1963 №9

1

Провожать Лизу Гурьевы пришли всем семейством: отец, мать, брат Андрей с женой и трехлетним Ленькой.
В одноместной каюте второго класса сначала все помолчали, подавленные роскошью, блеском и чистотой пароходной обстановки: зеркало во всю стену, красное дерево, плюш на диване и жалюзи из желтеньких планочек.
Отец все осмотрел, потрогал, испытал на прочность; проверил краны: холодный пошипел и дал воду, горячий помолчал и ничего не дал; поднял жалюзи и увидел, что расшатанные шпингалеты плохо держат раму. Вынул из кармана перочинный нож и принялся вывинчивать шурупы.
Никто уже больше не отговаривал Лизу от этой поездки и не потому, что ее твердость убедила всех в бесполезности уговоров, а потому, что все поняли, что не поехать она не может. И, если не поедет, то поступит против своей совести. Лиза видела, что все втайне одобряют ее решение, хотя, и не говорят этого.
Одна только Лидия, жена брата, начинающая полнеть красотка, все еще никак не могла оправдать Лизу. И хотя она тоже, как и все, знала, что Лизу ей не удержать, все же не уставала повторять, что никакой серьезной любви тут не может быть, потому что и Лиза, и этот ее Игорь еще очень молоды, почти дети. И она так напирала на это обстоятельство, будто любовь — это удел и привилегия пожилых, умудренных опытом.
Лиза передернула своими крепкими загорелыми плечиками:
— Лидка, это смешно!
— Вот подожди, не до смеху будет…
— Это когда еще?
— С твоим характером недолго.
— Да ты о чем?
—А дети! — с какой-то беспощадной прямотой и вместе с тем с нескрываемой нежностью, в голосе воскликнула Лидия.
— Так уж и сразу! — не смущаясь, ответила Лиза.
— А ты как думала? — Лидия прижала большую белую ладонь к своему животу и торжествующе улыбнулась: вот тут бьется и живет то самое доказательство, против которого Лиза ничего уж не сможет возразить. — Вот, второй! А замужем, сама знаешь, четвертый всего годок.
— Ну и что? — усмехнулась Лиза и заметила, что и Андрей тоже усмехнулся.
— Второй! — подтвердил он с мальчишеским удальством, явно не желая сразить сестру, а скорее поддержать ее и даже подбить на какое-то озорство.
Лиза так его и поняла. Она положила голову на мягкое плечо Лидии и сказала:
— Ну и что же, ты мне и нянчить поможешь.
— Ну как же, только и мечтаю! Своих мне мало.
— Поможешь, —уже откровенно смеялась Лиза, — ты, Лидка, у нас самая добрая.
Отец окончил работу у окна. Несколько раз он поднял и опустил жалюзи, чтобы показать всем, что шпингалеты действуют исправно.
— Теперь тебе хорошо будет ехать, Лизавета, спокойно.
— Спасибо, — отозвалась Лиза, все еще смеясь я прижимаясь к теплому Лидиному боку, — а я, папка, и не беспокоюсь.
— Верно сказала. Другим зато от тебя беспокойство.
Перестав смеяться, Лиза отодвинулась от Лидии и выпрямилась. Другим беспокойство. Разве она виновата, что эти «другие» постарались разлучить ее с Игорем? Но, посмотрев на отца, она увидела в его глазах ту веселую лихость, которой отличаются всe Гурьевы, и поняла, что он-то не очень обеспокоен ее отъездом. И у Лизы тоже вспыхнули в глазах лихие огоньки.
— Ну и что же, — проговорила она.
Отец,  напуская строгость, — разыгрались вроде не ко времени — кашлянул в ладонь.
— Вот тебе газета, почитай про Сосногорск. Старого начальника уволили, Бакшина. Теперь Емельянов всему строительству начальник...
Не понимая, какое отношение это событие имеет к ее поездке, Лиза все же взяла газету, положила на диван около себя и тут же о ней забыла.
Прижимаясь к Лидии, она смеющимися глазами оглядела всех, ни минуты не сомневаясь в том, что все они хорошие и добрые и никто не желает ей зла, а только добра и что они только сомневаются, знает ли сама Лиза, что для нее добро, а что зло. А у самой Лизы на этот счет не было никакого сомнения: что хорошо — добро, что плохо — зло.
У самого окна сидела мама, придерживая Леньку, чтобы он не свалился со столика.
— Гурьевы — неукротимое племя, — проговорила она, — а ты, Лидушка, опоздала с отговорами-то со своими. Молодость не грех. Сладилось бы у них там все по-хорошему.
Поглаживая крепкие Лизины плечики большой доброй ладонью, Лидия вздохнула:
— Боюсь я за Лизку: больно уж она у нас приманчивая...
Мать успокоила:
— Она и приманит, она и место укажет, где кому стоять: около нее или поодаль.
А Лиза подумала, поскорей бы уж закончились эти разговоры, и была рада, услыхав второй гудок, после которого провожающие торопливо выбрались на пристань. Теперь осталось только постоять на палубе, помахать рукой, пока пристань не отодвинется настолько, что лица людей станут неразличимы.
Но сначала пришлось спуститься вниз и там, у самых сходней, снова наспех перецеловать всех. Не особенно-то это приятно, когда тебя толкают со всех сторон, но почему-то считается, что так надо, а раз надо, то тут уж ничего не поделаешь: в семье Гурьевых традиции соблюдались строго. Прощание есть прощание; все прослезились при этом и Лиза, стирая со щек свои и чужие традиционные слезы, легко взбежала на верхнюю палубу.


2

На берегу играл духовой оркестр. Раскаленные трубы щедро разбрасывали звонкие слепящие блики. Провожали на строительство в Сосновыe Горы небольшую группу девушек. Девушки были очень молодые, должно быть, недавние школьницы. Музыканты, мальчишки, тоже школьники, старательно выдували бодрые мелодии, отчего у всех, кто уезжал и кто провожал, было праздничное приподнятое настроение, и прощальных улыбок и слез было больше, чем всегда.
Провожающих было очень много, они густой толпой стояли на палубе и балконе, как два пестрых слоя: дебаркадер стал похож на огромный торт. Лиза так и подумала, и, улыбаясь от этой мысли, она усиленно замахала руками. Мать что-то кричала, перегибаясь через решетчатые перила, должно быть, это был какой-нибудь самый главный совет, но так как все провожающие и пассажиры тоже выкрикивали каждый свое и, наверное, самое главное, то Лиза ничего не могла разобрать. Но она все равно соглашающе кивала головой и улыбалась.
Словом, все было так, как и полагается в такой веселый солнечный день.
Пароход радостно и могуче проревел в ясное голубое небо и, заглушая свое раскатистое эхо, еще коротко рявкнул три раза и потом начал шипеть и откуда-то снизу, от самой воды, выпускать белые клубы пара. Усатый, пожилой матрос, оттесняя провожающих, с грохотом отдернул сходни. Капитан, тоже усатый, но молодой, неторопливо поднялся по ступенькам, обитым по краям, как и все ступеньки на пароходе, до блеска начищенными полосками меди. Капитан был ослепителен. Пуговицы на его белом кителе сейчас же начали разбрасывать вокруг слепящие фейерверочные звезды. И в том, как он поднялся по ступенькам, как стоял на мостике, и во всех его движениях было заметно, что он немного, но с достоинством кокетничал и щеголял и своим блистательным видом, и черными усами, и молодостью, и сознанием своего могущества. Он взял ослепительный, как солнечный луч, рупор и расправил усы.
— Вахта. По местам стоять! — раздалась его команда.
Все шло, как надо при отправлении парохода в дальнее плавание и, как полагается, был даже один опаздывающий. Это уж обязательно — опаздывающий пассажир. Он так же необходим, как третий гудок, как прощальное помахивание рукой. Иногда это растяпа, чаще хвативший лишку у буфетной стойки в кругу провожающих друзей, а еще чаще разудалая голова, которая молодечества ради выжидает самого последнего мгновения.
Такой не станет бестолково метаться по дебаркадеру, он сразу, деловито расталкивая провожающих, направляется именно к корме. Под дружные вопли окружающих он не спеша лезет на перила и в то мгновение, когда пароход, треща обводом по кранцам пристани, совсем уже готов отчалить, перемахивает на палубу.
Вот и сейчас, едва пароход, вспенивая воду, начал отваливать носом, на дебаркадер вбежал опаздывающий. Это был большой, сильный парень и сразу видно, что не очень-то он испугался. В одной руке он нес чемодан, в другой большой букет пестрых цветов. За плечами у него висело ружье в зеленом брезентовом чехле. Стуча тяжелыми сапогами, он пронесся по дебаркадеру, сметая всех на своем пути.
Свой чемодан он перебросил на пароход и сам перелез через перила поспешно, но без паники. Он прыгнул в тот момент, когда между пароходом и пристанью начала образовываться пропасть, в которой кипела и пенилась зловещая коричневая вода. И только тут все вздохнули с облегчением, потому что никто не ожидал, что такой громоздкий парень окажется настолько ловок и силен.
И Лиза тоже вздохнула, но, по правде говоря, поступок этого большого парня ей даже понравился, и она втайне решила когда-нибудь тоже попробовать попасть на пароход таким необычным способом.
Пароход вышел на середину реки, взял курс на север и прощально загудел. Капитан, щедро разбрасывая ослепительные зайчики, спустился с мостика и скрылся в своей каюте.
Лиза еще раз махнула рукой. Всё, прощальный ритуал окончен. Она проделала все, что положено, и заслужила право остаться сама с собой и продумать все, что она сделала. Все время, пока она собиралась и доказывала родным, что она обязана ехать, пока все они усвоили, что она все равно уедет, ее не оставляли одну. И родные, и подруги, и даже начальство — все уговаривали ее не делать глупости: «Ну, зачем это? Он, если любит, сам прилетит, вот увидишь...» И каждый добавлял: «Вот я бы на твоем месте...» и обязательно давал какой-нибудь проверенный на личном опыте, совет.
Советы почти все были хорошие, удобные, но, чтобы им последовать, надо было только ничего не делать, положиться на судьбу, на случай. Ни на то, ни на другое Лиза не надеялась. Она надеялась только на действия и, причем, немедленные. Она еще сама не знала, хорошо она сделала или не очень, и собиралась обдумать этот вопрос, как только останется одна.
Она повернулась, чтобы уйти в каюту, и натолкнулась на могучую фигуру того самого, опоздавшего, удалого. Сдвинув на затылок кепочку, он не совсем чистым платком утирал свое пылающее, лоснящееся лицо. Глаза его тоже лоснились и сверкали залихватскими искрами. Очень потрепанный букет он держал в огромном своем кулаке бережно, как пойманную пташку.
Чуть хрипловатым тенорком парень доложил:
— Из-за этого чуть было не отстал. Букет этот.
Лиза растерялась — неожиданное препятствие на ее пути к одиночеству, пожала плечами:
— А зачем?
— Как зачем? Цветы.
Он разжал ладонь. Букет лежал в ней, как на блюде. Он протянул его Лизе.
— Мне?
— Берите. Вам.
— Да как это?
— А для знакомства.
— Вот еще!..
— Ну возьмите, для вас старался.
— Я не просила.
Он усмехнулся.
— А я без просьбы. Увидел вас на палубе и с хорошим настроением, подумал: вот какая стоит красивенькая, конечно, извиняюсь, какая стоит одинокая. А тут на берегу тунеядцы букетами торгуют и огурцами. Пока вернулся, да искал, какой покрасивее для вас...
Лиза засмеялась — парень-то, видать, простой, бесхитростный, — и взяла букет:
— Можно подумать, будто вы его отнимали, да им же и отбивались.
— Почти так и было.
— Вы охотник?
— Угадали, — захохотал парень, сжимая Лизину руку. Лиза сразу перестала смеяться и вырвала руку.
— А это зачем?..
— Так я, значит, для знакомства. Петр меня зовут. Петя, значит. Я веселый человек. Что хотите, то и сделаю.
— Все сделаете?
— Все. Давайте приказы!
— Держите ваш букет. Вот так и держите. И ко мне больше не приставайте...


3

В каюте было душно и сумрачно. Лиза опустила стекло и подняла жалюзи. Расплывающиеся блики, отраженные взволнованной водой, проникали сквозь косые щели и бежали по белому потолку светлыми струящимися кольцами. Блики пролетали над головой, как неясные мысли и надежды, но стремились они в одну определенную сторону, а это уже было хорошо: ничего неясного, неопределенного Лиза не выносила.
Пришла проводница, немолодая и некрасивая, принесла постель и, уходя, осуждающе посмотрела на Лизу, молодую и красивую.
Такое беспричинное осуждение возмутило Лизу, она вызывающе вздернула подбородок и развернула газету, которую оставил ей отец. Тут что-то про Сосногорск. Ага, вот: «Большой разговор о Сосновых Горах». Присев к окну, Лиза начала читать: «Сосногорский комбинат — одна из важнейших строек семилетки». Ну, это уже известно: Лиза не раз читала еще вместе с Игорем. Комбинат будет перерабатывать все, что дает тайга, от пня до последней хвойной иголочки... Тоже известно.
Дальше шли подробные описания всяких ошибок и срывов. Лиза попробовала вникнуть в детали, разобраться, кто виноват и в чем, но скоро поняла, что это ей не по силам. Она хотела отложить газету, но тут встретился знакомый Бакшин. Это о нем посоветовал прочитать отец.
Тут она узнала много интересного. Безобразие! Вот это самое подходящее слово. И как могли терпеть такое? Лиза прочитала: «Бакшин, будучи руководителем строительства комбината, фактически сделался начальником всей округи. Леспромхозы, снабжавшие строительство лесом, целиком подчинились грозному «хозяину», который, пользуясь поддержкой сверху, командовал ими, как хотел, не считаясь ни с кем. Он, не имея на то никакого права, смещал в леспромхозах неугодных ему людей и назначал своих любимцев. Так он назначил малограмотного бригадира Алиева начальником лесоучастка и завода, который поставляет строительству пиломатериалы. Из-за неумения руководить таким большим делом, Алиев не обеспечил подвозку сырья к пилорамам. А  чтобы  не останавливать   завод,   начал   вырубать близлежащую защитную полосу вдоль реки Весняны. Уже не первый год река стала затягиваться песком, на ней появились мели и перекаты.
Бакшин не препятствовал хищнической вырубке. Он говорил: «Мне чтобы лес был, а где ты его рубишь, мне дела нет». И Алиев старался угодить «хозяину», за это он прослыл умелым инициативным начальником и получил от Бакшина в подарок дом. Такими домами, которые народ окрестил «бакшинскими особняками», Бакшин премировал  всех своих «любимчиков».
Прочитав все это, Лиза люто возненавидела Бакшина и, испытывая сомнительную радость, узнала, что его сняли с работы и записали выговор. Мало. Он тут все развалил, а ему только выговор. Но скоро она успокоилась: новым начальником назначен Емельянов, талантливый и энергичный строитель города Сосногорска. Это она прочла с особым удовольствием потому, что Игорь работал именно на строительстве города, у Емельянова, прочла три раза, волнуясь, как если бы читала про самого Игоря.
Сняв платье, Лиза умылась до пояса и, стесняясь своей наготы, беспощадно отраженной зеркалом, поспешно юркнула в постель.
Лежа под простыней, взволнованная своим первым самостоятельным путешествием, она старалась представить себе свою встречу с Игорем. Ох, как-то он ее встретит? На шею, конечно, не кинется и никаких ласковых слов  не шепнет. Этого, Елизавета Васильевна, не ожидайте. Сами виноваты. Все это вам придется выстрадать, заслужить, добиться. Он упрямый, Игорек-то, настойчивый, непокорный. И неукротимый, Гурьевым подстать. И он больно обижен.
Только крайний случай мог заставить Лизу обидеть  кого-нибудь. Ох, как потом она презирала себя за это! Случались, конечно, исключения, когда не обидеть человека было совсем уж невозможно. Надо обидеть — ну,  человек такой. И после этого он переставал существовать для нее, вычеркивался из списка живых надолго, может быть, навсегда.
А Игорь, разве такой? Какое у него было удивленное лицо, когда они неожиданно для них обоих поцеловались в первый раз под тополями в Комсомольском сквере. Ночь, звезды и его изломанный переживаниями голос:                                                
— Знаешь, что. Я, вот честное слово, еще не люблю тебя. Очень мне это надо? Давай поженимся просто для того, чтобы они к нам не приставали.
«Они» — это ее родные, а, главное, его мать. Как они старались оттолкнуть их друг от друга. Его мамаша сказала Лизе: «Я знаю, вы испортите ему жизнь, мальчику моему!..» Она даже перед Лизой на колени вставала — толстая, розовая торговая дама. Как она умоляла Лизу отказаться от Игоря. Страшно было и противно. Но уж тут Лиза не стерпела и честно выложила все, что она думает по этому поводу. Вот это был тот случай, когда человек сам напросился на обиду, и Лиза обидела ее. А Игорь стоял под окном и все слышал, и не вошел, и не сказал ни слова. Лиза сочла это предательством. Игорь перестал существовать для нее. Маменькин сынок. Верно, тогда он работал в типографии и его там ценили, как отличного слесаря, но все равно, в личной жизни он покорный сынок. А ему уже двадцать второй год.
В тот вечер Лизе показалось, что она, узнавшая первую любовь и пережившая первую измену, сразу постарела. И она думала, что все случившееся с ней так сложно, что трудно найти выход и уже совсем невозможно простить Игоря. Да он просто и недостоин никакого прощения.
А он и не думал о прощении. Он не такой. Он пересилил свою любовь к матери и даже свою первую любовь. Он все разорвал. Все, что связывало и мешало ему строить жизнь так, как он хотел. Он уехал в далекий таежный город и пришел попрощаться с ней. Может быть, он хотел позвать ее с собой? Все получилось глупо. Она, не зная о его намерении, не захотела даже разговаривать.
Лиза улыбнулась, разглядывая солнечные кольца, летящие по белому потолку, словно все, что ей предстоит выстрадать, чтобы заслужить любовь Игоря, и есть та самая главная радость, какую она ждет от жизни. А если он не простит? Все ее тонкое тело напряглось, как в ту минуту, когда он прощался с ней, а она не поверила и даже не оглянулась. И ей показалось, что она и сейчас слышит его тоскливый шепот: «Эх, Лиза!» И это ей так ясно показалось, что она, прижимая к груди ладони, громко сказала:
— Игорь, прости меня, пожалуйста...
Неожиданно заплакала и так же неожиданно уснула. Проснулась она только вечером, когда были пройдены шлюзы, и пароход шел по морю, в котором купалась вечерняя заря.


4

Пароход, на котором ехала Лиза, был старый колесный, с широкими палубами и большими удобными каютами. Он весь поскрипывал на ходу, этот ветеран, но все еще бодрился и басовито покрикивал встречным теплоходам и плотам, чтобы давали дорогу. Шел он до Сосновых Гор. Дальше начиналось мелководье, куда пароходы могли проникать только по высокой весенней воде.
Вечерняя заря самозабвенно купалась в реке. Впрочем, в этом месте река называлась морем. «Море, — подумала Лиза, — какое красное море!» Она еще никогда не видала настоящего моря. Но из книг знала, что море бывает беспредельное, бурное и, даже если оно спокойное, то все равно полно опасностей и тайн. Ничего такого здесь не было, ни тайн, ни опасностей. Пароход шел вдоль левого берега, а правый виднелся вдали. Он то приближался, то отдалялся. Это была река. Большая славная работящая река, названная морем, наверное, только за то, что в нее вложено столько человеческого труда, сколько может вместить настоящее море.
Пассажиры устроились на белых диванчиках, и в старых плетеных креслах, смотрят, как догорает день. Девушки, которых провожали с оркестром, сидят на носу на нижней палубе. Так всем классом и сидят.
На кнехте у самого борта пристроился парень с гитарой. Его фигура четко рисуется на бегучем фоне вечерней воды. И его поза и все его движения наполнены снисходительным, ленивым презрением. Но он музыкант, к нему тянутся взоры и души; ему все прощается. Небрежно проводит он пальцами по струнам, но даже и сейчас чувствуется: если он развернется во всю силу, то кругом только ахнут.
И вот заструилась мелодия простенькой, всем известной песенки. В другое время и другом месте никого бы она не задела — так запета она, заиграна, но сейчас всех она взволновала, как воспоминание о том живом, близком, незабвенном, что осталось на родном далеком берегу.
Очарованные девушки тихонько запели. Песня, вначале непрочная, едва намечающаяся, как рассвет на исходе ночи, начала постепенно набирать силу и все вокруг покорилось ее задумчивой могучей силе. И гитарист покорно склонил свою голову, но руки его делали свое дело, и струны звучали сильно и верно.
И тут появились два парня, не то чтобы стиляги, а скорее мелкие хулиганы и бездельники. Как они затесались на этот пароход, что им понадобилось в таежном краю среди рабочих людей? Один из них очень еще молоденький с круглыми детскими щечками, на которых он отращивал что-то мало похожее на бороду, отчаянно курносый и, видать, задиристый, вышел на самую середину палубы и перекинул через плечо свернутый жгутиком дешевенький зеленый макинтош. И еще он сдвинул на лоб замызганный фиолетовый беретик, его пухлые мальчишеские губы растянулись — это, должно быть, он улыбнулся.
Второго Лиза не успела рассмотреть, он как-то поспешно отступил за угол.
— Девочки, — нежно пропел курносый, — девочки, не щекотите ноздрю слезой.
И сразу завяла хорошая песня. Девушки потеснились одна к другой, а самая старшая, высокая с темными пышными волосами, спросила:
— Что тебе надо?
Обратившись к гитаристу, курносый потребовал:
— Маэстро, отрази современность.
— Ушел бы ты, —  посоветовал гитарист.
— Отрази современность. Можешь выдать рок.
— Обезьяньих танцев не допустим, — решительно сказала высокая девушка.
— А я сказал: уходи, — тяжелым голосом повторил гитарист.
— Я пока что вежливо прошу, — пригрозил курносый, — пока умоляю. Н-ну!
Гитарист, не глядя, сунул гитару девушкам. Одна из них сейчас же ее подхватила. Лиза подумала, что без драки тут не обойдется и тогда гитаристу придется нелегко, потому что тех — двое и у них, наверняка, имеется опыт скандалов и драк. Но тут еще есть девушки, их много, да и Лиза готова была присоединиться к ним. Она перегнулась через перила и очень удивилась, не сразу обнаружив того, второго. Услыхала, как он посоветовал из своего угла:
— Рви когти, дурило!
Курносый к этому моменту уже и сам сообразил, что ему надо отступить. Он только не знал, как это сделать, потому что гитарист одной рукой очень надежно ухватил его за грудки и другой помахивал перед самым носом. При этом он весело спрашивал:
— Пощекотать ноздрю?
Не вылезая из своего угла, второй оказал моральную поддержку:
— Влип, дурак, как муха на бумажке.
Курносый и в самом деле напоминал муху на липкой бумаге: он сучил тонкими ножками и тоскующе жужжал:
— Отцепись ты от меня, дай мне жить весело и культурно.
Оттолкнув курносого, гитарист разрешил:
— Живи пока.
Все рассмеялись, и тут второй стиляга вылез из своего укрытия и что-то шепнул курносому. Тот испуганно взглянул на гитариста, и оба исчезли.
— «Изгнанники», — все с той же невеселой улыбкой пояснил гитарист, — выгнали их из города. Едут в тайгу, к коммунизму пристраиваться.
От Лизы не укрылись испуг и почтительность, с какими поглядели на гитариста изгнанные из города дармоеды. Она не поняла, в чем тут дело? Кто он такой, этот гитарист? По внешнему виду ничего не определишь. Среднего роста, широкие плечи, руки большие, обветренные — такие бывают у людей, работающих на воздухе — у лесорубов, у каменщиков. А пальцы ловкие, подвижные, как у музыканта.
И одет он, как лесоруб, который ездил в город не гостить, а по делам: синий, не новый, костюм, рубашка в голубую и синюю клетку и без галстука, простые сапоги, новая серая кепка. И лицо у него какое-то очень простое: загорелое, обветренное, чуть скуластое. Лицо здорового человека, привыкшего к свежему таежному  воздуху. Необыкновенны были только черные брови. Очень красивые. Глядя на них, хотелось думать, что человек этот не так-то прост, что есть у него талант на что-то большее, чем гитара.
Вскинув свои красивые брови, он оглядел притихших девушек, и в его улыбке появилось сочувствие:
— А вы, конечно, по велению сердца?
Высокая девушка так вспыхнула, что даже черные волосы показались охвачены пламенем.
— Да, — ответила она, — мы, конечно, по велению. Инка, отдай ему гитару.
Инка, сразу видать, очень аккуратная, старательная девушка, послушно сказала:
— Возьмите вашу гитару.
И на вытянутых розовых руках, красиво и церемонно, как хлеб-соль, поднесла гитару. Он принял ее.
— Спасибо. Гитара-то не моя, я ее у знакомого матроса одолжил. Вижу, девушки загрустили. Вас развлечь хотел.
Инка заморгала большими добрыми глазами:
— Всегда ты, Клавка, принципиальничаешь!..
Но высокая не сдавалась:
— А ты перестань глазищами моргать. Всех тебе жалко, мамино утешение. Откуда ты знаешь, кто этот гражданин с гитарой.
— Имя у меня хорошее — Семен Иванович.
—А нам имя ваше ни к чему. И, вообще, усмешечки эти свои бросьте. Не подействует.
И еще одна девушка, очень красивая и очень в своей красоте уверенная, прищурила глаза, глядя куда-то мимо гитариста:
— Усмешечки такие мы уже пережили, когда только ехать собирались. И, вот видите, устояли. Так что зря вы стараетесь. Сыграйте, в самом деле, что-нибудь. Чтоб на месте не сиделось.
Гитарист улыбнулся еще раз и вздохнул. Лиза подумала не без зависти: «От такой завздыхаешь» и решила спуститься на нижнюю палубу к этим девочкам, которые всем классом едут в тайгу на стройку. Конечно, они и жить будут все вместе, и работать, и бегать на танцы. Они еще долго будут все делать всем классом. Даже думать.
Гитарист вздохнул и строго объявил:
— Школьный вальс!
Красное солнце накололось на вершины нагорных елей и ослепительно вспыхнуло на прощание. Гитарист склонил голову на гитару, и на алом фоне, как в театре теней, появились силуэты самозабвенно танцующих девушек. Необыкновенно и красиво.


5

Широкие дороги, распахнутые просторы! Так много и часто говорили о них и дома, и в школе, и на работе, что давно уже прошло всякое ощущение реальности этих дорог и просторов. Они казались существующими только в воображении людей, как, например, меридианы и параллели, как земная ось.
Никогда никаких дорог Лизе выбирать не приходилось. Все получалось само собой и в положенные сроки: росла в своей семье, бегала в школу, выучилась, пошла работать в типографию, стала наборщицей, линотиписткой. А потом вдруг полюбила Игоря. Как это получилось? Игорь — друг детства и юности, выросли вместе, привыкли друг к другу как брат и сестра. И вдруг — любовь!
Как отнесется Игорь к ее приезду? Зная его характер, хорошего ждать нечего. По крайней мере, от первой встречи.
Лиза вздохнула, хотя, по правде говоря, ожидание новой жизни ничуть не смущало и не пугало ее. Она спешила к этой жизни со скоростью, на которую способен речной ветеран, взволнованная только ожиданием небывалого.
И тут же, как бы отвечая на ее вздохи, раздался тяжкий вздох пароходного гудка. Лиза рассмеялась и неожиданно увидела Семена Ивановича. Он шел по влажной от вечерней росы палубе сосредоточенный и собранный, совсем не похожий на гитариста, с ленивыми движениями и снисходительным взглядом из-под красивых бровей. Проходя мимо Лизы, он посмотрел на нее строго и, как ей показалось, озабоченно, как будто спрашивая, «а этой что здесь надо?»
Все получилось так неожиданно, что Лиза не успела отвести взгляд или хотя бы убрать глупую улыбку. Еще подумает, что все это для него? Ну конечно, он так и подумал.
— Добрый вечер, — проговорил он на ходу, но тут остановился и спросил: — Вы к нам, в Сосновые Горы?
— Сосногорск, — вызывающе поправила его Лиза. Ах, как, наверное, глупо все у нее получается: сначала ухмылялась и пялила на него глаза, а теперь злится. Глупо.
Но он, очевидно, ничего такого не подумал. Он даже не улыбнулся, а просто разъяснил:
— Пристань называется Сосновые Горы. А Сосногорск — это город. Вы с теми девушками?
— Нет, я сама по себе, — все еще вызывающе ответила Лиза. Она никак не могла овладеть собой и разговаривать просто, как и полагается с незнакомым человеком, который еще ни в чем не успел провиниться.
И он, кажется, заметил ее бедственное положение и отвернулся, облокотившись о перила, чтобы дать ей возможность привести в порядок свои растрепавшиеся волосы и взъерошенные чувства. Она оценила это. Натянула на голову косынку и туго завязала ее под подбородком. Держась за концы косынки, как могла приветливее, — а это она могла, — спросила:
— А вы из самого Сосногорска?
— Да, —  ответил он односложно, но исчерпывающе.
Так односложно, что Лиза была вправе ожидать продолжения. Несколько секунд она слушала, как шумит вода под плицами, и смотрела на медленно проплывающий берег. Продолжения не последовало. Она снова спросила, стараясь быть приветливой:
— Вы там работаете?
И услыхала неопределенный ответ:
— Там все работают.
— Хм! — Лиза бросила концы косынки и шлепнула ладонями по перилам. — А я так думала, там все только и делают, что на гитарах играют....
Словно принимая всерьез Лизино замечание, он сказал:
— Не все. Некоторые, конечно, играют.
— Вы, например.
— Например, я, — усмехнулся он и опять принял этот непонятный тон: грусть и одновременно насмешка над грустью. — Если бы я играл....
— Да, если бы вы играли?
— Все было бы значительно проще.
Он махнул рукой, но тут уж в Лизе заговорило фамильное стремление всех Гурьевых  — помочь человеку, если тому пришлось туго. И она: потребовала ответа:
— Что же мешает?
— Любовь.
Любовь? Это Лиза понимала. Но было ясно и другое: любовь ничему не может помешать. А если мешает, то какая же это любовь? Лиза с жалостью посмотрела на человека, который запутался в таком простом деле. Но он ничего не заметил и сказал что-то совсем уж не относящееся к делу:
— Я строитель, а не музыкант.
— Пошли не той дорогой. Да?
— Почему вы так подумали?
— Ничего я еще не подумала.
— Верно, вы же ничего не знаете.
— Я вас только что увидела. Откуда мне знать?
— В самом деле — откуда вам знать.
— Я вчера, когда увидела вас там, внизу, подумала: вот человек играет и горя ему мало. Значит, ошиблась.
— Да нет, вы все правильно подумали. Музыку я люблю за то удовольствие, которое она доставляет людям. И мне в том числе. Как вчера девушки развернулись, заметили? И музыка-то немудреная, а они все повеселели.
Он говорил негромко с тем вдумчивым, неторопливым спокойствием, с каким привыкли говорить люди, знающие, что никто не осмелится перебить или недослушать до конца. Отметив это, Лиза задумалась: кто он? Строитель... Бригадир, наверное, или какой-нибудь техник. Или парторг? Хорошо рассуждает о музыке. Незаметно только, чтобы музыка его развеселила. На гитаре играет отлично. Может быть, он директор клуба? Но спросить Лиза не отважилась.
— Все дело в любви, — продолжал он, — а любить можно только то, что достойно любви. Согласны?
Лиза не ответила. Он помолчал и снова спросил:
— Смогли бы вы полюбить человека, не уважая его?
— Зачем мне это?
— А в жизни бывает. Как говорится: любовь зла... Конечно, наплачешься потом с такой злой любовью. А мне посчастливилось. Я вовремя понял, что музыка не мое призвание. Любовь, призвание, труд — вот что дает прочное счастье. Вы это поймите, и вам будет хорошо жить.
Не похоже, чтобы ему хорошо жилось. Что-то значит, выпало из этой его системы. Что?
— К нам в гости или работать?
— Еще не знаю, — с готовностью ответила Лиза. — Как захочет один человек.
Почувствовав на себе его взгляд, она подумала, что не надо было бы этого говорить, ведь он-то так ничего и не сказал о своей любви. Увильнул. И поспешила все объяснить:
— Это мой лучший друг — сухо сказала она. — Мы и выросли с ним вместе на одном дворе. И в одну школу бегали. Вместе.
— Понятно, — отозвался Семен Иванович с таким видом, как будто он так и знал, что Лиза запуталась в своих сердечных делах.
Лизе даже показалось, что он усмехнулся при этом так же, как и тогда, когда разговаривал с девушками. И ей тоже захотелось оборвать его, крикнуть, как та красавица: «Вы эти свои усмешечки бросьте!» И она уже замахнулась - гневно из-под приспущенных ресниц глянула на него и осеклась... Да, он усмехался, не глядя на свою собеседницу, он и не думал смеяться, он вообще не думал о ней. У него были какие-то свои, кажется, не очень веселые думы. Он улыбался для себя, и это получилось у него необыкновенно грустно. И то, как он улыбался, и как сказал «Согласны?» — во всем Лиза видела грусть, которую он и сам не скрывал, и не обращал на нее внимания.
Лиза не понимала: такой сильный открытый человек и вдруг загрустил? Не может быть, чтобы не  повезло в любви. Вообще-то девушкам такие нравятся. Ну, значит, не той понравился, какую ему надо. Нет, скорей всего тут что-нибудь другое. Она посочувствовала:
— Когда человеку все понятно, это должно быть тоже плохо...
Он рассмеялся, и Лиза вновь подумала, что он человек хороший — такой у него смех откровенный и нет в нем никакой грусти. Человек смеется от души.
Не переставая смеяться, он сказал, что она остроумная девушка, нет, честное слово, таких он еще не встречал. Остроумная и наблюдательная. Лиза слушала его и улыбалась: все это она и сама знала — сколько ей попадало за острый язык и в школе и дома. Подругам это нравилось, понятно, пока это их не задевало. А мальчишкам совсем не нравилось. Но он-то не мальчишка.
А кто он?
Как бы отвечая на ее вопрос, он повернулся к ней и очень весело проговорил:
— Я думаю, нам надо познакомиться. К этому все идет.
Лиза ответила:
— Давайте.
Он представился:
— Ого! — восхищенно воскликнула Лиза. — Вот это придумал! Caм знаменитый Емельянов, новый начальник строительства. Ни больше, ни меньше!
— Честное слово! — с явной растерянностью проговорил он, прижимая к широкой груди широкую ладонь. Классический этот жест убедительности ничуть не повлиял на Лизу.
— Ну, тогда я — киноактриса. Татьяна Самойлова. — Холодно доложила она. — Вот вам!
Он очень серьезно сказал:
— Я понимаю ваше недоверие: не очень-то я похож на солидного руководителя. Не одна вы так считаете. Есть и еще человек... Уважаемый и любимый. Есть человек.
Лиза притихла. Кто этот человек? Жена? Но он ничего больше не добавил. Он снова загрустил. Но не оттого же, что какой-то там человек, скорей всего это жена, утверждает, будто он не годится в начальники? Посмеяться над этим еще можно, но грустить, расстраиваться... Не желая походить на того недоверчивого человека, Лиза решила сразу выяснить все до конца.
— Ну, хорошо, если вы Емельянов, то должны знать Юртаева.
— А вы его знаете?..
— Конечно. Он у нас живет. В нашем доме.
— Знаю я Юртаева, — проговорил он таким тоном, что сразу возникла мысль, что это знакомство не доставляет ему особой радости. Это насторожило Лизу. Судя по тем телефонным разговорам, которые приходилось ей слышать, настоящий Емельянов был с Юртаевым в прочной дружбе. Они были единомышленники. Юртаев всегда и во всем поддерживал настоящего Емельянова. А это какой?
Больше ей не удалось ничего подумать, потому что Емельянов оказался самый настоящий: он привел столько разных подробностей, что сразу же рассеял все сомнения. Совсем не начальственным тоном он, например, сказал:
— Мне даже известно, к кому вы стремитесь. Игорь его зовут, Платонов.
— Да, —  удивленно подтвердила Лиза.
— Вот видите, все знаю, кроме одного. Ваше имя...
— Лиза Гурьева. Как вы догадались? Про Игоря? — И тут она рассмеялась. — А вы хитрый человек.
— Я? Нет...
— Да, да! Сам вздыхает, а сам все выспрашивает. Я и не заметила, как все и рассказала. Очень хитрый.
Он усмехнулся:
— Ну не очень-то... — И начал расхваливать Игоря, какой он толковый механик и какие у него золотые руки, а характер просто замечательный.
— Да?.. — насторожилась Лиза. Характер Игоря? Уж она-то знает, какой это замечательный характер.
— Золотой характер.
— Ага. Если из золота и вдруг сделать рашпиль, — подсказала Лиза, думая, что ее просто разыгрывают.
Но у него и в мыслях этого не было. Он действительно был самого лучшего мнения о характере Игоря и вместе с тем он совершенно с ней согласен.
— Вот это и есть самый настоящий характер. Как рашпиль. Не золотой, конечно.
Лиза просияла, услыхав, как расхваливают Игоря, и подумала, что если уж сам Емельянов с уважением говорит о нем, то, значит, она сделала правильно, отправившись в Сосногорск. Напрасно только она согласилась послать ему телеграмму. Никогда не надо поддаваться на уговоры. Конечно, не встретит ее Игорь на пристани с букетом. И без букета тоже не встретит. Скорей всего, он и разговаривать-то с ней не захочет.
И это будет правильно. Так и надо. И если бы только подумала, что Игорь придет встречать, пусть даже без цветов, то ни за что бы не приехала. Она была рада и не скрывала своей радости от того, что, сам Емельянов так хорошо отозвался о ее друге.
Он не потеряет голову от любви, не побежит за девчонкой, которая, только и умеет, что задирать нос. Скорей она за ним побегает, заглаживая свою провинность. Она еще побегает, потому что уверена в его любви и сама обидела его, и потому, что любит его и не скрывает этого.
И то, что Емельянов похвалил Игоря именно за твердость, за непреклонность характера, этим он и сам возвысился в Лизиных глазах. Сильный слабого не похвалит, а слабый сильному только позавидует.


6

Не зажигая огня, Лиза долго сидела в своей каюте на диване, положив локти на столик. Сквозь щели жалюзи струился прохладный воздух, пахнущий рекой и чуть-чуть паром.
Шумела и всплескивала вода под колесами и слышались мягкие удары двигателя, глуховатые и ритмичные, как удары сердца, и все, что было на пароходе, поскрипывало и подрагивало, подчиняясь этим ударам. Все, даже, кажется, биение сердец. Лиза приложила ладонь к груди. Нет, ее сердце бьется чаще и совсем не так глухо.
Кто-то прошел по палубе. Нет, не прошел, остановился около самого окна, так близко, что Лиза услыхала даже дыхание. Такое трудное, словно на человека взвалили что-то нелегкое и заставили нести. И вдруг голос Емельянова Семена Ивановича.
— Ну, и что же дальше?
Это было так неожиданно, что Лиза подумала —  уже не почудился ли ей этот голос. На этот раз он прозвучал раздражительно, будто Емельянову все надоело, все эти пароходные встречи, дорожные разговоры, от которых никуда не скроешься. Нет, не почудилось. Семен Иванович жестко повторил:
— Дальше что?
Лиза вспыхнула. Ну, чего всполошилась, дура. Ведь все это — и вопрос, и тон, каким он был задан, — не имеют к ней никакого отношения. Спрашивают того, кому трудно дышать даже в такой вечер. И тот вызывающе ответил:
— Извините, конечно. Выпил я отчасти. Может быть, что и не понятно — объясню.
Петр! Парень с букетом.
— Да нет, все понятно, в общем... Не понимаю, за что ты в заключение попал?
Но Петр с упорством человека, которого кто-то обидел и который с горя подвыпил, настаивал.
— В общем-то, все понимают. А я хочу, чтобы не в общем. Чтобы конкретно. Поскольку я — человек открытый и сам ни хрена, извиняюсь, не понимаю. И все у меня не как у людей. Вот почему это: мысли есть, а не понимаю? Я вот после ремесленного сразу в тайгу поехал, коммунизм строить. А почему? Все мне чего-то надо больше, чем другим! В городе его что ли не хватает?
— А вы знаете, что такое коммунизм?
— У нас все знают. А кто не знает, тому Кошечкин объяснит.
— Это кто?
— Кошечкин-то? Разве вы не знаете? Табельщик на двенадцатом участке. Это у нас самый главный специалист по коммунизму. Все знает и все объяснит, как это будет и кто достоин, а кого и близко не подпустят. Все знает. Кошечкин-то. Про коммунизм он нам в обеденные перерывы лекции читает. Общественность проявляет.
— Понятно, — проговорил Семен Иванович, — все ясно. На двенадцатом участке я не был. Теперь, конечно, придется. Ну, давай, перекурим это дело.
Заскрипел белый диванчик у окна: Петя присел. Вспыхнула спичка, и в каюту потянуло табачным дымком.
— Рассказывай.
— Да мне и рассказывать нечего. Вся моя автобиография на одном листке описана. Отец, мать, родился, учился в ремесленном, три года работал. А в конце номер 47 пункт «а».
— Это значит: уволен по собственному желанию.
— Правильно. Выперли меня из бригады коммунистического труда по собственному желанию Кошечкина. Я — человек веселый и любитель в компании жить. И ребята у нас подобрались подходящие, работают, как черти. Ну, все мы выполняем: книги читаем, в кино ходим, всякие знаменательные даты отмечаем, как положено. Получку делим поровну. Стремимся к красивой жизни. Чистоту соблюдаем. И чего это Кошечкин к нам привязался? Ходит и ходит. Придет в общежитие, на табуретку сядет и руки коленками зажмет. Привычка у него такая. Руки зажмет, чтобы не мешали, и начнет гундосить      что-нибудь. Такое, что всем и без него известно, как например, плевательница. Все знают, для чего поставлена, а он все равно должен объяснить: что вот она стоит, а раньше она не стояла и это шаг вперед по пути к коммунизму. Слушать противно!.. Мы его осаживаем, а ему только это и надо. Он еще злее гундосит. Я его, как только увижу, руки начинают дрожать. «Не пачкай, — говорю, — коммунизм погаными своими словами». Ребята говорят: «Брось, Петька, не вяжись. Надоест ему, сам уйдет». А я не могу. Мне надо     что-то сделать, что-то сказать. «Вот такие, как ты, всему тормоз. С такими пережитками бороться надо». — Это он говорит. А я ему: «Давай, поборемся». — Ребята смеются: «Как мышка с котом!..» — А он говорит: «У нас борьба на словах будет, идейная». — «Идейно, говорю, не могу. Мои идеи кислые и соленые, а ты привык к сладкому». — «А с чего это тебе кисло? В такую замечательную эпоху?» — «А потому, что скучно...» — «Понятно, какой ты тип. В нашей стране ему скучно. Вопрос: почему?» — «А потому, что надоел ты всем». — «За всех не выступай. Знаешь, каков должен быть человек?» — «А что мне знать, я сам человек». — Вот так сидит он на табуретке, коленками чешет и все гундосит, аж до зеленых глаз. — «Ты так рассуждаешь от той причины, что моральный кодекс не изучал». — «Знаешь что, — говорю, — может, ты выкатишься на свежий воздух, создашь людям моральный отдых». — «Вот сразу видно, что ты под моральный кодекс не подходишь. Ты больше под уголовный».
Петр шлепнул тяжкой своей ладонью по белым дощечкам дивана, отчего, как показалось Лизе, вздрогнул столик под ее локтями. Она вспомнила, какая у Петра ладонь и, на всякий случай, убрала локти. Скорей всего это она сама вздрогнула оттого, что рассказ был так оглушительно прерван.
А Петр хрипловатым своим голосом сообщил:
— В общем, прикончил я эту волынку.
— Как прикончил?
— Дал ему раз.
— А тебе?
— А мне чего? Два месяца отсидел.
— А Кошечкин что?!
Лиза сжала кулаки. Неужели Кошечкин отделался легким испугом и все еще «гундосит», сбивая с толку таких бесхитростных, простых парней, как Петр?
— Кошечкин-то? А ему чего. Гундосит еще злее.
— Вот то-то, что гундосит. Кулаком Кошечкиных не перешибешь.
Молчание. Плеск воды за бортом. Тонкий перезвон склянок. Тяжкий вздох у окна — Петя переживает. Так ему и надо. И Семен Иванович, завершая свою мысль, тоже подтвердил:
— Так тебе и надо. Получил по заслугам, жених...
«Почему жених?» — подумала Лиза. И Петр спросил:
— Кто жених?
— Да ты же, — ответил Семен Иванович, — смотрю, с букетом ходишь, а сам, вроде, свихнулся от разбитой любви.
— Угадали, — проворчал Петр, — в точности. Одна тут есть. Стукнула по мозгам.
— Бывает, — рассеянно заметил Семен Иванович, как бы намекая, что разговору подходит конец.
Но Петр, боясь упустить собеседника, торопливо заговорил:
— Вот как оно получается. Обратно я людей насмешил. Букет, цветочки эти, купил я при виде одной незнакомой мне гражданки. Красивого знакомства захотел. Девочка на палубу вышла красивенькая. Такая самостоятельная, будто и солнце только для нее и ветер дует, чтоб ей волосы шевелить. И ей как будто на все наплевать: пусть дует.             А, между прочим, вся она светится, будто точно что из-под резца. Молоденькая. Тут меня как ударило: так, думаю, вот тебе, Петька, испытание. Ну, короче говоря, понравилась она мне. И захотелось мне тоже ей понравиться. Никогда раньше не думал об этом. Мысли такой не возникало — понравиться. А как это надо, что требуется для такого мероприятия, мне неизвестно. Ну, я так соображаю: для начала надо познакомиться. Вот уже три звонка бьет, раздумывать, значит, некогда, надо чего-то делать. Может, к ней с цветочками подкатиться, они это любят, девчонки. Я так предполагаю, что любят. На всех открытках они все больше цветы нюхают. И в кино все их с букетами показывают...
Букет... Лиза улыбнулась.  Большой,  нескладный, как тот букет. И такой же растрепанный.
— Вот ружье купил. А зачем? Я и стрелять не умею.
Емельянов, посмеиваясь, спросил:
— Эх, ты. За руку-то девушку для чего хватать?
— Испугался, что она сейчас убежит. Не умею я с ними.
— Не умеешь. Это верно.
— Хотел покрасивее...
— А получилось, как с Кошечкиным.
— Кошечкин от меня не уйдет, — угрожающе проговорил Петр и так завозился на своем диванчике, что скрип его заглушил на минуту все остальные пароходные шумы.
— Вот что я тебе скажу. Давай договоримся так: Кошечкина ты не тронь. Я с ним сам поговорю. Понял? А ты, как приедем в Сосногорск, иди в свой двенадцатый на старое место.
— Не примут меня с судимостью.
— Примут. С ребятами мы договоримся. А насчет своей силы подумай. Сила — это еще не все. Силе хозяин нужен.
— Какой хозяин?
— А голова. Она, брат, всякой силы сильней... В общем, мы с тобой теперь знакомые люди. Не забывай. Захаживай. Понял?
— Я все понимаю. Я, значит, в случае чего прямо к вам...


7

Лиза вышла на влажную от росы палубу, поеживаясь от утренней свежести. Все было, как и вчера: река, розовеющие от зари, золотые хлысты сосновых стволов на обрывистом берегу и деловитый шум воды под колесами. Только река казалась совсем узкой, отчего берега сдвинулись и стали как будто выше и круче. И лес на берегах тоже как будто стал выше, красивее и наполнился таинственным сумраком.
Ночью пароход свернул в устье реки Весняны, величавой, таежной красавицы, и словно зачарованный ее прелестью, замедлил свой и без того нескорый ход.
И в самом деле, кругом было так красиво, и этого красивого было так много, с такой силой оно наступало со всех сторон, что Лиза растерялась и присмирела.
На носу стоял матрос и полосатым шестом-наметкой измерял глубину реки. Выхватывая наметку из воды, он поднимал голову к капитанскому мостику и выкрикивал какие-то цифры, которые, как видно, не предвещали ничего хорошего, потому что капитан безо всякого восхищения поглядывал на красавицу реку и на ее чудесные берега. Иногда он засовывал свои черные усы в медный раструб переговорной трубки и отдавал какие-то тревожные приказания.
Подвела на этот раз природа, со всеми своими прелестями, подсунула перекат. И сейчас же развернулись события, нарушившие Лизино созерцательное настроение. Вначале на палубе появился Семен Иванович. Как и вчера вечером, он неожиданно показался из-за угла на носу и, словно подталкиваемый ветром, понесся к тому месту, где стояла Лиза. Только на этот раз Лиза увидела его первой. Она с удивлением заметила, как неожиданно встрепенулось и бестолково застучало в груди. С чего бы это? Он пока не начальник, он просто дорожный знакомый. Спутник. Простой спутник. При чем тут сердце с его бестолковым стуком?
Размышляя так, она с непонятной тревогой ждала его взгляда, его первого слова. И ничего не дождалась. Будто подтверждая Лизины размышления, он, как и положено едва знакомому, простому спутнику, на ходу озабоченно кивнул ей головой и с разбегу легко вознесся по трапу на капитанский мостик. И сейчас же над ее головой послышался разговор, смысл которого не сразу дошел до Лизы.
Капитан прохрипел отсыревшим за ночь голосом:
— Этого Алиева я бы разорвал.
— Алиева я сейчас убью, — пообещал Семен Иванович и щедро добавил: — и Гикина убью.
— Гикина повесить мало, — мрачно подсказал капитан, — Бакшин их набаловал, по-моему.
Прислушиваясь к этому разбойному заговору, Лиза начала вникать в подлинный его смысл, тем более кое-что она прочла во вчерашней газете. Несмотря на жесткие запреты, Алиев до сих пор вырубает защитную полосу. Продолжается это уже много лет. Река мелеет, затягивается песком, наматывая непроходимые перекаты.
Лиза подумала, что, должно быть, у Семена Ивановича с капитаном старое знакомство, потому что он доверительно сказал:
— Бакшин создал Алиева по своему образу и подобию, только ума прибавить не смог. Как бригадир он был на месте. А сейчас просто услужливый дурак. На таких культ личности держался. А Бакшин, тот умный и хитрый. Вовремя перестроился.
Послышался легкий топот многих ног, взволнованные голоса и смех. И тут же появились вчерашние девушки и дружно, всем классом начали восхвалять наступающую со всех сторон красоту. Может быть, именно в эту минуту они впервые увидели, как огромны у природы запасы красоты.
— Девчонки! Тут отчаянно красиво!..
— Березки-то, смотрите, на самом обрыве!..
— А эти, я не знаю, как их... вот эти деревья.
— Эти деревья — сосны.
— От сосны слышу! Это кедры.
— Если тебя не знать, то можно подумать, что ты и в самом деле такая умная...
— Девочки, не болтайте, вдыхайте озон!
— Еще успеем, надышимся...
Они восторгались красотой громко, откровенно, не стесняясь окружающих и не обращая на них никакого внимания.
— Девчонки-и!.. — восторженно пропела Инка — мамино утешение, — смотрите, какой домичек на горе!..
Все посмотрели на домик и приумолкли, захваченные совсем уже чудесным видом. Ничего особенного вроде бы и не открылось перед ними: желтый глинистый обрыв, сосны, поблескивающие от росы, и внизу, у самого подножия обрыва, длинный холм, поросший ярко-зеленой травкой, а на нем домик. Чистенький, срубленный из свежих бревен, под тесовой крышей, он стоял, как позолоченный, и в три окошка открыто смотрел на реку. Над трубой неторопливо крутился белый дымок. Молоденькая женщина, тоненькая и очень стройная, развешивала только что выполосканное в реке пестрое белье. На ней была красная майка и черные, подвернутые до колен брюки. Она так легко и красиво делала свою работу, что, казалось, будто она танцует на зеленом холме.
Дальше по берегу, между редкими соснами, развернулся поселок — множество новых и старых рубленых домиков, а еще дальше над деревьями возвышалась черная железная заводская труба, из которой вылетал светлый дым.
Ничего особенно не открылось, а девушки приумолкли дружно, всем классом.
Пароход, выпустив в зоревое светлое небо белое облачко, коротко и требовательно рыкнул два раза, и все кругом вздрогнуло и пошло перекатывать этот рык по горам и лесам.
Женщина на берегу обернулась, замахала рукой и что-то крикнула. Из домика выглянул невысокий коренастый человек, голый по пояс и очень загорелый. Он прыгнул с крыльца и, бойко работая короткими ногами в больших сапогах, покатился по зеленому холму к реке.
С капитанского мостика прогремел голос, чудовищно усиленный рупором:
— Алиев!
Алиев прокричал в ответ что-то неразборчивое, но на мостике его сразу поняли, и сейчас же прогремел приказ:
— Давай сюда!
Девушки стали заглядывать, перегибаясь через перила, кто это так командует на всю реку?.. Лиза тоже заглянула. На мостике стоял Емельянов и угрожающе потряхивал белым жестяным рупором.
Алиев продолжал что-то кричать, ударяя ладонями по своей бронзовой груди. Но так как пароход продолжал свой путь, то Алиева было слышно все хуже и хуже, тогда он обернулся и что-то крикнул молоденькой женщине, и она, словно не прерывая свой чудесный танец, легко взлетела на высокое крыльцо и скрылась в домике. Через мгновение она выбежала из дома и, размахивая над головой синей рубашкой, поскакала по зеленому холму к реке.
Алиев уже стоял в лодочке и, дергая за веревку, заводил мотор. Пыхнув синим дымком, мотор заработал. В ту же секунду женщина  прыгнула в лодку и села к рулю. Лодочка понеслась по реке, подпрыгивая на волнах, поднятых пароходом. Алиев прочно, словно прибитый, стоял посредине лодочки, покачивался вместе с ней и в то же время пытался втиснуться в свою синюю рубашку.
А девчонки на палубе всполошились, заахали, зашептались. Они узнали вчерашнего гитариста, сразу все вспомнили: и его улыбочки, и свое суровое презрение, и его покорность, с которой он все это перенес и даже не обиделся, а, наоборот, весь вечер отвлекал их от грустных размышлений.
Толстенькая Инка схватилась за розовые щеки:
— Ох, Клавка, все ты!
— Ладно, не причитайте...
И все девушки, хватая одна другую за локти, начали что-то нашептывать и друг другу и своему комсоргу, а та, сдвинув черные брови, отговаривалась:
— Ну и что же. На нем не написано, кто он... Откуда же я могла знать?
Самая красивая снисходительно, как ей положено, усмехнулась:
— А вдруг это сам Емельянов?!
— На нем не написано, что это сам Емельянов.
— Тебе, как комсоргу, надо разбираться в людях. По штату положено.
— Отвяжись, Таисия...
— Не переживай, Клавочка, я на него только глазом поведу, вот так...
Она тут же показала, как она одним своим неотразимым взглядом покорит Емельянова. И это у ней получилось здорово. Вместе с тем было видно, с каким юмором Таисия относится к своим победительным способностям. Тут Лиза решила, что настал самый подходящий момент для знакомства, и сказала:
— Девочки, это, в самом деле, Емельянов.
— Ох!..
— Ну и что же! — еще больше нахмурилась Клава.
Лиза ответила:
— Конечно. Он вчера сказал: молодцы, девчата! Это про вас.
— Кому сказал?
Девочки сейчас же окружили Лизу.
— Вы это сами слыхали?
— Мне сказал, — ответила Лиза, — мы с ним разговаривали, он и сказал.
— А что же вы раньше-то не сказали, кто это? Не предупредили.
— Так я же с ним сама только вечером познакомилась.
— Уж успели?.. — усмехнулась красавица, не глядя на Лизу.
— Это, девочки, он успел, а не я.
— Ох, даже так!
—При чем тут «ох»? — в свою очередь усмехнулась Лиза.
Но тут властно вмешалась Клавдия:
— Не будем пререкаться. Ничего хорошего из этого не получится. А нам, может быть, работать вместе.
— Конечно! — убежденно сказала Лиза,  — я тоже так думаю.
Это она так думала насчет пререканий, а все, конечно, решили, что Лиза говорит о будущей совместной работе на стройке. Лиза это поняла, но не стала ничего объяснять — пусть думают, что хотят.


8

Тут над их головами снова загремел рупор:
— Ты о чем думаешь, Алиев?
Звонко шлепая плоским днищем по широким пароходным волнам, лодка быстро приближалась. Уже можно было рассмотреть загорелое лицо женщины, сидящей за рулем. Красиво изогнув свое ловкое тело, она тонкой смуглой рукой крепко держала штурвал и что-то сердито говорила Алиеву. А тот все еще никак не мог совладать со своей рубашкой. Наверное, она была ему тесна или он очень торопился, но только ничего у него не получалось. Все видели, как яростно работает он головой и руками, бьется, как большая птица, брошенная в мешок, но все напрасно. Тогда, в отчаянии, он с силой рванул рубашку и, наверное, синяя материя затрещала, потому что женщина закричала на Алиева и замахала свободной рукой. Но он не слушал ее. Сдернув с себя рубашку, он закрутил ею и заорал так отчаянно, что даже на пароходе все услышали:
— Зачем, говорите, думать? Зачем думать? Начальник пускай думает. Начальник приказывает — Алиев выполняет. А вы говорите, Алиев думает...
Прочертив крутую дугу под самым носом парохода, лодка подлетела к правому борту.
Скоро Алиев вбежал на палубу. Он так весь разгорелся от негодования, что, казалось, на нем сейчас вспыхнет его длинная, до колен рубашка, которую он все-таки надел, пока поднимался наверх. Навстречу, с капитанского мостика, неторопливо спустился Семен Иванович.
— Кого теперь слушать, товарищ Емельянов? — жарко воскликнул Алиев.
— Где твоя совесть, Алиев? — спросил Семен Иванович.
— Зачем такие слова? Совесть! Начальник приказ давал, я приказ выполнял... У нас красное знамя треста. Поди посмотри, на стенке висит в красном уголке!..
Тут Емельянов заметил девушек, столпившихся у перил. Он посмотрел на них так же раздраженно и насмешливо, как смотрел на Алиева, словно и они тоже, как и все кругом, несли ответственность за какое-то, видать немалое, преступление.
— Хитер ты, Алиев, здорово хитер, а ни черта не понимаешь... А если начальник прикажет дом сжечь?
— Сожгу! — так исступленно и самоотверженно завопил Алиев, что всем стало как-то неловко за него. И все поняли, что ничего он не сделает, что он просто выкручивается.
— Хитер, — осуждающе, как приговор, произнес Емельянов. Плечом отодвинув Алиева, он пошел к перилам. Там стояла тоненькая женщина, приехавшая с Алиевым.
— Здравствуй, Назия! — крикнул он все еще раздраженно.
Неожиданно сильным и низким голосом она воскликнула:
— Ждали мы вас очень! — Ослепительно блеснули зубы на ее загорелом лице.
— Ну, Алиев-то не ждал...
— Как не ждал. Нового начальника? Ждал.
— Я не начальник для него.
— Когда человек безобразничает, он все равно, всякого начальника боится. Своего, чужого. Вот посмотрите на его работу.
По горам, по долинам простирались неоглядные таежные массивы. А здесь около реки все было пусто. И берег, и небо над берегом, и вода, отражающая горемычную эту пустоту. На гребне высокого берега чернели в голубой пустоте только голые пеньки да вздыбленные лапы неубранных сучьев. Несколько поникших березок и сосенок, помятых, с надломленными вершинками только подчеркивали картину злого дела.
— Смотрите, — показала Назия, — подальше смотрите: рубят! Все подряд.
Девушки возмущенно заохали всем классом, им и раньше приходилось слышать и читать о всяких нарушителях законов жизни и расхитителях природных богатств. Их учили уважать природу и охранять ее от многочисленных врагов.
Вот он, враг. И вот опустошительные следы его злодейства. Все налицо, как на плакате, как наглядное пособие в школе. Даже не сразу верится, что это на самом деле, что это в жизни, до того все наглядно.
Стоя на своих коротких, тупых, как тумбы, ногах, Алиев тяжелым взглядом обвел всех, которые за красоту. Взглядом этим, перенятым у незабвенного начальника, он даже на лесорубов нагонял если не страх, то недоумение и растерянность. И верно, на палубе наступила тишина, слышны стали плеск воды за бортом, выкрики матроса на носу: «Сто сорок!.. Сто тридцать пять!..»
Но если бы Алиев мог посмотреть на все внимательнее, он бы увидел, что придавил не его тяжелый взгляд, а его тяжелое дело. Все смотрели, как на вершине невысокого обрыва одно за другим падали деревья. Людей не было видно, только одни вздрагивающие вершины.
Приписав внезапно наступившую тишину магическому действию знаменитого бакшинского взгляда, Алиев решил испытать его и на Емельянове. И его придавить. Посмотрел и... ничего не получилось. Но вот, когда Семен Иванович на него посмотрел, то Алиев покачнулся на своих прочных ногах, растерялся под натиском его спокойного и требовательного взгляда. И ему очень захотелось провалиться сквозь прочные доски палубы. Но, как известно, это желание, такое знакомое многим, никогда не исполняется. Алиев остался на месте. Он ничего не понимал. Бакшин, уж какой был мастер нагонять жару, но никогда у Алиева не появлялось такого странного желания. Наоборот, хотелось бежать, выслуживаться, быть все время на виду. Но провалиться — никогда...
Ожидая, что сейчас последует какое-нибудь приказание, Алиев готов был незамедлительно выполнить его. Но вместо приказания Емельянов попросил. Попросил, указывая на берег:
— Прошу прекратить это.
Ноги все еще не приобрели желаемую прочность. Просьба? Вот если бы приказал, прикрикнул даже — тогда все ясно. А тут — «прошу». Осторожно, словно ступая на молодой лед, ответил:
— Нет. — И похолодел: «выдержит ли льдина?»
Выдержала. Ни одним мускулом не дрогнуло лицо нового начальника.
— Нет, — повторил он тверже, — никак не возможно, товарищ Емельянов. Завод встанет.
— Как встанет? План заготовок ведь перевыполнили. Знамя получили. Где же лес?
На темном лице Алиева мелькнула снисходительная усмешка, как у няньки, объясняющей младенцу, почему нельзя сосать палец:
— Так ведь дороги оттуда нет. Зимой подвезем. Снег нападает — дорога будет. И подвезем.
— А сейчас по берегу рубить будете?
— Через болото же не повезешь.
— Очковтиратели! — жестко, но все еще спокойно проговорил Емельянов. — Под суд за это надо.
Совсем младенец! Теперь уж Алиев не скрывал ни своей улыбки, ни своего превосходства. Молодой еще начальник, не соображает. Ничего, башку сломает, поймет. Снова разгораясь, Алиев задорно сообщил:
— Где лес рубят, сами, наверное, понимаете, там щепки летят...
И услыхал в ответ:
— А у вас щепки рубят, а лес летит. Вот как я понимаю.
— У нас все бывает... — Отметив приличным смешком начальственный каламбур, обнадежил Алиев.
— Разве он дерево рубит? — снова вмешалась Назия, — вы думаете, он реку сушит? Нет, девушки дорогие! Он нашу жизнь рубит-сушит. Посмотрите, сколько беды наделал... А ему наплевать. Ему скажи: Алиев, выруби самый красивый городской парк, а за это тебя в президиум  посадят. Вырубит. Досрочно. Вот паразит! Культ личности ты, вот кто!
Эти последние слова Назии окончательно убили Алиева, но он все еще делал вид, что не сдается, и все еще рвался в бой.
Тут протиснулся курносый стиляга. Он с интересом и даже, кажется, с восхищением осмотрел Алиева, улыбнулся. Почувствовав неожиданную поддержку, Алиев приободрился и азартно провозгласил:
— Коммунизм строим — ничего не жалко!..
— Ох, и сволочь ты! — с восхищением воскликнул курносый. — Ох, и шкурка ты от старого барабана! Где тебя так обучили языком вертеть?
— Сам освоил, — ответила Назия.
— Это что? — спросил Алиев, обращаясь почему-то к Емельянову, словно он нес ответственность за все, что тут происходило. —  Это оскорбление?
Но Емельянов вместо ответа сам спросил, но уже грозно, начальственно:
— Так вы не прекратите вашего безобразия?
— Под табак!.. — отчаянно воскликнул матрос.
Капитан отшатнулся от перил. Прижав усы к медному раструбу, он что-то сказал, но тут пароход обморочно колыхнулся и ткнулся в песок.







9

Первой оказалась в воде Инка. Вот тебе и мамино утешение! Ее увидели только, когда она, по пояс в воде, передвигалась по перекату, размахивая над головой, как флагом, своим цветастым платьем.
— Девчонки-и, — кричала она, — что же вы, девчонки-и!..
Звонкий Инкин голос, усиленный сдвинутыми берегами, легко, как на тонких крыльях, разносился по реке.
Солнце в этот ранний час утра еще заигрывало с таежной красавицей Весняной, вгоняя ее в краску. Они — и солнце и река — сейчас же вовлекли Инку в свою игру, украсили Инкино, взлелеянное материнскими неусыпными заботами, упругое тело в блеск и нежный огонь. Она, розовая и сильная, выбежала из воды стремительно, как новая Венера.
Для человека нет ничего подлее чувства своего бессилия. И если это сознание вдруг разрушится другим, более могучим сознанием того, что нашлось средство и сила помочь погибающему не погибнуть, то радость этого победительного сознания вспыхивает с такой страстью, что уж тут никакое препятствие его не остановит.
Подчиняясь такому счастливому сознанию, Лиза побежала вниз, где в узком проходе теснились девочки, пробираясь к тому месту, на носу парохода, откуда прыгнула Инка.
Все они молча и деловито, на ходу, стаскивали с себя свои пестрые одежки - платья, шаровары, блузки, сбрасывали туфли и тапочки и, только раздевшись, вскрикивали от восторга и ужаса и кидались в стремительно бегущую через перекат воду.
Лиза торопливо сдернула через голову свое нарядное платье, в котором собралась всех затмить. Сейчас она и не думала об этом. Ей хотелось быть не лучше всех, а впереди всех. Ухватившись руками за перила, она ловким толчком перебросилась через них, пробежала по широкому обводу и прыгнула недалеко от того места, где прыгали все.
Холодная вода ослепила ее, сбила с ног и поволокла куда-то в сторону. Платье сейчас же вырвалось из ее руки. Ну и пусть. Сама-то она ничуть не испугалась! Догнала девочек и увидела, что к ним присоединились и другие пассажиры. Тут был даже курносый стиляга. Размахивая своей пестрой рубашкой и оглушительно повизгивая, он выскакивал из воды и снова падал, совсем как расшалившийся мальчишка.
И все они бежали, крича и смеясь, падали, снова вскакивали, и снова бежали. Вода кидалась на них, вскипала под ногами белыми каскадами, и это еще больше возбуждало веселое, победительное настроение.
— Девки, меня-то чего бросили! И я с вами, девки!
Лиза обернулась на знакомый голос. По отмели бежал Петя, высоко вскидывая босые ноги и подняв руки: в одной сапоги, из которых льется вода, в другой что-то грязно-желтое, какая-то тряпка, кажется, Лизино платье. Эх, какое платье загубила!
Ловкая, как мальчишка, в своих подвернутых брюках, Назия моментально обогнала всех, она первая пробежала по желтому солнечному песку — позагорать бы на таком — и ее красная майка замелькала в прибрежных зарослях черемухи. Что-то она кричала, наверное, хотела показать самую ближнюю дорогу. За ней мчалась Инка — Веснянская Венера, все еще размахивая своим веселым цветастым флагом.
С парохода гремел в рупор голос Емельянова. Что он там? Подбадривает? Порицает?
Они пестрой ватагой полезли по обрыву, полные решимости отстоять красоту земли.
А наверху трещали моторные пилы и с завыванием врезались в древесину. Заламывая длинные ветви, как руки, и со свистом рассекая воздух, падали сосны и ели. Тракторы, поплевывая голубым дымком в голубое небо, взваливали на свои могучие плечи вековые стволы и с ревом уволакивали их по дороге к лесозаводу.
Да, тут не разбирали, валили все подряд: и могучие старые деревья, и едва набиравший силу молодняк, а всякую мелочь, недостойную пилы или топора, крушили падающими стволами, утюжили гусеницам» тракторов или попросту затаптывали сапогами.


10

Хотя все, что случилось, было совершенно неожиданно, это не очень-то удивило Семена Ивановича. Именно так решительно хотелось поступить и ему самому, но для этого у него не хватало юношеского задора, или, вернее, ощущался избыток ответственности. Второе неизменно вытесняет первое чудесное качество, и нам остается только пожалеть об этом. Тут все точно, как в математике: одно обратно пропорционально другому. Чем выше пост занимает человек, тем осторожнее, осмотрительнее его действия. Иногда это называют мудростью, что вряд ли справедливо.
В данном случае — Семен Иванович в этом был твердо убежден — мудрость оказалась на стороне девушек. То, что сделали они, не сговариваясь, подчиняясь порыву ненависти ко всему, что губит жизнь, сейчас было единственно правильным. Немедленно остановить варварскую расправу с природой! А все бюрократические тонкости пусть разрешают мудрые, осмотрительные, обремененные возрастом и чином люди. Потому что, если начать с разрешения бюрократических тонкостей, то Алиев оголит всю реку, и уже ничего не надо будет разрешать.
Когда Емельянов и Алиев пришли на место преступления, то застали там картину вполне мирную. Сложив свое оружие, лесорубы покуривали. Тракторы работали на холостых оборотах. Девочки сидели, обмахиваясь ветками от комаров, пошлепывали себя по плечам и ногам.
Увидав начальство, все выжидающе приумолкли.
— Собирай инструмент, — приказал Алиев тоном маршала, проигравшего сражение, но твердо убежденного, что история рассудит: кто прав, кто виноват.


11

Пароход стоит на мели. Тишина. «Не слышно на нем капитана, не видно матросов на нем...» Но это только так кажется. Каждые четверть часа по реке несется тонкий звон корабельного колокола — бьют склянки. Значит, есть на нем и капитан, есть и матросы. Значит, не спят, несут вахту. Службу не забывают, невзирая на мель.
Пассажиры расположились на берегу: кто загорает на песке, кто отдыхает в тени под кустами черемухи.
Солнце начинает припекать, над пляжем струится легкое марево, и от воды тянет свежестью. Все кругом блестит, искрится: и река, и песок, и листья на кустах.
Девочки оказались хорошие, простые, Лиза сразу подружилась с ними. Они немного растеряны и обескуражены собственной отвагой: вот так взяли да шагнули прямо из дома, да в какую-то неведомую жизнь. В тайгу. В Сосновые Горы. Прекрасно могли бы остаться дома, в городе. На любой стройке, на любом заводе. А они вот поехали туда, где труднее, где нужнее. И не раскаиваются. Конечно, не так все просто, когда и поплачут, может быть. Не без этого.
Сдвинув черные густые брови, Клавдия не очень уверенно сказала:
— Всем классом поехали, по велению сердца.
И вздохнула. Лиза ободряюще улыбнулась, а одна из девушек рассудительно заметила:
— Да брось ты, Клавка. Надо, вот и поехали. Что мы не понимаем? Пока молодые, надо все испытать. У каждой на сердце свое лежит. Я лично: год поработаю и до свидания, есть места поинтереснее.
Эта девушка, очень спокойная и рассудительная, казалась самой старшей и, уж конечно, самой опытной в классе. Глядя на нее, Лиза подумала, что такие в каждом классе есть. Обязательно. По одной на класс. Учатся они средне, никакими талантами не обременены, аккуратностью не отличаются, но считаются умными и житейски опытными. Должно быть, поэтому, отвечая урок, они снисходительно щурят на учителя глаза, как бы говоря: «Если вам это очень надо, пожалуйста, только знайте — все это ерунда». Учителя, особенно молодые, таких побаиваются и начинают сомневаться в надежности методов преподавания. Лиза не дружила с такими, да и никто не дружил. И с их мнениями скоро переставали считаться, как только убеждались, что весь их житейский опыт настоян исключительно на семейных неурядицах. Скептицизм? Нет, скорее всего, плохой характер.
— Надо? — усмехнулась Клавдия. — Кому надо?
— Мне надо, — спокойно ответила рассудительная. — Захотела и поехала.
— Все-таки захотела?
— Ох, Клавка, как ты умеешь человека до своего ума довести. Чтобы он по-твоему думал.
— У каждого свои мысли, — горячо проговорила Клавдия и стукнула кулаком по песку, как по столу. — Мысли свои, а поступки коллективные. Значит, и мысли верные.
И вновь рассудительный голос перебил ее:
— Да охладись ты после митинга-то, остынь. Мы работать едем, не цветочки срывать. Романтика, веление сердца! Ты думаешь, если бы не было этих слов, то никто бы и не поехал? Вот пришли бы к нам и сказали: «Предлагаем вам ехать на очень важную стройку, там будет в сто раз труднее, чем в городе, и мы вам ничего хорошего не обещаем». Думаешь, испугались бы?
Лежа на горячем песке, под июльским солнцем трудно вести серьезные разговоры, и поэтому никто ничего не ответил. Но молчание — худший вид одиночества, а этого все они сейчас больше всего боялись. Послышался теплый голос: лежа на спине, Инка делилась секретами красоты:
— Если хочешь, чтобы у тебя блестели глаза, надо проспать часов восемь подряд...
— Вот я и смотрю: глаза у тебя так и сверкают, — протянула красавица Таисия.
Инка лениво повернулась к ней всем телом:
— Думаешь, что ты самая красивая?
— Представь себе, многие так думают и без всякого усилия с моей стороны.
—Ошибаешься, есть и покрасивее... — Инка посмотрела на Лизу.
И Таисия, прищурившись, покосилась на Лизу:
— Меня это не очень волнует.
Она сильно потянулась всем своим тонким девчоночьим телом и, перекатившись по песку, села против Лизы. Натягивая спустившийся купальник на остренькие груди, она проговорила:
— Есть дуры и даже среди нас, неделю будут голодать, деньги экономить, чтобы волосы покрасить. Ну, таким, конечно, не объяснишь, зачем мы едем.
Она покосилась на Лизу, и было совершенно ясно, что она хотела сказать и что хотела услышать в ответ. Это Лиза поняла, по тому, как они присматриваются к ней. Проще всего, конечно, ответить, что Лиза едет тоже по велению сердца. И это был бы самый правильный ответ. Сказав так, она нисколько бы не покривила душой. Именно сердце толкнуло ее в эту поездку.
Но пока она раздумывала, Таисия безо всякой связи с предшествующим разговором сообщила:
— Вон идет тот... ваш парень, который вам букет преподносил. Ваш знакомый.
Лиза усмехнулась: вот девчонки, ничего от них не укроется.
— Никакой он не знакомый. Просто дурашливый. Увидал бы тебя, тоже преподнес бы букет. Даже два.
— А увидал-то он вас все-таки. Идет и не смотрит.
— Незачем ему и смотреть.
— Как вы так скоро с ними знакомитесь?
— Нет. Это они со мной скоро знакомятся.
—Нам, всем девчонкам, тоже сразу захотелось познакомиться с вами... — призналась Таисия.
— Девочки, говорите мне «ты».
— С тобой, — охотно согласилась Таисия.
Инка оказалась рядом с Лизой, заглядывая в глаза, спросила:
— Мы еще на пристани тебя заметили и подумали: вот какая едет нарядная, значит, там еще ничего. Жить можно. Вы, наверное, в конторе работаете на строительстве?
Пришлось рассказать о себе и о своей работе, и что в Сосногорске она не бывала, едет впервые, так же, как и они.
Все девочки притихли и некоторые даже подняли головы. Ждут. Надо сказать им, зачем она едет. И она отважно созналась:
— Я по велению сердца.
Таисия отозвалась пустым голосом:
— Ага. Мы тоже.
Рассудительная скучающе зевнула:
— В нашу корзиночку ягодка.
Конечно, они подумали, что она не хочет сказать ничего о себе, отделывается общими словами, а, может быть, даже посмеивается над ними.
— Да нет, я, в самом деле, девочки. У меня в Сосногорске парень.
Как все сразу ожили, как понимающе потеплели глаза, сколько улыбок расцвело на солнечном пляже! И даже рассудительная девушка совсем не рассудительным тоном спросила:
— Жених?..
Оттого, что Лиза сказала о своей любви, и еще больше оттого, что Игоря назвали ее женихом, она вспыхнула до слез, и это окончательно расположило к ней девочек. Вот она такая красивая и нарядная, так хорошо устроенная в городе, бросила все да и поехала к своему любимому в тайгу. По велению сердца! Тут уж ничего не возразишь. И много раз читанные в газетах, слышанные на прощальных митингах слова вдруг приобрели свое настоящее значение и первоначальную свежесть.
Лиза ответила той, рассудительной:
— Жених? Ну это не сразу. И не обязательно.
Ответила она не совсем уверенно, а получилось будто не то самое главное, что повелело сердце ей сделать, не любовь, а что-то другое, что заставляет человека отдавать все свои силы и ничего за это не требовать.
— Ну, ясно, не сразу, — назидательно проговорила рассудительная, — только не говори, что не обязательно.
Таисия, не открывая глаз и замирая от жары, спросила:
— Обязательно полюбишь?
— И оглянуться не успеешь.
— А любовь — счастье?
— Тебе лучше знать. У тебя все это было. За тобой с пятого класса мальчишки бегать начали.
Еще кто-то, разморенный зноем, подал совет:
— Клавку спросите, она инструктаж получила.
— Клавдия, как оно, любовь — это счастье, или наоборот.
Лиза сказала, чтобы внести ясность, в этот полный неясности вопрос.
— От одного человека я вчера слышала: любовь, призвание, труд; когда все это есть, человек счастлив.
— Ингредиенты счастья, — с легким смешком подхватила рассудительная, — почистить, сложить в кастрюльку и варить на медленном огне. Как все просто. А мы и не знали.
Лиза медленно поднялась. Она и не подозревала, что может быть такой спокойной, когда надо ответить, чтобы сразить человека:
— Высмеять можно все. Тут ума не много надо, тут надо иметь только плохой характер.
— При чем тут характер?
— А вот при чем: плохой характер бывает только у больных людей. А таким ничего не мило.
— Не терплю красивых слов и пышных телодвижений.
— У здоровых людей и слова и движения красивы.
Красавица Таисия сняла с носа солнцезащитный листок:
— Что верно, то верно. А тот человек, который вам про счастье...
— Да, — с великолепным спокойствием подтвердила Лиза, — ты угадала. Это мне сказал Емельянов.


12

Тишина полуденная — спит весь мир. И старикан-пароход, утомленный дорогой и переполнявшими его страстями, прикорнул у своей отмели и посапывает, выпуская голубенький, ленивый дымок.
И песня: стоя в лодке на теневой стороне, матрос подновляет облупившуюся покраску и сонным голосом тянет: «Средь шумного бала, случайно, в тревоге морской суеты...» Все одно и то же, пропоет и тут же без передышки заводит сначала. Лиза, пока переодевалась в своей каюте, прослушала раз десять. Выйдя на палубу, она перегнулась через перила и крикнула:
— В тревоге мирской суеты. Ми-ирской! Понял?
Он задрал голову: мальчишка, еще моложе ее, загорелый и очень, лохматый.
— Да ты на море бывала ли?
— Нет. А ты?
Не отвечая, он объяснил:
— Аврал — морская суета. Понятно?
Подняв к ней руку, уже совсем не сонным голосом заорал:
— Ее я увидел!..
Лиза засмеялась и отправилась на корму, где заметила одинокую фигуру. Назия? Лиза после набега на лесорубную делянку потеряла ее из вида. Что она тут делает?
Назия сидела в глубоком, промятом, как гнездо, но, несмотря на это, удобном кресле, какие еще встречаются на старых пароходах. Она сидела, положив одну босую загорелую ногу на другую. Взгляд, устремленный туда, где за зеленым мысом прятался ее красивый домик, выдавал ее беспокойные мысли.
Увидав Лизу, она подобрала ноги и улыбнулась, и тогда сразу стало видно, какая она еще девчонка. Так и захотелось приласкать ее. И Назия, как будто ее уже приласкали, потянулась к Лизе. Доверительно как девчонка, убежденная, что всех волнуют ее переживания, она проговорила:
— Сижу вот, дожидаюсь...
— Кого?
— Да тебя же!
— Ну, хорошо: я пришла.
— Ты хорошо с девочками разговаривала, и Семен Иванович все тебе рассказывает. А мне тут не с кем посоветоваться.
Ничего еще пока не понимая, Лиза на всякий случай проговорила, чтобы подбодрить эту девочку.
— Да?
— Да. Ушла я от Алиева. Давно собиралась, да все терпела. Усевшись на краешек соседнего гнезда, Лиза спросила:
— Как ушла?
— А вот решила. Твои речи послушала и решила: уйду!
— Совсем?
— Ну не знаю. Отец все-таки.
— Отец? А я думала муж.
Назия рассмеялась:
— Муж? Нет. За такого никогда бы не пошла. Зачем? Я уж себе выберу, так выберу. Настоящего. А отца не выбирают. Какой есть.
— А он показался мне очень молодым.
— В тайге живет. Сорок лет, а все как мальчик. А я значит старая?
— Сейчас-то я вижу: молоденькая.
— И не очень. Девятнадцать уже. Скоро два десятка.
— А мне двадцать два, — сообщила Лиза и вздохнула, как бы сгибаясь под бременем своих и еще двух прихваченных для солидности годов.
Назия повторила вздох из уважения к почтенному Лизиному возрасту. Наступила пауза, заполненная вокальными упражнениями матроса-маляра, который все еще сонно бродил «средь шумного бала».
Назия охотно и откровенно рассказала о себе. Она учится в Сосногорске. Перешла в десятый класс. Живет в интернате, а на лето приезжает сюда, к отцу. Нет, он только наполовину татарин, а сама Назия уже, наверное, на четверть: мама русская, она третий год живет в Сосногорске. Так уж получилось: вышла там замуж за механика... Учиться не трудно, только всегда не хватает времени. Чем увлекается? Да все интересно. Кино? Конечно, кто же против кино, особенно если про настоящую любовь. Книги? Только про войну или про шпионов. Ну и такие, как «Русский лес». Очень хорошая книга. Писатель, наверное, сам лесник, так все у него верно... «У вас прическа самая сейчас модная, а я тут в тайге все запустила»... Очень люблю красное, а голубое и розовое ненавижу. Мальчишки? Да ну их. Нет, еще не думала. Встречаюсь только по учебе, по комсомольской организации. На танцах приходится. Музыка? Если только веселая или такая, чтобы до слез. Хочу поступить в лесотехнический институт, буду новые леса сажать и старые оберегать от таких вредителей, как Алиев.
— Алиева-то я, конечно, перевоспитаю, — Назия постучала тугим кулачком по ветхому подлокотнику кресла, — деваться ему некуда.
— Уедешь в институт, он тут без тебя развернется.
— Нет, сейчас не развернется. Семен Иванович не даст. Отец уже задумался. Мама ушла, я ушла — совсем один. Какая это жизнь, а?
— Одному плохо, — согласилась Лиза, — я бы не смогла. Ты маму осуждаешь?
Вместо ответа на этот вопрос Назия сообщила:
— Она ко мне приходит в общежитие, вроде стыдится, что ей так хорошо живется. Все думает: от нас ушла, ей хорошо, нам плохо. Она не говорит, а я-то вижу — у нее глаза открытые и счастливые. А с отцом жила — никто не видел, какие у нее глаза.
— Красивая она?
— Ну, как сказать... — неуверенно ответила Назия и со всей простотой души объяснила: — такая, как я. Мы похожие, как все равно сестры.
Лиза решила:
— Красивая.
Назия простодушно согласилась:
— Наверное. Она очень справедливая. А отец часто людей обижал. Обидит и не заметит. Это уж привык так. От Бакшина научился. А Бакшина все звали «Бомбовоз». Боялись. Когда он отцу дом выстроил, мама сразу ушла. Она сказала: «Не могу в бакшинском особняке жить, от людей стыдно». Ушла... И я уйду. За какие такие заслуги Алиеву дом?
В общем, Назия понравилась Лизе за ее юное негодование, честность желаний, в которых все было предельно ясно и начисто отсутствовали полутона. Ну, это последнее от молодости. Придя к такому выводу, Лиза почувствовала себя достаточно пожилой и опытной, чтобы разобраться во всех оттенках и переходах от добра к злу и обратно. Кто как не она обязана помочь этой девочке постичь все эти переходы, составляющие сложность и мудрость жизни. И она совсем уже собралась приступить к делу, но тут по речному простору прокатилась, похожая на отдаленный гром, моторная воркотня. Из-за зеленого мыса на крутом развороте вынеслась лодка и взяла курс прямо на Назию.
Она усмехнулась и, не меняя своего удобного положения, сообщила:
— Едет. Думает, меня можно уговорить.
— Почему ты думаешь, что он будет уговаривать?
— Чемодана не взял. Ничего не взял. Ой, жилетку надел. Ну, теперь полный парад. Знаешь что, ты меня не оставляй. Теперь уж ничего не поделаешь, раз ты все знаешь. А он жилетку...
Лиза пообещала, хотя и без просьбы она сделала бы то же самое. Оставить человека, когда ему приходится трудно, — ни у кого из Гурьевых не могло бы даже мысли такой возникнуть.
— Ты только молчи сначала, — предупредила она Назию, — дай ему высказаться.
— Ах, да все я знаю! — нетерпеливо воскликнула Назия, — все его слова и все выдумки!
— И я должна знать, —  сказала Лиза так непреклонно, что Назия сразу сдалась.
— Ладно, пять минут буду слушать. Нет, хватит три.
На деле обернулось так, что все их уговоры и приготовления оказались ни к чему.
Лодка причалила, мотор умолк, и Алиев поднял голос, призывающий Назию с такой тревогой и страстью, будто сейчас должна стрястись неминуемая беда и от нее одной зависит, жить ему или не жить.
— Ого! — прошептала Назия, хватая Лизину руку, —  это он что-то новое придумал.
Она выбралась из своего гнезда и, не выпуская Лизиной руки, шагнула к перилам. Алиев стоял в лодке. Синяя рубашка застегнута на все пуговицы и поверх нее тот самый коричневый жилет, который так смутил Назию.
— Степан Осипович приехал! — сообщил Алиев.
— Ого! Вот и жилетка! — И объяснила Лизе: — Жилетку он всегда надевает для торжественного случая. А тут сам Бакшин. Ого! — Спросила: — Теперь-то зачем он приехал? Прощаться?
— Не спрашивай зачем. В гости приехал. Гостя не спрашивают: зачем. А без хозяйки какой может быть гость?
— Она со мной, — предупредила Назия, не выпуская Лизиной руки.
— Зачем она? — крикнул Алиев из лодки: — Не надо нам никого.
Но Лиза пообещала Назии не оставлять ее, и помешать этому никто не сможет!
— А я поеду, — проговорила она и взяла Назию под руку.


13

Все, что Лиза знала о Бакшине, не сложило в ее представлении определенного зрительного образа, хотя она и пыталась сделать это. Какой он — начальник в отставке? Может быть, он высокий, худой, желчный. Мохнатые, нависшие над глазами, тяжелые брови. И слова говорит тяжелые, и все перед ним трепещут и стараются не попадаться ему на глаза. А может быть, он большой и грузный. Все кругом вздрагивает от его поступи. Но и у такого обязательно тяжелый взгляд, которого все боятся и стараются избегать.
Меч, за ненадобностью сданный в лом? Ночная гроза, о которой не хочется и вспоминать, вдыхая влажный воздух солнечного утра? Лиза так и подумала, когда в своей каюте прочла газету. Но почему же так встревожена Назия? Чего ей бояться? И Алиев тоже встревожен. И поддавлен, словно чувствует на себе всю тяжесть бакшинского взгляда. Придется разобраться во всем этом, раз уж она согласилась не оставлять Назию. Так думала Лиза под мягкую воркотню мотора и плеск воды под днищем лодки.
У берега против самого дома стоял большой бело-голубой катер, с палубой под парусиновым тентом, с капитанской рубкой и салоном, блистающим зеркальными   стеклами. Настоящий маленький теплоход. Должно быть, удовольствие прокатиться на таком.
На крыше рубки полулежал молодой человек и, как бы показывая, что не такое-то уж это удовольствие, беспрестанно зевал, широко разевая рот навстречу полуденному солнцу. Назия крикнула:
— Мишка, солнце проглотишь, как жить будем? Привет!
Мишка захлопнул рот и с безнадежной улыбкой помахал рукой. Все понятно: какое уж тут солнце, выспаться нет времени, не говоря уже о бритье.
— У Степана-то Осиповича не заскучаешь, —  засмеялась Назия, —  он где?
Мишка сделал зверское лицо и босой пяткой осторожно ткнул в крышу салона: тут Бакшин. Отдыхает ночная гроза. Отгремел свое — спит. И все притихли, даже Назия заговорила шепотом. Страх? Нет. Привычка.
А домик оказался не таким-то маленьким: три комнаты и кухня. Везде пустовато, необжито, как будто хозяева только что въехали, еще не устроились как следует и не обзавелись мебелью. В большой комнате, например, стоял только один стол ничем, кроме пыли, не покрытый и совершенно ненужный, так как около него не было ни одного стула. Но зато на стене между двух окон висело большое зеркало в резной раме. Оно тоже казалось ненужным, оттого что ему нечего было отражать, кроме пустой противоположной стены.
Лиза подумала, что зеркало, которому нечего отражать, покрывается пылью и наводит на грустные размышления о доме, из которого вынули душу. Подумав так, она и в самом деле загрустила, представив дом отца, согретый постоянным присутствием души и наполненный вещами и воспоминаниями. Вещами, которые так долго жили в семье, что сами сделались как бы ее полноправными членами. Они приобрели семейные приметы и многие из них даже получили свои имена. Что касается воспоминаний, то вещи, особенно старые, способны часто в большей степени, чем их владельцы, напоминать о прошлом. Так оно сейчас и получилось. Лиза заметила:
— Зеркало какое красивое...
Назия вздохнула:
— Это отец подарил маме, когда я родилась. Он сказал, чтобы она всегда видела, какая она красивая. Вот какая у них была любовь... А сейчас висит и никому не нужно.
Обе они на секунду отразились в пыльной глубине зеркала и, не задерживаясь, прошли в комнату, которую Назия занимала только летом, когда приезжала к отцу на каникулы. Здесь еще были кое-какие необходимые для жизни вещи: узкая железная кровать, столик, а на нем зеркало, не вызывающее грустных размышлений; на двух сдвинутых стульях стоял чемодан, набитый одеждой, но еще не застегнутый на замки. И еще один стул, ничем не занятый, и его можно было использовать по прямому назначению, что Лиза и сделала.
Она устала. Нет, не от беготни по обрывам и лесосекам. Тут другое. Как бывало, если приходилось просидеть за наборной машиной две смены подряд, выполняя заказ-молнию. Или, вернее, два сеанса в кино: пока смотришь — ничего не замечаешь, никакой усталости. А когда вспыхнет свет, сразу почувствуешь: трудно так долго принимать участие в чужой жизни.
Вошел Алиев в коричневом жилете и напомнил этим, что сеанс еще не окончен.
— Рыбу принес, — сообщил он дочери, — сама знаешь, чего надо.
На Лизу он и не посмотрел.
— Все знаю, что надо,  — ответила Назия и предупредила, — в последний раз. С этим пароходом я уеду.
Вытащив из кармана большой зеленый платок, Алиев принялся вытирать пот с бритой головы и темного лица.
— Эх, как тебе дома все противно.
— Давно уже.
— Мать тебя настраивает. — Скосил на Лизу маленькие блестящие глазки. — Или кто еще?
— Сама все вижу. Бакшин зачем приехал? Что ему надо?
— Бакшин — сила. Чего ты понимаешь? Думаешь, сняли его, убили? Конец. Нет! Он еще встанет. Он — хозяин, крепкая рука. Его не убьешь. Смотри: на своем катере едет дела сдавать.
— Катер не его, — сказала Назия, — Семен Иванович ему разрешил.
— Разрешил, а сам на мели сидит. Ха-ха!
Он торжествующе засмеялся, размахивая зеленым, в темных пятнах пота, платком. Лизе показалось, что он сейчас пустится в пляс — такой у него был залихватский вид. Стоял у двери, помахивал платком и похохатывал:
— На мели сидит, на мели...
Тут Лиза решила, что, если человека надо обидеть, да побольнее то, как раз наступил такой момент.
— Не на мели, — мстительно проговорила она, — на Алиевском перекате он сидит.
Но эти слова только еще больше развеселили его:
— А-яй, девушка, правильное твое слово!
— Да, да! — воскликнула Назия, блестя зубами, —  Алиев перекат сделал, думал все пути загородил. Да? Если бы ты не был мой отец, я бы сказала: дурак! А теперь я говорю: слепой. Ничего ты не загородил. Земснаряд придет, и твой перекат полетит к черту! И названия не останется. А я уеду в Сосногорск, к Семену Ивановичу.


14

Назия знала, что надо делать, когда приезжает Бакшин — надо варить уху. Особенную, бакшинскую, самим им придуманную. Секрет этой ухи знали только в тех домах, которые он жаловал своим вниманием. Варить ее Назия научилась от своей матери, а ее научил сам Бакшин. Изготовлялась уха из трех сортов рыбы и как-то по-особенному заправлялась копченой рыбешкой, изжаренной в собственном скудном соку. От этого уха, сваренная даже на электроплитке, приобретала аромат таежного дымного костра.
У Лизы возник законный вопрос:
— А почему не сварить просто на костре?
— Этого я не знаю, — усмехнулась Назия, наливая воду в белый таз, где лежали некрупные рыбины, вяло пошевеливая хвостами.
Лиза сидела на камне, погрузив ноги в тепловатую воду. На другом камне Назия чистила рыбу.
— Всегда варю на плитке, а когда завод стоит и току нет, то на керосинке. А зимой на плите.
— Чудит он, по-моему.
Назия промолчала. Лиза предложила:
— Давай я тебе помогу.
— Сиди. Тут и одной делать нечего. Он говорит, что от копченки запах, как от партизанской ухи. Любит он выдумывать.
— Он был в партизанах? Так он же не старый еще? Или старый?
— Старый? Нет! Такой же, как Семен Иванович. На два года старше. Выдумщик он.
         — Откуда же ему знать, как пахнет партизанская уха?
— От отца. Отец-то у него командир партизанского отряда.
— Сын партизана!.. — Лиза задумалась. Сын героя может и не быть героем. Но все же... Это открытие произвело полный переворот в том представлении о жизни Бакшина, какое сложилось в ее сознании. И хотя она выросла из того возраста, в каком считают, что герои и подлецы, в любом случае, при любых обстоятельствах так и остаются героями или подлецами, но такого противоречия она не ожидала.
Глядя, как из-под ножа вылетают тусклые блестки чешуи, Лиза растерянно проговорила:
— Вот уж чего не думала.
— Про Бакшина?
— Да. И про его отца.
— Командир отряда. Я карточку видела: снят он в нарядном мундире. Во!..
Широко растопырив пальцы, испачканные рыбьей чешуей, Назия провела ими от плеча до плеча, показывая, какая полоса орденов украшает бакшинский мундир.
— Полный герой.
Бело-голубой катер колышется на ленивой безветренной волне. Зной. Тишина. Голубые занавески плотно задернуты и сходни убраны.
— Почему же сына он не сумел воспитать? — в смятении воскликнула Лиза. — Какой же он герой, если у него такой сын?
Назия удивленно посмотрела на Лизу.
Она узнавала Бакшина постепенно и принимала его таким, как он есть, не задумываясь над тем, как это у героя отца вырос такой сын. Поэтому ей не совсем понятно было Лизино смятение.
— Какой? — спросила она.
— Ну, вот такой, ненавистный людям...
— Его не любят. Никто. Это верно, —  подтвердила Назия.
— Но некоторые-то любят, —  возразила ей Лиза.
— Да. Мой отец. Но таких мало. Теперь все отвернулись от него, а отец — нет. Он до конца верит Бакшину. Я его за это и ненавижу... — Сказав, что она ненавидит отца, Назия растерянно улыбнулась и, как бы извиняясь за явное несоответствие, призналась: — И... уважаю. Это как?
— Я понимаю, — проговорила Лиза. Помолчала и осторожно спросила, как бы проверяя собственные мысли:  —  Бакшина тоже?
Ловкие пальцы Назии укладывали куски рыбы в большую белую кастрюлю, и все блестело: и мокрые, порозовевшие от воды руки, и чисто промытые куски рыбы, и белая эмаль кастрюльки, и вода в ней. И смех Назии тоже блеснул, как вода.
— Ох, какой у нас разговор вышел! Ну, ясно! И Бакшина тоже. Раньше уважала.
— Раньше. А теперь?
— А теперь поняла: не уважала, а просто боялась. А когда боишься, какое уж тут уважение.
Лиза согласилась — страх и уважение несовместимы.
— Никто его не уважал, — заключила Назия. — Ну, пошли. Захвати таз.
Прихватив тяжелую кастрюлю с рыбой, она стремительно пошла в гору. Кастрюля на плече, тонкий стан слегка изогнут под тяжестью, а она, покачивая узкими бедрами, идет, как танцует, красивая, загорелая и легкая.


15

В большой кухне, где было мало вещей и много знойного воздуха, солнечного блеска, стояла та же нежилая пустота, как и во всем доме. Чисто выскоблен некрашеный пол, большая полка с посудой, закрытая чистой, в мелких ситцевых цветочках, занавеской; у окна стол, покрытый зеленоватой клеенкой, и по ней тоже цветочки.    Какие-то специальные, клеенчатые. На стене ходики, циферблат расписан розанами, придуманными специально для ходиков, больше нигде таких не сыскать. Ходики, такие несерьезные и на вид непрочные, торопливо размахивают круглой жестянкой на проволочке. Как-то даже не верится, что на них возложена трудная обязанность отсчитывать самое драгоценное — время, часы нашей жизни.
Лиза недоверчиво спросила:
— Два часа. Это верно?
— Самое точное время. А ходики эти старше меня. Идут точно.
И, как бы подтверждая ее слова, в соседней комнате раздались два размеренных хроматических удара. Ясно, какие там висят часы: солидные, дорогие, оправленные в полированное дерево и бронзу. Они снисходительно покачивают маятником, сработанным из дефицитных цветных металлов, и внушают такое уважение, что никому и в голову не придет усомниться в их точности. Это вам не грошовые ходики с гирьками в виде шишек.
Но это только так кажется. А на самом деле все они: и эти — ходики, и те — солидные, и даже самые главные — кремлевские часы — делают одно и то же дело: отсчитывают быстротекущее время и наводят на одни и те же мысли о том, что уж очень быстро оно течет.
Лиза, которой по молодости лет еще не были свойственны подобные мысли, все же ответила:
— Время-то как бежит... Ты успеешь сварить?
— Подождут, — ответила Назия.
Она поставила на табуретку электрическую плитку, включила ее и утвердила на ней кастрюлю. Другая табуретка была отодвинута в глубину кухни, сюда не доставали солнечные лучи. Лиза села и сказала:
— Жара какая, должно быть перед грозой...
— Будет гроза, —  пообещала Назия.
Она прошла по всем комнатам и распахнула все, какие есть окна и двери: в сени, в большую комнату и еще в одну — должно быть там жил сам хозяин дома. Именно оттуда доносилось солидное покашливание дорогих часов. А здесь, на кухне, весело и торопливо щелкали ходики, стремясь смягчить сиротливую пустоту дома и напомнить о жизни, которая немыслима без души.
А была ли в этом доме душа? Та самая душа, которая одна только и сплачивает семью. И не важно, как она называется: любовь, долг, уважение, общее дело, общие интересы — все это душа. Если нет ее, то нет и семьи. Как раз об этом и заговорила Назия, продолжая разговор, начатый еще на пароходе.
— Когда отец женился, он был простым лесорубом. Он веселый был, песни пел. Можешь ты это подумать: Алиев пел? Вот ведь как. Его все уважали — бригадиром поставили. Идут с работы — песни поют, так по тайге и разносится. И все говорят: «Вот Алиев, душа-человек, свою бригаду ведет». Мы тогда в поселке жили, в общежитии, вместе со всеми. И мама выходит его встречать, и я у нее на руках. А потом он брал меня на руки и всегда говорил: «Ого, вот как у меня дочка за один день выросла». От него пахло дымом и смолой.
Была в этом доме душа — любовь и уважение. Дома этого, правда, не было, жили в поселке, в общежитии. А душе стены не нужны. Душа не в стенах живет, а в людях. В доме была душа, и ее не стало. Как это произошло?
И это рассказала Назия.
— Начали строить комбинат, Бакшин — начальник строительства. Я тогда маленькая была и ничего, конечно, не понимала. Мама рассказывала. Все говорили: Бакшин, Бакшин! Так, как будто на всем свете только и есть одна сила, что Бакшин. Отец в него влюбился, как все равно девушка. Он называл его «балабос», по-татарски значит хозяин. Что балабос скажет, то и закон. Умри, а сделай. И слова эти тоже бакшинские, их только отец и повторял. Я как-то спросила отца: «А если все надорвутся, делавши-то, и преждевременно умрут? Тогда для кого делать?» А он бакшинским голосом: «Для народа». И так он всегда говорил, будто тут у нас не народ, а так, мелочь какая-то. А народ сидит где-то там, в сторонке, дожидается, когда мы ему все построим. Еще Бакшин говорил: «Все мы — винтики большой машины». Подумай-ка, ты — винтик! Представляешь?
— Нет, — прошептала Лиза, — вдруг меня куда-то завинчивают. Или тебя? Нет, не представляю.
— Да никто этого не представляет. Только Бакшин и то не про себя. Мы все — винтики, а он — нет. Отец, как про эти винтики все усвоил, как собака сделался. Начал какие-то речи выговаривать и через каждое слово «давай-давай». Все он у своего балабоса перенимал. Ох, как невзлюбили его рабочие. И нас заодно тоже. Мама в магазин придет, все перед ней расступаются, будто она заразная. Ну, не вытерпела, ушла. И меня взять хотела, да я не пошла. Здесь — дом.


16

Сколько Лиза ни готовилась к встрече с Бакшиным, как ни настраивала себя, все получилось неожиданно и совсем не так, как она предполагала. Она осталась на кухне одна. Назия только на минуту вышла в свою комнату достать скатерть и строго наказала — не спускать глаз с ухи, чтобы не убежала. Это, по-видимому, было очень важно, чтобы не перекипела, не убежала, не выплеснула свой самый главный навар.
С чувством полной ответственности стояла Лиза, держа наизготовку полотенце, чтобы вовремя пресечь попытку к бегству. По всему видно — уха стоила тех трудов, которые на нее были затрачены — такой от нее распространялся запашистый пар!                 А кроме того, Лизе очень хотелось есть.
Даже чьи-то шаги в сенях не отвлекли ее внимания, занятого всецело ухой, и только, когда вошедший поздоровался, она на одно мгновение оторвала взгляд от кастрюли. Она успела рассмотреть только, что вошедший был чуть поменьше, чем положено взрослому человеку, чуть потолще, чем положено, одет во все белое, а на ногах до зеркального блеска начищенные сапоги. Ничего, в общем, примечательного.
Только на одно мгновение оторвала она свой взгляд от ухи, а та будто этого и дожидалась: крышка лихо сдвинулась набекрень и белая пена поползла прямо на плитку. Лиза моментально позабыла, что тут надо делать, и неизвестно чем бы это все кончилось, если бы не вмешался этот, ничем непримечательный. Он выключил плитку и, выхватив у Лизы полотенце, снял кастрюлю с плитки.
— Растяпа! — воскликнул он безо всякой злобы, а как бы даже с удовольствием и засмеялся при этом.
А Лиза разозлилась и объявила:
— Ох, носит тут!..
Продолжая одобрительно посмеиваться, он плотно надвинул крышку и еще сверху накрыл аккуратно свернутым полотенцем. И все это у него получалось так ловко, что Лиза подумала: должно быть, человек этот из поваров. И по комплекции подходит. Лицо у него полное, румяное, под щеками толстые складки, как будто вторые щеки, мало ему одних. Губы очень румяные, рот маленький, властный. А улыбка, несмотря на это, добродушная. Вот только глаза... Они как-то не принимали участия ни в его улыбке, ни в том, что он делал. Скучные узкие глаза под тяжёлыми набрякшими веками. Совсем такие, как у Алиева. «По образу своему и подобию»... Подобию? Батюшки, да это не Бакшин ли?!
Отметая все сомнения, он жидким, но хорошо отрегулированным тенорком, который можно иногда принять и за баритон, начал задавать вопросы:
— А хозяева где? А вы кто? Ага, подруга. Очень приятно. А я Бакшин. Слышали, я думаю? Вы откуда?
Все это прозвучало требовательно, как бы свысока и в то же время весело, и это почему-то смутило Лизу и рассердило. Она стояла посреди кухни, вся на виду: босая, растрепанная, лицо пылает, в глазах слезы злости и стыда за свой промах. Вид непривлекательный, самочувствие еще хуже. Еле разжала губы, чтобы пробормотать:
— Я с парохода, на перекате.
Этот ответ, а может быть, Лизин вид развеселил Бакшина.
— Ага! Знаменитый Алиевский перекат. Вошел человек в историю и одновременно в географию.
Складки под щеками вздрогнули от короткого смешка. Лиза  почувствовала   острую   потребность высказаться начистоту. Прямо глядя в глаза, она сказала:
— А правильнее бы назвать Бакшинский перекат.
— Вот как! — Бакшин все еще посмеивался, но его глаза — Лиза это отлично видела — еще больше сузились.
И она добавила:
— Да, так было бы правильнее. И для истории и... вообще.
Не подозревая, какую глубокую мысль она сейчас высказала, и вообще далекая от каких бы то ни было мыслей, Лиза повернулась, чтобы уйти и столкнулась с Назией.
Взмахнув скатертью, Назия спросила:
— Как спалось на нашем берегу?
Не отвечая, Бакшин уже без всякого веселья, но с явным удивлением разглядывал Лизу.
— Значит, за действия Алиева перед историей отвечает Бакшин. Вы так хотели сказать?
— Сказала то, что хотела, — ответила она.
Он одобрил, стараясь придать одобрению оттенок снисходительности.
— Умная девушка. — И, поглядев на Назию, усмехнулся: — Проинструктировала? Познакомила с положением?
Бросив скатерть на стол, Назия подтвердила:
— И не я одна. Все говорят. И в газете...
— Правильно. Информация богатая. Отец где?
— Пошел с Семеном Ивановичем.
— Пристраивается... Куда пошел?
— Пристраивается? Нет еще. На завод пошел.
Бакшин подошел к окну и, глядя на ослепительную воду, сильно потянулся.
— Молодяшки, хотите на катере покататься?
Назия вопросительно посмотрела на Лизу. Та спросила:
— Зачем?
Назия подтвердила вопрос:
— Да?
— А просто так, без всякой идейной нагрузки.
— Семен Иванович идет, —  сообщила Назия.
При этом Лиза снова вспомнила о своем неприглядном, как ей казалось, виде. «Пойду, хоть причешусь». Пыльное зеркало в соседней пустой комнате успокоило ее: щеки не очень пылали, глаза смотрели почти спокойно, а растрепанные волосы вполне могли сойти за очень модную прическу.
В кухне застучали сапоги и послышались голоса. Семен Иванович и Алиев заговорили о пиломатериалах и кубометрах. Лиза не разбиралась в этом. Но вот Семен Иванович вполне понятно сказал:
— Безобразничать вам не позволим.
— Ты же меня обвинял в том, что я командовал в неподчиненном мне лесоучастке. А сам? Где логика?
Семен Иванович внес ясность:
— Логика в том, что я не командую, а требую. Они поставщики. Оставлять нас без материала никому не позволим. Саботировать тоже.
— Какое нехорошее слово сказал, —  вставил Алиев.
— Сходил бы ты, Алиев, за пивом. У меня на катере в холодильнике.
Должно быть, Алиев ушел, потому что Семен Иванович тихо проговорил:
— Я тебя прошу: в мои распоряжения не вмешивайся.
— Ладно, — лениво ответил Бакшин. — Гроза будет. Ты-то в мои вмешивался.
— Я работал с тобой. Как думаешь, катер этот может пароход с мели стащить? После дождя-то вода поднимется.
— Не знаю. В голову не приходило. Не для того он предназначен. Катер-то. Буксир на то предназначен.
— Буксир я вызвал. Тут у Алиева баржа груженая застряла. Буксир ее возьмет. А пароход может быть сам. Катером подтолкнуть только.
— Ну что же. Толкай. Катером. Если не жалко.
Лиза все-таки решила причесаться и пошла в комнату Назии, где находилось чистое зеркало и расческа.
Как только она кончила причесываться, вошла Назия.
— Все собрались. Пошли обедать. Стул захвати. Ну, как тебе Бакшин? Что ты подумала, когда его увидела? Вот так, сразу, что подумала?
Лиза честно призналась:
— А ничего не подумала. Просто растерялась.
— Ага. И я тоже. Я его даже не узнала. Он не такой стал. Не такой, как всегда. И, знаешь, он сам понимает, что не такой, как всегда, а не хочет, чтобы другие это увидели.
— Как это? — не поняла Лиза.
И Назия, как-то по детски досадуя, что ее не понимают, когда все так просто, взмахнула рукой:
— Вот, как это тебе... Ты по гальке босиком ходила когда-нибудь?
— Ходила. Не очень-то приятно.
— Вот видишь и поняла, — обрадовалась Назия оттого, что так ловко сумела все объяснить. — Ходит он без сапог по гальке и старается, чтобы никто не догадался, как ему худо, а чтобы все думали, что ему наплевать. Храбрится.
— Это оттого, что его сняли с работы?
— И оттого, конечно. А главное, что поставили Семена Ивановича. «Мальчишку». Это Бакшин так его называл. Я много раз слыхала. Он отцу говорил: «Мальчишка еще, очень горячий, ну, ничего, когда-нибудь всыпят по заду, успокоится. Хороший инженер будет». И вдруг ему самому всыпали. А мальчишку на его место. Вот отчего он сам не свой.
Вполне удовлетворившись этим объяснением, Лиза спросила про Емельянова, как он себя чувствует. Как вообще оба они себя чувствуют? Назия рассмеялась:
— Стоят у окна. Оба. Обсуждают, будет гроза или нет. Два начальника. С таким видом обсуждают, как будто гроза у них разрешение просит погреметь немножко...


17

Со стулом в руках Лиза вошла в кухню. Там уже все было готово к обеду: стол выдвинут на средину, и на нем расставлены тарелки и стаканы. Очевидно, все вопросы насчет грозы уже были разрешены, потому что черная туча беспрепятственно наползала на горы, на тайгу, заволакивая сияющее небо. В кухне стало сумеречно и так томительно и молчаливо-тревожно, как всегда бывает перед грозой. В углу Алиев под наблюдением Емельянова и Бакшина в поте лица трудился над бутылками с пивом. Оба начальника — старый и новый — стояли теперь уже спинами к окну и с преувеличенным интересом смотрели, как слетают с бутылок металлические колпачки. Темное лицо Алиева от преувеличенного старания покрылось бисерным потом. И все трое преувеличенно обрадовались Лизиному приходу.
Емельянов с подъемом спросил:
— Ого! И вы здесь? Молодец! Вы знакомы?
Бакшин, тоже не без подъема, сообщил:
— Да, как же, познакомились. Умная девушка.
Алиев ничего не сказал, он только улыбнулся и, вынув зеленый платок, вытер свое потное лицо.
Не понимая, чем ее приход так осчастливил всех троих, Лиза насторожилась. Поставив стул на место, она крепко ухватилась за его спинку. Бакшин тоже подошел с другой стороны стола, тоже положил руки на спинку стула и начал с энтузиазмом докладывать Лизе, а может быть, Емельянову, какая боевая растет молодежь. Нет, это неплохо, мы в свое время тоже... Но все же, не имея ни опыта, ни заслуг, можно бы чаще оглядываться на тех, кто их имеет и может поделиться, наставить, так сказать, на путь.
Емельянов соглашался с Бакшиным, но как-то не очень серьезно. Он даже посмеивался, и Лиза это сразу отметила. Она слушала молча, думая, имеет ли право, не обладая ни опытом, ни заслугами, вступить в этот дуэт, сопровождаемый совсем уж театральными предгрозовыми эффектами. Пока все еще было впереди: гром еще только погромыхивал исподволь, пробуя свои ударные инструменты, и молния включала где-то на дальнем плане еще неяркий зеленоватый свой свет.
Лиза слушала и удивлялась, как это Емельянов может соглашаться с Бакшиным. Она совсем было собралась внести в разговор и свой вклад, но ей помешали. Вошел Миша, водитель катера, с мокрыми от купанья волосами, свежий, чистый, побритый. И Назия скомандовала:
— Скорей за стол — перестоит же уха!
Разговор на время захлебнулся: рассаживались, наслаждались холодным пивом, оказывали друг другу мелкие услуги по части передачи хлеба, бутылок, наполненных тарелок, дружно хвалили хозяйку. Назия с достоинством выслушала все похвалы и напомнила, что она только исполнитель, а есть еще и автор этого шедевра.
— Мое дело маленькое. А кто научил?
Она посмотрела на Бакшина, он поднял стакан. Наступила благоговейная пауза, и Алиев, который вообще-то больше помалкивал в присутствии начальства, решил эту паузу заполнить. И оттого, что кроме пива он от всех огорчений успел хватить еще и водки, пауза оказалась заполненной таким изречением:
— Правильно сказала. Степан Осипович научит. Это пример и подражание. А кому надо красоту и тому подобные безобразия...
— Тебе бы, Алиев, поспать, —  посоветовал Бакшин.
Растроганный начальственной заботой, Алиев понес что-то уж совсем несусветное насчет не видимых миру и очевидных для него, Алиева, бакшинских достоинств.
— Иди спать! — поморщившись, приказал Бакшин, — иди, иди...
Назия усмехнулась. Голос ее прозвучал особенно резко.
— А почему вам не нравится? Раньше слушали...


18

Бакшин все еще надеялся, что ему удастся прекратить этот разговор, отделаться шуткой, на которые он был мастер и которые неизменно выручали его. Он знал, что чем незатейливее, чем солонее шутка, тем безотказнее ее действие. С учетом аудитории, конечно.
Привычным взглядом окинул Бакшин свою аудиторию. Кто тут? Кого надо покорять: Емельянова? Пока помалкивает, воздерживается от разговоров по существу. Назию? Просто очередная вспышка, пошумит и погаснет. Мишку? Шофера? Ну, этот всегда за того, кого везет, тем и ценен. Подругу эту, Лизу, кажется? Глаза у нее лихие. Способна на безумства. Все они сейчас способны.
Он улыбнулся хорошо усвоенной улыбкой человека простого, добродушного, склонного все понять и простить. Поднимая стакан, снисходительно процитировал:
— «Сижу ль меж юношей безумных, своим я предаюсь мечтам!»
Но на этот раз он просчитался. Просто он не учел, что все его обаяние шло не от него, не от его личных достоинств, а исключительно от его положения. Оно как бы полагалось ему по штатному расписанию. Обаяние служебного положения, высокого поста. Но сейчас он не был начальником.
Этот камень бросил именно Мишка. Желая поддержать пошатнувшуюся цитату, он этим самым подтолкнул споткнувшегося начальника:
— «Я предаюсь моим мечтам».
Пришлось снова добродушно улыбнуться и разыграть приятное изумление:
— О! Правильно! Смотрите-ка, механик, а знает! А?
Никто не улыбнулся. Назия неприязненно спросила:
— Для вас это удивительно?
А Мишка уже без стеснения:
— «Я говорю: промчатся годы, и сколько здесь не видно нас, мы все сойдем...»
— Вот видите, — засмеялась Назия, — механик знает, а вы нет. Да он, если хотите, и сам стихи пишет.
Мишка покраснел.
Гроза надвигалась неотвратимо: она врывалась в открытые окна раскатами грома, сверканием молний, благодатной прохладой, щелкала по чему попало тяжкими и редкими каплями дождя. И вдруг стало совсем темно от внезапно налетевшего смерча. Все смешалось, захлопали оконные рамы.
— Окна, окна! Все стекла выхлещет! — закричала Назия, вскакивая из-за стола.
Она убежала в соседнюю комнату. Мишка, как ветром подхваченный, исчез вслед за ней, но и вернулся так же стремительно, будто его тем же ветром и вынесло. Назия не допускала шуток.
Все очень обрадовались, что можно прикончить разговор, который стихийно возник за столом и от которого нечего было и ожидать, кроме взаимных упреков, может быть и справедливых, но запоздалых и поэтому бесполезных.
В кухне было два окна, к которым кинулись Семен Иванович и Лиза. Пока они ловили створки, отнимая их у разыгравшегося ветра, дождь обрушил на руки и на лица свои тяжелые прохладные потоки. Лиза смеялась и все время повторяла: «Какой дождь! А! Вот это гроза!» А тут  еще Мишка, которому не досталось окна, захотел им помочь. А на самом деле только мешал, да восторженно орал над самым ухом:
— Вот дает!.. Вот это так дает!..
Все обменивались восклицаниями громкими и не претендующими ни на какой смысл, кроме восторга. Ничто так не действует на здорового человека, как столкновение с силами природы.
Потоки дождя на стеклах стремительно неслись вниз, наполняя кухню струящимся зеленоватым мраком. Создавалось впечатление неудержимого полета, особенно, когда от трескучих раскатов грома все дрожало, и под ногами колебался пол.
Из соседней комнаты вернулась Назия. Стряхивая с рук и волос капли дождя, она влетела в кухню и тут в сумраке наткнулась на что-то большое и неподвижное.
— Ох! — низким и звучным голосом воскликнула она, — стоит тут как памятник!
Бакшин величественный, белый и безмолвный возвышался над уснувшим Алиевым, распластанным по столу, как его тень. Молния! Памятник ослепительно засиял, как будто с него сорвали прикрывающее его полотно. Несмотря на торжественность момента, раздался совсем уж непочтительный смех. До того непочтительный, что Бакшин решил тоже посмеяться. Так будет лучше, если он присоединится. И лучше ему сесть. Но все это ничего не изменило — памятники-то бывают и сидячие. Этого он не учел.
— Знаете, что я подумала? — не переставая смеяться и торопясь все высказать, пока в ней бушует восторженная отвага, проговорила Назия, — я подумала: ведь никто не захочет быть вами. Ни один человек.
Молния! Бакшин вспыхнул и погас. Подождал, пока грохнет и рассыплется гром. Сидит. Ждет. Как будто пережидает бурные аплодисменты. Наконец все это закончилось, и он спросил:
— Кем это нами? Не понимаю.
Боясь, как бы Назия не растерялась, Лиза поспешила ей на помощь:
— Что ж тут не понять?
Но Назия не растерялась:
— Все понятно. Никто не скажет: «хочу быть Бакшиным. Или Алиевым». Ни один человек. Все хотят быть Гагариным, Улановой, Зиганшиным.
— Угу, спасибо, объяснила... — проворчал Бакшин, потирая толстой ладонью толстую складку под щекой. — Все, спасибо вам, понятно...
Тишина. И дождь хлещет, и гром, хоть и в отдалении, но погромыхивает, а всем показалось, что наступила тишина, когда Бакшин спросил:
— А ведь раньше-то, не посмела бы так сказать?
— Не посмела бы, — охотно согласилась Назия.
— Правильно. А теперь можно. Теперь меня только ленивый не ударит. — Его глаза под набрякшими веками остановились. Вот он знаменитый тяжелый бакшинский взгляд. — Ну, валяй, валяй! Все валяйте! Наваливайтесь!
Вот тут Назия растерялась. И этот взгляд и выкрики. Но Алиев разрушил оцепенение. Привычным ухом уловив начальственный призыв, он собрал все силы для того, чтобы самоотверженно пробормотать: «Давай-давай!», — после чего окончательно изнемог и снова покорно, как тень, расстелился у подножия своего памятника.
— А за хорошие дела все-таки не снимают с работы, —  сказала Лиза.
— Да! — торжествующе подхватила Назия, — верно! Я и раньше так думала, только вас боялась. Это я только теперь поняла. А все думала, что я вас уважаю. А это был страх, а не уважение.
— Давай-давай, — проворчал Бакшин, стремясь придать своим словам хоть         какой-нибудь оттенок снисходительности. Он отвернулся от девушек, отгородившись от них широкой своей спиной. Ох, сколько всего прикрывалось за этой спиной? И людей, и дел. Сам он и прикрывал. А сейчас? Он остро почувствовал сейчас, какой это ненадежный заслон, если надо прикрыться самому: спина, потерявшая авторитет.
Отвернувшись от девушек, столкнулся с «этим мальчишкой» — новым хозяином таежной стройки. Кивнул за спину:
— Кадры...
Семен Иванович легко согласился:
— Да.
— Твои кадры?
— Мои, — подтвердил Семен Иванович, так что не поймешь, радует это его или печалит.
Для выяснения Бакшин заметил:
— А я тебе не завидую…
— Думаешь, я завидую?
Как же. Так тебе и поверили. Бакшин снова усмехнулся:
— «Сижу ль меж юношей...» Да. А тебе не приходит в голову, что их много очень, юношей этих...
Семен Иванович усмехнулся:
— Нет, не приходило.
— Ну, ясно. Ты и сам того... Я, помнится, даже говорил.
— Помню. А как это — того?
Не отвечая на праздный вопрос, Бакшин обнадежил:
— Наплачешься с ними.
— Это уж обязательно! — без тени уныния, а как бы даже с удовольствием согласился Семен Иванович. — А они со мной. Взаимная любовь.
— Они тебе еще всыпят, юноши эти... И девы.
— А я им.
Храбрится? Нет, Бакшин, как бы он ни был взвинчен, не смог бы заподозрить Семена Ивановича в лицемерии. Никогда он не храбрился. Просто на самом деле храбрый  и честный. Боролся против Бакшина честно. «Иду на вы». Не учел Бакшин, что сказано это было серьезно. Посмеялся: заносится мальчик, закидывается. Кто же нынче объявляет войну? Неугодного противника, а тем более, если он начальник, жевать надо с улыбкой, чтоб не догадался. Чтоб спохватился... Времена рыцарства прошли. Бакшин это своевременно понял. И учел. И руководствовался. Ошибки не было. А тут что-то прозевал — новые настали времена. Времена таких вот, молодых, честных, отважных. Отвагой-то Бакшин никогда не отличался. Ценили его не за отвагу, а совсем за другие качества, за то, что не рассуждал и исполнял. Прикажут и совершишь. А тут: «Иду на вы!» Да. Показал бы я тебе раньше. Раньше?.. А теперь все идут «на вы», даже девчонки эти.
— Любовь? Болтовня, — проворчал Бакшин, —  не доведет это до добра.
Неохотно, как бы выполняя неприятную обязанность, Семен Иванович спросил:
— Может быть, прекратим прения?
— От разговора не уйдешь.
— Ну, если ты так считаешь... Чего же ты хочешь?
— Хочу тебя понять.
— Пять лет я был под твоим руководством. Пора бы и разобраться.
Бакшин со вздохом признался:
— Я тоже так думаю. А вот... Как это у тебя вышло? Ты меня подсидел, ты меня свалил, ты сам на мое место вызвался. Верно?
Семен Иванович тоже вздохнул и уточнил:
— Все верно: боролся против твоего бездействия, добился твоей отставки и охотно занял твое место. Охотно. Сам вызвался.
Стараясь вникнуть в существо сказанного, Бакшин решил начать издалека, с самой первой их встречи.
— А помню, пришел ты на стройку робкий, послушный, исполнительный. И подал мне новенький диплом. «Отличный» диплом. У меня такого сроду не бывало.
— У тебя? — Очевидно, Семен Иванович тоже был не прочь кое-что вспомнить. — У тебя не было. Ты ведь сын «самого» Бакшина! Ты и со своим «посредственным» дипломом пересел из папиной машины да прямо в свою персональную. Где-то я читал об одном древнем воине. Ему пришлось как-то вместе с сыном заночевать зимой под открытым небом. Сын вместо подушки подложил под голову снежный ком. Отец встал, ногой выбил у него из-под головы ком и строго сказал: «Брось эти нежности, сынок». Вырос сын, достойный отца.
— Ага, — проворчал Бакшин, — занятно.
— Да. А под тебя все время что помягче подсовывали. И после института сразу в начальники.
— Меня? Сразу! Только заметим для соблюдения истины, отец не очень-то баловал: машину, верно, иногда давал. Не часто. И насчет назначения помог. Из Москвы спихнул в тайгу. Чтоб пользы от меня народу больше. Отец-то, сам знаешь, с идеалами. От пенсии отказался. От персональной. От союзной: «Зачем, если я еще работать могу?» Слыхал такое старинное слово — «идеал»?
— Слыхал такое старинное слово. Люди за идеал на смерть шли. Отец твой, например. Раньше бы про него сказали — «святой».
Бакшин потянулся и зевнул:
— Господи помилуй! Это ты меня просвещаешь? Святость эта у него от старости.
— А то, что ты сейчас сказал, это от подлости.
Бакшин не обиделся. Потирая ладонью складку под щекой, он усмехнулся:
— Слыхал от тебя и не то еще.
— Старость наступает тогда, когда человек перестает воспринимать новое. Отец старше тебя. А ты просто старее.
— Слыхал, слыхал. Ты ведь, как приехал, сразу в драку полез.
— Нет. Сначала я к тебе с полным доверием. Как же, мой ровесник и начальник такой стройки!
Говоря это, Семен Иванович больше обращался к девушкам, сидевшим на подоконнике, как бы приглашая их принять участие в беседе.
— Я к тебе с полным уважением. А ты посмотрел на мой «отличный» диплом и сунул меня, инженера, на строительство каких-то времянок. Там и технику-то делать нечего, а я с уважением подумал: «Значит, так надо». И дело у меня пошло.
— Дело у тебя здорово пошло. И понравился же ты мне! Энергия, выдумка, техническая дерзость и прямота. Юноша безумный.
— Прямоты как раз ты и не переносил. Осаживал довольно грубо, оскорбительно. Это, вообще, твой стиль — людей презирать.
— Такой стиль. Верно. Я думал приручить тебя. Твою энергию, твою преданность. Я бы сказал — твою любовь к делу. Я бы даже сказал — идеалы! Вот почему я тебя сразу не съел, а наоборот, продвигал. А мог бы свободно шишек набить и — катись куда хочешь. А мне тебя упускать не хотелось. Напрасно! И вот — ты стал врагом. Как получилось? Этот момент я прозевал. Я к тебе тогда привык, как к радикулиту. Поноет, думаю, да и перестанет. Знал бы, уж я тебе загодя голову свернул. Проглядел. Вот теперь и кусаю локти.
Бакшин в отчаянье шлепнул по голенищу своего сапога, но Семен Иванович его утешил:
— Ничего ты не проглядел. Время теперь не то, чтобы головы отвертывать. Тебя сколько терпели? Сколько тебе грехов прощено? Все думали: Бакшин — он опытный, он крепкий, он перестроится. А ты ничего не заметил. Все продолжал по инерции нажимать. А дело шло все хуже, потому что хороших-то работников, которые тебе не поддавались, ты разгонял. А от подхалимов да послушных воле твоей, толку мало.
— Все это верно. И освежающе. Как газетная передовица.
— Разговор этот не я начал.
— Начал я. И не для того, чтобы осветить... — небрежный жест в сторону молодежи... — для потомства историю наших сражений. Битые не любят таких воспоминаний. Я просто хочу уяснить две вещи. Два вопроса.
— Ну, давай.
— Давай. Вопрос первый: вернемся к исходной точке нашего разговора. Ты меня свалил. Ладно, ладно, добился снятия. И тут же, почти сам, выдвинул свою кандидатуру. И как-то это получилось так, что ни у кого, даже у меня, не возникло мысли, что это карьеризм. Все признаки налицо. А никто и не подумал даже. В чем тут дело? Можешь объяснить.
— Наверное, все дело в том, — проговорил Семен Иванович, —  что я не карьерист, и все это поняли. Но я — лицо заинтересованное. Ну, а ты... Ты строил дома не для людей, а для своего раздутого авторитета. И, конечно, тебе скоро надоело такое самообслуживание. Удовлетворять только свои интересы — такое же милое занятие, как сосать собственный палец: скоро приедается.
Бакшин кивнул головой в знак того, что он удовлетворен ответом.
— Все это я от тебя слыхал. И по форме и по существу.
— Так ведь ничего и не изменилось в наших отношениях. Ни по форме, ни по существу.
— Вопрос номер два, — громко сказал Бакшин. — Как на все это посмотрит Ася Владимировна?
— А это, твердо запомни и сделай вывод, — решительно предупредил Емельянов, — обойдется без твоего участия.


19

Гроза тем временем откатилась куда-то дальше, в тайгу, и могучий поток горячего света прорвал тучи и пошел расшвыривать их во все стороны.
Девушки выскользнули из кухни, спустились к реке. Обнявшись, пошли вдоль берега, шлепая по воде босыми ногами.
— Тебе его ничуть не жалко? — спросила Лиза.
— Кого? Бакшина? Ничуть.
Заговорив о жалости, Лиза совсем не ставила под сомнение все то, что было сделано с Бакшиным. Она просто проверяла себя. Она и сама не заметила, когда это у нее появилась потребность проверять свое отношение к людям. Наверное, это началось с того дня, когда она, не разобравшись, оскорбила Игоря. Урок на всю жизнь. Но догадалась об этом она только сейчас. Это внезапное открытие подняло уважение к самой себе.
— Но может быть, в нем есть что-то такое? Не весь он плохой?
Но Назия еще делила весь мир только на хорошее или плохое. Середины не признавала. Поэтому она самоуверенно ответила:
— По частям жалеть нельзя: что-то хорошее пожалеть, что-то плохое поругать.
Спустив руку, которой она обнимала Лизину талию, Назия остановилась, отодвинулась от Лизы и вышла из воды на рябой от дождя песок. Она долго смотрела на Лизу, прежде чем спросить:
— Хочешь я что-то тебе скажу? Только тебе. Маме бы и то не сказала.
Лиза подумала: разговор будет, конечно, о любви.
Они уже дошли до зеленого мыса, стоит подняться на него, и увидишь перекат и пароход на нем. Но Назия повела Лизу в сторону, здесь под кручей добывают песок, отчего со временем образовались довольно глубокие пещеры. Тут было тепло и сухо. Забравшись в одну из таких пещер, девушки удобно устроились на песчаных выступах.
Обхватив тонкими руками свои загорелые колени, Назия прошептала то, что и следовало ожидать:
— Влюбилась я без памяти.
И в кого тоже догадаться нетрудно. И влюбиться — тоже.
— В Семена Ивановича?
— Да. Как ты узнала?
— Ну, это нетрудно.
— Давно полюбила. Еще не знала его, в глаза не видела, а уже любила. Думала, какой же он необыкновенный человек, если самого балабоса не боится. А как увидела, то сразу поняла — люблю.
Нет тут что-то не просто девчоночье.
— Назия, ты сошла сума.
— Конечно. А, может быть, нет. Почему?
А в самом деле, почему? Как объяснишь? Но Лиза припомнила все, что так недавно выслушала сама, все эти премудрости из семейного сундука: попахивает нафталином, но еще ничего, еще годится. На Лизу то они не повлияли. Ее любовь ничем не скована: оба молоды и свободны. А тут...
— Тебе сколько? — выдвинула Лиза первый и еще не самый главный аргумент. — И сколько ему? Ты подумала!
— А мне все равно.
— Он вдвое тебя старше. Нет, это невозможно!
— Возможно. Это, Лиза, очень возможно.
Лиза согласилась. Разница в годах — не такая уж беда. Но самое главное — он женат!
Назия горячо, как будто это был аргумент в ее пользу, подтвердила: да, конечно. Жена — Ася Владимировна. Хирург в Сосногорской больнице. Красивая.
— А она его не любит, и он ее не очень-то.
— Этого никто не может знать, — убежденно заметила Лиза.
— Все знают.
— Стыдно об этом говорить со всеми.
— Ни с кем я не говорю. Мне говорят — я слушаю. Слушать-то можно?
Против этого Лиза не стала возражать. Вчерашний вечер на палубе... Гитарист, который оказался начальником строительства. И его грусть. И замечание о музыке: «Как бы все было просто, если бы я занимался музыкой...» А он не хочет того, что просто. Ему надо то, что непросто и что полезнее людям. Не все это понимают: «Есть на свете один человек...» Да. Есть. Назия утверждает, что жена его не любит. Может быть, она и есть тот человек, который не верит. Тогда, права Назия, тогда она не любит. Когда любят — верят.
Лиза произнесла фразу, которая не удивила Назию: она была убеждена, что Лизе все известно.
— Конечно, — сказала Лиза, — если бы он был музыкант, все было бы гораздо проще.
В сумраке пещеры блеснули глаза Назии.
— Вот как! Он вам сказал!..
Лиза поспешила успокоить Назию:
— Ничего он мне не рассказывал. Сама догадалась.
— Сама? Это как же? Мне бы ни за что не догадаться. Мы вечером соберемся в общежитии. Девчонки. И вот тут уже все про всех обсудим. А еще — только вы никому — я по вечерам к нему под окно бегала слушать, как он играет на пианино. Притаюсь под окном в сугробе и слушаю. Слышно еле-еле. А мне хоть бы и так. Заколею вся, а не ухожу. И боюсь, чтобы кто не увидел. Ведь что тогда будет! Ох, да что ж мне делать-то?!
Все это было изложено на одном горячем дыхании. Как будто захлебнувшись, сбежала с горы к реке и тут остановилась в нерешительности: броситься? нет?
— Выкинь из головы, —  посоветовала Лиза, сама сомневаясь в правильности своего совета.
— Нет!
— А жена? Все вы выдумываете, что не любит. Он ее любит. И она.
— Да нет же. Не любит! Она считает, что он музыкант, что он загубил свой талант на этом строительстве. Она все старалась, чтобы его сняли с работы. И Бакшина об этом просила. Как будто не все равно кого любить? Музыкант он или строитель.
Ну вот, и все стало ясно. Лиза вздохнула глубоко и торжествующе. Все она поняла. Все, что он сказал вчера и что говорил сегодня. Любить только то, что достойно любви. А это оказывается не так-то просто. За такую любовь надо бороться со всеми, а если надо, то и с лучшим своим другом. За все, что по-настоящему любишь, надо бороться. Все очень просто и ясно. Так она и сказала Назии, почти в точности повторив слова, которые сама вчера услыхала на палубе.
Все это Назия выслушала, как прилежная школьница. Задумчиво улыбнулась. Легко сказала.
— Не знаю, может быть, и так. Глупая я, наверное.
Точно так же и Лиза: сначала не поняла, дошло постепенно. Когда это он сказал? Вчера? А, кажется, что прошло много лет. Так много она узнала за этот один только день. Любовь, призвание, труд. Только все это, неразрывно взятое, создает прочное счастье. Так сказал он. А верно ли это? Может быть, хватит одной любви, чтобы пришло все остальное, необходимое для полного счастья?
Засиделись в своей пещере, заболтались, проморгали пароход. Как и обещал Семен Иванович, после дождя с гор скатилось столько воды, что за какой-нибудь час уровень реки сразу поднялся, и пароход без посторонней помощи снялся с мели. Погудел, конечно, для порядка, да и пошел себе.
А Лиза в это время доказывала Назии, как ей необходимо покончить с ее увлечением и чем скорей, тем лучше. Назия только вздыхала, и по всему было видно, что на этот раз она не согласна с Лизой.
— Разгуделся, — сказала Лиза про пароход. — Чего это он?
— Это он сейчас уйдет! — опомнилась Назия. — Бежим! Но пока они выбирались из пещеры, пока добежали до холма, им осталось только посмотреть и обменяться по этому поводу своими наблюдениями:
— Смешной какой пароход издали — маленький.
— Ага. А дым какой большой. Смешно.
Потом они решили, что смешного тут мало. А страшного и того меньше. Подумаешь, событие: отстали. Да тут пароходы почти каждый день. А то и на барже можно. Можно бы и на катере, только... Нет, лучше уж на барже. А интересно, Семен Иванович уехал или тоже остался?
Все их сомнения разрешил Мишка: бежал к ним и орал:
— Их тут по всему берегу ищут! Идут, прогуливаются!..
То же самое сказал им и Семен Иванович, только спокойно. И добавил:
— Через час будьте готовы. Алиев, я пошел на склад. Догоняй!
Голова Алиева торчала из воды, неподалеку от катера. Он купался, стряхивая похмелье. Вот двинулся к берегу, вырастая из воды — большой, лохматый, хмурый.
— Дядька Черномор! — засмеялся Мишка.
Похоже. Только как будто сказочный дядька растерял всех своих богатырей, а заодно и богатырские доспехи — такой у него был обескураженный вид.
Назия крикнула:
— Я уезжаю!
Он ничего не ответил.
Через час, когда Назия с Лизой вышли из дома, Алиев стоял у сходней и хмуро выслушивал, как Семен Иванович говорил.
— Буксир придет к рассвету. Смотри, чтобы грузили без передышки. Обе баржи.
Алиев слушал, поглядывая на окна салона. На дочь он и не посмотрел. Передавая свой чемодан Мишке, она сказала отцу:
— Ты слышишь, приезжай, буду ждать.
Молчание, тяжелое, бакшинское. Назия спросила:
— Приедешь?
Выплескивая на песок мелкую волну, катер заработал винтом и начал разворачиваться.
— Прощай, отец!
Он  помахал  рукой  и,  не  оглядываясь, пошел по берегу, глубоко вдавливая в песок тяжелые сапоги. Назия засмеялась:
— Приедет. Задумчивый стал. Приедет, никуда не денется.
Ветер перекатывался через крошечную палубу, похлопывая по туго натянутому тенту. И Лизу он похлопал по спине, по ногам. Она была одна на палубе, Назия поднялась к Мишке в рубку, Семен Иванович спустился в салон к Бакшину.
Журчит и плещет за бортом вода, и катер пронзает ее и несется вперед. А что впереди? Сияющая даль. А за тем поворотом? Новая даль. А там еще и еще, пока не покажутся Сосновые Горы. А там что? Что ее ждет в совершенно чужом таежном городе? Но ведь и пароход, когда она впервые поднялась на него, тоже показался совершенно чужим. Ей даже захотелось остаться одной, чтобы в одиночестве найти утешение. Прошло неполных два дня, и пароход перестал быть чужим, и появились знакомые, и даже друзья.
И теперь — она с удивлением это отметила — теперь ей совершенно все равно, как ее встретит Игорь. И встретит ли вообще. Важно, что он там, что она его любит, что он показал ей дорогу в неведомый мир, где уже успели рассмотреть какой у него «золотой» характер.
Подошёл вечер. Дали перестали сиять и затянулись голубым туманом. Пропали солнечные краски, полиняло небо, и в нем с особой, хрупкой четкостью вырезалась каждая веточка. Наступила белая ночь.
Из притушенной туманом дали начало выступать и приближаться какое-то новое невиданное перерождение неуемной человеческой мысли. В его основе, несомненно, был пароход: плывет, и у него труба, и дым, и огни, красный и зеленый, как у парохода. Но над всем этим возвышалось что-то совсем уж не похожее на пароход — какие-то колеса, фермы, перила. Человек, который мог это выдумать, определенно начитался научной фантастики. Про Марс что-нибудь.
Катер коротко реванул сиреной и бесстрашно направился прямо к темной массе марсианского парохода. И он в ответ коротко и добродушно прогудел.
Прибежала Назия:
— Не заколела еще? Видишь, земснаряд. Идет Алиевский перекат расчищать.
Катер подвалил к самому борту могуче посапывающего чудовища, от которого, как от живого, шло доброе тепло, попахивающее нефтью. Гремя сапогами по железной палубе, пробежал матрос. Он ловко поймал чалку, брошенную ему Назией с носа катера.
Лиза прижала к груди похолодевшие вдруг ладони: Игорь? Все кругом покачнулось и на миг растворилось в молоке белой ночи. Нет. Просто очень похож. Он протянул руку, помогая Семену Ивановичу подняться на палубу земснаряда. Теперь ясно видно: и не он, и не похож. Просто какой-то другой. Юноша безумный. Теперь это ясно видно.
— Ясно? — требовательно спросил Семен Иванович, невидимый среди каких-то механизмов на палубе земснаряда.
Ему ответил басовитый голос:
— Ясно-понятно. На том и стоим, чтобы возглавлять.
— Возглавлять! А воодушевлять? Учти и запомни: мало быть головой дела, надо быть и его душой! Тогда все будет без ошибки.
Скоро он вернулся. Катер снова полетел в белый сумрак северной ночи.
— Сейчас догоним пароход, — сказал Емельянов, усаживаясь на диванчик напротив  Лизы, — а на рассвете — Сосновые Горы.