают изредка автомашины.
— Присядем? — предложил Юрий Митрофанович. Вадим молча кивнул.
Юрий Митрофанович опустился на скамью первым, помедлив, Ва¬дим сел рядом. Юрий Митрофанович вгляделся в лес. На всех соснах сделаны аккуратные глубокие затесы для сбора живицы — смоляной лесной крови.
Юрий Митрофанович перевел глаза на сына и встретил его ответный испытующий взгляд.
Он протянул Вадиму папиросы, но сын отрицательно мотнул головой.
— Ты не можешь простить маму? — спросил бесстрашно Вадим.
— Ей так кажется?
— С ней я об этом не говорил.
Откровенность Вадима тронула Юрия Митрофановича. Сын взял правильный тон. Они стали равными.
— За что мне ее прощать? Нам с ней просто очень и очень не повез¬ло. Теперь ничего не изменишь.
— Я и Натка решили, что ты отказался от нас. Маму не мог про¬стить. С Наткой мы сговорились — с мамой никогда не будем говорить об этом. Ей и без того было лихо в те дни. Ты понимаешь, что вел себя, неправильно?
Видно было, что Вадиму трудно говорить эти слова. И Юрий Митро¬фанович ответил не сразу.
— Вы поняли маму. Поймите и меня. Столько лет — далеко от вас. Столько лет! Вы привыкли, что меня нет. Привязались, наверное, ко второму отцу, к сестрам.
— Верно.
Вадим смотрел куда-то в сторону.
— Зачем же мне было ломать налаженную жизнь? Зачем мешать вам? Вот как думал я.
— А так разве лучше? — непримиримо спросил сын.
Вадим повернулся к отцу. В лице его, как и в словах, была та же не¬примиримость.
По-моему, надо уметь смотреть в лицо всему. А ты этого испу¬гался. Ведь мама тоже человек. Знаешь,— он порывисто пригнулся к Юрию Митрофановичу, и голос его потеплел,— чего ей это стоило? Мы так боялись тогда за нее. Но она справилась.
Юрий Митрофанович не выдержал его взгляда и наклонил голову, рассматривая чахлые травинки под ногами.
— А все же стала другой,— глухо проговорил Вадим.— Раньше от¬кровеннее во всем с нами была. Интерес ко многому утратила. А если бы ты сразу приехал тогда, не побоялся разговора — она все пережила бы легче. Все могло быть по-другому. А ты написал и замолчал.
— Что могло быть по-другому? — удивился Юрий Митрофанович.— Создалась новая семья. Надо было ее сломать?
— Не ломать, но разобраться. С тобой поступили жестоко. Но разве это дает право на жестокость к другим?
— Ты от меня многого хочешь,— сказал Юрий Митрофанович, пора¬жаясь, как близки слова сына к тем, что говорила Соня.
— Разве это так много? Быть человечнее. Ваше время было жесто¬ким.— Он поднял чистое лицо к отцу, и оно сейчас особенно напомина¬ло Соню.— Разве надо продолжать его? Ведь мы любим тебя. А чем ты ответил на нашу любовь?
— Мне казалось, что и вам я не очень нужен.
— Много лет мы не имели права говорить о тебе. Нигде. И это было нелегко. С тебя все сняли. У тебя опять доброе имя. И мы хотим с гор¬достью его носить. У нас же с Наткой твоя фамилия. Меня спрашивали: видишься с отцом? Что я мог ответить? Я не знал, почему мы не ви¬димся, почему ты не хочешь нас видеть?
— Димка! Если бы ты знал... Если бы... Мне больно об этом гово¬рить.
— Прости! — Вадим метнул виноватый взгляд.— Прости, что я сде¬лал тебе больно. Но я считал, что должен все сказать тебе. Мне было бы стыдно перед собой. Я хочу прожить честно, не иметь сделок с собствен¬ной совестью. Разве не так? Хочу, чтобы ты гордился мною.
Юрий Митрофанович, вслушиваясь в эти торопливые слова, думал, что Вадим накопил собственный жизненный опыт, далеко не легкий, у него сложились свои убеждения. О сыне и дочери он думал как о де¬тях. А вот они какие! Взрослые! И они помнили, что у них был отец, они обрадовались, что он есть. Его мир гораздо богаче, чем представлялся по дороге в этот город.
— Мама рассказывала о нашей встрече? — спросил Юрий Митрофа¬нович.
— Конечно,— подтвердил Вадим.— Зачем же скрывать такое? Это касается всех.
— И что?
— Ей стало легче. Но не подумай, что легко. Чуточку легче. Она ведь у нас очень хорошая,— он смутился, словно открылся в чем-то лишнем.— Ей всегда было трудно, очень трудно. Понимаешь?
— Чем ты занят? — спросил Юрий Митрофанович.
— Разве мама не рассказывала? — удивился Вадим.
— Да, да... Занимаешься нефтью.
— За Полярным кругом. О нефтяных фонтанах читал? Наша работа. Ведем поиски на очень большой площади. Живем, как в пустыне. На са¬мом далеком Севере. Поручили сейчас поисковую партию. Работы много.
Вот почему у Вадима такого темного цвета кожа. Интересно было бы увидеть его там, на Севере. Умеет ли бесстрашно брать на себя сложные решения? Как ведет себя в трудных случаях?
— Ты прилетел только ради меня?
— Сразу, как получил мамину телеграмму. Хорошо, что дни стояли летные. Боялся, что не дождешься.
— Спасибо!
— Спасибо... А сам... — с детской обидой упрекнул Вадим. — Вот Натку не можем разыскать. Узнала — тоже рванулась бы. Что ты ду¬маешь делать?
— Долго тут я не хочу задерживаться.
— Слышал... Почему?
— Неужели не понимаешь?
- Заставь себя. Слушай, папка, может, тебе надо помочь? — Сын смущенно смотрел на отца.
— Чем? — не сразу понял Юрий Митрофанович.— Вот ты о чем? Нет, нет,— тронуто сказал он.
Юрию Митрофановичу было стыдно слушать уговоры сына. Да, он ехал сюда ненадолго. Решал один. Это право у него отнимали. Безого¬ворочно. Готовясь к встречам, он готовился и к тому, что они будут трудными. Все оказалось гораздо труднее.
Вадим ждал ответа.
— Подумай, что будет, — сказал он, решив, что отец все еще колеб¬лется. — Мы послали девять телеграмм, по всему маршруту Натки. Хоть одна где-то ее разыщет. Прилетит Натка, а тебя уже нет. А? Останься!
— Хорошо! Убедил.
— Ты и не мог решить по-другому,— уверенно сказал Вадим.— Как мы ждали тебя,— признался он.— И как ты нам нужен.
Вадим взглянул на отца таким лучистым взглядом, что у Юрия Мит¬рофановича защипало в глазах. Он поспешно отвернулся и прищурился, словно ему было больно смотреть на резкий солнечный свет.
— Зачем тебе уезжать,— продолжал настаивать Вадим.— Зачем? Мы столько лет были разделены.
«А Соня! Ваша мать!» — хотелось закричать Юрию Митрофановичу. Но эту жизнь он не имел права трогать. И сын не трогал матери — он говорил только от своего имени и от имени сестры. Он предъявлял пра¬ва детей на отца.
— Дай подумать,— попросил тихо Юрий Митрофанович.
— Мне живется сейчас хорошо,— уверенно, по-мужски сказал Ва¬дим. - Занят интересной работой. А Натке еще надо набираться сил. Неужели ты ей не поможешь? Да и сам ты теперь должен совсем встать на ноги. То время прошло навсегда. С нами ты скорее вытравишь его из памяти. Давай же делать это вместе. Он словно угадывал мысли отца.
— Нужно подумать,— еще раз беспомощно сказал Юрий Митрофа¬нович.
Показался на шоссе автобус. — Мне пора,— сказал Вадим.
Они условились встретиться снова через день: у того и другого на завтра предстояли неотложные дела — и не здесь, возле дачи Варла¬мовых, а в номере гостиницы.
Вадим неторопливо пошел к шоссе — рослый, сильный, уверенный. Таким сыном можно гордиться, больше — быть счастливым близостью с ним. Он отлично начинал свой путь.
И то, что Вадим так решительно и так твердо говорил о самом глав¬ном, омывало сердце радостью. Юрию Митрофановичу казалось, что жизнь его откинула, оставив одного, но нет — она властно требовала его, она не расставалась с ним.
Маленький полный человек приветливо поздоро¬вался и предложил присесть.
— Вас интересует собственное дело? — спросил он Юрия Митрофа¬новича.— Можно показать. Я уже затребовал его из архива.
Он открыл сейф, достал серую папку и быстро полистал ее.
— Пожалуйста,— протянул он дело и показал на маленький стол в стороне.— Можете устроиться вот там, а я, простите, займусь своими обязанностями.
Юрий Митрофанович держал в руках тонкую папку, дивясь ее лег¬кости. Он бегло пролистал страницы. Какая тощая папка! Это все и оп¬ределило пятнадцать лет его жизни?
Дело открывала короткая — на странице ученической тетради в ко¬сую линейку — записка, написанная старательным разборчивым почерком.
«С некоторых пор у меня возникли сомнения в положении дел с раз¬работкой рабочей схемы обогащения железных руд Каштайского место¬рождения, имеющего по запасам огромное народнохозяйственное значе¬ние в развитии черной металлургии,— писал автор доноса. — Этими сомнениями я и хочу поделиться с органами, имеющими возможность оперативно разобраться в таких делах, отделить халатность от созна¬тельной преступности.
Нашему заводу, совместно с научно-исследовательским институтом, еще три года назад правительство поручило срочно определить наивы¬годнейшую схему обогащения этих руд и приступить к изготовлению основных узлов для промышленного освоения бассейна. Однако дело стоит почти на том же месте, что и три года назад, все правительствен¬ные сроки нарушены.
Не могу в данном случае не усмотреть злостного умысла со стороны следующих лиц...»
Следовал перечень фамилий с добавлением должности каждого. Этот описок открывал Юрий Митрофанович.
«...Я только сигнализирую о тревожном положении. Ваше дело разо¬браться, насколько правомерны эти подозрения. Все эти годы шли бес¬конечные затяжные дискуссии между заводом и институтом о схеме обо¬гащения, составлялись различные варианты, взаимно исключающие друг друга. Ухлопаны впустую огромные деньги. Кто-то, наконец, должен от¬ветить по всей строгости наших советских законов. Больше нельзя тер¬петь!»
И подпись... Четкая подпись человека, с которым Юрий Митрофано¬вич проработал три года рядом. Это все?
Хмурое лицо, рано лысеющий узкий лоб, словно вдавленные глаза, кажется, что до выражения их никогда не доберешься, тощая гусиная шея. Три года они работали рядом, и взаимная неприязнь все возра¬стала.
«Каменные мозги,— сокрушенно подумал Юрий Митрофанович, рас¬сматривая чертежи,— застывшие извилины».
— Считаете, что лучшего решения по дробилкам не может быть? — махнул Юрий Митрофанович на чертежи.
— Это мое решение. Возможно, что другие решат по-своему.
— Да это же знали сто лет до вас. Такую работу мог проделать ря¬довой копировщик. Вам поручили взять это за основу и найти свой путь. Сколько вы работали? Четыре месяца! А высидели? Яичную скорлупу. Вот цена вашему творению.
— Фокусов не люблю. Зачем оригинальничать? Можно решить просто.
— Просто — это самое трудное. Этого и ждали от вас. Накрутили тут столько, что ногу сломишь. Проклянут нас обогатители. Ступайте!
— А как же это задание?
— Подумаем, кому передать. Подождите...— Юрий Митрофанович смотрел на его нечистоплотное, плохо выбритое лицо, пытаясь увидеть выражение глаз, стараясь сдержать раздражение.— Мой совет — ухо¬дите из нашего отдела. Добрый совет. Пойдите в цех... Ничего у вас не выходит.
— Я — конструктор,— гордо сказал тот.
— Заблуждение... Мой искренний совет — уходите.
— Этот совет не могу принять.
— Тогда придется освободить приказом, мотивировать неспособ¬ностью к конструкторской работе.
— Кто это сделает?
— Возможно, и я.
— Вряд ли у вас выйдет...
Следующий листок — ордер на его арест с подтверждением, что он произведен такого-то числа и в такое-то время.
Так вот кто совершил преступление, равное крушению пассажирско¬го поезда, когда погибли пять человек!
У Юрия Митрофановича закололо пальцы, словно он держал в ру¬ках ледяные пластинки.
Следователь, сидевший за столом, незаметно наблюдал за ним.
— Соответствует? — спросил он.
— Не подозревал, из-за кого пострадал.
Юрий Митрофанович листал пожелтевшие от небрежного хранения, загнувшиеся в уголках страницы акта обыска, протокол первого допро¬са, последующих, протоколы очных ставок, опять протокол допроса, снова очные ставки с мертвыми теперь людьми. Последний протокол... Пометка об отправке в лагерь... Его три письма к семье. Они так и не дошли до Сони, пролежали в папке.
— Я мог бы взять что-либо на память? — спросил Юрий Митрофа¬нович о своих письмах.
— Нет, нет, — поспешно сказал следователь, даже слегка припод¬нявшись.— Ни единого листочка. Я для вас сделал исключение — пока¬зал дело. Мы извлекаем их в самых редких случаях. Надеюсь, что вы наше доверие не употребите во зло?
— Какое теперь может быть зло,— покачал головой Юрий Митро¬фанович, вынимая платок и вытирая лицо.
— Так к этому и надо относиться,— согласился следователь.
— А все-таки по таким делам, как мое, клеветники несут ответствен¬ность по закону?
— Разрешите,— попросил следователь папку.
Он внимательно прочитал листок ученической тетради, бегло поли¬стал остальные страницы, закрыл папку, придавил ее локтем, подумал, подняв глаза.
— Обычное письмо, — сказал он.— Оно не дает оснований для при¬влечения автора к ответственности в судебном порядке. Ведь подобные письма не возбраняется писать. Разве факты, приведенные в нем, не имели места?
— Проблема обогащения этих руд решена только сейчас,— горько усмехнулся Юрий Митрофанович.
— Это уже иной разговор. Но автор имел право написать такое пись¬мо. Конечно, оно не давало права на репрессии по отношению ко всем перечисленным товарищам.
— А результат — они погибли. Жив только я.
— Преступление совершили те, кому попало письмо. Кто-то за это позже ответил — не только по вашему несправедливому делу, но и по ряду подобных.
— Небольшое утешение.
— А этот человек,— следователь помедлил,— где он и что делает?
— Не знаю. Я впервые узнал, кому всем обязан.
Следователь обеспокоено взглянул на Юрия Митрофановича.
— Прошу еще раз, никак не употребить во зло наше внимание к вам.
— Пусть это вас не тревожит,— заверил Юрий Митрофанович.— Спасибо!
Юрий Митрофанович поднялся. Встал и следователь.
— Советую вам скорее забыть все это,— пожелал он. —| Забыть? Прошла жизнь...
— Если нужна в чем-то наша помощь... Мы всегда...— готовно ска¬зал следователь.
— Спасибо...
— Позвольте пожелать всяческого счастья. И все же — как-то ист¬ребляйте все это из памяти. Такое уж нам с вами досталось время. Тут, как сказано, ни прибавить, ей убавить...
Юрий Митрофанович вышел из кабинета следователя. Длинным ко¬ридором, пахнущим нагретой солнцем пылью, мимо кабинетов с трафа¬ретными табличками должностных лиц, он вышел на застекленную пло¬щадку лестницы и медленно спустился к подъезду.
Сейчас он думал не о себе, а о тех, которые могли жить...
От блеска солнца на улице слепило глаза. Толпились люди у киос¬ков с водой. В скверике играли детишки, брызгали друг в друга водой в бассейне фонтана. По тротуару сонно бродили разомлевшие от жары голуби. Катили автомашины, оставляя рубчатые следы на расплавлен¬ном асфальте. Проходили девушки и юноши — беспечные, веселые. Жизнь родного города шла своим чередом.
В прохладном вестибюле гостиницы навстречу ему кинулась, сверкая улыбкой, Мирэль, словно стерегла его появление.
— О! Дядя Юра!
Он напряженно смотрел в ее сияющее радостью лицо. — Какие-нибудь новости? Звонил Вадим?
— Да! Нашлась Наташа. Просит не уезжать. Вылетает завтра само¬летом.
Юрий Митрофанович присел на диван. — Спасибо за такую новость.
Три улицы лучеобразно сходились на широкой, мо¬щеной брусчаткой, заводской площади. Высокая бронзовая фигура Ленина стояла лицом к людям, выходившим из этих улиц. Над железными воротами золотом сверкали знакомые буквы. Незнакомыми были изображения трех орденов, которыми в разное время был отмечен труд многотысячного коллектива. Сернистый воздух, с острой горчинкой, чувствовался здесь особенно сильно. Это было дыха¬ние родного завода.
Юрий Митрофанович долго стоял возле газетного киоска, всматри¬ваясь в проходивших мимо людей. Старые, в резьбе морщин лица, и молодые свежие, женские и девичьи, медленная походка и нетерпеливые скачки, строгие костюмы и вольно распахнутые на груди пестрые ру¬башки, углубленный в себя взгляд и перекличка веселых звонких голосов. Тысячи лиц...
И ни одного знакомого, ни одного дружеского взгляда, обращенного к тебе, ни одного кивка.
В просторном вестибюле первого этажа заводоуправления бросилась в глаза Юрию Митрофановичу большая мраморная плита, на которой золотыми буквами вписаны имена погибших на войне. Он вчитывался в длинный список, стараясь вспомнить каждого. Сколько же близких ему унесла война! Люди закрепили память о них. Имена тех, с кем он разделил горькую судьбу, остались лишь в следовательской тощей папке.
По знакомой лестнице Юрий Митрофанович поднимался на третий этаж. Ничто здесь почти не изменилось. Те же широкие лестничные мар¬ши, коридоры, расходившиеся в две стороны от каждой площадки. Висе¬ли другие плакаты, в другую краску были выкрашены стены. Далекими от него новыми интересами жили люди в этих комнатах.
Знакомой была и приемная конструкторского отдела, выходившая большими окнами на просторный, залитый асфальтом заводской проезд, с двумя зелеными линиями кустов и деревьев. Только лица людей были чужими.
Начальник конструкторского отдела принял Юрия Митрофановича. Еще молодой, энергичное худощавое лицо, близко посаженные темные глаза. Сердечное пожатие узкой, словно женской руки.
Он сидел за столом, вглядываясь в Юрия Митрофановича, затаенно улыбаясь.
— Вы меня не узнаете?
Юрий Митрофанович поднял глаза, покачал головой.
— Не припоминаю, простите...
— Немудрено,— легко согласился тот.— Столько лет...
— Вы меня действительно помните?
— При вас, Юрий Митрофанович, начинал... Учился на вечернем от¬делении института. Вы по конструкторским делам можете меня и не помнить — копировщика. А капитана заводской футбольной команды Митьку Горцева тоже не помните?
— Капитана футбольной команды припоминаю,— нерешительно сказал Юрий Митрофанович.— Такой хулиганистый парень...
— А как вы ему выговор закатили за опоздание из-за поездки на соревнование, помните?
— Вот этого совершенно не помню.
— Где там,— согласился Горцев.— Очередное кому-то взыскание. У меня оно было первым, а потому хорошо запомнилось,— он весело открыто рассмеялся.
— Да?— Юрий Митрофанович все силился вспомнить этого понра¬вившегося ему человека.
— Старые знакомые,— все еще смеялся Горцев.
— Могу сказать: добро пожаловать? — спросил тот, поставив локти на стол, придвинувшись ближе.
— Спасибо! — ответил Юрий Митрофанович, будто не замечая во¬проса.
— Роман Борисович сказал, что вас интересует, как мы решили схему обогащения Каштайских руд. Решили, Юрий Митрофанович! — с удовольствием сказал он.
— Ее должны были решить,— подтвердил Юрий Митрофанович.— Мы где-то близко подходили ко всему. Но нам помешали.
— Знаем... Хотите познакомиться?— Горцев предупредительно по¬двинул стопку аккуратных папок, лежавших на столе слева от него.— Занятная работенка.
— Да, да, — согласился Юрий Митрофанович, взяв верхнюю папку.
Он долго листал эти восемь папок, в которые вместился труд многих людей, решавших одну из задач хозяйственной жизни страны. Итак, вместо трех лет — вот сколько. Было ли это его виной и виной тех, что остались там? По всей совести и сейчас Юрий Митрофанович мог отве¬тить — нет и нет!
И об этом же перед лицом жизни свидетельствовал не только он. В деле, которое Юрий Митрофанович сейчас держал в руках, как и в том, что он листал два дня назад, назывались и их имена. И этот список, как и тот, открывала его фамилия. Но если там к их фамилиям прилагалось обвинение в измене, если там призывали обрушить на них меч правосудия, то тут им воздавали должное, как людям, положившим немалый труд в поисках неизвестного, выказывалось глубокое уважение за все, что они успели сделать в короткое отпущенное им время.
В этих папках руками товарищей по труду — самыми справедливыми руками — восстановлены их добрые имена.
— Шли вашим путем,— сказал бывший капитан заводской футболь¬ной команды.— Трудным, но, как оказалось, верным.
— Трудный путь наиболее верный,— сказал Юрий Митрофанович, вкладывая некий затаенный смысл в эти слова.— Не отступать...
Одна схема особенно заинтересовала Юрия Митрофановича. Этот узел тогда их очень мучил; решение тут найдено — но самое ли лучшее? Он знал другое, более рациональное, и сейчас старался вспомнить его. Но память подводила. Если бы внимательно пройтись по всем узлам, тогда могло всплыть это решение. Так и не вспомнив, Юрий Митрофанович протянул папку.
— Тут вы остановились на полпути.
— Возможно,— согласился Горцев.— Но ничего не могли придумать. А времени не было. Подскажите... — Если бы мог... Вместе они вышли ив кабинета.
В просторных залах конструкторского отдела сверкало солнце. Здесь царила тишина лабораторий, та волнующая тишина, в которой рож¬даются новые мысли, делаются открытия. Юрий Митрофанович шел за Горцевым, всматриваясь в листы чертежей, где на разнообразных линиях уже наяву претворялось заключенное в восьми папках.
Внезапно Юрий Митрофанович остановился.
Возле чертежной доски, спиной к ним, стоял тот. Он был высок ростом, худ. Закатанные по локоть рукава рубашки открывали красно¬ватые волосатые руки. На длинной шее торчали седоватые волосы, как у гуся, которого плохо опалили. Хотя он стоял спиной, Юрий Митро¬фанович сразу его узнал.
У Юрия Митрофановича пальцы невольно сошлись в кулаки. Хоте¬лось подойти и приказать: «Взгляни мне в глаза!» Крикнуть на весь этот зал что-то оскорбительное, уничтожить его перед лицом всех.
Юрий Митрофанович рванулся к нему, но остановился, постоял и тихо двинулся дальше, обойдя доску, не взглянув на чертеж, прикреп¬ленный к ней.
Он вычеркивал этого человека из памяти.
Когда они прошли мимо него, тот осторожно положил карандаш на стол и напряженно, побелевшими от страха глазами, следил за Юри¬ем Митрофановичем и Горцевым, пока они не скрылись за поворотом. В эту минуту, возможно, он понял, что хотя никакого возмездия за этот проступок, вероятно, не воспоследствует,— от собственной совести не уйдешь, что отныне покой, наверное, исчез из его жизни, и если даже он не встретит больше Юрия Митрофановича, то все равно покоя не будет.
К вечеру Юрий Митрофанович и Вадим ехали на машине в аэропорт встречать Наташу. Вадим оживленно рассказывал, как прошел его доклад в геологическом управлении.
Юрий Митрофанович молча слушал сына, весь еще под впечатле¬нием заводских встреч. Ему вспоминался и тот далекий таежный угол, где должны встать корпуса обогатительного комбината и пролечь улицы нового горняцкого города. С геологами они ходили тогда по железным горам, мечтая о будущем. Оно приблизилось вплотную, пусть с опозда¬нием, но пришло. Горцев увидит этот край, и корпуса, и новый город. А он? И опять Юрий Митрофанович подумал, что тот узел, решенный наполовину, нельзя оставлять таким. Он знал, как это может мучить. Нельзя останавливаться на полпути, надо в каждом деле все доводить до конца, до той минуты, когда можешь сказать самому себе: «Это все!»
От каменных дорожек аэропорта несло сухим жаром. В ряд стояли огромные воздушные лайнеры. Прищуриваясь, Юрий Митрофанович вглядывался в синее небо, стараясь угадать, в каком его уголке появит¬ся нетерпеливо ожидаемый самолет.
В тот первый год, когда Юрий Митрофанович начал работать на руд¬нике, входя в забытый ритм производственной жизни, сотоварищи увлекли его на зимнюю рыбалку.
Он только привыкал, получив возможность свободно вести себя, рас¬полагать временем, действовать не по чужой воле, а по собственному желанию. Ощущение свободы приходило постепенно; порою, Юрий Мит¬рофанович ловил себя на нерешительности в поступках, оглядке — мож¬но ли? Его состояние можно было сравнить с состоянием человека, кото¬рый приходит в себя после глубокого обморока, не совсем веря, что болезненный припадок прошел, он опять здоров. Поэтому так резки и так полны были впечатления этой новой свободной жизни.
Поднялись на рыбалку рано.
Земля лежала черная, впереди белело льдом озеро. Громко трещала под сапогами промерзшая за ночь прошлогодняя сухая трава. От озера тянуло запашистым холодком.
Сошли на лед и долго шли к дальнему берегу. Небо постепенно свет¬лело, синева его переходила в голубизну, особенно нежную на востоке. По берегам леса стояли, окутанные сероватым клочкастым туманом.
Когда подошли к месту рыбалки, окончательно рассвело. Темные мешковатые фигуры рыбаков виднелись на всем широком озерном про¬сторе. Быстро прокрутили ледобурами несколько лунок в толстом льду, и черная вода выступила из глубины.
Юрий Митрофанович, сидя на маленьком деревянном ящичке, опу¬стив в лунку леску с крючком, наживленным красной личинкой комара, напряженно ожидал первой поклевки.
В некотором отдалении раздались сильные крики птицы:
— Га... га... га...
Он оглянулся, недоумевая, где может кричать птица на этом озере с пустынными берегами, и поднял голову. Высоко в небе летели гуси, очень хорошо видные на фоне чистого голубого неба. Они летели длин¬ной цепочкой — сильно, медленно взмахивая крыльями, напряженно вытянувшись, далеко выбросив головы, оглашая окрестности торжест¬вующими криками, словно сообщая о начале весенних птичьих пере¬летов.
Юрий Митрофанович поднялся, забыв про удочку, всматриваясь в птиц, так уверенно державших путь издалека в свои родные места. В эту минуту солнце, еще скрытое от рыбаков лесом, осветило птиц, буд¬то окрасило их. Розовые гуси летели в вышине, продолжая трубную пе¬рекличку.
И все рыбаки, как и Юрий Митрофанович, стояли, задрав головы, захваченные ярким зрелищем, силой полета птиц, радостью голосов.
Что-то дрогнуло тогда в душе Юрия Митрофановича. Несутся сво¬бодные птицы, встретившие первыми восход солнца. Не ради ли этого и поднялись птицы спозаранку в путь? Все темное, тяжелое, трудное, ис¬пытанное за немалые годы, вдруг куда-то отступило, и будущая жизнь показалась Юрию Митрофановичу исполненной надежд. Быть в полете! Уметь встретить солнечный рассвет. Прочь тьму, прочь туман! В высоту! В путь! Навстречу жизни!
Он повернулся к сыну и посмотрел в его лицо. Вадим замолчал. — Вадька мой,— прошептал Юрий Митрофанович, стискивая его руку.
Лицо Вадима дрогнуло.
Может быть, подумал Юрий Митрофанович, это моя самая счастли¬вая минута после долгих лет.
Что-то ширилось в его сердце, охватывало его все больше и больше, звучало, как песня. Зачем же ему останавливаться на полпути?
1962 г. март — сентябрь
Поделиться:
Журнал "Урал" в социальных сетях:
