1964 №1

1.
Стаями проплывают над Акагуртом облака — летом со стороны Уральского хребта, а в зимние месяцы унылыми караванами  тянутся от холодного Карского моря. День проходит за днем, люди незаметно старятся, подрастает молодежь. Какие-нибудь четыре или пять лет — срок, казалось бы, невеликий: деревня стоит там же, где она стояла, речка Акашур  бежит по привычному руслу, и люди в деревне живут те же. Но вглядишься повнимательнее и замечаешь, у того на лице легла паутинка морщин, у другого в волосах проглядывают серебристые нити. Зато вот этот парень, лишь вчера бегал босиком, а сегодня на гулянках, что устраиваются  на холме Глейбамал, ломающимся баском заговаривает с девчатами, в месяц, раз аккуратно наведывается в районный центр Акташ и подстригается «под полубокс»... Да, если вглядишься повнимательнее — замечаешь перемены.
Когда-то смеялись, что акагуртский мужик, прежде чем срубить в лесу дерево, семь раз обойдет вокруг него, выкурит три трубки самосада, и лишь потом возьмется за топор. Может, и было так когда-то, но за последние несколько лет в Акагурте произошли большие перемены: появилось электричество, во всех домах шумит радио; за речкой ровными рядами уселись новые нарядные дома, там живут сплошь молодые семьи. Некогда стало акагуртцам по семи раз обходить вокруг дерева, и уж совсем недосуг выкуривать много трубок. Жизнь стала торопливой, и ой-ёй. как надо спешить, чтоб не отстать от нее!
Лишь в одном доме — там, где живет семья Кабышевых — за последние четыре года словно бы ничто не изменилось. После того, как Макара Кабышева задавило в лесу деревом, единственный его сын Олексан уехал в город учиться. Мать со слезами уговаривала его остаться, чуть в ногах не валялась, но сын стоял на своем: «Поеду, и точка. Поздно отговаривать, я слово дал...» А мать не унималась: «Дур-но-ой, ты что задумал, кого спросился? Родную-то мать спросил? Кроме тебя, людей, что ли, не найдут? И как такое хозяйство бросишь, на кого? Да разве я одна справлюсь... Дурно-ой, Олексан!»
Сын упрямо отмахивался: «Если не сейчас, все равно потом уехал бы! Не могу я больше здесь оставаться, понимаешь, не могу! Жить, по-вашему не умею, да и не хочу я! Ты пойми меня, мама! Может, потом поймешь...» С тем и уехал. Зоя даже не вышла провожать сына, осталась сидеть в комнате, не видимая за ситцевой занавеской, побелевшими губами шептала: «Уехал, уехал... Ладно, иди уж, иди, коли хорошая жизнь тебе «е нравится. Иди, хлебни горюшка-то! Осто , проклятые люди, сына от матери увели!..»
Оставшись одна, Зоя на все махнула рукой, казалось, потеряла всякий интерес к своему хозяйству. Случалось, по два-три дня не топила печь, не варила, ела всухомятку или подогревала на таганке вчерашние щи... Тишина поселилась в доме, будто нежилой он. Зоя хоть и делала кое-что по хозяйству, но двигалась точно во сне: выйдет в чулан или раскроет дверь амбара, а у самой в голове неотступные думы о сыне: бросил, бросил родную мать, не вернется больше Олексан... Очнувшись, всплескивала руками, бормотала вслух: «Дай-ка вспомнить, зачем это я пришла сюда? Э-э, хотела немножечко муки просеять, вот и сеяльницу в руках держу. Запамятовала начисто...»
Но проходили дни, и мало-помалу Зоя стала успокаиваться. Нет, Олексан не забыл свою мать, в начале каждого месяца колхозный почтальон приносил ей переводы. Хоть и небольшие рубли, а все ж деньги! В чужом, незнакомом городе Олексан помнил о матери, заботился о ней. И подобно тому, как с наступлением первых теплых дней от корней прошлогоднего куста полыни отрастают новые побеги, точно так же в душе Зои росла, крепла уверенность: Вернется Олексан! Бог даст, образумится, не оставит родную мать вековать одну. И впрямь, подумать только: как можно бросить такое хозяйство! У Кабышевых дом — полная чаша, все в деревне завидуют... Добро не ворованное — своим горбом нажито!»
Бесконечное множество дум передумала Зоя долгими темными ночами. Наконец решила, что лучше ногам болеть, нежели голове, и отправилась в соседнюю деревню Бигру, к знакомому старику. Старик этот слыл очень сведущим человеком, гадал и предсказывал судьбу, а также указывал людям, где искать пропавшую скотину. Зою он по давнему знакомству принял хорошо, погадал на хлебной горбушке, а от слов его в груди у Зои будто теплое масло разлилось: старик уверил ее, что сын непременно вернется домой, а самой ей предстоит прожить долгую и хорошую жизнь, и будет у нее большая семья полон двор скотины и прочего добра.
— Осто, осто, слава богу!— сказала на прощание Зоя, торопливо сунув в руку старика смятую рублевку и пяток яиц.
«Коли пришла в такую даль, зайду-ка к свату Гирою, давно не виделись,— решила Зоя.— Хоть и дальняя родня, а все-таки не чужие. Чай, не обидятся, не объем их...» Сват Гирой и жена его Одотья встретили ее приветливо, угостили чайком, а заодно поделились своею радостью: дочка Глаша нынче закончила институт и получила учительское звание. Дело, конечно, хорошее, да вот беда: Глашу направляют работать в другой район.
— Хорошо бы устроить ее поблизости,— вздыхал сват Гирой.— Кто знает, как оно обернется... Растишь, растишь их, и самому же заботы. Ах, беда, беда...
Зоя слушала сетования свата, и тут ее словно озарило. Торопливо отставила блюдце с чаем. «Вот оно, судьба сама навстречу идет. Олексан приедет, и надо его свести с дочкой свата Гироя! Тогда он никуда больше не уедет, пустит корни в своем хозяйстве!»
Глаши дома не оказалось, и Зоя терпеливо дожидалась ее прихода. Выпили почти полсамовара, когда, наконец, вернулась хозяйская дочь. Зоя неприметно, но очень внимательно приглядывалась к ней, и окончательно укрепилась в своем решении. Глаша оказалась видной с лица и здоровой девушкой, держалась просто, на вопросы родителей отвечала приветливо, с гостьей также обращалась по-простому, без всякой гордыни. А ведь не какая-нибудь колхозная доярка — учительница с высшим образованием! Сразу видать: у хороших родителей не бывает плохих, детей.
Перед тем как распрощаться, Зоя будто бы невзначай заметила:
— Верно, верно, сват Гирой, кому охота услать родное дитя в чужие края! Дети — они как птенчики: отрастут крылышки, и поминай, как звали... Бог даст, сыщется место поблизости, рядом с родительской крышей. Вот и Олексан мой вскорости должен вернуться, весной заканчивает свое учение...
Сват Гирой оказался человеком сметливым, он сразу догадался, куда метит гостья. Он тут же, как раз, кстати, вспомнил, что за ними имеется давнишний должок: сами они однажды гостевали у Кабышевых, а в ответ до сих пор еще не приглашали. Давно собирались, да всякий раз по разным причинам откладывали. Теперь уже никак нельзя откладывать дальше...
— Весной, как управятся с сеном в колхозе, каждый год праздник устраивают. Вот и приезжай вместе с сыном, сватья Зоя. Иначе друг друга можно совсем позабыть... В старину деды наши душа в душу жили... Так что весной на праздники вас в гости ожидаем!
***
По дороге домой Зоя готова была запеть от избытка радости, без конца удивлялась прозорливости старика-знахаря: «А ведь верно угадал он! Предсказания-то уже начинают сбываться. Мол, большую семью будешь иметь... Осто, великий боже, дай такого счастья! Самой-то мне теперь немного надо, лишь бы своими глазами полюбоваться на счастье сына!»
*   *   *
Весной, когда в Акагурте посевная горячка шла уже на убыль, в родную деревню вернулся Кабышев Олексан. Во внутреннем кармане пиджака, для надежности аккуратно заколотом булавочкой, лежало новенькое удостоверение о том, что он, Кабышев Олексан Макарович, окончил трехгодичную школу механизации, и ему присваивается квалификация колхозного механика по сельскохозяйственным машинам...
Едва Олексан успел приоткрыть калитку, как встречь ему метнулась серая лохматая овчарка. До тугого звона, натянув проволоку, она рвалась с цепи, задыхаясь от злобы, хрипло рычала.
— О-о, Лусьтро, неужто не признал? Свой ведь, свой!
Услышав полузабытый знакомый голос, пес перестал рычать и нерешительно замахал хвостом. Спустя минуту окончательно признал долго отсутствовавшего хозяина и, виновато повизгивая, пополз к Олексану. Поласкав собаку, Олексан поднялся на высокое крыльцо, потянул на себя дверную ручку, чужим голосом проговорил:
— Здорово живете! С дороги переночевать пустите?
Из-за перегородки выглянула мать, завидев сына, схватилась за сердце:
— Осто, Олексан, неужто приехал? Ой, сердце мое...
Ткнувшись лицом в широкую грудь сына, она несколько раз всхлипнула, острые ее плечи судорожно вздрогнули. Олексан легонько обнял мать и тут же осторожно высвободился из ее объятий.
— Ну, зачем так, анай ... Видишь ведь, вернулся...
Потом он несколько дней отдыхал, в охотку возился по хозяйству: подшил новыми досками подгнившую крышу бани, починил изгородь в саду. За три года здесь ничего не изменилось, словно время стороной обходило усадьбу Кабышевых. Двор обнесен высоким,  выше человеческого роста забором, без единой щелочки. Отец не любил, когда во двор заглядывали чужие... Зашел Олексан в хлев и с удивлением подумал: «Ого, мать одна жила, а скотины не убавилось! Корова с теленком, пять овец... А куриц даже больше стало. Что она, собирается на базаре мясом торговать?» В шутку сказал об этом матери, та укоризненно посмотрела на него, строго поджала и без того тонкие, бескровные губы:
— Верно-то верно, да не все, сынок! Вон, в деревне многие сдали своих коров на ферму, а теперь молока в глаза не видят. Поначалу обещали с три короба: мол, из колхоза будете получать дешевое молоко, не надо самим за коровой ходить. Обещанная-то шапка на голову не лезет!.. Коль своего нет, чужим сыт не будешь, сынок!
Давняя мысль, угнездившаяся в Зоином сердце, не давала покоя: «Ну вот, сын приехал, пора ему начать жить по-настоящему... Чтоб душой прирос к родительскому гнезду, а то, чего доброго, дурные люди снова переманят на свою сторону. Пора, пора ему свою семью заводить! Упустишь срок — приведет Олексан в дом какую-нибудь телятницу, вон, сколько их на фермах, одна другой горластее. А посмотреть — у самой, может, одно-единственное платьишко, и то худое... Хоть Олексан против дочки свата Гироя поменьше учился, зато характером рассудителен и умом вышел, и здоровьем не обижен. Точно хорошее, без единой червоточинки, яблочко! Девушки нынче, хоть и с образованием, за любого зажмурившись, идут, лишь бы к месту определиться...»
В один из дней Зоя, зорким глазом приметив, что у сына хорошее настроение, нарочито ласково сказала:
— Олексан, сынок, ты, должно быть, по людям соскучился? Нас с тобой в Бигру, к свату Гирою давно в гости приглашают. Мы им не чужие, по дедушке близкая родня. Съездим, может, сынок? Люди они хорошие, познакомишься...
Олексан подумал: «Почему бы не съездить? Мне скоро к работе приступать, тогда уже не до гостеваний будет...»
На другой день они выехали в Бигру.
Встретили их, действительно, как самых дорогих гостей, усадили в красном углу. Зоя устроилась рядом, а с другого бока соседкой Олексана оказалась хозяйская дочь. Вначале Олексан рядом с незнакомой девушкой чувствовал себя стесненно, смущался ее взгляда. Хозяин, заметив смущение гостя, догадливо обратился к дочери:
— Глаша, принеси-ка Олексану Макаровичу чистое полотенце! Жарко в избе, печку чересчур натопили...
Глаша вытянула из-под рукавчика расшитый платочек и, чуть улыбнувшись, положила на колени Олексану. Тут они впервые встретились взглядами, в глазах девушки мелькнуло задорное: «Ну, что же ты?.. Видишь, у нас все очень просто!» Выпив налитый до краев стакан крепкого самогона-первача, Олексан почувствовал себя свободнее, заговорил о чем-то с хозяином. Глаша то и дело поглядывала на него, в ее глазах чудилось насмешливое: «Можешь придвинуться ближе, я не кусаюсь... Ты мне нравишься». После второго стакана Олексан заговорил с соседкой...
Заметив, что у молодых дело пошло на лад, Зоя умиленно проговорила:
— Осто, сват Гирой, сватья Одотья, как посмотрю на наших детушек, так будто и сама молодею на тридцать лет... Дай господи нам весь век в одной горсточке прожить!
— Золотые слова, сватья Зоя! — эхом отозвался сват Гирой. Гостеванье затянулось допоздна, радушные хозяева уговорили Зою с Олексаном остаться переночевать. Олексану постелили в чулане, хозяин сам вышел проводить его. Под хмельком сват Гирой надумал показать гостю «свое житьишко», как он сам сказал: завел Олексана в амбар, ткнул носком сапога в стопудовый ларь, полный чистого зерна, затем повел по хлевам, и, наконец, потащил в огород, к ульям.
— Грех обижаться на житьишко, Олексан Макарович. Слава богу, без хлеба не живем, среди людей в последних не ходим, сам видишь. Жаль вот, сына бог не дал, одна-единственная дочь, Глаша. Все, все ей останется! Для дочери ничего не пожалею, последнюю рубашку с себя сниму!
Укладываясь спать в темном чулане, Олексан с улыбкой подумал: «Хм, расхвастался старик своим «житьишком». А на кой черт мне его добро? Чудак... А Глаша ничего себе, хорошая... Красивая и рассудительная. Такая любому понравится...» Уснул он не скоро, беспокойно ворочался в постели: голова слегка кружилась от выпитого первача. Сквозь полусон услышал, как осторожно скрипнула половица, чья-то ладонь мягко коснулась его плеча.
— Ой, Олексан, ты не спишь? А я... забыла в чулане свой платок... В темноте смутно белели Глашино лицо, руки. Она была совсем
близко. Олексан, не помня себя, схватил девушку за руку и притянул к себе. Она будто ждала этого, податливо шагнула к нему, пригнувшись близко, горячо задышала ему в ухо: «Тише, милый, в доме не спят...»
...Давно не помнили в Акагурте такой свадьбы, что была осенью у Кабышева Олексана! Со стороны жениха к невесте приехали на шести упряжках, два дня и две ночи в Бугре дым стоял коромыслом. А потом веселье продолжалось в Акагурте. Ради такого случая Зоя не поскупилась: три стола, поставленные в ряд, ломились от всякой всячины. Посмотреть на невесту пришла, чуть ли не вся деревня, в дом было не пробиться, люди толпились в просторных сенях, жадно вытягивая шеи, во все глаза смотрели в раскрытые настежь двери. Олексан пригласил на свадьбу своих прежних друзей по тракторной бригаде, пришли почти все: Башаров Сабит с женой Дарьей, Мошков Андрей, Ушаков... Агроном Галина Степановна тоже пришла, но вскоре заторопилась, кивнула Олексану: «Будьте счастливы!» — и убежала. Олексан двинулся, было удерживать ее, но Зоя оказалась настороже:
— Ладно, Олексан, коли, человек не хочет с нами веселиться, силком не удержишь! С нас остальных хватит!..
Сват Гирой захмелел, пробравшись к зятю, обнял его и заплакал пьяными слезами:
— Олексан, затек дорогой, послушай меня... Золотая она, моя Глаша, чистое золото отдаю тебе! Мотри, береги ее. В приданое за ней даю годовалую телку, двух ярочек и пару гусей. Слышь? Для родной дочери Самсонов Григорий жизни своей не пожалеет... У Глашеньки одних платьев полный сундук! А ты знаешь, как оно нажито, добро-то? Эх, Олекса-а-ан, сынок, ты должен  Глашу, на руках носить, понял?
Долго длилось веселье в Акагурте, катались по улицам на парных упряжках, разукрашенных цветастыми полотенцами, ходили с гармошкой, плясали до ломоты в ногах: «Пой, веселись, молодость раз в жизни бывает!»
На новом месте Глаша освоилась быстро. Сразу же после свадьбы она старательно- прибрала в доме, свекровкину кровать перетащила за перегородку, а в горнице закрасовалась, заиграла никелированными шишечками ее собственная полутораспальная кровать.
Глаша сняла с окон ситцевые занавески, вместо них повесила свои, из тонкого тюля; расстелила на полу цветные дорожки, а на стене возле своей койки аккуратно укрепила большой ковер, на котором лихо мчалась тройка с седоками. Оставаясь дома одна, Зоя подолгу рассматривала и перебирала в руках эти дорогие и красивые вещи. В такие минуты сердце ее до краев переполнялось ликованием: «Богатая попалась невестка, слава богу! Другая, может, в одном поношенном платье на все готовое пришла бы, а у Глаши все свое!» Радуясь удачной женитьбе сына, Зоя в то же время чувствовала, что теперь ей придется посторониться, уступить место новой хозяйке.
Так оно и случилось. О чем бы ни решали в семье, последнее слово — за Глашей: что она скажет, так тому и быть. Олексан с матерью соглашаются. Зоя часто удивлялась: «Смотри-ка, вроде бы еще совсем молодая, а во всем порядок понимает. Верно, говорят: каково семя, таково и племя... О свате Гирое ничего плохого не скажешь. Не чужим — своим трудом сколотил дом».
Между собой Олексан и Глаша ладили. И мало-помалу жизнь в семье Кабышевых вошла в прочное русло: утром Глаша уходила в школу, Олексан спешил в тракторную бригаду, Зоя оставалась домовничать. И казалось, ничто не могло нарушить это спокойное, размеренное течение их жизни. Даже окна кабышевского дома блестели на солнце довольством и благополучием

2.

Вообще говоря, умершие — народ спокойный, но раз в году они способны причинить людям немало бед. В одну из темных весенних ночей души умерших выбираются из могил и принимаются куралесить, и если не уберечься от них заранее, то могут здорово напакостить живым. Например, им ничего не стоит напустить порчу на скотину и на малых ребят, нарушить мир и согласие в дружной семье; а найдутся и такие озорные, что возьмут и насыплют соли в квашенку или сделают так, что вчерашнее, молоко за ночь превратится в простоквашу... Видно, такой уж у них нрав: хоть раз в году навредить живым! И не спасут от них в ту ночь ни запоры, ни замки: мстительные умершие родственники, а то и просто чужие все равно пролезут в малейшую щелочку. Уберечься от них можно лишь одним - единственным способом: стоит над каждой дверью, над каждым окошком в доме воткнуть зеленую веточку можжевельника — и тогда ночные пришельцы не смогут проникнуть в дом. Большую силу имеет против духов и нечистых сил обыкновенная веточка колючего можжевельника!
Расскажи об этом нынешней молодежи — не поверят, или хуже того — на смех поднимут. Ни в бога, ни в черта, ни в покойников они не верят. А спросите у акагуртских стариков — они с большим знанием дела расскажут, сколько и каких видов всякой нечисти водилось в былые времена. К примеру, в каждом доме обязательно водился свой домовой, и если семья перебиралась в новый дом, то сзади к телеге на веревочку привязывали старый лапоть: в нем ехал домовой... В каждой конюшне жил свой «хозяин», это он заплетал гривы лошади в немыслимые узлы. Кроме того, в банях, амбарах, по соседству с добрыми людьми, водилось множество другой нечисти. Леших, шайтанов, колдунов, привидений... всех и не перескажешь! Легко сказать, а в старые времена от них людям не было житья, проходу человеку не давали. Нынче они что-то попритихли, не показываются в открытую, а то бывало... Э-э, да ведь молодежь все равно не поверит!
За два дня до той ночи, когда души покойников должны начать свои пакости, Зоя сходила на холм Глейбамал, где в изобилии топорщились корявые кусты можжевельника. В кровь, царапая руки, наломала зеленых веточек, крадучись от людей, задами вернулась домой и принялась - втыкать спасительные веточки в каждую щель над дверьми, окнами. Над входной дверью воткнула самую большую ветку и с облегчением вздохнула: «Осто, великий боже, не оставь нас своими милостями...»
Вскоре вернулась из школы Глаша. Заметив можжевеловые ветки, она улыбнулась свекрови:
— А-а, старого обычая держитесь, мама? У нас дома тоже так делают...
Зоя улыбнулась в ответ:
— Деды обычай берегли, не нам их забывать. Обычай-то, дочка, старше закона... Да вы на нас не смотрите, живите по-своему.
Зоя опасалась, что невестка рассердится и прикажет выбросить вон чудодейственный можжевельник: все-таки она учительница, образованная, не захочет из-за свекрови позориться перед людьми. А она даже - словом не попрекнула. Видно, научил ее сват Гирой уважать старых, людей и старинные обычаи.
Олексан с работы вернулся поздно вечером. Молча скинул с себя замасленную одежду, долго возился за печкой возле умывальника, взявшись за полотенце, коротко бросил:
— Поесть чего найдется? Зоя суетливо заговорила:
— Найдется, как не найтись! Сегодня, Олексан твой любимый тыкмач  сварила. В печи он, должно быть, еще не успел остыть, собери на стол, кен...
Зоя, конечно, могла бы сама собрать сыну, поесть, но она нарочно удержалась: «Пусть-ка жена за ним походит... Олексан сегодня хмурится, с чего бы? Может, опять на работе не ладится. Осто, нисколько  он   себя  не  жалеет,  готов  пополам   разломиться  из-за своей бригады!».
Олексан молча хлебал из чашки. Глаша сидела поодаль на лавке, склонившись над шитьем. Она неприметно взглядывала на мужа, и волна нежности охватывала ее. «Подойти бы сейчас к нему, сесть рядышком и поцеловать... И спросить его: отчего ты, Олексан, такой хмурый, неприветливый, или сердишься на кого?
И сказать: не хмурься, милый, посмотри на меня, улыбнись! Вот я сижу рядом с тобой, ведь я люблю тебя...» Но как подойти к нему, как рассказать о своих чувствах? Нет, не смеет она этого сделать, потому что заранее знает: Олексан осердится, оттолкнет ее холодным взглядом. Или скажет: мол, нашла время лизаться...»
Глаше хотелось обнять Олексана, обвить руками его загорелую шею т крепко, крепко поцеловать. Или прижаться лицом к его груди и слушать, как ровно и сильно бьется его сердце. И пусть бы Олексан мягко гладил ее волосы и шептал ей: «Глаша, от твоих волос — удивительный запах. Даже не знаю, как передать словами... его ни с чем не сравнить!» Ведь было же такое, было! После женитьбы Олексан не сводил с Глаши влюбленных глаз. Правда, ласкал он ее неумело, однажды признался с виноватым видом: «Ты не обижайся, непривычный я к этому, не умею... У нас в родне все такие...» Нет, Глаша ничуть не обижалась на мужа: ведь одними ласками да обнимками на свете не проживешь. Она постепенно стала привыкать к характеру Олексана и научилась ценить его редкие, скупые ласки: стоило Олексану мимоходом потрепать ее по плечу, и она была счастлива. Но последнее время Олексан как-то замкнулся в себе, перестал обращать внимания на жену, будто ее и вовсе нет. Живут в одном доме, а словно чужие. Если б только он знал, как она ждет, как не хватает ей иногда его крепких мужских объятий!
Вначале Глаша была уверена, что их совместная жизнь с Олексаном пойдет ровно и гладко, точно по стеклышку. Ничто не предвещало на их пути ямин и ухабов. Только, видать, кто-то из них по неосторожности ударил по стеклышку, и оно потрескалось. Уже несколько раз они ссорились, говорили друг другу тяжелые, обидные слова. После этих ссор обоим становилось стыдно, и они поспешно заглаживали, замазывали трещинку, но спустя некоторое время злополучная трещинка появлялась в другом месте.
Когда, из-за чего они не поладили впервые? Глаше хотелось бы навсегда вычеркнуть из памяти тот злосчастный день, но, видно, так устроено сердце человеческое, что все хорошее быстро растворяется в нем, точно сахар в горячем чае, а плохое остается и, стоит сделать неосторожный шаг — плохое это впивается в сердце, напоминая о прошлых болях...
Вот и Глаша — не хотела бы, а помнила о том дне. Было так: учителя из Ака-гуртской школы вместе с ребятами пошли на прополку колхозного льна. А Глаша сказала, что свекровке нездоровится, отпросилась у директора, и до самого вечера провозилась в своем огороде: окучивала картошку. К вечеру она от усталости валилась с ног, но с затаенной радостью думала: Олексан вернется с работы и удивится, что она одна успела сделать так много. А может, на радостях, даже обнимет ее... Все-таки он должен понять, не ради чужих, для самих себя она старалась! А вышло совсем иначе. В тот вечер Олексан еще ни о чем не знал, а на другой день,
придя с работы, исподлобья метнул на жену недовольный взгляд и обжег ее вопросом:
— Почему тебя не было вчера на прополке?
Глаша не успела рта раскрыть — вмешалась свекровка.
— Помолчал бы ты, Олексан! Глаша, вон, одна во всем огороде управилась, не будь ее...
Олексан не дослушал, с неожиданным бешенством в голосе стал кричать на женщин:
— Вот, во-о-от! Подавитесь вы своим огородом! Люди в глаза мне тычут!..
Зоя попыталась, было заступиться за невестку, но Олексан грубо обрезал ее:
— Анай, не вмешивайся! Тебе всегда мало! А Глаша... У нее своя голова на плечах, неужто не понимает?
— Ой, Олексан, я ведь хотела, чтоб...
— Хотела, хотела! Мало ли чего хотела, а получилось что?
Не договорил, махнул рукой и мрачно замолчал. Дня три после той ссоры ходил туча тучей. Ой, лучше бы совсем не было того злосчастного дня!


Бремя постепенно затянуло, заткало паутиной эту первую трещинку, оба избегали вспоминать о ней, и жизнь в доме Карбышевых снова вошла в привычное русло. Олексан спозаранок спешил на работу, порой даже на обед не приходил—питался с трактористами, в колхозной квартире. Вечерами он возвращался поздно, торопливо хлебал чуть тепленький суп и подолгу засиживался с газетами, книжками. Глаша не раз замечала: сидит за книгой, будто читает, а сам смотрит и смотрит в одну точку, строк не видит. Думает о чем-то своем... Однажды сказал:
— Завтра с утра я поеду на станцию. На базу поступили коленчатые валы для трактора, надо обязательно получить, иначе другие колхозы разберут.
Оставив шитье, Глаша подняла глаза на мужа.
— Что ж, если так надо, поезжай, Олексан. А на чем доберешься? — Председатель пообещал свою машину. Да я не об этом, Глаша...
Счет в банке закрыт: все деньги описали РТС за ремонт. А коленчатый вал надо получить во что бы то ни стало, он нам позарез нужен: трактор третий месяц стоит... Может, ты на время ссудишь нам своих денег? Понимаешь, я обнадежил ребят... А, Глаша?
В первую минуту Глаша растерялась — настолько неожиданной была просьба Олексана. Она молча отвела взгляд, и какой-то голос принялся торопливо и ехидно нашептывать ей: «Вот так просто ты отдашь свои кровные деньги? Дурой будешь, после пожалеешь! Ха-ха, какое твое дело до ихнего коленчатого вала? Вспомни, как бережливо копила ты деньги, откладывала из каждой получки, чтобы купить в Акташском раймаге давно приглянувшееся пальто! Неужели теперь ты откажешься от своей давней мечты? Коленчатый вал на себя не наденешь! Сейчас самое время нарядно одеваться, а потом состаришься — кому ты нужна будешь? А Олексан — разве он не хочет видеть свою жену красиво одетой? Других мужья одевают точно куколок, а этот... помешался на каком-то коленчатом вале!.. Должно быть, эта железная штука для него дороже, чем ты!»
Но вслух она сказала другое:
А как же, Олексан... ведь нам тоже на что-то надо жить? Если отдать деньги, еще неизвестно, когда вернут. Отдашь руками, а искать придется ногами.., Наверное, найдутся другие, у кого можно занять. Почему обязательно должны мы? И потом...
В голосе Олексана послышались нетерпеливые нотки, заметно горячась, он перебил жену:
— Не для чужого дяди прошу — для своего же колхоза! Поступят деньги за сданное мясо... Может, завтра поступят. Завтра и рассчитаются с тобой.
Низко опустив голову и не глядя на Олексана, Глаша дрожащим голосом взмолилась:
— Ой, Олексан, зачем ты меня неволишь? Я хотела кое-что для себя купить. Разве мы виноваты, что у колхоза нет денег!
С трудом сдерживаясь, он угрожающе процедил сквозь зубы:
— Значит, не дашь?
Готовая заплакать, Глаша скривила губы, в отчаянии выкрикнула:
— Олекса-а-ан, пожалей меня! Не могу я, слышишь, не могу!
Олексан рывком шагнул к ней, взмахнул рукой, точно готовясь ударить. Испуганно вскрикнув, Глаша закрыла лицо руками и вся сжалась в ожидании удара. Олексан сгреб Глашино шитье и, не помня себя, швырнул под ноги, наступил сапогом на белоснежное тряпье.
— Ух, ты...— грязное ругательство сорвалось с его губ.— Скупердяйская порода! Не зря говорят, что отец твой из-за своего дерьма готов удавиться!
— Олексан, шайтанов сын, опомнись!— раздался окрик. Олексан обернулся —перед ним стояла мать.
Сын угрюмо покосился на ее искаженное испугом и гневом лицо, молча отвернулся и, отойдя к окну, уставился на улицу невидящим взглядом. Зоя подсела к невестке и, поглаживая ее по плечу, принялась успокаивать:
— Осто, осто, и когда вы успели рассориться, чего не поделили! При нашем достатке не умеете жить, прости господи...
Почувствовав поддержку, Глаша осмелела, глотая слезы, принялась торопливо выкладывать перед свекровью свою обиду:
— Олексан просит у меня денег... Колхозу, видишь ли, деньги понадобились... Не для них копила! Ой, сердце мое, что ж мне теперь делать?
Не оборачиваясь, Олексан через плечо зло бросил:
— Силком, что ли, отбирают у тебя! Ешь свои капиталы с медом, только не подавись!
Вкладывая в слова всю свою обиду и горечь, Глаша со слезами в голосе стала выкрикивать в спину мужа:
— Деньги мои, что хочу, то и делаю! Небось, сама зарабатываю! Тебе, конечно, легко: придешь с работы — еда на столе, одежда постирана. На готовом-то легко прокатываться! А спросил хоть раз, откуда все это берется? Думаешь, само в руки идет?
Видя, что сын не отвечает, Зоя тоже принялась увещевать его:
— Э-э, сынок, сынок, люди завидуют нашему житью, а ты своими .руками рушишь свое счастье! Жить бы вам на зависть всем в любви да мире... Дом — полная чаша, чего еще тебе надобно? Послушай, о чем толкует жена. Правду она говорит, о доме, о хозяйстве ты и думать забыл, одно на уме: колхоз да бригада, бригада да колхоз! Людям сделаешь добро, а сам, гляди, как бы с сумой не пошел! Колхоз большой, на него не напасешься... Стыда у них нет — готовы последнее у человека выманить! Сами, небось, не спешат отдать тебе заработанное, а просить «ни быстрые...
Олексана прорвало:
— Отдадут, все до копейки отдадут, дай срок! Раз есть за что получить, значит, отдадут сполна! К чему этот разговор? А тебе все мало, готова в две глотки хватать!
— Осто, Олексан, это про родную-то мать! Господи, дожила, от сына такое слышу.. Да ты и мальчишкой не очень-то о родителях заботился, готов был последнее чужим отдать... Живи, как знаешь, только от Глаши отступись, не требуй с нее!
Олексан промолчал.
Около полуночи лампа трижды мигнула: электрик на станции напоминал акагуртцам, чтобы не очень засиживались. Неслышно ступая, Глаша принялась готовить постель. Олексан искоса поглядывал в ее сторону, с раздражением думал: «Готова на коленях молиться на свое добро!» Его раздражало то, как она аккуратно, привычно и бережно разбирает свою постель. Вот с пышных, набитых отборным гусиным пухом подушек (подарок матери к свадьбе) сняла кружевную накидку, аккуратно отложила в сторонку. Затем сняла с перины голубое шелковое покрывало, сложила вдвое, затем вчетверо и повесила на спинку стула. Потом наступила очередь кружевного подзора, затем еще и еще чего-то... Олексану порой начинало казаться, что все эти вещи исполнены к нему скрытой вражды. В первое время после женитьбы он с опаской и со смущением ложился в постель: прежде не приходилось спать под шелковыми, прохладноскользкими пододеяльниками. Глаша предупреждала его: «Олексан, не мни белье, недавно выглажено... Олексан, занавесочку поправь!» Это бесило Олексана: нельзя же из-за вещей самому ходить на цыпочках! И вместе с тем — соглашался. Глаше, конечно, очень приятно, когда акагуртские женщины, зайдя к Кабышевым, восхищенно всплескивали руками: «Осто-о, к вам зайдешь и обратную дорогу забудешь! Ой, и кто это у вас мастерица вышивать такие наволочки?» Глаша бывала, польщена похвалой, на лице у нее от удовольствия вспыхивал румянец, но она не выказывала радости и нарочито равнодушно объясняла. «Ах, эти... Эти я вышивала еще в девушках. Не особенно удачные узоры получились».
Глаша бесшумно разделась и легла.
Олексац еще долго сидел один. Давно погасло электричество, он зажег керосиновую лампу. Мысли беспорядочно перескакивали с одного на другое. Как бы там ни было, а завтра нужно ехать на станцию, и надо любыми путями достать денег. Вот только где? Может, попросить у дизелиста Сабита? Парень он хороший, не откажет. Собирается покупать мотоцикл, значит, деньги у него имеются. Ну что ж, он согласится подождать. И жена у Сабита — хорошая, живут дружно, от людей не прячутся.
Перед тем как лечь спать, Олексан, осторожно ступая, чтобы не разбудить спящих, вышел в сени; опершись спиной о столб крыльца, выкурил подряд несколько папирос. В окошке соседнего дома — у тети Марьи — горел свет, на белую ситцевую занавеску падала тень от чьей-то головы. «Наверно, Галя, агрономка»,— подумал Олексан. Невольно вспомнил недавнюю встречу в поле. Поговорили о делах, а потом Галя неожиданно спросила: «Как живешь, Олексан, с молодой женой?» Олексан смутился, глядя поверх Галиной головы, пожал плечами: «Живем — хлеб жуем. А если скажу плохо — поверите?» После он пожалел: не стоило открываться перед чужим человеком. Ведь она спросила просто из любопытства... И потом — кто она ему? Просто так, знакомая по работе...
Олексан против своей воли неотрывно смотрел на сводящееся окно, и внезапно быстрая и острая мысль обожгла его: «А если бы на месте Глаши... была она?» Но он тут же погасил эту мысль.
Несколько лет тому назад Олексан с затаенной влюбленностью посматривал на нового агронома, и в школе механизации частенько вспоминал о ней. ,Конечно> об этом он никому не проронил ни слова, а Гале—тем более. Думалось: «Рассмеется в лицо, скажет: по одежке протягивай ножки. В самом деле, какая они пара: она — агроном, с высшим образованием, а он кто? Простой тракторист, восемь классов образования... Правда, у Глаши тоже диплом имеется, но она пошла за него, не посчиталась. Говорила, что идет за него по любви. Кто знает, может, так оно и было, только любовь эта быстро кончилась, ушла вся, точно вода в сухой песок... А может, и не было вовсе этой любви?»
Тень на занавеске шевельнулась, ушла в сторону, свет в окне погас. Кинув окурок под ноги, Олексан вернулся в дом.
В доме — тихо, душно. На улице тепло, можно бы спать с раскрытыми окнами, но у них издавна привыкли спать, закрывшись наглухо. Зоя не раз предостерегала: «На ночь запоры проверить не вред: неровен час, воры заберутся».
Большие часы в резном черном футляре,— память от деда Камая,— четко и сухо рубят время на секунды и минуты. За перегородкой мерно посапывает мать. Глаша спит, повернувшись лицом к стене. Олексан разделся и, стараясь не разбудить жену, лег рядом, закинув руки за голову. И уснул под неторопливое шарканье дедовских часов.
А Зоя не спала. Она пробудилась от осторожного скрипа дверей, слышала, как укладывался Олексан, и сон больше не шел к ней. Не шевелясь, лежа в постели, в десятый раз беззвучно шептала про себя: «Осто, великий светлый боже, не оставь нас своими милостями! Убереги сына от дурных людей! Может, злые люди из зависти напустили на него порчу, вселили в его сердце гнев и злобу? Пусть эти наговоры падут на них самих. Сделай так, великий боже!»
Крепко верила Зоя, что можжевеловые веточки уберегут ее дом и семью от злых духов. Не сбылись ее надежды: в памятную ночь, когда души умерших творят всякие пакости живым, в семье Кабышевых вспыхнула ссора. Видно, отыскали-таки нечистые щелочку, не побоялись колючих веток можжевельника...

3.

Олексан сидел рядом с шофером в тесной кабине председательского» газика, опустив боковое стекло, неотрывно смотрел на знакомые поля. По памяти узнавал: вот это поле засеял Башаров Сабит, а соседнее — Мошков Андрей. А во-он там, возле ольховой рощицы, Самаров Очей прямо на ходу потерял плуг. Не заметив потери, он на тракторе объехал вокруг загона, а, наткнувшись на плуг, страшно удивился: дескать, чей это плуг оказался на моей борозде?.. Ну, тип, другого такого поискать! Идет — шаги считает, спит на ходу. Должно быть, кровь у него загустела: палец порежет — хоть бы что! А жена, говорят, бабам жалуется: «Ночью ложимся рядом, а он засыпает себе, будто и нег меня вовсе. Уйду от проклятого, ей-богу уйду!» Кто знает, как у них там, но пока Олексан учился, у Очея появилось двое ребят, теперь жена с третьим ходит.
Вспомнилась вчерашняя ссора с Глашей. Утром они не перекинулись даже словом. Олексан поспешно проглотил завтрак и выскочил на улицу: под окнами нетерпеливо сигналила машина. Провожать его. Глаша не пошла... Олексан прямиком поехал к Сабиту, тот, узнав, в, чем дело, без лишних слов выложил на стол пачку старательно сложенных бумажек: «Ай, Олексан, зачем много говорить? Валла, когда наш колхоз станет миллионером, обязательно мотоцикл с коляской куплю, Дарью буду катать. А пока потерплю, на своих двоих побегаю!» — «А Дарья как... не станет ругать тебя?» — «Валла, Олексан, совсем удивил! Она похвалит меня, скажет, молодец, отдал деньга, а то могли потеряться!» Хороший парень Сабит...
А вот Глаша не захотела понять Олексана. Почему? Порой они грызутся, точно два медведя, угодившие в одну берлогу. Кто из них виноват?
— О, черт!
Олексан не заметил, как выругался вслух, искоса глянул на шофера. Тот сидел как припаянный, цепко ухватившись за баранку «и. не сводя глаз с дороги. А дорога на этом участке самая что ни на есть поганая: прошлой осенью ее основательно разбили тяжелые грузовые машины, на которых возили хлеб на элеватор. Шоссейная дорога, когда-то устланная мелко битым щебнем, пришла в жалкое состояние, шоферы за один сезон «гробили» свои машины.
Председательским «газиком» управлял молодой парень по прозвищу Васька Лешак. Прозвище пристало к нему, точно сосновая смола к штанам, но сам он обращал на это «нуль внимания». Был он остер на язык, любил «учудить», словом, был из тех шоферов, которых председатели колхозов охотно берут на свои разъездные «газики». Если случалось ехать порожняком, Вася охотно сажал в машину попутных пассажиров и по природной словоохотливости рассказывал в пути всякие истории из своей богатой приключениями жизни.
— Эх, мать-телега, отец-колесо! Жизнь-жестянка... — начинал он вздыхать, зорко вглядываясь в дорогу и в то же время, чувствуя затылком, что пассажир прислушивается к нему.— И как только жизнь не крутит человека... Верно, говорят. У счастливого петух несется, у несчастного курица поет!
— Разве что-нибудь случилось? — участливо спрашивал заинтересовавшийся пассажир.
— Э-э, чужому горю не помочь... Кому как повезет, вот что я скажу!— продолжал «крутить мозги» Васька: — Сгубила меня людская темнота и недопонятие! Мне бы теперь, по бабушкиному предсказанию, не меньше как в академиках ходить, а тут нате — крути баранку! А что, скажешь, не вышел бы из меня академик? Гляди, фуражечка на мне пятьдесят девятого размера, а председатель райисполкома покупает на размер меньше. Сам выяснял...
Вася делает паузу, вздыхает и некоторое время молчит с трагическим выражением на лице. Видя, что пассажир окончательно подавлен его словами, продолжает с горькой усмешкой:
— Еще в начальной школе никто не мог сравняться со мной в учебе. Прямо на лету схватывал, учитель еще и рта не раскрыл, а я уже руку поднимаю. Кто знает, сколько похвальных грамот мог я нахватать, а вот на тебе! — не получил ни одной... Уж если не повезет, то и об соломинку ножку вывихнешь, правильно старики отметили. А все отчего? Все оттого, кому как повезет. Мне, к примеру, всю дорогу не везло. Началось это еще в глубоком детстве. Как сейчас помню: учился в четвертом классе, и вот в один распрекрасный день голова у меня так разболелась, ну просто передать невозможно! А мать говорит: потерпи, вот солнышко сядет, и боль сама пройдет, это, мол, издавна известно. Я кое-как перетерпел, только на другой день стало хуже того, прямо спасу нет. Мать возьми да и поведи меня к знахарке, хотя в ту пору в деревне уже фельдшер имелся. Далась ей знахарка-лекарка! Известное дело, старая женщина, какой с нее спрос... Знахарка покрутила, повертела меня и говорит: у тебя, парень, мозги рассыпались, придется обратно в одну кучу собрать. Ну, ладно... Принесла она из чулана сито, которым муку просеивают, и сует мне: возьми, дескать, в зубы да крепче держи. Вцепился я зубами в сито, а старая ведьма в это время надо мной разные колдовские слова нашептывает, потом размахнулась да ка-ак вдарит снизу по ситу! У.меня из глаз не то что искорки, а целые головешки посыпались. Не успел, как следует очухаться, а проклятая старуха ка-ак заехала вторым заходом! Тут я без памяти повалился на лавку, мать развязала руки (та старуха, будь ей неладно, застраховала меня полотенцем) и вынесла на руках. Еле отдышался на чистом воздухе... После того случая у меня, видать, размягчение мозгов произошло, стали они навроде овсяного киселя или студня, а потом прилипли изнутри к черепу и начисто высохли... Так я предполагаю. С того момента я и превратился в психа, то есть стал ненормальным с медицинской точки зрения. В школе учительница спрашивает: «Сколько будет трижды три?», — а я против своего желания чепуху несу, вроде: «трижды три — нос утри...» Кое-как закончил семь классов, похвальную грамоту, понятно, не дали. Вот тебе и академик, и все такое прочее!.. Сколько времени прошло, а сознательность моя так и не пришла в нормальное состояние, по временам в форменное беспамятство впадаю. Сам ничего не помню, а подле мне сказывают, что по полу катался и людей порывался кусать... За рулем со мною такое уже не раз случалось, машину перевертывал, ни в чем не повинных пассажиров калечил, а самому хоть бы хны! Ну, это понятно: при любой аварии шофер остается невредимым, потому как в порядке самосохранения машину он опрокидывает на пассажиров... Эти самые припадки преследуют меня в определенные дни, я себе даже расписание составил. По тому расписанию выходит, что сегодня обратно меня скрутит... Ох, успеть бы добраться до дома, не дай бог, начнется в пути, безвинный человек за зря пострадать может... А коли, не доверяешь, могу показать натуральные документы...
Притормозив машину, Вася и впрямь лезет за пазуху, чтоб достать «натуральные документы», но еще не было случая, чтоб нашлись охотники поглядеть на них. Обычно пассажиры с побледневшими лицами просили остановить машину и пулей выскакивали на дорогу: кому захочется из-за какого-то психа с размягченными мозгами оставаться на всю жизнь калекой! Бывает, что перетрусивший пассажир забывал захватить свой чемодан, тогда Вася ласково напоминал: «Чемоданчик заберите, как бы не разбился...» Оставшись в машине один, Вася хохотал до слез, но пассажиры сквозь шум мотора уже не слышали его....
Васька Лешак сидел за рулем верткого «газика», невозмутимо насвистывая сквозь зубы. Половину дороги он каким-то образом утерпел проехать молча. Но когда с грохотом проехали по бревенчатому настилу недавно отстроенного моста, он мотнул головой и в сердцах сплюнул в окошечко:
— Видал, дорожники зачесались? Тут весной для нашего брата самая хана была. Однажды пришлось загорать целую ночь, хоть караул кричи! Кругом ни души, кого звать на помощь? Ладно, к утру поблизости трактор зашумел, я к трактористу: так и так, выручай, братец, мы с тобой одним мазутом мазаны. Он, черт, уперся и ни в какую: ему, видите ли, норму надо выполнять. Денег давал — не берет. Тогда я его с другого фланга: мне, говорю, на станцию побыстрее надо, из Москвы едут кинооператоры, хронику нашей жизни будут снимать, и тебя на весь Советский Союз прославят, неужто славы не хочешь, чудак? Клюнул парень, враз вытащил мою машину, а на прощанье я ему все-таки втолковал, что дураков на пленку не снимают, потому что от них пленка окисляется!..
Олексан словно не расслышал. Вася покосился на него, с минуту правил молча. Выбравшись на ровную, наезженную колею, он беспокойно заерзал на сиденье.
— Кхм... А ведь я, Олексан, собираюсь бросить эту сладкую жизнь, перейду на грузовичок. По крайней мере, спокойнее, знай себя и ладно. Хватит с меня ездить на этой чертяке, пусть другие наслаждаются!
— Что так? — вяло, поинтересовался Олексан. — Председателя катать — нехитрое дело...
— Ой, не скажи! — живо отозвался Вася.— Хе, в чужой руке краюха толще... А вот ты сам попробуй! Мать последнее время заладила: за тебя с такой твоей работой никакая девка не пойдет. Ну, это, конечно, сугубо мой личный вопрос... Подумай сам, Олексан: поедешь с председателем, и так и знай — или он кому-нибудь пол-литра ставит, или его угощают. И уж обязательно угощают шофера, то есть меня: мол, какой ты есть водитель, если водочки не употребляешь. И вообще как это — стоять у воды и не замочиться?.. Ну, я-то еще туда-сюда, а вот на председателя нашего Василия Иваныча немало дивлюсь: как он выдерживает такую нагрузку? Прямо удивительно! Вот ты послушай: на той неделе мы с ним на межрайонную базу «Сельэлектро» привезли два генератора, должно быть, видел? А ты спроси, как они нам достались? То-то, не в курсе! Мы с ним, как заехали на базу, сразу приметили: есть генераторы, шеренгой выстроились под навесом. И ты думаешь, мы тут же выправили документы и, пожалуйста, получайте генераторы? Хе, не говори гоп, пока не перепрыгнул. Вперлись мы с председателем в контору, а там сидит очень важный начальник, пожалуй, вдвое потолще тебя. Насчет генераторов он сразу обрезал, дескать, они уже занаряжены для другого района. А Василий Иванович тоже не первый год замужем, подмигнул мне и говорит: «А что, Вася, время к обеду, может, тут поблизости заскочим в столовую? А вы, товарищ завбазой, не составите нам компанию?» Тот сначала для вида поломался, потом согласился. Одним словом, Василий Иванович влил в ту начальственную глотку пол-литра водки, впридачу три кружки жигулевского, и генераторы в кармане! Во, как делаются дела, Олексан...
— Случается... А ты тоже пил с ними?
— А то, как же! Я ж говорю, не отвертеться! Тот барыга один ни в какую не пьет, жмется, точно стыдливая девка, которая по счету пятый раз замуж собирается... Давайте, говорит, все выпьем за компанию. Я понял так, что если его возьмут за жабры, он вескую причину выставит, мол, выпивал не один, за компанию приглашали. А если посмотреть, голый калым получается!.. Василий Иваныч аж зубами скрипит:  я,  говорит,  в  купца  старой закалки превратился, езжу по конторам и базам, меняю да достаю, а на колхозные дела времени не остается. Это верно... Трудно приходится председателям, не у каждого нервы и здоровье выдержат. Сам посуди: он, бедный, мотается туда - сюда, не от хорошей жизни у спекулянтов дефицитные детали покупает, а прокурор его к ответу тянет: «А, поди, сюда, Василий сын Иванович, ответь мне, почему за запчасти расплачиваешься наличными деньгами, а государственный банк стороной обходишь?» Одного не поймет прокурор, что спекулянт — он банки и всякие документы не уважает, ему гони звонкую монету!.. Знаешь, поди, что на сегодняшнее число в нашем колхозе три автомашины стоят разутые — нет авторезины? А где достать эту авторезину? С семью овчарками ищи — не найдешь! А у спекулянтов она имеется, только они нынче тоже избалованные: сначала   ты   их  угости  в  ресторане,   а   потом  они   с  тебя втридорога   сдерут.   Как  говорится, сначала  ты   меня  повози,   а потом; я на тебе  поезжу!..  Не-ет,  баста,  хватит  с  меня,  подам председателю заявление о переводе на грузовой транспорт. Согласен навоз, возить на кривом мерине, лишь бы отвязаться от этой таратайки. Вконец можно спиться!
— А ты попробуй, женись. Небось, за ум возьмешься,— усмехнулся Олексан.
— Э-э, браток, это другой табачок! Опять же смотри, на какую нарвешься. Собаку покупаешь — приходится с зубами брать. Ты меня извини за сравнение... Девичье сердце — не сундук, в него не заглянешь. Бывает, пока она девушка — ну, просто ангел, только крыльев не видать, а как расписались в загсе — моментально в сатану преобразуется! Знаем мы вас, были вы у рас... Моли бога, Олексан, что жена тебе хорошая досталась: грамотешку имеет, приличную деньгу получает, и меж собой живете, как голубок с голубкой. Живи — помирать не надо!
Олексан промолчал. Вон, оказывается, как рассуждают люди: жена ученая, большие деньги получает, живете в любви... Какая уж там любовь! Одно верно: чужая душа — не сундук, не посмотришь, что таится в ней. У кого как, а у них в доме не привыкли показывать на людях ни горести, ни радости. Сундук и есть: во всю грудь не вздохнуть...»
Олексан до самой станции не проронил больше ни слова. «Тоже мне, корчит из себя начальство! — раздраженно подумал о нем Лешак.— А поглядеть на него — кто он есть? Так себе, колхозный механик».
*  *  *
На базе они управились довольно скоро. Погрузив коленчатый вал в машину, отправились обедать в привокзальную столовую. Олексан заказал себе порцию супа и котлет, а Васька Лешак долго вертел в руках захватанное меню, бормотал про себя названия блюд. Выбрав, наконец, подходящий обед, он объяснил Олексану:
— Понимаешь, люблю культурно поесть! Василия Иваныча, сам знаешь, частенько в город вызывают на всякие бюро, совещания и прочее, а я прямым ходом — в ресторан. Председателя мылят, разносят, стружку с него снимают, а я тем временем тружусь над антрекотом или седлом по-наполеоновски. А что, прикажешь из сочувствия к Василию-Ивановичу голодовку объявлять? Ха-ха! Олексан, где-то я вычитал, будто у какого-то народа или племени есть обычай: баба рожает в шалаше, а мужик тем временем в стороне корчится, по земле катается и криком кричит. От этого будто бабе легче рожать!
Васька захохотал на весь зал, Олексану стало неловко за товарища: люди за столиками оглядываются на них.
— Брешешь все. Ты потише тут...
— А что, неправда? Не-ет, пока Василий Иваныч на бюро мычит да телится, мне не с руки из жалости кататься в пыли. Мое дело маленькое: знай, крути баранку да посматривай, чтоб на ухабах начальство не трясло... Насчет питания вот что я скажу: не могут у нас в деревне по-людски готовить. Все есть: и мясо тебе, и масло, и мучица белая, а получается опять-таки голый суп с мясом. Удивительная скудность фантазии! Вот я раз говорю своей мамаше: надоело каждый божий день хлебать твои супы, меня от них прямо дрожь берет. Сготовь, говорю, котлеты. Разъяснил, что к чему, кажись, дошло до сознания старухи. Ну, думаю, приду вечерком, наемся на три дня вперед. Только гляжу — мать тащит на стол большую сковородку, а на ней целый каравай из натурального рубленого мяса. Поверху чуть-чуть корочка, а под ней — сырой фарш. Поклевал я для приличия вилочкой и отвалился в сторонку. Мать от печки интересуется, как, мол, сынок, котлеты? Ужасно, отвечаю, вкусные, но только на завтра, мать, сготовь свой суп из трех круп!
Пока Васька болтал, Олексан успел справиться с обедом и от нечего делать посматривал в окна. На вокзале малолюдно, перрон совершенно пуст. Станция небольшая, поезда стоят неподолгу, а скорые и вовсе не останавливаются. Акагуртские старики еще помнят и охотно рассказывают, как в годы первой германской войны тянули «чугунную дорогу», а до этого по здешним местам простирались непроходимые леса; даже в песнях про эти леса пели, что через них ни реке не пробиться, ни ворону не перелететь. Зато медведям жилось вольготно. Нынче вокруг станции вырос большой поселок, дымит заводишко, поодаль высится громада элеватора, на территории самой станции множество разных складов, баз, контор. Поговаривают уже, будто в самое ближайшее время по этой линии пойдут электропоезда.
Где-то близко дважды ударили в колокол, на перрон вышел мужчина в красной фуражке — дежурный по станции. Послышался мягкий, низкий гудок, и вскоре, заслонив все окна, на путях остановился зеленый запыленный состав. «Владивосток — Москва»,— прочитал Олексан надпись на ближнем вагоне. — Издалека прибыл. Сесть бы сейчас в этот вагон и уехать куда-нибудь далеко-далеко... Отец, когда ссорился с матерью, бывало, грозился: «Уеду от вас!» Уехал на кладбище... Неужто и мне всю жизнь вот так? Теперь, пожалуй, об этом поздно думать: семья, хозяйство, работа... К чему было спешить? Матери, видишь ли, не терпелось, женись да женись, лучше Глаши в округе девушки не выберешь. А жить-то с Глашей не ей, а мне!»
С шумом, хохотом ворвалась в столовую компания молодых парней и девушек с поезда. Пробравшись к витрине буфета, они принялись громко переговариваться:
— О, да здесь у них одни пирожки с повидлом! Ужас, какой!
— Дохлые какие-то, малосъедобные!
— Должно быть, сохранились со времен каменного века!
Компания восторженно загоготала и двинулась к выходу. Олексан оглянулся на Ваську Лешака и поразился: лицо у шофера было бледное, в сузившихся глазах плескалась злость.
— Ух, ты, какие бойкие!— глухо выдавил он. — «Каменный век!..» Да попадись они мне в Акагурте, я бы им показал, где произрастают пирожки с повидлом! Ту, что в узеньких штанах с застежками, следовало бы поставить подручной к тетке Параске на ферму, чтоб с вилами малость поуправлялась. О, черт... — Вася выругался и потянул Олексана за собой: — Пошли отсюда, у меня весь аппетит пропал.
Все еще продолжая ругаться, он завел машину, сел в кабину, Олексан примостился рядом. Но не успели они отъехать, к машине подскочил незнакомый военный с офицерскими погонами, задыхаясь от бега, прерывисто спросил по-русски:
— Ребята, одну минутку! Куда машина?
Васька Лешак покосился на его погоны: майор, танкист. Неохотно ответил:
— До Акагурта. Дальше экспресс не идет.
— О, порядок в танковых частях! Одну минуту, ребята...
Майор скрылся в дверях вокзала. Вася вопросительно посмотрел на Олексана: «Возьмем пассажира?» Тот кивнул:
— Ладно, посадим, места хватит.
— Четвертак с него, не меньше. Офицеры — они народ деньжатый... Через минуту, держа в руках два  огромных чемодана, подошел майор. Вася кинулся помогать ему, заговорщически подмигнул Кабышеву: мол, подоим божью коровку! Олексан хотел уступить пассажиру свое место рядом с шофером, но тот решительно отказался и примостился на жестком боковом сиденье. «А, черт с тобой,— подумал Олексан, — после, небось, пожалеешь. У нас здесь дороги асфальтом не выложены, как тряхнет да вдаришься головой, сразу матушку вспомнишь... Интересно, куда он едет? Должно быть, отпускник. А лицо его вроде знакомое. Где я мог видеть его? Вон, на левой щеке, возле уха темная родинка, точь-в-точь чечевичка. Знакомая отметинка... Или просто показалось?» Но сколько ни пытался припомнить, это ему не удалось.
Как только машина тронулась, майор извлек из кармана блестящий никелированный портсигар и протянул Олексану:
— Куришь? А друг твой?— Прикурили от одной спички, майор внимательно оглядел обоих спутников и неожиданно спросил по-удмуртски: — А вы, ребята... не акагуртские?
Вася чуть не выпустил из рук баранку, Олексан удивившись, тоже обернулся к майору.
— Нн-у да, из Акагурта мы... Довольный майор от души расхохотался:
— Во-во, значит, в точку попал! Вначале сомневался, потом гляжу — вроде бы земляки! Меня вы, конечно, не узнаете? А я тоже акагуртский, Харитон Кудрин. Еду до дома, уволился в запас. Ну, как, дошло?
Лишь теперь Олексан отчетливо вспомнил офицера. И как это он сразу не признал его! Ну, конечно же, это Харитон Кудрин, лет семь, а то и восемь тому назад приезжал домой в отпуск, в Акагурте только и было разговоров, что «у Марьи Кудриной сын приехал, большим начальником стал, прямо не узнать человека!» В тот приезд Кудрин был в чине капитана, пожил у матери с месяц и уехал обратно, с тех пор в Акагурт больше не приезжал. Олексан в то время был мальчишкой, хорошо помнит, как тайком посматривал через щелочку в заборе на соседский двор: там, заложив руки в карманы армейских брюк, взад-вперед расхаживал высокого роста офицер, мурлыкал про себя нездешнюю песенку. Было завидно до слез: «Вот бы стать таким! Только где там, об этом и думать не стоит: отец заставляет учиться, а от матери слышно одно: сделай то-то, принеси то-то, учись хозяйствовать по дому...» Немало времени прошло с тех пор, поди-ка, узнай теперь Харитона Кудрина!
А Васька Лешак несколько приуныл: «Вот оно как обернулось! Хе, плакали двадцать пять рубликов: просить у него денег за провоз — себя только позорить. Это называется хватануть шилом масла! Э-э, да черт с ним, на чужие деньги не шибко разживешься. Ладно, пусть, по крайней мере, знает, какие шоферы водятся в Акагурте! Мы тоже не лаптем щи хлебаем!»
С этой мыслью Вася включил третью скорость, мотор отчаянно завизжал на предельных оборотах, и «газик» понесся, не разбирая кочек и выбоин. Майор пригнулся вперед и весело прокричал шоферу в ухо:
— По принципу: «больше газа — меньше ям», так? Правильно, жми, дома на пять минут раньше будем!
Переждав, когда машина выберется на ровный участок дороги, Кудрин принялся жадно расспрашивать своих спутников:
— Вы, ребята, чьи будете? Как там у нас, вообще? Жить можно? Сколько на трудодень выдают?
Когда Олексан сказал, что они соседи, Кудрин изумленно сдвинул фуражку на затылок.
— Вот так здорово! Выходит, ты сын дяди Макара? Не скажи, ни за что бы не признал! Ты смотри, а? Силен, сосед, силен! Механиком, говоришь, в колхозе? Важная должность у тебя, да-а... Ну, а как отец, мать?
— Мать жива, а отца четыре года, как схоронили. Деревом в лесу задавило...
— А-а... Жаль, отца твоего я помню хорошо: когда-то он мне игрушки мастерил, медом угощал. У вас, помнится, пчел много держали, жалили они меня беспощадно.
—Пропали до единой... Мор напал на них, американской гнильцой называют...
Некоторое время ехали молча. Но вот впереди показались акагуртские поля, и Кудрин как приник к окошечку, так до самой деревни и не отрывался. Узнавая родные места, он по-ребячьи радовался и без конца переспрашивал:
— А вот тот холм с тремя липами — это Бектыш, точно? О-о, мы там, на лыжах катались, бывало, как припустишь, аж в ушах посвистывает! Что-то вроде пониже стала горка? Хотя ничего удивительного: люди растут, становятся выше, а горы остаются прежними... А вон еще холм, как его… Глейбамал, не ошибся? Наверное, и сейчас молодежь вечерами собирается там? О, вот и Акагурт  наш показался! Приехали...
Вася остановил машину перед домом Кудриных. Не успел Харитон сойти с машины, как ворота широко распахнулись, выбежала мать Харитона. Видимо, она незадолго перед этим пришла с работы, не успела даже скинуть с плеч старенький мужнин пиджак. Негромко ахнув, прижалась к сыну и упрятала лицо на его груди. Плечи ее затряслись от сдерживаемых слез.
— Ну, мама, зачем? Тебе радоваться надо! — ласково усмехнулся Кудрин, обнимая мать.
— Ой, сынок, прости меня, глупую. От радости я... — Смахнув концом передника мокрое от слез лицо, она через силу улыбнулась. — Да что мы стоим посреди улицы, пойдемте в избу!
Кудрин взялся за чемоданы, шагнул вслед за матерью, но вспомнил о своих попутчиках, задержался в воротах:
— Вы, ребята, вечерком загляните к нам. Как говорится, перекурим это дело: посидим, поговорим. Обещаете?
— Приходите, приходите, гостям будем рады! — поддержала сына тетя Марья.—А ты, Олексан, пригласи мать, и  Глашу. Такая у нас радость!
Олексан не стал заходить домой, с Васькой Лешаком они поехали к колхозным мастерским, там выгрузили привезенные детали. Поставив машину в гараж, зашагали домой. Олексан, решив подзадорить Васю, в шутку опросил:
— А калым-то с майора упустил, а? Тот неожиданно зло огрызнулся:
— Ты меня с собой не равняй, понял! Если тебе нужно, ты и проси с него, а мне кусочничать ни к чему! Я знаю, с кого брать.
Олексан не успел ответить, а Вася, круто свернув в проулок, гулко топая сапогами, уже шагал к своему дому.

*  *  *
Вечером к Кудриным привалило пол-Акагурта, в двери не пробиться; пожилые степенно сидели по лавкам, а молодые толпились в сенях, приподнимаясь на цыпочки, старались поверх голов заглянуть в избу. Будь Кудрин простым солдатом или даже сержантом — народ не стал бы любопытствовать, а тут приковыляли даже старики с палочками: шутка ли дело! Майоры в Акагурт приезжают не каждый день! Старикам не терпелось потолковать с майором о том, что да как делается на белом свете. Конечно, по радио передают всякие новости, радио нынче в каждом доме, но куда интереснее поговорить с бывалым земляком.
Зоя приметила в окно, что к соседке приехал сын, но идти к ним отказалась. Глаша тоже было заупрямилась (не прошла еще вчерашняя обида на Олексана), но Зоя чуть не силком заставила невестку собираться в гости:
— Пойди, пойди, милая, сходи с Олексаном, на людей хоть посмотрите! Да и Марья обидится, дескать, знали и не пришли. Мало ли что наплетут... Надень, Глаша, свадебное платье, уж очень к лицу оно тебе, чисто картинка!
Глаша несмело взглянула на Олексана, тот хмуро мотнул головой: «Делай, как знаешь...» Минут через десять Глаша вышла из-за перегородки, смущаясь, стала посреди избы. На ней было шелковое, цвета золотой купальницы платье, шею в два ряда обвивало ожерелье, на ногах ненадеванные еще черные лаковые туфли. И снова она вопросительно посмотрела на мужа: «Можно в таком виде? Тебе нравится?» Олексан мельком оглядел ее, и хотя Глаша в этом наряде была очень хороша, ничего не сказал ей, кивнул головой и коротко бросил:
— Готова, что ль? Ну, пошли...
Притаившись за занавеской, Зоя в щелочку смотрела, как сын с невесткой проходят через двор. Когда за ними звякнула щеколда калитки, с легким сердцем вздохнула: «Слава богу, кажется, поладили...»
У Кудриных Олексана с Глашей сразу же усадили за стол. Харитон поинтересовался: «А где Зоя-апай?»  Олексан смутился, невнятно пробормотал, что «матери не можется, малость приболела», и кивнул в сторону Глаши, добавил:
— А это... мы вдвоем пришли, жена моя, Глаша... Глафира Григорьевна.
Кудрин протянул Глаше руку, внимательно взглянул на нее и нарочито весело сказал:
— О-о, мы с вами теперь соседи? Очень рад! Олексан тоже хорош: ехали всю дорогу в одной машине. И не сказал, что у него такая жена. Ай-яй-яй, нехорошо, сосед!.. Ты еще цеплялся за подол матери, когда я уезжал в армию, а теперь посмотрите на него: настоящий мужчина, колхозный механик, да еще и женатый!
Бойкая на язык Парасковья Михайлова, сидевшая за столом в соседстве с другими женщинами, со смехом обратилась к нему:
— На людей указываешь, Харитон, а ты скажи, когда сам поженишься? Смотри, седые волосы пойдут — девки любить перестанут!
Харитон взмахом руки откинул со лба прядь волос, отшутился:
— Холостяком жить легче, тетка. Параска! Успеется с этим делом, не горит...
— Так ведь «а свадьбе погулять охота! Чай, не обнесешь чаркой, а?
— Ого, вам пить, а мне жить. Потерпите малость, дайте оглядеться. Жену завести — не лапти плести, верно?
Все, кто прислушивался к разговору, широко заулыбались: майор-то, оказывается, веселый человек, ничуть не гордый. В это время Олексан неприметно огляделся. Люди собрались все знакомые: тетка Параска, Орина, бригадир тракторной бригады Ушаков, однорукий Тимофей Куликов, сильно постаревший дед Петр Беляев со своей старухой... А вот через толпу в дверях протискивается Сабит с женой, Очей, за ними, бережно держа гармошку над головой, пробирается Андрей Мошков. В доме сразу стало тесно и шумно, голоса слились в сплошной гул.
— С приездом, Харитон Андреевич!
— Хорошо ли доехал?
К Кудрину тянулись со всех сторон крепкие, задубевшие в работе руки, он пожимал их и успевал всем сказать приветливое слово, благодарил и не переставал улыбаться.
— Спасибо, спасибо, хорошо доехал! И здоровье хорошее. Садитесь, друзья, найдите себе местечко. На тесноту не обижайтесь... Мама, гости что-то загрустили, чем бы их развеселить? У тебя что-нибудь найдется?
— Как же, как же, сынок! Нарочно к твоему приезду берегла! — Тетя Марья торопливо прошла за перегородку, вскоре вернулась к столу с запотевшей четвертной бутылью. Поставила на стол, вытерла руки передником.— Три года берегла, дождалась-таки!
— Берекет,  тетя Марья! Пусть ваш дом будет полной чашей! Счастья вам! — несколько рук протянулись к хозяйке с кусочками ржаного хлеба, тетя Марья откусила от каждого.
Мужчины разом опорожнили свои стаканы, а женщины — те понемножечку пригубливают, искоса поглядывают на соседок: как бы ненароком не опередить остальных, иначе пойдут пересуды, мол; бесстыжая пьет, будто впервой в гостях!
Но вот сквозь невнятный гул снова прорвался звонкий Параскин голос:
— Слышь, Харитон, все мы рады твоему приезду, за маму твою радуемся! Хорошо, что насовсем приехал, только нас беспокоит другое: уедешь ты снова от своих односельчан... Ведь уедешь, а? Нынче все выучиваются и в город лапти направляют, неохота им в деревне оставаться. Из земли выходят, по земле ходят, а как грамотные станут, от земли носы воротят! Ежели, по правде сказать, обидно нам за такое отношение. Разве в деревне не люди живут?
Шум в доме приутих: верно, верно, правильные слова сказала Параска! Все повернулись к Харитону, что он ответит? Даже молодежь у дверей, и та притихла: интересно, как вывернется приезжий офицер — майор.
— Как тебе сказать, Параска-апай... Конечно, каждому хочется жить лучше, красивее — в городе ли, в деревне ли. И это правильно — наш народ заслужил хорошую жизнь!.. А что касается меня, пока ничего не известно. Куда пошлют, туда и пойду работать. Вот так...
Тетка Марья снова наполнила стаканы, первой подняла чарку:
— О работе успеете поговорить, а сейчас надо веселиться! Сегодня мой праздник, дорогие гости, уважьте хозяйку!
Выпив до дна, она опрокинула чарку над головой: пусть все видят, что хозяйка выпила до капельки. Гости последовали ее примеру, и в доме опять загомонили. Старик Беляев на негнущихся ногах пробрался к Кудрину, сунул ему свою заскорузлую, цвета дубовой коры руку, дребезжащим голосом проговорил:
— Это хорошо, сынок, что ты приехал... А наш Гирой... он тебе ровесником приходился... без вести пропал. Один был сын у нас, и тот...
Старик слабо махнул рукой, из выцветших глаз выкатились две светлые слезинки, покатились по изрезанным морщинами скулам и затерялись в бороде...
Харитон подхватил старика за плечи и бережно усадил на лавку, накрытую по случаю цветастым домотканым ковром. Старик вскинул на Харитона бороду, погладил его по руке.
— Спасибо, сынок... Слушаю я ваш разговор и думаю про себя. Человек без малого двадцать лет прожил среди других наций, а родной язык помнит. Может, среди своих, удмуртов, служил, оттого и не забыл, а?
Харитон улыбнулся.
— Да где там среди своих, дед, за всю службу хоть бы одного удмурта встретил! А насчет родного языка... я даже во сне по-нашему разговаривал. Правда, кое-какие слова забылись, но не беда, припомню!
— А вот и находятся такие дуралеи! — прикрывая губы ладонью, со смехом вмешалась соседка Параски Орина. — Прошлой осенью вот так же приехал из армии Володька, сын Василия Никифорова. Ох, и подивил же он народ! Трех годочков не отслужил, а вернулся домой — ну, чисто генерал. Показывает пальцем на матницу, как, дескать, называется она по-вашенски, начисто забыл... Мать схватила сковородник и на сына: «У-у, бесстыжее твое лицо, хоть бы перед народом не хвастался своею дуростью! Вот огрею сковородником пониже спины, так и вспомнишь, как оно будет по-нашенски!..» Володька, небось, сразу шелковым стал, перестал заикаться! Умора, да и только!..
Марья, видать, давно готовилась к встрече, вина припасла много, гостей угощать не скупилась. И вот в одном углу женщины затянули песню, вначале несмело, вразнобой, а потом голоса выправились, окрепли; «Чем в гору подниматься, лучше под гору спускаться, чем с милым расставаться, лучше снова повстречаться...» Андрей Мошков рывком растянул меха своей «хромки», выпорхнула на середину избы пара плясунов, и пошли стучать по широким половицам...
Олексан почувствовал, что хмелеет. Искоса глянул на сидевшую рядом жену: Глаша раскраснелась.
— Может, пора домой?— несмело спросила она. — Что-то голова разболелась. Курят много, должно быть, оттого...
— Неудобно первыми уходить. Подождем...
— Тогда я постою в сенцах. Нехорошо мне...
Глаша поднялась и незаметно от хозяев выбралась в сени; Олексан остался сидеть за столом, вполуха прислушиваясь к невнятному рассказу старика Беляева. Через минуту он совершенно забыл про Глашу.
Женщины порядком захмелели, перебивая и не слушая друг друга, каждая старалась вставить свое:
— ...Попробуй-ка, сватья, моих шанежек. Только не обессудь, тесто не удалось...
— И-и, да что ты, сватья! Век бы ела...
— Ткали, пряли, всю семью домотканым одевали, а нынче, поди, найди домотканину. Не шелк, так ситец...
— Не говори, кума! Глянь, и у самой платье прямо-таки на загляденье!
Похвала куме по сердцу, она приподнимает подол ярко-красного, обшитого голубой лентой платья и дает пощупать соседке, какой это добротный и красивый материал, с самой наилучшей домотканиной не сравнишь!
Харитон Кудрин на минутку сходил в чуланчик, вернулся с большим зачехленным чемоданом.
— Мама, иди сюда. Это тебе!
Развернув большой, хрустящий целлофаном сверток, Марья растроганно прижалась щекой к рукаву сыновнего кителя:
— Ой, сынок, спасибо, родной! Довелось на старости дождаться добра...
Женщины принялись ощупывать дорогой подарок — новенькие, остро пахнущие кожей и лаком туфли. Кто-то завистливо пошутил:
— Осто, теперь Марью не узнать будет! Смотри, молодые парни начнут заглядываться!
Вспомнив о чем-то, Марья ахнула и, всплеснув руками, кинулась
K двери. Вскоре она вернулась, ведя за руку, смущенно упирающуюся девушку-агрономшу.
—Экая я дура, на радостях совсем забыла про свою Галюшу! Харитон, гляди-ка, пока тебя не было, какую я себе, дочку сыскала! Господи, да она мне теперь все одно что родная. Чай, не знакомы еще?
Из писем матери Харитон знал, что дома у них уже третий год квартирует девушка — колхозный агроном и что мать души в ней не чает. Харитона это ничуть не трогало, читая письма матери, он усмехался про себя: ну что ж, пусть живет у них эта девушка-агроном, вдвоем с ней матери будет не так тоскливо. А мать почти в каждом письме повторяла, какая она «умная, старательная и очень самостоятельная девушка»... Сегодня днем, бреясь перед большим пожелтевшим зеркалом, Харитон мельком заметил, как через двор быстро прошла незнакомая девушка; она легко взбежала по ступенькам крыльца, открыв дверь, с порога поздоровалась: «Здравствуйте, Харитон Андреевич! С приездом! А ваша мама прямо заждалась вас. Быстро скинула жакетик, сунулась за печку к умывальнику. «Фу ты, оказывается, вон она кто — мамина квартирантка! — обругал себя Харитон за недогадливость. — Как ее зовут: — Валя или Галя?» Девушка тем временем умылась и, выйдя в чулан, закрылась на щеколдочку: оказывается, на лето она устроилась там. Теперь, встретившись с ней лицом к лицу в окружении множества любопытствующих глаз, Харитон малость растерялся и не знал, с какими словами обратиться к незнакомой девушке. Переборов свою неловкость, шутливо отозвался матери:
— А-а, вот как... я и не подозревал, мама, что у меня растет такая... сестренка! Ну что ж, в таком случае, у брата кое-что найдется и для  нее!
Порывшись в чемодане, Харитон вытянул легкую, похожую на радужную пену косынку с крупными, яркими цветами. Подойдя к Гале, он набросил косынку на ее плечи, ободряюще улыбнулся. Щеки у девушки вспыхнули.
— Ой, да что вы... зачем... ой, спасибо! — пробормотала она. И тут же, повернувшись на каблучках, растолкав окруживших ее женщин, поспешно выбежала.
Мало-помалу гости стали расходиться, прежде чем уйти, каждый подходил к Харитону, долго пожимал ему руку и приглашал прийти отведать перепечей   с мясом. Опьянев от двух рюмок, старик Беляев незаметно прикурнул за столом. Олексан оглянулся: «Где же Глаша?» Попрощавшись с хозяевами, вышел в темные сени, несколько раз позвал: «Глаша! Глаш... Ушла, не дождалась».
Дома Зоя не спала, она слышала, как сердито стукнула калитка, заскрипели ступеньки под тяжелыми шагами сына, затем в сенях загремело и покатилось порожнее ведро. Слышала, как Олексан в темноте нашаривал руками дверную скобу.
— Олексан, ты? — хриплым голосом позвала она.— Потише не можешь? Глаша давно спит...
Олексан не ответил. Не зажигая огня, скинул с себя пиджак, стянул сапоги, молча улегся. Глаша, по-видимому, все еще обиженная на него, отодвинулась к стене; тогда Олексан, пытаясь приласкать ее, потянулся, чтоб обнять, и, словно обжегшись, отдернул руку: лицо Глаши было мокрым от слез.
— Глаша, что с тобой? Слышишь, Глаш?.. Ты не обижайся, задержался я у Кудрина. Ну, виноват, виноват перед тобой, слышишь?
Глаша совсем по-детски, со всхлипом вздохнула, повернулась к Олексану и с болью в голосе заговорила прерывистым шепотом:
— Ой, зачем ты меня мучаешь, Олексан... в такое время! Мне сейчас так страшно, я так боюсь, а ты, ты... оставляешь меня одну... Если бы ты знал, как мне тяжело...
— О чем ты, Глаша? Не пойму тебя.
Она снова судорожно, сотрясаясь всем телом, несколько раз всхлипнула, отыскав в темноте руку мужа, ладонью приложила к своему животу:
— Вот здесь. Не убирай руку, он уже... шевелится...
Вначале Олексан не понял, чего она хочет от него, но в следующую секунду догадка молнией пронеслась в голове, словно током пронзила всего его, на минуту он задохнулся от нахлынувших чувств.
— Глаша... это правда?
— Зачем мне врать тебе...
Олексан и в самом деле почувствовал под рукой слабый, еле ощутимый толчок. Вот еще раз, еще...
Переполненный радостью, он хотел тотчас же разбудить мать: пусть порадуется вместе с ними! — но Глаша удержала его: «Ты совсем сдурел, Олексан! Будет время, узнает, а может, уже догадывается — ведь женщины очень скоро замечают такие вещи... От них этого не скроешь».
— Но почему, Глаша, ты не сказала мне раньше?
Глаша совсем успокоилась, слезы у нее высохли. С легким упреком она объяснила:
— Боялась я, Олексан… Последнее время ты и без того ссорился со мной, а если бы я сказала тебе, то и вовсе не захотел бы со мной разговаривать... Я слышала, что мужчины не любят женщин... когда  они в таком положении. Думала, узнаешь сам...
— Глупенькая ты, Глаша! Какое же у тебя сердце: молчать о таком  деле! Знаешь, сейчас я... Мне стало как-то... Нет, просто не знаю, как  сказать тебе. Я сейчас какой-то... не свой, что ли: подумать только, у нас будет сын!
— А вдруг родится девочка? — испытывая Олексана, спросила Глаша.
— Все равно, Глаша, сын или дочь, мне будет дорог наш малыш! Ну, Глаша, ты просто молодец!
Всю вину за прошлые ссоры и неурядицы в семье он взял теперь на себя, он был готов встать перед женой на колени. Да, он виноват и за вчерашнюю ссору, сейчас ему очень стыдно за свою глупость; да, он говорил  Глаше тяжелые, обидные слова, пусть она простит его за все, все. И как он раньше не мог догадаться, что Глаша готовила приданое будущему ребенку! А он, в минуту гнева швырнул это приданое себе под ноги!
Под несвязный и горячий шепот Олексана Глаша незаметно уснула. Голова ее лежала на руке мужа, ему было неудобно так лежать, но он не убирал руку. Глаша дышала ровно и глубоко, а где-то в ней жил и двигался маленький человечек — тот, который будет носить его, Олексана, фамилию и продолжит род Кабышевых.
В соседнем доме — у Кудриных — еще далеко за полночь слышались голоса: должно быть, тетя Марья с сыном встречали и провожали запоздалых гостей. В том доме радовались возвращению Харитона Кудрина.
В ту ночь в дом Кабышевых также вошел незнакомый, но желанный человек. Никто пока не знал и не видел его в лицо, но ему были рады, он уже жил среди них!

4.
В конце мая с веселым громом прошумели теплые ливни, буйно зазеленели, зацвели сады. В Акагурте любили сажать деревья: одни увлекались яблонями, вишней, черемухой, а другой возьмет и обсадит свою усадьбу березками, молодыми липами да тополями: как ни говори, живое дерево — оно красит улицу, есть на чем отдохнуть глазу. И когда на тополях распускаются сережки, можно подумать, что над деревней бушует снежная пурга. Кружится в воздухе бесчисленное множество белых пушинок, а возле домов, в придорожных канавах лежат легкие, облачные сугробы, стоит подуть малейшему ветерку, как эти сугробы снова взлетают ввысь, а с тополей срываются все новые тысячи и тысячи невесомых пушинок-снежинок. Играет на акагуртских улицах безмолвная метель, цветут тополя!
А затем, выждав свой срок, белой пеной расцветает черемуха, и кажется, что щедрая хозяйка облила сады свежей пахучей сметаной. Черемуховый аромат кружит головы у молодых девчат и парней, наполняет сердца сладкой истомой... И, наверное, оттого по вечерам на холме Глейбамал девушки грустно поют:

Отцветает белый цвет, по ветру разносится,
Скоро-скоро на ветвях ягодки покажутся...

Томятся девичьи сердца в пору буйного цветения черемухи.
И вот уже повсюду—и в садах, и на лугах, — сменяя друг друга, начинают цвести всевозможные цветы. Даже самая малая былинка-травинка опешит оставить после себя на земле зернышко или семячко, чтоб на следующий год проросла из земли такая же былинка-травинка. И так из года в год, из года в год...
Но в акагуртском колхозе в эти дни было не до цветов. Еще весной, как раз в пору дружного таяния снега, на фермах кончились корма. Председатель Василий Иванович день-деньской разъезжал по соседним колхозам, выпрашивал взаймы то воз соломы, то машину-другую фуража. Но уж коли своего нет, чужим сыт не будешь. Председателя вначале за глаза, а потом и в глаза стали поругивать: мол, к чему была сдавать государству столько хлеба, если заранее было известно, что сами останетесь без фуража? Осенью в газетах расписывали, хвалили, нахваливали, что акагуртский колхоз по сдаче хлеба идет первым в районе. А толку? Вот и вышло, что одной рукой сдавали, а другой подаяния просят! Кому нужна такая слава?
Председатель пробовал оправдываться, дескать, он тут ни при чем, районное начальство навалилось: сдавай хлеб, и баста, там видно будет! Но на фермах от этого кормов не прибавилось, председателя продолжали ругать, и он в отчаянии махнул рукой: «Пропадай все пропадом, что мне, больше всех надо? За перевыполнение плана хлебосдачи районное начальство обласкали, а мне в чужом пиру похмелье. Не бывал, женат, а корми ребят!» С горя и с переживаний Василий Иванович начал «закладывать». Если раньше случалось выпивать по нужде или по случаю, то теперь не проходило дня, чтоб без «друзей в голове». А уж там известное дело: первую чарку человек выпивает сам, а вторая сама пьет его... Акагуртцы невесело шутили: «Наш председатель с вечера Пьян Иваныч, а с утра Похмель Иваныч...»
Но в том, что колхоз шел под гору, была вина не одного только Василия Ивановича.
Когда его избрали председателем, акагуртский колхоз был небольшой, всего две бригады. Прошел год, а люди с облегчением вздохнули: кажется, на этот раз председателя выбрали удачно. На трудодень пришлось по полтора килограмма хлеба и по три рубля денег. На следующий год прикидывали выдать по пятерке на трудодень. Колхоз до войны ходил в передовых, но в годы войны захирел. И вот про акагуртцев; снова стали писать в газетах, на каждом районном совещании их поминали добрым словом. И кто знает, как бы оно пошло дальше, но в один прекрасный день вызвали Василия Ивановича перед светлые очи районного начальства, приняли ласково, не забыли справиться б здоровье, а потом ошарашили:
— Будем укрупнять ваш колхоз, Василий Иванович, примите к своему столу соседей!
— Кого?
— Берите в свою семью Бигру, Красный Яр, Ласточкино, Дроздовку, Лоршур...
— А не лишка ли будет? — осторожно спросил Василий Иванович.
— Нет, в самый раз! — отрезало начальство. — Мы тут прикинули и решили именно в таком разрезе. Без всяких проволочек проведите «общее собрание и проверните этот вопрос. Чтоб все было в полном порядке, без излишних дискуссий!
Василий Иванович заикнулся, было о том, что чрезмерное укрупнение может повредить делу, но его сурово оборвали:
— Ты что же, не признаешь указаний? Раз сказано — укрупняйтесь, значит баста, так и должно быть! Рассуждать и разводить антимонии не позволим, ясно?
Василий Иванович понял, что действительно, «разводить антимонию» с райкомом бесполезно, должно быть, ему сверху виднее, а если начнешь противиться... Нет, тут одним строгачом не обойдется, попросят выложить на стол партбилет.
Спустя несколько дней после этого разговора в районе появился укрупненный колхоз «Заря», куда влились семь колхозов. В трех из них дела шли неплохо, они могли бы потягаться с акагуртский колхозом, а остальные в районных сводках обычно значились в последней пятерке. И уж совсем плохо шли дела в Бигринском колхозе.
От Акагурта до Бигры рукой подать, километра четыре, не больше. Деревня большая, дворов двести, вольготно расположилась она возле леса, в стороне от большой дороги. За бигринцами издавна укрепилась слава торгашей. В районном центре каждое воскресенье собирается шумный базар, половина людей на нем — бигринские. И чем только не ухитряются они торговать: весной тащат на базар грабли, кадушки, топорища, летом бойко торгуют медом, калиной-малиной, яйцами, а осенью за версту от базарной площади слышен аромат бигринских яблок, на возах грудами высится всевозможная огородная благодать. Зимой, казалось бы, бигринцам самое время отдохнуть от трудов, но где там: тащат на рынок деревянные лопаты, березовые веники, масло, тот же мед, ребячьи саночки, отделанные под всамделишние кошевки... Приезжий человек при виде всего этого, конечно, умиляется: «Гляди-ка, живут люди! Должно быть, колхоз ваш богатый?» В ответ бигринцы прячут в бороды пакостливые улыбочки и отводят в сторону глаза: «Живем, слава богу, потихонечку да помаленечку. А колхоз что, колхоз тоже, кхм, само собой... Ничево-о...» Бигринцев хлебом не корми, только дай поторговать, допусти до базара, уж там они своего не упустят. Своего товара нет — походит, полюбуется, как другие торгуют, и тем доволен. На всякое рукодельное ремесло способны бигринцы. Да вот беда, коснись дело до колхозной, общественной нужды каждый норовит за спину соседа спрятаться. Сгори целый свет, лишь бы он был согрет!
А повелось это баловство не сегодня и не вчера: еще деды и прадеды нынешних бигринцев научились промышлять, кто, чем может. Но кормил, поил и одевал бигринцев в основном лес. До революции здешними лесами владел миллионер Ушков, сам он в своей вотчине показывался раз в три года, а то и реже, зато лесничие верой и правдой служили своему хозяину, зорко берегли лесное добро. Земли в этих местах неважные, посеешь рожь, а из земли прет хвощ; нужда и научила бигринцев кормиться за счет леса. По ночам валили деревья, тайком вывозили, обделывали, все шло в работу, от корья до последнего сучка. В каждом хозяйстве своя мастерская: в одной выделывают  лопаты да грабли, в другой гнут полозья, дуги, коромысла, в третьей бондарничают... Везут изделия на продажу, а, поди, узнай на базаре, как и откуда оно взялось! После революции бигринцы и вовсе прибрали лес к рукам: «Хо, теперь сами хозяева, руби, мужики, на наш век хватит, а не хватит, так останется!» Лес давал им и дрова, и деловой материал, и сена для скотинки. А коли корм даровой, отчего же не держать скотину? Если во дворе у мужика меньше десяти овечек, кто виноват в этом? Выходит, сам же хозяин нерастороплив, лень ему привезти лишний воз дарового сена... Через скотину многие бигринцы переключились на новое ремесло: выделывали шубную овчину, катали валенки. И уж совсем в редкость было хозяйство, в котором не держали бы пчел: в лесу липы пропасть, взяток богатый, из каждого улья выкачивали по три-четыре пуда душистого липового меда. Словом, как-то незаметно бигринцы отошли от землепашества: дело это ненадежное, урожай то ли будет, то ли нет, а лес — он не подведет, завсегда прокормит. Кое-как, с грехом пополам поковыряют свои поля, еще хуже того посеют, а после сами же притворно плачутся: «Шабаш, ничего у нас не получается... Земля наша, видите ли, никудышная, одна маята с ней...»
К моменту укрупнения бигринский колхоз должен был государству триста тысяч рублей, и бигринцы очень охотно изъявили желание породниться с богатым акагуртским колхозом: мол, вы, братцы, помолотите, а мы поедим!
Укрупненному колхозу пришлось расплатиться с долгами прежних маломощных артелей, и в конце года акагуртцы вместо пяти рублей получили на трудодень рубль с копейками: сыпь всем поровну, чего там разбираться, не стоит старое ворошить, нынче все равны! Зато бигринцы были как нельзя довольны таким оборотом дела: раньше, бывало, что ни собрание, совещание в районе — честили бигринский колхоз по всем статьям, только и слышно было: «Бигра» да «Бигра», а нынче прямо на них пальцем не указывают, ругают колхоз «Заря»...
Вот тогда-то и обнаружил Василий Иванович, председатель укрупненного колхоза, что вино очень даже способствует забвению всяческих неурядиц и даже помогает обретать некое душевное равновесие: «Райкому виднее, а мы — что, мы люди маленькие, — как говорят, так и делаем». Посмотреть со стороны — человек вроде старается, хлопочет о колхозных делах, на собраниях выступает, призывает народ трудиться, не покладая рук, а в глазах застыла тоска и полное равнодушие к тому, что будет в дальнейшем. Какая-то очень важная гайка ослабла в человеке, пропал всякий интерес к работе, и уже не радовали его успехи, не печалили просчеты. Случается, стоит в лесу дерево, одно слово — красавец, богатырь среди других, подойдет к нему человек, постучит обухом по стволу и уходит прочь. На другой день глянь — лежит красавец на земле: хоть и не было бури, а его выворотило с корнями. Оказывается, одна видимость была богатырская, а сердцевина давно трухлявая... В райкоме уже лежало несколько заявлений от Василия Ивановича: просил освободить его от председательства по состоянию здоровья. Но в райкоме не спешили с этим делом: всем было ясно, чта Василию Ивановичу не по плечу укрупненный колхоз, но кем, скажите, пожалуйста, кем заменить его? Шутка сказать: рекомендовать колхозникам тринадцатого после войны председателя!
Дела же тем временем шли все хуже и хуже. В райотделении Госбанка текущий счет «Зари» закрыли, в ссудах — краткосрочных, долгосрочных и прочих — отказывали. Колхозный бухгалтер чуть не каждый день обивал пороги банка, но управляющий был неумолим, сердито бросал: «Ага, понимаю, деньги нужны. За чем же остановка? Продавайте, реализуйте свою продукцию, вот вам и деньги! Ах, продукции не имеете? А уж это не наша печаль, дорогой!»
Конечно, управляющий был тысячу раз прав: для того чтобы на счету «зашевелилась копейка», надо было продавать государству мясо, молоко. Но управляющий не знал одной простой вещи, а именно того, что из-за нехватки кормов в колхозе «Заря» чуть ли не каждый день, теряли по нескольку овец, свиней, телок. Их бы, как говорил управляющий, реализовать, но какой дурак развяжет свой кошелек, глядя на эти живые скелетины?
В пустой колхозной кассе проворные мохнатые паучки беспрепятственно развешивали свои тенета.
Больше недели Харитон Кудрин отдыхал. Неспешным шагом прохаживался по знакомым с детства тропкам по-над речкой, огибал дальние поля, подолгу засиживался в колхозной конторе, «смолил» вместе с мужиками терпкую моршанскую махорку.
Однажды к нему подсел Тимофей Куликов, по прозвищу Однорукий Тима. Доставая из кудринского портсигара папиросу, он испытующе посмотрел на него, в невеселой улыбке скривил рот:
— Должно быть, диву даешься, глядя на нашу жизнь, Харитон, Андреич?
— А чему удивляться?
Однорукий неопределенно мотнул головой, указывая в окно.
— Сам видишь, как у нас... Хвастаться пока нечем. Дисциплина прахом пошла: один работает, трое со стороны посматривают. Только и есть, что бабы на фермах трудятся, да еще трактористы. Целиком и полностью на машины положились: авось, машина попашет, машина посеет, машина урожай соберет. А что машина? Она и будет работать, только успевай горючим заправлять! Без души она, машина-то... А земля, требует к себе живого человека, чтоб с душой к ней относились.
Мужики, сидевшие в конторе, согласно закивали головами, трубки и, самокрутки усиленно зачадили.
— Верно, говоришь, Тимофей, недогляд у нас к земле.
— Все просим, есть, а до нее, матушки, вроде никому дела нет! — Избаловался народ, вот что я скажу!
Тракторист Сабит Башаров, случившийся тут же, разгоряченно замахал руками:
— Валла, дядя Тимофей, зачем свои грехи на машину валить? Машина — она умная, только надо правильно ее направлять. И землю обязательно надо направлять, лечить ее надо! Вот ты, дорогой бабай  Сабит ткнул пальцем в грудь бородатого старика, невозмутимо посапывающего самодельной трубкой,— когда у тебя шибко живот болит, куда бежишь? На медпункт, к фельдшеру бежишь! Земля тоже больна, очень, больна, только словами сказать не может: «Дорогой бабай, пожалуйста, вылечи меня, привези много-много навоза, удобрений, после сам будешь, доволен, спасибо скажешь!» Женщина долго не рожает — врачи ее лечат, на курорты направляют, а земля долго не рожает — никому она не нужна! Валла, может, неправильно сказал?
После таких разговоров Кудрин возвращался домой невеселый. Марья прилагала все свое умение, чтоб приготовить сыну вкусный обед, а Харитон нехотя хлебал наваристые щи, будто еда ему не по душе. Наконец, Марья не выдержала, с легким упреком сказала:
— Видно, отвык ты, сынок, от моих кушаний... Уж не обессудь ты меня, стряпаю, как могу.
— Ну что ты, мать! Ты всегда очень вкусно готовишь, только у меня что-то... аппетит нынче пропал. Должно быть, от безделья!
Отшутился, ласково обнял мать одной рукой и вышел. Глядя вслед сыну, Марья с тревогой вздохнула: «Видно, свои заботы у него. А о чем — молчит... Хоть бы матери-то сказал, чем так мучаться».
Как-то вечером Харитон допоздна засиделся во дворе. Солнце опустилось за Глейбамал, в воздухе посветлело, чуть заметный ветерок разносил тревожащий душу аромат черемухи: в соседнем саду, у Кабышевых, с кустов черемухи неслышно опадали последние белые лепесточки; несколько молодых ветвей, словно вихры любопытных ребятишек, просунулись через забор во двор к Кудриным.
В такие тихие, напоенные ароматом отцветающей черемухи вечера в памяти воскрешаются самые неожиданные воспоминания. Может, происходит оттого, что запах черемухи никогда не меняется — ив семнадцать лет, и в семьдесят? И через сто лет будут дарить девушкам букеты черемухи. Все уходит, а вот этот тревожащий душу и зовущий куда-то аромат остается.
Точно так же пьяняще цвела черемуха в Акагурте семнадцать лет назад, когда Харитона Кудрина призвали в армию. Вот ведь, надо же случиться такому: домой он вернулся в черемуховую пору. Только не сравнить их, ту весну и эту.
Отца Харитона, Андрея Кудрина, колхозного бригадира, призвали на второй месяц войны. А через год пришел черед сыну. Уже на фронте догнало его написанное чужой рукой и омытое слезами матери письмо: отца убили в Смоленской области, под городом с ласковым названием Ельня. В тот день Харитон раздавил гусеницами своего танка с десяток фашистов, оправил по отцу горькие «поминки» и повзрослел на десять лет. Три года воевал Харитон, дважды подолгу валялся в госпиталях, штурмовал Кенигсберг, стиснув зубы, смотрел, как горят немецкие города. Потом наступил День Победы. Харитона направили учиться, и вот капитан Кудрин сам стал учить молодых солдат. Он привык к своему подразделению, называл его родным. Но дом есть дом, он незримо живет в сердце каждого, и сколько бы ни колесил человек по свету, он возвращается к родному очагу: иные просто повидаться, чтоб потом снова пуститься в дальний путь, а другие для того, чтоб встретить смерть у родимого порога... И майор Кудрин, подал рапорт начальству, написав, что дома мать живет совершенно одна, и поэтому он просит уволить в запас. Просьбу удовлетворили, устроили хорошие проводы: Кудрина в части любили. Теперь он дома... Пожалуй, ничего здесь не изменилось: и дом стоит, чуть скособочившись, и запах черемухи прежний. Только Харитон повзрослел на семнадцать лет, да мать на столько же постарела. А может, и больше: кто знает, сколько слез пролила она, получив извещение о смерти мужа? Морщин на сердце не видно.
«А мать все-таки молодцом держалась,— подумал Харитон,— не сломило ее горе, устояла на ногах! Другая на ее месте, может, махнула бы рукой: пропади все пропадом, пусть рушится, гниет, все равно мне теперь жизни не будет... Хозяйство у нее хоть и небольшое, но попробуй управляться без мужских рук! Война по-разному обошлась с людьми: из одного дома она вырвала всех мужчин, а в другой почему-то вовсе не заглядывала. К примеру, взять прежнего председателя колхоза Григория Нянькина: он даже винтовку в руки не брал, сидел где-то по брони, и пока другие умирали на фронте, за тыщи верст от дома, он успел отгрохать шестистенный домище под железной крышей. Жил да поживал, точно таракан в запечной щели... Или взять Макара Кабышева: этот тоже на фронт не попал, спасла его давняя грыжа. Уж на что был осторожный мужик, но вон, говорят, в лесу под деревом убило. Другой хозяин подрос — Олексан. Интересно, что он за человек? На вид вроде толковый, самостоятельный. Успел семьей обзавестись. А вот у него, у Харитона, кроме матери, никого родных на свете... Хм, вчера мать, будто невзначай заметила, что ждала сына не одного. Ничего не поделаешь, мать, так получилось, что не повстречалась мне девушка по сердцу. Другие уезжают в армию — невесты но ним плачут, а у меня, ее не было: какая может быть невеста у парня в семнадцать лет? Но все равно акагуртские девушки провожали меня семнадцать лет назад грустной песней:
Прощаясь с отцом у родного порога,
Хотел бы я быть золотою монетой,
Чтоб закатиться в щель и остаться...
У ворот, на прощанье, обнимая мать,
Хотел бы я быть шелковым платком.
Чтоб зацепиться и остаться...

Пели девушки, а на уме, должно быть, были свои женихи: они уехали раньше. Уехали, и многие не вернулись. А какие были здоровые, крепкие парни! Не закатились в щель золотой монетой, не зацепились за ворота шелковым платком — сложили головы, чтоб дать жить другим...»
Неслышно подкрались сумерки. Стало совсем прохладно: видно, верная эта стариковская примета — когда цветет черемуха, жди холода. А еще говорят «дуб силу пробует», потому что как раз в это время на дубах развертываются первые листочки. Харитон зябко поежился, притушил папиросу. Он не успел подняться, звонко звякнула щеколда, с улицы во двор быстро вошла Галя. Завидев Харитона, она улыбнулась ему, пробормотала «здравствуйте, Харитон Андреич» и заторопилась к крыльцу.
— Добрый вечер, Галя... Галина Степановна! Куда вы так разбежались? Подышите свежим воздухом, в доме сейчас душно, мать печку перетопила.
— А-а, так ведь она... для вас старается готовить. Вот и печь летом топит.
— Вот как! Значит, пока меня не было, вы обходились без печи?
— Ну, тогда было другое дело. Затопим, на неделю нажарим, наварим всего. Тетя Марья, точно птичка, того-сего поклюет, и сыта. А я...
— А вы тем более на диете, да?
Оба засмеялись, смущение у Гали прошло, но она все еще продолжала стоять на ступеньке крыльца. Со дня приезда Харитона они впервые разговаривали с глазу на глаз.
— Галина Степановна, вы, наверное, устали, отдохните. Присядьте вот на чурочку и представьте, что она специально для вас приготовлена. Только осторожнее, платье не попортите.
Галя нерешительно сошла с крыльца, приблизилась к Харитону, опустилась на краешек сосновой чурки.
— Ой, как вы накурили! И что хорошего находят мужчины в табаке? Иной раз в конторе так надымят, что хоть топор вешай. Я ругаюсь, они для вида бросают цигарки, а чуть отвернешься — снова чадят. Ой, а воздух, сегодня какой, слышите? Черемуха отцветает, как жаль... Пожалуйста, хоть сейчас не курите!
Харитон затоптал окурок, с улыбкой сказал:
— Это — приказ? А вы, я вижу, привыкли командовать?
Галя нахмурилась, опустила голову, упавшим голосом проговорила: — Здесь у нас не армия, приказом ничего не сделаешь... Скажешь по-хорошему — не слушаются, а начнешь кричать — и того хуже. Пытаясь поймать взгляд девушки, Харитон спросил:
— Трудно работать?
Галя подняла голову, взгляды их встретились.
— Очень,— просто призналась она. Со вздохом повторила: — Очень трудно, Харитон Андреич. Иногда я спрашиваю себя: зачем я здесь, чего жду?
Она видела, что Кудрин внимательно и сочувственно слушает ее. Ей давно хотелось, чтобы кто-нибудь вот так понимающе ее выслушал. В Кудрине что-то располагало к откровенности.
— Вы знаете, я была такой глупышкой, когда приехала сюда. Хоте -



лось видеть в людях только хорошее. Может быть, в жизни так и нужно: не замечать мелких изъянов в людях... Не знаю. Приехала прямо после института, заранее прикидывала: начну работать, буду учить колхозников современной культуре земледелия, как на заводе инженеры помогают рабочим осваивать передовую технологию. Сейчас вспоминаю об этом, и самой, немножко смешно: какая, же я: была глупенькая, наивная, всему верила! Знаете, у меня в мыслях все было в ажуре: в два-три года наладим правильный севооборот, поля удобрим по всем правилам агротехники, в срок будем сеять, в срок убирать. Ничего у меня не получилось, план севооборота нарушили в первую же весну: пустили рожь по ржи, пшеницу по пшенице... Знаете, как у нас бывает: наедут из района уполномоченные, стучат по столу кулаками: «В этом году вам надлежит посеять пятьсот гектаров ржи, а наметили триста. Вы что, местничеством занимаетесь, против районного плана выступаете? Извольте сеять пятьсот гектаров ржи!» И такая история повторяется каждый год... Кое-кто из председателей не обращает на агрономов никакого внимания; заставить их придерживаться требований агротехники трудно, у нас; нет никаких прав, только просьбы, уговоры и... слезы. Я часто сравниваю, положение агронома c положением врача: в больнице слово врача для всех фельдшеров и сестер закон, все беспрекословно подчиняются ему, а у нас что? Никак не хотят понять, что агроном в колхозе — тот же врач, только он приставлен к земле... Обидно, Харитон Андреич, очень даже обидно. День, второй ходишь, упрашиваешь, умоляешь, а потом, бывает, махнешь рукой: «Что же это я вроде нищей хожу за людьми? Разве мне одной нужно все это?.. Сегодня была в Бигре, кукуруза у них сплошь сорняками заросла, больше лебеды, чем кукурузы. Зашла к бригадиру — спит пьяный, помощник еле на ногах стоит, ни бельмеса не соображает, трактористы из дома в дом ходят, пугают. Спрашиваю, что у них за праздник, а они смеются: у кого-то там ребенок родился, зубок справляют. Я, было начала уговаривать их, чтоб выехали на обработку междурядий, а они мне в лицо смеются: «Был бы дождь, был бы гром, нам не нужен агроном!..»
Галя замолчала. В эту минуту она показалась Харитону маленькой, обиженной девчонкой, которая расставила на дороге глиняные куклы, а кто-то злой проехал по ним и раздавил их тяжелым колесом.
— Только пусть они не воображают, когда-нибудь я тоже посмеюсь! — запальчиво проговорила она.— Поставлю вопрос на комсомольском, партийном собрании. Там не добьюсь своего. До райкома дойду! И как только им не совестно: затеяли пьянку в такое время. Дорого нам обойдется это веселье, похмелье будет не таким веселым!
«Ого, девчонка-то, оказывается, с характером! — чему-то, радуясь, весело подумал Харитон.— Не-ет, обижать своих кукол она так просто не даст! Молодчина, Галя, вот так и нужно в жизни!»
Но вслух он сказал другое:
— Галина Степановна, как, по-вашему, отчего дисциплина в колхозе слаба?
Она ответила не сразу. Протянув руку, сорвала с ближней ветки черемуховый цвет, обмахала им лицо. Украдкой посмотрев на Харитона, задумчиво сказала:
— Ой, как я люблю этот запах! Знаете, дома у нас черемухи пропасть, берега Камы сплошь облепила. А соловьев сколько! Бывало, раскроешь ночью окно, и уже не до сна, слушаешь, слушаешь...
Она снова помолчала. Харитон близко видел ее лицо, на губах играла чуть приметная улыбка. Но вот она встряхнулась и уже изменившимся голосом переспросила:
— Отчего в нашем колхозе дисциплина слаба? Причин много, но самая главная, по-моему, пьянка и самогоноварение. Ой, все портит эта проклятая пьянка! У «ас на родине не так, гуляют только по праздникам, а здесь что ни день, то праздник. Вы поезжайте в ту же Бигру, — там почти в каждом доме самогонный аппарат, у некоторых в подполье по несколько четвертей припасено. Чуть что, и начинается гульба: человек родится — пьют, древняя старушка помрет—опять тащат на стол четверть... А почему, Харитон Андреич?
— Откровенно говоря, не знаю, Галина Степановна. По сути дела, я ведь здесь человек новый...
— Мне один старик рассказывал, как они жили раньше. Он первую рюмку вина выпил на своей свадьбе, когда ему было уже двадцать пять лет. Нас, говорит, попы в страхе держали: не пейте вина, не курите табачного зелья, это большой грех, бог за это вас накажет. А сейчас, говорит, молодежь не верит ни в бога, ни в черта. Церкви позакрывали, а взамен что дали? Скажете, клуб? Толку-то что в этом клубе! Раз в неделю кино прокрутят — и то хорошо, а бывает, месяцами тот клуб на замке... Рассказала об этом нашему парторгу, а он отмахнулся: ерунда, говорит, старик по колокольному звону соскучился. А, по-моему, парторгу стоило задуматься над словами того старика, правда?
Галя говорила взволнованно, поминутно без нужды поправляя, косынку и не замечала, как Кудрин не сводит с нее глаз. Харитон почти не вслушивался в ее слова, кто-то озорной словно подталкивал его: «Смотри, какая она! Красивая, правда?» — «Правда», — соглашался Харитон. «Нравится тебе такая?» — «Да, очень».— «Посмотри, какие у нее глаза, и брови, и руки, пальцы. Но самое главное—глаза! Видишь, какие они большие и чистые, точно светлый родник посреди густой, сочной травы... Правда?» И снова Кудрин повторял самому себе: «Правда»...
— Вы не согласны со мной, Харитон Андреич?
— А? О чем вы? Ах, да, да, о старике... Не знаю, Галина Степановна. Может быть...
— Почему «может быть»? Сколько ни говори, а с культурой у нас все равно плохо. Где-то я вычитала, что в обществе, в котором отменена религия, за воспитание людей должно взяться искусство. А у нас... эту самую культуру сеют по заниженным нормам, да и та слабые всходы дает... Ой, Харитон Андреич, вам со мной, наверно, скучно? Заладила одно и то же!
Она проворно вскочила «а ноги, подошла к забору и отломила большую ветку черемухи. Белые лепестки посыпались на ее плечи, она не стряхнула их; несколько раз окунулась лицом в пахучий букет.
— Харитон Андреич, а вы... от нас уедете, да? Ну, конечно, вы ведь непривычны к нашей жизни. У нас только и слышно, что кукуруза, мясо, молоко, и снова кукуруза... Вам здесь покажется скучно.
Она выжидательно смотрела на Харитона, держа букет перед лицом. Кудрин тоже поднялся, по привычке загнал складки гимнастерки за спину, сказал чуть строго:
— Сегодня меня вызывали в райком партии, рекомендуют председателем в... наш колхоз. Я дал согласие.
Гале сначала показалось, что Кудрин шутит, но, взглянув на него, она встретила его серьезный взгляд. Нет, Кудрин не шутил. Тогда она, не скрывая радости, всплеснула руками:
— Ой, правда, Харитон Андреич? Остаетесь у нас? И хорошо, оставайтесь, ничуть не пожалеете! Честное слово, все будет хорошо!
.— А чему вы так радуетесь? — усмехнулся Харитон.
— Так ведь вы... с вами мне будет легче работать! — Она внезапно смутилась, поняв, что сказала лишнее, круто повернулась и побежала к крыльцу. На последней ступеньке обернулась и звонко повторила: — Вот увидите, все будет хорошо, Харитон Андреич!
Улыбаясь про себя, Харитон покачал головой: «Все будет хорошо... Мне бы тоже очень хотелось, чтоб твое пожелание исполнилось, милая агрономка. Поживем — увидим... Через неделю состоится общее собрание колхозников. Примут они меня? В Акагурте меня многие не помнят, особенно молодежь. В райкоме партии без обиняков сказали: «Посмотрят, пощупают со всех сторон: людям надоело, чуть ли не каждый год менять председателей. Учтите, вы 'будете тринадцатым председателем после войны». Хм, тринадцатым... Чертова дюжина. Везет мне на это число: номер танка, на котором закончил войну, тоже был тринадцатый...»
Заглядывая вперед, Кудрин уже думал, с чего он начнет работу в колхозе. «Надо начинать с дисциплины, права агрономка. В армии насчет этого просто: выполняйте приказ, и точка. Надо, чтобы люди снова поверили в свои силы, крепко поверили в то, что укрупненный колхоз может и должен подняться на ноги. Одному это не под силу, будь ты трижды майором или даже генералом! А хорошие люди в колхозе есть, взять хотя бы того же Тимофея Куликова, или Параску, Орину... Надо поднять молодежь, сколотить крепкий актив...»
Кудрин вздрогнул от резкого скрежета, затем из-за забора донесся сердитый окрик: «Пшел, поганый! У-у, лохматый шайтан...» Звякнула цепь: в соседнем дворе, у Кабышевых, спустили на ночь собаку.
«Фу, черт! — выругался про себя Кудрин.— Ночи теплые, люди при открытых окнах спят, а они с собакой... Кого боятся? Ворота на железном запоре, а заборище такой, что комар не пролетит...»
Выкурив папиросу, он скомкал, пустую пачку и отбросил в сторону. Постоял, помедлил, затем сделал рукой несколько резких движений, точно отряхиваясь от чего-то ненужного, лишнего. Шумно выдохнул: «Все решено! Ладно, Галина Степановна, жалеть не будем!»
В начале лета, не дожидаясь отчетно-выборного собрания, в колхозе «Заря» сменили председателя и нескольких членов правления. В правление избрали Кудрина Харитона, Кабышева Олексана и Михайлову Па-расковью.
На собрании Олексан сидел точно на живом муравейнике, на душе у него было смутное беспокойство. Он отчетливо помнил, как несколько лет назад на таком же собрании Однорукий Тима бросил в лицо Макару Кабышеву гневные слова: «Нехорошо живешь, Макар! Ты вроде «пчелиного волка»: на пчел смахивает, а живет по-воровски, мед из ульев таскает. Вот и ты: вроде в колхозе числишься, а душой — на стороне!» Хотя Олексан тогда не совсем понял, за что упрекают отца, было стыдно до слез, и он убежал с собрания. Лишь много позже он убедился, что Однорукий Тима был прав: мать с отцом старались только для своего хозяйства, на колхоз им было наплевать, они часто повторяли, что у каждого человека пальцы сгибаются в свою сторону.
Поэтому, когда Олексан услышал, что его выдвигают в правление колхоза, его внезапно бросило в жар, ворот рубашки стал тесным. С мучительным напряжением ждал он, что вот поднимется с места тот же Однорукий Тима или кто другой и скажет жесткие, колючие слова: «А ты, Олексан Кабышев, правильно живешь?»
Перед голосованием слово попросил Васька Лешак. Солидно откашлявшись и оглядев сидящих в тесном клубном зале, Васька обратился к председателю собрания:
— Прежде чем голосовать за Кабышева, я хотел бы познакомиться с его жизненной линией. Народ интересуется его автобиографией. Демократию надо соблюдать, так я понимаю!
Кругом заулыбались, кто-то сипло хохотнул: «Ну, и Васька! Одно слово — Лешак! Ишь, загнул: автобиография, демократия... Силен, леший!»
Председатель собрания бригадир трактористов Павел Ушаков отыскал взглядом Олексана, кивнул ему, приглашая на сцену: дескать, демократия так демократия, народ просит. Олексан по тесному проходу пробрался на сцену, встал лицом к собранию. Не зная, куда девать руки, мял в пальцах промасленную кепку.
— Что там рассказывать... Все знаете, родился здесь, в Акагурте, окончил семь классов... Работал трактористом. А потом послали учиться на курсы механиков. На курсах был три года... Сейчас снова работаю, в должности колхозного механика...
Васька Лешак, выслушав сбивчивый рассказ Олексана, снова вскочил со своего места, артистически поклонился:
— Спасибо, суду все ясно. Будучи в травлении, Кабышев, небось, растраты не сделает, у него каждое слово на балансе! Что касается меня, то лично я не возражаю против кандидатуры товарища Кабышева. У меня все.
Сидевшие позади Васи девушки сдержанно захихикали, прикрывая губы ладошками: «Ох, и болтун же этот Васька! Мелет и мелет языком. На людей указывает, а у самого давно пора зашить губы дратвой, чтоб не болтал за зря!»
Проголосовали за нового члена правления, Олексан словно сквозь вату услышал голос Ушакова: «Кто против? Против нет, единогласно... Далее голосуем за Михайлову Парасковью. Кто за то, чтобы...»
Приехавший из райкома представитель опросил из-за стола президиума:
— Должен сказать вам, товарищи, что на нее жалоба имеется. Думаю, Михайлова догадывается, о чем речь. Расскажите народу, товарищ Михайлова, как это произошло, не стесняйтесь.
Параска вскочила, точно подброшенная пружиной, поправила на голове платок и затараторила звонко:
— А что, спрашивается, стесняться? Знаю, Нянькин Григорий писал ту бумажку, наш бывший председатель, чтоб ему икнулось! Ишшо ладно, самого тут нет, дала бы я ему парку, век бы помнил! Спасибо пусть скажет мне, что скоро выпустила его, а коли знала бы, что по райкомам начнет ходить, паскудить, истинный бог, просидел бы он у меня все пятнадцать суток без суда и следствия!
Представитель из района движением руки остановил Параскино красноречие.
— Вы, товарищ Михайлова, не отвлекайтесь в сторону, расскажите прямо и откровенно, что у вас произошло с Нянькиным.
Параска снова поправила сбившийся платок, сверкая глазами, оглядела зал.
— А что могло быть между нами? Уж любви-то не было, об этом не беспокойтесь! Сохрани бог хоть подолом задеть такого человека! И как это начальство недоглядело: человек, можно сказать, колхоз до самого фундамента развалил, а его снова пригрели, налоговым агентом приставили! Ему бы нынче сидеть да помалкивать, старые грехи замаливать перед народом, а он туда же, зоб свой раздувает: «Давай деньги, плати налог, не то судить будем!» У-у, криволапый шайтан, чтоб молнией его сразило!.. Вот и ко мне он заявился и говорит: «Гони сию же минуту двадцать рублей, иначе конфискую скотину!» Погоди, говорю, маленько, обожди денька два, вот получу пенсию за погибшего мужа и уплачу без задержки. А он, криволапый, и слушать меня не хочет, свое долбит: никакой отсрочки, и баста! Э-э, думаю, у тебя в горлышке свербит, ждешь, чтобы подали рюмашечку. Нет, не дождешься ты от меня, хоть и было бы — все равно ни капелечки не подала бы такому зануде!.. Полюбезничали мы таким манером, под конец нервы у него не выдержали, слюной забрызгал и по столу начал стучать: «Записываю тебя как злостную неплательщицу, а окромя того, конфискую одну овцематку!» Попробуй, говорю, покажу я тебе овцематку, нынче такого закона нет, чтобы скотину со двора за налоги уводить, не прежний режим! И ведь что вы скажете, тот изверг и всамделе забухался в хлеб и ну давай гоняться за овцами, норовит ухватить самую крупную! Ага, думаю, ты так? Коли так, то на осиновый клин завсегда найдется дубовый! Взяла да и подперла дверку хлева снаружи, для верности цепочку накинула. Он-то сгоряча не сразу понял, стал торкаться в дверь, открывай, говорит, овцу поймал. А если поймал, так и держи, говорю, крепче, не выпускай, а я пока схожу на ферму, коров своих подою. С тем и ушла... Не мог он никуда без меня скрыться, хлев-то у меня надежный, с потолком, чисто сундук!
Параска остановилась, чтобы перевести дух, а зал покатывался от смеха, и в президиуме улыбались. Сквозь смех вырывались восклицания:
— Хо-хо, как в сундуке! Ну и Параска, от так баба!..
— Нянькин-то, ха-ха, с овечкой там... обнимался!
Выждав, пока веселье поутихнет, Параска уже с улыбкой продолжала:
— Управилась я на ферме с коровами, запрягла на конном лошадь и поехала в Акташ, сняла со сберкнижки двадцать рублей. Зашла к себе во двор, Нянькина кличу: «Живой ты там?» А он ровно медведь в капкане ревет, чуть не плачет и меня всякими словами обзывает. Пожалела я его, отомкнула хлев, а оттуда этакое страшилище выползло, не приведи господи, ночью приснится! В волосах солома с мякиной, весь костюм в навозе, с лица на себя не похож! Ну, говорю, бери свои денежки, пока даю, да убирайся со двора: несет от тебя, точно от паршивого козла.
Последние слова Параски потонули в громовом хохоте, казалось, вот-вот взлетит потолок. Люди корчились от смеха, вытирали слезы и снова принимались хохотать. Напрасно Ушаков стучал карандашом по графину с водой, призывая успокоиться,— и его никто не слушал. Видя безуспешность своих попыток, он приставил ладони трубочкой ко рту и что было мочи, объявил: «Перерыв на десять минут!..»
После перерыва настроение у людей было веселое, на президиум почти никто не обращал внимания, все поглядывали в сторону Параски, посмеивались, перекидывались шутками. И, может быть, по этой причине нового председателя выбрали без особых придирок, а старого проводили без лишних упреков. А может быть, причина была другая: выбирают тринадцатого председателя, толкуй не толкуй — ничего от этого не изменится.

6.

В Бигре дома добротные, строили не «на базар» — для себя. Прохожие, проезжие засматриваются: «Погляди, и наличники, и карниз как выделаны, бабе такие кружева не сплести! А тот даже скворешню разукрасил, что твой кукольный домик!.. Осто-о, до чего же старательный народ живет в этой Бигре!».
Что верно, то верно, дома в Бигре на загляденье. Узорчатые палисадники переливаются цветами радуги, а от затейливо вырезанных наличников глаз не оторвать: «Хватило же у хозяина терпения и выдумки!»
Строятся бигринцы, тюкают топориками, красят, строгают. На диво быстро вырастают новенькие срубы домов, клетей, амбаров, банек. В других деревнях над каждой тесинкой трясутся, а здесь торгуют готовыми срубами. Одно слово — умеючи живут! Лесников меняют в год по два раза, и все без толку: месяц-другой держится молодцом, а там, глядишь, бигринцы уламывают молодца, и храпит он богатырским сном под елочкой: мягка подушка у самогона, а мужички тем временем тюкают топориками, валят на выбор деловой лес...
Правление колхоза ничего не могло поделать с жуликоватыми бигринцами: вырабатывают минимум трудодней, попробуй заикнуться насчет исключения из колхоза или урезки приусадебного участка, бигринцы моментально ощетинятся: «Честных колхозников обижать? Хо-хо, шалите, нас голыми руками не возьмешь, в законах разбираемся, не лаптем щи хлебаем! Не пойман—не вор! Да мы сами пожалуемся на вас в народный суд!»
За неделю Кудрин объездил все бригады, ознакомился с обстановкой. Оставалась последняя, бигринская. Харитон с вечера наказал Васе, чтоб тот утром пораньше пригнал машину к конторе. Васька Лешак решил, по-видимому, козырнуть перед новым председателем своей пунктуальностью: ровно в семь утра под окнами конторы послышались сигналы «газика». Предупредительно открывая дверцу, Вася с некоторым злорадством, как показалось Кудрину, сказал:
— Ну-с, Харитон Андреич, считайте, что до сих пор вы ездили по гостям. На сей раз доброй тещи, а также блинов не будет!;
— Пугаешь? И чего это вы все ополчились на Бигру! Люди же там живут, не медведи, я думаю!
— Ясно, не медведи,— ухмыльнулся Вася.— На вид, конечно, как люди, только болтают, будто на ладошках у них шерстка растет. Может, врут, сам я не видел: бигринцы ладошки не разжимают, им это ни к чему...
Было еще не жарко, воздух по-утреннему чист и свеж, Кудрин расстегнул ворот гимнастерки и с удовольствием вдыхал запахи, настоенные на аромате разнотравья. Высунул руку в окошечко — тугой встречный ветер ударил невидимой родниковой струей.
— Красивые тут у нас места, Василий. Или это тебя не трогает?
— Меня? Хм, с утра ничего, можно полюбоваться природой, а к вечеру так накрутишь баранку, не до красот... Конечно, кто понимает это дело, того отсюда никакими калачами не выманишь. А дураки, Харитон Андреич, все равно водятся, и при коммунизме, я думаю, их придется дустом травить, как сейчас садовых вредителей. Ну, подумайте сами: человек с самого рождения жил, кормился от земли, а потом, видите ли, вдруг его в город, на легкие хлеба потянуло. Поживет такой в городе без году неделю, приедет в отпуск, ну просто пан-барон, нацепит галстук, одеколонится — слышно за три метра против ветра... Терпеть не могу подобную шпану! А девушкам, поди, ж ты, подобные типы по нраву, хотя тип этот в городе, скажем, по очистке уборных специализируется или дровяной склад сторожит... Нынешней весной один заявился в Акагурте: брючки колбаской, рубашка не нашего производства, словом, хлюст высшей марки. Его хотели из колхоза исключить за неучастие в общественном труде, так он заблаговременно драпанул в город... Девки, конечно, сразу в панику: ах, какой модник, как держится... Куражится на вечеринке: «У вас ни тиатра, ни тиливизора, живете в отсталости от культуры...» Галина Степановна, агрономка наша, как услышала такое, сразу взяла в шоры: эх, ты, говорит, «тиятыр, тиливизор», несчастный ты человек, уходи-ка из клуба, чтоб не воняло твоей культурой! Парень вмиг стушевался, аж пятки засверкали, как он деру дал. Наперед позабыл, где наш клуб помещается... Агрономку хвалю за находчивость!
Дорога нырнула в кусты ольховника, завиляла между кочками, взобралась на сухой бугор. Здесь Вася приглушил мотор, нажал на тормоз.
— Вот она, красота настоящая, Харитон Андреич! Полюбуйтесь, хоть сейчас в Третьяковскую галерею. Между прочим, знаменитый художник Шишков...
— Шишкин,— поправил Кудрин.— Шишков это был писатель.
— Я и говорю, Шишкин... Так вот, болтают, будто своих медведей с натуры взял в наших краях. Места что надо! Василий Иванович по случаю и без всякого случая заворачивал к этой роще. Напослед привык ездить один: запряжет лошадку и будь здоров. Однажды так заехал в болотину, что пришлось его тарантас трактором выволакивать. После бигринского самогона два дня отмякал, целый ящик «Ижевского» источника» выдул...
Харитон с просветленным лицом оглядывался вокруг. Мальчишкой ему приходилось бывать здесь, но в пятнадцать лет человеку свойственно не замечать красоту, что лежит слишком близко. К тому же вскоре началась война... Вдоль опушки леса тянулся широкий, на склонах заросший кудрявым орешником овраг, а ниже — сплошные заросли» черемухи. В лесу цвела липа, сквозь густую листву с трудом пробивались солнечные лучи, и, казалось, лес соткан из золота и зелени. Что-то нежно, неумолчно пело, будто на ветру звенели тончайшие серебряные струны: то гудели пчелы, заготавливая душистый липовый мед, хмельные от обильного взятка. Где-то на дне оврага, захлебываясь, бормотал невидимый ручей, а в кустах над ним щебетали птички, скрытые листвой.
Заметив, что Кудрин залюбовался лесом, Вася не преминул заметить, что зря люди ездят в Крым, на Кавказ и прочие южные курорты, понимающему человеку «вся эта мура ни к чему», лучше отдохнуть дома, потому что человек красит место, а не наоборот.
— Да-да, замечательный уголок...— рассеянно протянул Кудрин. И вдруг оживился:— А было бы неплохо открыть здесь санаторий для колхозников! Честное слово, заведутся в кассе денежки, обязательно подумаем! Путевки в первую очередь дояркам: поезжай, отдохни, наберись сил, подлечись. Всем колхозникам установим обязательные очередные отпуска. Вот если бы...
— Эх, кабы не бы, Харитон Андреич! Пока трава растет, худая лошадь с голоду околеет! Видите, свежие пеньки торчат? Это бигринцы тут паскудили. Ночей не спят, наперегонки рубят... Им эта красота, что собаке пятая нога. Кому санаторий, а кому рублики!
Кудрин нахмурился, застегнул пуговицы гимнастерки, молча кивнул Васе: «Поехали дальше».
У самой деревни им повстречалось стадо, пришлось остановить машину. Сытые, откормленные коровы с лоснящейся шерстью, кося огромными лиловыми глазами, шумно фыркали, словно хотели сказать: «Ездят тут всякие, мешаются на дороге!» Овцы шли впритирку, низко опустив морды, у каждой на ухе своя метка: случись, затеряется — хозяин по метке отыщет.
Стадо ушло, оставив после себя густое едкое облако пыли, пропитанное кислым запахом овечьей шерсти.
— Мм-да, скотинка тут имеется,— задумчиво проговорил Кудрин.— А стадо, видать, не колхозное. Из личного пользования...
— Точно, скотинка личная! В каждом хозяйстве считайте, своя коровенка, телка, восемь-десять овец, не считая приплода. Ого, бигринцы не дураки, уважают мясную пищу!
— А почему в этой бригаде нет животноводческой фермы?
— Была ферма. Свиней разводили, только на второй же год все свиньи передохли. Невыгодно показалось бигринцам заниматься свиноводством.
Кудрин поморщился:
— Что-то ты, Василий, всю дорогу на них нападаешь. Не личные ли счеты?
— Какие могут быть с ними счеты! Они сами любого в два счета разденут и голым на улицу пустят! Такой народец, что ухватят за палец — откусят по локоть... Ах ты, стерва!— в сердцах выругался Вася, направляя машину прямо на курицу, которая безмятежно купалась в, пыли посреди дороги. Курица отчаянно захлопала крыльями и в последнюю секунду успела увернуться от верной погибели. Огромный огненно-рыжий петух, наблюдавший эту сцену, потряс малиновым гребешком и прокричал вслед машине что-то пронзительное, должно быть, тоже крепко ругнулся.

Узнав о приезде нового председателя (весть эта каким-то образом за полчаса обошла всю Бигру), почти вся деревня от мала до велика собралась в помещении начальной школы. Люди толпились даже в сенях. Пробираясь к дверям, Кудрин услышал чей-то насмешливый голос: «О-о, новое начальство заявилось, надо показаться, чтоб после не кусался!» Курившие в сенях мужики сдержанно засмеялись, ощупывая глазами Кудрина. На его приветствие ответили неохотно, вразнобой.
Однако, сверх ожидания, собрание началось и пошло гладко, Кудрин даже подумал, что все разговоры о бигринцах на проверку оказались сплошной чепухой. Люди, как все, а размалевали черт-те что.
Первым выступил секретарь бригадной парторганизации — невзрачный, с белесыми бровями человек. Едва он кончил, как тут же попросил слова пожилой колхозник с кирпично-красным лицом и под стать этому бородой. «Кто такой?» — шепотом спросил Кудрин у секретаря. Тот тоже шепотом ответил: «Самсонов Григорий, рядовым работает. Дочка у него в Акагурте учительница. Замужем за Олексаном Кабышевым...»
Кудрин заметил: Самсонова слушали очень внимательно, никто его не прерывал, а когда в сенях зашумели ребятишки, на них сердито цыкнули: «Тише вы! А ну, марш отсюда, шпаненки!»
— Согласен с товарищем секретарем партийной организации: излишки личного скота вредят колхозному делу. Правильные слова, колхозу надо подсоблять, без колхоза мы не можем... Однако, товарищи, нельзя забывать человека, живого человека, трудящегося! Наша Советская власть что говорит? Советская власть прямо говорит: самое ценное для нас — это человек. Значит, товарищи, всячески надо подымать нашего советского человека, чтоб ему с каждым годом легче жилось, чтоб получал он по своей потребности, чтоб не знал ни в чем нужды и недостатка. Правильно я говорю, товарищ Кудрин?
— Положим, так. Продолжай, Самсонов...
Вслушиваясь в слова Самсонова, Харитон с нарастающим раздражением думал: «Чисто брешет, дьявол! Вишь, куда загнул: человек, говорит, дороже всего. Верно, не подкопаешься! Гладко подъехал насчет потребностей, а о труде ни полслова. Ну, ну, послушаем...». Секретарь парторганизации тронул его за рукав, указав глазами на Самсонова, вполголоса сказал: «У человека грамоты всего четыре класса, а получается неплохо, верно? Самородок, культурный мужик...» Кудрин рассеянно кивнул: «Да, да, интересный тип...» Тем временем Самсонов продолжал:
— Вот я и говорю: пора людям дать передышку, чтоб пожили они в свою охотку, то есть по своей возможности. Опрашивается, за что мы проливали свою кровь, насмерть воевали против немецкого фашизма? За хорошую жизнь народ воевал, так я понимаю?
Из дальних углов послышались возбужденные выкрики: — Правильно, чего там!
— Немца свалили, теперь самая пора самим пожить!
— В точку попал, Григорий Евсеич! Валяй дальше... Чувствуя поддержку зала, Самсонов перешел в наступление.
— Теперь подойдем с другой точки. Вот, к примеру, кое-кто в правлении указывают мне в глаза тем фактом, что у меня чересчур много скотины. Хм, интересно получается, товарищи! Как я понимаю, личная собственность у колхозника покуда не запрещена, так? Имею я, скажем, одну корову и восемь овцематок, и кому, спрашивается, какое до этого дело? Скотинка-то у меня не ворованная! И опять же дело хозяйское, как я буду пользоваться своей животиной: хочу — продам, а захочу — сам скушаю, с кашей или просто так!.. Ежели я в состоянии прокормить зиму десять овечек, я и держу десять, а другой опять же смотрит по своим возможностям. Тут единой мерки быть не может, каждый на свой аршин...
Кудрин не выдержал, вскочил, жестом остановил Самсонова.
— Стоп, стоп, минуточку! Мы тебя выслушали, теперь запасись терпением, послушай других. Вот ты говоришь, что имеешь в личном хозяйстве корову, восемь овцематок, так? А известно тебе, сколько скота в нашем колхозе? Ага, не считал! Тогда будь добр, объясни, почему ликвидировали свиноферму в вашей бригаде? Сколько голов пало, сколько на сторону растранжирили, это тебе тоже неизвестно?
— На это есть счетоводы, учетчики,— пробормотал Самсонов.— Мое дело сторона, мы рядовые колхозники...
— То-то, не считал, Самсонов! В том-то и беда, что никому нет дела до общественного скота, каждый цепляется за хвост личной буренки! Позволительно спросить: кто же в таком случае в ответе за колхозное стадо? Скажете, правление колхоза? Да, в первую голову правление! Но ведь ваша бригада также является частью общего хозяйства, вы тоже несете свою долю ответственности! Или для вас законы не писаны, Устава сельхозартели не признаете?
Криво улыбаясь, Самсонов пожал плечами, ища поддержки, обвел глазами сидящих в зале. Большинство отворачивались, другие с деланным сочувствием подмигивали: дескать, давай, Григорий Евсеич, не тушуйся, режь правду-матку, чего там! В глазах его вспыхнули и потухли искорки мстительной злобы: «Та-а-к, дорогие земляки... Пили вместе, а похмелье на одного? До собрания уговаривали: «скажи слово за всех, ежели что, поддержим», а тут в кусты? Ну, погодите, дорогие односельчане!»
Оправившись от первой растерянности, Самсонов ловко изменил свою тактику.
— Правильно, товарищ Кудрин, Устав сельхозартели для нас — первейший закон. Любой и каждый колхозник в ответе за общественное добро, это вы справедливо заметили. А у нас что получается? Всякий норовит урвать кусок пожирнее, а по существу за колхоз душой не болеет. Кому дала Советская власть землю? Нам она дала землю, и сказала: пользуйтесь, граждане, будьте полными хозяевами! Вот и давайте хозяйствовать по-настоящему, без поденщины... И еще, товарищ Кудрин, хочу высказать свое соображение: у нас в бригаде через меру увлекаются личным хозяйством, к примеру, той же скотиной. По-моему, это для колхоза прямой вред, поскольку человек за-ради своей выгоды начисто отметает общественный интерес... Я предлагаю, чтобы в каждом хозяйстве держали одну корову, да на работоспособного — двух овечек и все!
Собрание ахнуло, услышав такое. Чувствительно наддал Самсонов, знал, куда бить!
Кудрину оставалось лишь мысленно развести руками и выступить в поддержку своего неожиданного «союзника»: он поставил на голосование предложение Самсонова. В зале стоял невнятный говор, до сцены долетали отдельные слова: «три дня в колхозе, а уже коготки выпускает... Не краденая скотина... Кто сколько может...» Постепенно шум улегся, в тишине явственно донесся чей-то запоздалый хохоток: «...проголосуем, пущай успокоится, а мы вое равно свое, хе-хе!» Кудрин наблюдал за Самсоновым: к нему со всех сторон тянулись люди, о чем-то возбужденно говорили, опрашивали, а он отвечал коротко, указывая бородкой в сторону президиума. Нет, хозяином положения все-таки оставался он, бигринцы хорошо поняли его маневр, и когда Кудрин повторил предложение сократить поголовье скота в личном пользовании, первым поднял руку Самсонов Григорий, а за ним и остальные. Ну что ж, думали бигринцы, пусть покуражится новый председатель своей легкой победой, а там, глядишь, пошумит и перестанет, как было, так и останется... Мы к тебе, дорогой наш председатель, как видишь, со всем нашим уважением, поперек твоей воли не идем. Ласковый теленок двух маток сосет...
Кудрин повеселел: кто сказал, что в Бигре «народ невозможный»? Обрадованный первым успехом, он бодро начал:
— Нам надо решить еще один важный вопрос. Ваша деревня пользуется недоброй славой: чуть ли не в каждом хозяйстве у вас гонят самогон. В самое неподходящее время вы устраиваете пирушки, а работа меж тем стоит. Давайте, на этот раз обойдемся без милиции, сами договоримся по-хорошему: конец самогоноварению, а все аппараты — сдать. Думается, тут и обсуждать нечего, вопрос ясен. Или будут другие предложения?
В глубине зала нетерпеливо взметнулась рука. Не дожидаясь, пока ему дадут слово, вперед протиснулся пожилой, с квадратным лицом колхозник. Правый его глаз был подернут бельмом, оттого старик кособочился и здорово смахивал на петуха, нацелившегося на горошинку: «Клюнуть самому или подозвать курочку? Ого-го, а горошина отличная!»
— Насчет самогона, товарищ председатель,— начал он хрипловатым, прокуренным голосом,— это верно, это у нас есть. Хоть и не все, но... варят помаленьку. А отчего? Вот в этом и есть заковырочка! Водка — она нам не по карману, а от самогона польза вдвойне: дешево обходится, а самое главное — барду от нее получаем, то есть тем же хлебом скотину свою кормим... Вот ведь что, товарищи дорогие! Без барды нам вовсе невозможно, потому как колхоз нам кормов мало выделяет...
Пока «петух» сиплым голосом бормотал насчет пользы от барды, Кудрин справился о нем у секретаря. «Карабаев его фамилия, в настоящее время работает кладовщиком на зерноскладе. Одно время заведовал свиноводческой фермой...»
Карабаеву не дали докончить. В зале вспыхнул шум. Перебивая друг друга, разом закричали несколько женщин:
— Гоните кривого шайтана!
— Барда ему нужна, черту! Так и пил бы барду, а не самогонку!
— Небось, сам-то по ночам не сидит в дымной бане, жену заставляет! Нам угары да отходы, а мужикам одни доходы, тьфу на вас!..
Из задних рядов выскочила растрепанная толстуха, на ходу поправляя обившийся платок, коршуном налетела на Карабаева, вцепилась в него и потащила за собой. При этом она успевала одной рукой сыпать на спину Карабаева увесистые тумаки, сопровождая их градом ругани:
— Уходи домой с людских-то глаз, идол! Ишшо туда же лезет со своим бельмом, проклятый! Ишь, барды ему захотелось, лупоглазому!: Иди уж, иди, чего уставился, иди, говорю, не засти свет добрым людям!
В зале стоял хохот, женщину со всех сторон подбадривали: «Так его, Матрена, так, выколоти пыль-то! Нас они за людей считать перестали, им бы только самогонку трескать!.. Пусть-ка сами попробуют варить, эту проклятую араку, чтоб подавились ею!..»
Секретарь успел шепнуть Кудрину: «О-о, это Матрена, жена Карабаева, задаст она ему перчику! Шумная женщина, другой такой в Бигре нет. У нее и прозвище такое: Матрена-Ероплан...»
Кудрин недовольно нахмурился, охладил восторги секретаря: «С помощью таких людей вы сами могли давно покончить с самогоном! А та сидите тут, партвзносы собираете!»
В зале теперь стоял невообразимый шум. Мужчины сидели, съежившись, лишь некоторые неохотно огрызались. Зато женщины-то совершенно осатанели: видно, самую наболевшую болячку ненароком царапнула Матрена-Ероплан! Сама она давно выпроводила своего незадачливого супруга за дверь, а в зале все еще бушевали страсти. Женщины, казалось, были готовы вцепиться в волосы всех мужиков, не разбирая родства. Наконец, в зале установилась относительная тишина, при малейшей искорке готовая вновь взорваться. Женщины возбужденно отряхивались, вызывающе поглядывая на смущенно притихших, «хозяев».
Неприметно посмеиваясь и в то же время, стараясь сохранить на лице серьезное выражение, Кудрин подвел итоги столь короткой и бурной «дискуссии»:
— Уважаемые товарищи женщины, картина вполне ясная. Мужики заставляют вас гнать самогон, они не прочь прображничать, а у бражников, как известно, много всяких праздников, небось, за семь верст, слышат звон чарок! Поймите меня правильно: от самогона вам кругом, один только вред. Я уж не говорю о всяких болезнях, ссорах, которые происходят через пьянку. Важно другое: тормозятся колхозные дела, сами себе в убыток работаем. Государство пока поддерживало вас, обеспечивало ссудами, но ведь придет время, и государство скажет: хорошие вы мои, до каких тор вы будете кормиться за чужой счет? Не пора ли своими ножками пойти, не слишком ли долго вы цепляетесь за материнский подол? Слава богу, колхозному строю три десятка лет! Одним словом, товарищи женщины, я обращаюсь к вам, потому что в этом вопросе на вашей стороне самый решительный перевес. Кто за то, чтобы положить конец самогоноварению и добровольно сдать самогонные аппараты, прошу поднять руки.
Женщины дружно взметнули руки, мужики вначале жались, пересмеивались, но щипки и разъяренное шипение жен заставили их проголосовать «за». Среди леса женских рук тут и там воровато, будто с опаской выныривала крупная мужицкая клешня и быстро исчезала. Кудрин весело усмехнулся:


— Ну что ж, товарищи, будем считать, что «сухой закон» принят единогласно! Будем веселиться по праздникам, вместе со всем народом, а не кому когда вздумается. Договорились? Все, товарищи, на этом пока закруглимся...
Народ хлынул к выходу. Самсонов Григорий двинулся встречь людскому потоку к сцене, где еще сидели члены правления. Приблизившись к председателю, он нагнулся и вполголоса спросил:
— Харитон Андреич, время к обеду, не посчитайте за труд отобедать у меня. Специально не готовился, старуха хлебом-супом угостит...
Первой мыслью Харитона было отказаться, но в следующую минуту он с каким-то внутренним азартом подумал: «А что, в самом деле? Хоть он и не открытый мне враг, но друзьями тоже вряд ли будем. Набивается на доверие? Ну что ж, мы люди не гордые...»
— Далеко?— Что вы, Харитон Андреич, шаг шагнете, и дома! А ежели задами                    пройти, то и того ближе...
   - Поедем на машине!
«Газик» стоял во дворе школы, но шофера возле него не оказалось.
Пока собрание шло, Васька Лешак спешил обделать свои дела: сманил  на берег речушки двух бигринских девчат и «подбивал клинья» насчет встречи вечерком. Девушки вначале посмеивались, будто Васькины горячие заверения их ничуть не трогают, но в конце концов обстановка приняла благоприятный для него оборот,  оставалось лишь назначить время, и  в этот момент со стороны школы донеслось: «Василий, поехали!»
С досады он даже взрыл землю сапогом, сорвал кепку и убежал, оставив девчат тайком вздыхать о несостоявшемся счастье.
Кудрин пригласил с собой секретаря бригадной парторганизации.  Тот согласился с явной неохотой: известное дело, разнесут молву по деревне, что секретарь гостюет у рядовых колхозников... Но, вспомнив, что в случае чего можно будет сослаться на председателя, успокоился. Свернув в узенький, заросший ярко-зеленой травкой проулочек, машина остановилась возле пятистенного дома с голубыми наличниками.
— Аккуратный у тебя домишко, Григорий Евсеич!— похвалил Кудрин, оглядывая строения.
— Слава богу, помаленьку, по-стариковски живем,— отозвался Самсонов, с кряхтением выбираясь из машины. Заведя гостей в дом, крикнул кому-то невидимому: — Авдотья, ставь самовар, гости хорошие зашли!
Кашлянув в кулак, вкрадчиво опросил:
— С устатку, Харитон Андреич, по маленькой... не откажетесь? Водочки нет, извините, а где-то завалялась бутылочка своей гонки. Давненько этим не занимаемся. С зимы бутылочка стоит, на поминанье стариков... Не дожидаясь согласия, проворно выскочил куда-то, вскоре вернулся с запотевшим графином. Осторожно поставив посудину на стол, криво 1 усмехнулся:— Последняя, даже на развод не осталось. Для вас не жалко...
Васька Лешак с простоватым выражением на лице полюбопытствовал:
— Так-таки последняя, дядя Гирой! А еще болтали, будто в Бигре без запаса не живут! Должно быть, четвертей десять на всякий пожарный случай захоронено?
Самсонов сверкнул на Ваську глазами и, обращаясь к Кудрину, развел руками:
— Скажет же, а? Люди послушают и поверят. Ей - ей, последняя...
Кудрин неприметно огляделся. «Крепкий, видать, хозяин: пол, потолок, и все заборки масляной краской окрашены. Все упрятано, ничего лишнего на виду, мухе некуда забиться...»
Улучив минутку, когда хозяин куда-то вышел, секретарь подмигнул Кудрину.
— Ладно, живет, а? О-о, первый хозяин по всей Бигре, можно сказать, образцовый! Побольше бы нам таких! Только вот грешок один за ним водится: скуповат он, даже лишка... В райцентре пообедает в столовой, а косточки и скорлупу яичную в сумочке несет домой: своим курочкам пригодится... Любой пустячок к делу пристроит! Через свою хозяйственность уважением пользуется. А как же, люди все видят: умеет жить человек, дальний прицел держит... Обратили внимание: половицы, точно зеркальные, ну, чем не паркет? Человек пристрастен к чистоте, можно сказать, болеет этим. Весной по ночам лужи еще ледком прихватывает, а они с хозяйкой уже переселяются в амбарчик: не к чему, дескать, в доме пол топтать, краску портить. Аккуратный хозяин!
На столе появилось домашнее масло, сочная хрустящая капуста. («Ого, прошлогоднего посола!» — отметил про себя Кудрин), мед, холодное мясо...
— Ну, дорогие гости, чтоб не первый и не последний раз... За наше с вами знакомство! Выпейте, пожалуйста, по стаканчику, с кисленьким! горькое не поссорится...
Кудрин пригубил из стакана и, зажмурившись, покрутил головой:
— Ого, Григорий Евееич, не иначе как трижды перегнал! Самсонов ухмыльнулся, потрогал бородку;
— Кхе-кхе, для хороших людей добра не жалко.
Ваську Лешака хозяину тоже поневоле пришлось усадить за стол; ничего не поделаешь, угощаешь нужного человека — накорми его собачку... Однако Васька вместо благодарности отплатил, можно сказать, самым нехорошим образом. Подцепив ножом солидный, со средний кулак ломоть янтарного масла и одним приемом запихав в рот, он с минуту блаженно, по-кошачьи щурился и затем снисходительно похвалил:
— А маслице, дядя Гирой, прямо мировое! Хорошш-ее масло, честное слово. Пожалуй, попробую еще кусочек...
При виде того, как масло убывает на глазах, Самсонова всего передернуло. «Жри, жри, чертово отродье, чтоб тебя пронесло с этого масла!" Те, кому оно поставлено, даже не притронулись, а этот лопает в два брюха! Не для тебя оно тут поставлено, шайтанов сын...»
А Васька Лешак, словно не замечая злобного хозяйского взгляда, продолжал нахваливать:
— Не масло — одно объеденье! Вот если эту штуку с медком, тогда... за уши не оторвешь! Нет, что ни говори, а гостей встречать ты большой, оказывается, мастер, дядя Гирой! Крепко уважаю таких...
Свет померк, в глазах у хозяина, внутри все клокотало от распиравшей его ярости: «А-а, сукин ты сын, мне твое уважение — все равно что шуба летом! Цельный фунт масла как кошке под хвост... На базаре за него могли дать рубля три, никак не меньше. А с этого паршивца пользы, что от козла: ни молока, ни шерсти... Да чтоб тебе ослепнуть с моего масла!» Не в силах дальше видеть, как Васька управляется с его добром, Самсонов в сердцах сел к нему спиной. Но тот репьем вцепился в него, не переставая жевать, молол и молол всякий вздор.
— А что это, дядя Гирой, в народе всякое про тебя болтают? Будто и скупердяй ты, каких свет не видывал, и жену свою окончательно замордовал своим характером... Врут, поди? Да будь ты скупердяем, разве ж позволил бы этакую роскошь, верно? Во-во, я и говорю...
По шее и щекам Самсонова пошли багровые пятна, ворот рубахи душил его. Он был готов сию же минуту вышвырнуть из-за стола этого нахала, но сдерживало присутствие Кудрина и секретаря парторганизации. А те, как нарочно, прислушивались к болтовне Васьки и посмеивались себе. Хоть бы урезонили из уважения к хозяину! И со стола ничего не берут, хоть и для них все это выставлено: свое угощение Григорий Евсеич намеревался в будущем вернуть во много крат дорогой ценой. Эх-ма, не получился нужный разговор, а все из-за этого щенка, чтоб его земля поглотила!
— А я вот что тебе скажу, дядя Гирой: плюнь ты на всех, залепи уши воском, чтоб не слышать всякую брехню. Язык, сам знаешь, без костей... Вот, к примеру, треплются люди меж собой, будто в какой-то праздник пригласил ты к себе гостей, кто-то позарился на масло, тырк-мырк вилкой, а там деревяшка. Будто та деревяшка специально была выточена, а поверху для вида маслом обмазана. Ну, скажите, может быть такое? В жизнь этому не поверю! Я вот сейчас твое масло с большим удовольствием испробовал, ничего маслице, вполне нормальное!
Веселый смех Кудрина окончательно переполнил чашу терпения хозяина. Он с грохотом отшвырнул из-под себя стул с узорчатой резьбой, не помня себя, принялся кричать и топать ногами:
— Ты... с-сучий сын, в моем доме... меня на смех! Вон из-за стола, сию минуту вон! Ты-ы...
В этот момент за его спиной послышался слабый, умоляющий голос:
— Осто-о, Гирюй, совсем спятил! Опомнись....
Пока хозяин потчевал своих гостей, жена его по-мышиному тихо и незаметно хлопотала возле печки за перегородкой, в своей «женской половине». Муж строго предупредил, чтоб она не смела, показываться перед гостями: женщина, известное дело, может испортить самую добрую беседу. К одиночеству Авдотье было не привыкать: всю свою жизнь она прожила в бессловесной покорности, не смея ни в чем перечить мужу. Не один десяток лет прожила она с Григорием. Вместе исходили долгие и тяжкие версты, но ни разу не приходилось ей шагать рядом с мужем: покорная, кротко-молчаливая, она неслышно поспешала в двух-трех шагах поодаль...
Лишь один раз в году он разрешал ей постоять рядом с собой: ранней весной, когда поминают родных и близких, они вдвоем направлялись на кладбище. Отыскав небольшой, поросший горькой полынью бугорок, долго стояли передним в скорбном молчании. Григорий молча мял в руках, картуз и хмуро поглядывал на жену, а та, боясь заплакать громко, судорожно глотала жгучие и горькие, словно настоенные на полыни, слезы. Под холмиком рыжей глины лежал единственный их сын, рано умерший от неизвестной болезни... Постояв положенное время, Григорий натягивал на голову картуз, выбирал место, где трава уже успела подняться на вершок, неспешно располагался, долго возился с потертой кожаной сумкой, наконец, извлекал из нее чекушку вина и нехитрую закуску. Авдотья молча стояла поодаль, не сводя невидящих глаз от рыжего бугорка земли. Народу в этот день на кладбище бывало много, у каждого лежит здесь кто-то близкий, и ей очень хотелось бы подойти к другим женщинам, поделиться вместе с ними горем, но она никуда не шла, не смея отлучиться от мужа. Григорий молча выпивал из чекушки, оставляя на донышке глоток-другой, не глядя на жену, совал ей посудинку и половинку круто сваренного яйца. Авдотья наливала в чарочку остатки вша, зажмурив глаза, выпивала и давилась сухим яйцом... Посидев еще несколько времени, Григорий вставал и через плечо хмуро бросал жене: «Ну, пошли!» Возвращались они прежним порядком: Григорий впереди, поотстав от него шага на три, молчаливой, скорбной тенью брела Авдотья. Дойдя до опушки лесочка, Григорий отыскивал пенек и садился перекурить, Авдотью же отсылал наломать свежих пихтовых лап: чего зря ей стоять, в этакую даль ходили, и возвращаться с пустыми руками? Веники пригодятся в доме подметать. Пусть умерший сын покойно живет на том свете, а живому человеку немало забот на этом свете.
В молодости Авдотью также не баловали лаской и вниманием. Самсоновы издавна жили крепко, и некрасивую, бессловесную Авдотью взяли за Григория заместо рабочей скотинки. Вскоре родился сын, а через два года помер, деревенский знахарь сказал, что мальчик наглотался «дурного ветра», оттого и вспучило ему животик... После того Григорий спутался с молодой вдовой, Авдотья по ночам плакала от обиды, а больше жалела себя. Деревенские бабы насмехались над ней, и Авдотья, боясь злых языков, старалась меньше показываться на людях, а коли случалось выйти на улицу, испуганно жалась к домам. Вконец доведенная до отчаяния, она как-то раз несмело попрекнула мужа. Озверевший Григорий (скотинка заговорила!) до изнеможения отхлестал жену, в клочья, исполосовав ее платье. Авдотья сутки пролежала в амбаре, на холодном полу, на другой день пришел Григорий, сквозь зубы процедил: «Ну, хватить прохлаждаться, собирайся в поле!» Спустя лишь десять лет у них родился второй ребенок. Григорий к тому времени отгулял свое, стал сдержаннее, сильно привязался к девочке, не чая в ней души. Но с женой он по-прежнему оставался, холоден, вроде и не замечал ее, на дню два слова скажет ей, и того много...
Вот почему, услышав за спиной дребезжащий голос жены, Самсонов еще больше взъярился, круто повернувшись к ней, исступленно заорал:
— А-а, ты-ы! Убирайся живо! Ну-у...
Авдотья сжалась в комок, прижав костлявые руки к плоской, высохшей груди, не сводила с мужа скорбного взгляда прибитой собаки:
— Людей бы постыдился, Гирой... Смеяться будут...
Вне себя от бешенства, Самсонов что есть мочи вцепился в плечо жены. Кудрин подскочил к нему, удержал за руку. Авдотья неприметной тенью скрылась за дверью.
Гости заспешили, начали собираться. Самсонов непонимающими глазами посмотрел на них, затем взгляд его упал на недопитые стаканы.
— Погодите... как же так, Харитон Андреич? Я вас... со всем уважением... Из-за бабы все, не стоит внимания. Посидели бы, хоть стаканы свои опростайте...
— Спасибо за угощение, но нам пора! — жестко сказал Кудрин.
Провожая гостей, Самсонов вышел за ворота. Васька Лешак подмигнул ему из кабины и провел ребром ладони по горлу: дескать, пребольшое тебе спасибо, наелся вот так, масло превосходное! Самсонов по-бычьи покосился на него и сплюнул себе под ноги. Он простоял у ворот, пока не улегся бурый лисий хвост пыли, вздыбившийся вслед гостям. И когда машина скрылась в дальней лощине, в бессильной ярости сжал кулаки, скрипнул зубами: «Хороши вы спиной, нежели передом! Скатертью дорожка! Сила у вас, иначе ваша нога не ступила бы в мой двор!.. Против воли приходится руки лизать... Эх-ма, собачья жизнь!» Он вошел во двор, и тут на глаза ему попался пестрый котенок, который, забыв обо всем на свете, вот уже целых десять минут подкрадывался к трепыхавшему на ветерке гусиному перышку. Свирепый пинок хозяйского сапога отбросил бедного охотника на несколько метров. Войдя в дом, Самсонов потоптался вокруг стола, затем слил самогон из стаканов в графин. Остатки из Васькиного стакана вначале хотел выплеснуть в помойное ведро, но, раздумав, слил в тот же графин: кто знает, может, завтра зайдет нужный человек, а добро — оно всегда не лишнее, пригодится. У Авдотьи на этот раз арака удалась, настоена на табаке. А самогон на табачном настое приобретает удивительное свойство оглушать со второго стакана, человек становится мягче воска, и лепи из него, что твоей душе угодно...
Съехав в лощину, Кудрин велел Васе остановить машину. Секретарь бригадной парторганизации, подавая руку на прощание, смущенно пробормотал: «Черт, этот Самсонов... А я представлял его вполне культурным...» Кудрин переглянулся с Васей, и оба безудержно расхохотались. Секретарь не выдержал, тоже засмеялся:
- Как говорится, хватанули шилом масла! Подарили топорище от, потерянного топора! Ох, и Самсонов, выкинул номер... Кудрин посерьезнел, задумчиво протянул:
— Да, уж куда с добром твой хваленый самородок! Золотце... Со стороны посмотреть — вроде бы все как у людей, все в положенных  рамках: газеты почитывает, радио слушает, о спутнике знает, а копни его поглубже, ого-го!— сколько всяких нечистых духов сидит в нем! На собрании выступал почище какого-нибудь лектора, а дома у него как в аптеке, кругом под лак! Одним словом, вроде наш человек. А доведись ненароком наступить ему на хвост, он тут же клыки оголит, дескать,  не трожь это мое! Формально он колхозник, не придерешься, а внутри  у него прочно сидит единоличник, попробуй, вырви его оттуда клещами! Ну ладно, будь здоров, секретарь, держи нос пистолетом! Кстати,  дня через два всему активу придется выехать по бригадам. По какому делу? А ты подумай-ка, вспомни, по какому делу шумели твои земляки на собрании... Поехали, Василий!
В пути домой Кудрин вспомнил о другом, поинтересовался:
— Так говоришь, дочка Самсонова замужем за Кабышевым? Интересно... А я и не знал.
— Точно, за Кабышевым. Два года, как поженились. Повезло человеку, все равно что слепому петуху подсыпали гороху: жена учительница, хорошие деньги получает. С такой жить можно: напоит, накормит, да еще рядышком уложит! Эх, кому живется, у тогой петух несется!..
Васька Лешак еще некоторое время продолжал рассуждать о том, что такое невезение и как с ним бороться, а Кудрин думал о своем: «Да - а, далеко пустил корни этот Самсонов, попробуй, выдерни их! С какой стороны подступиться к нему? Сам числится в колхозе, дочка учительствует, зять колхозный механик. Все законно, шито-крыто... И все-таки он не наш человек. Себе на уме. Не станет палить из обреза, как кулаки в тридцатых годах... Конечно, будь его воля, съел бы нас со всеми потрохами. Интересно знать, какие у них отношения с зятем?

Почуяв чужого, лохматая овчарка пулей вылетела из конуры и кинулась навстречу непрошенному гостю. Проволока, к которой был прицеплен бегунок, натянулась с тугим звоном и потянула собаку назад. Овчарка вздыбилась на задние ноги, задыхаясь в тугом ошейнике, глухо зарычала, оголив страшные желтые, клыки.
Зоя метнулась к окну, раздвинув чуть занавеску, осторожно выглянула во двор. Двор был пуст, однако овчарка продолжала метаться  взад-вперед по проволоке. «Кого носит шайтан? На своих не стала бы лаять... С тех пор, как Олексана выбрали в правление, покоя от людей нет, без конца ходят всякие, просят одно, другое, третье...»
Проклиная на чем свет стоит «всяких попрошаек, кому делать нечего», она второпях накинула платок и вышла на крыльцо. За воротами кто-то стоял, в подворотне виднелись запыленные сапоги.
— Лусьтро, пшел!— прикрикнула Зоя на собаку.
Пес притих, не опуская с чужого злобного взгляда, шерсть на его загривке угрожающе щетинилась. С опаской, косясь на овчарку, к крыльцу пробрался Самсонов Григорий.
— Однако, не собака, чистый волк, случись, сорвется — истинный бог загрызет! — пробормотал он, став в безопасное место. — Все ли» здоровы у вас, дорогая сватья?
При виде свата выражение на Зоином лице сделалось умильным:
— Э-э, вон кто пришел! А я, слепая ворона, сразу-то и не признала! Слава богу, все здоровы, сват Гирой. Проходи, проходи в дом, давно не бывали у нас, этак можно друг друга забыть! Еще ладно, дорогу к нам не позабыли, нашли дом!
— Что ты, сватья, мы у вас частые гости. Того и гляди, под порогом капкан для нас поставите!
Вперед гостя, пройдя в дом, Зоя кинулась поправлять и без того аккуратно лежавшие половики, смахнула тряпицей со стола, и лишь после того присела на краешек стула.
— Осто, что же ты, сват, сел у самых дверей? Проходи ближе! Пристроившись на скамейке возле печки,  сват Гирой принялся
крутить цигарку.
— Ничего, сватья, не беспокойся, здесь тоже не чужое. Покурю я...
— Осто, кури, кури, сват, не стесняйся! Когда в доме табаком пахнет, так и кажется, что хозяин жив... — Зоя скорбно вздохнула и после некоторого молчания продолжала: — Бедный Макар, бывало, тоже курил вот так же, у порожка... А я, глупая башка, ворчала на него, теперь вот жалею, да уже поздно.
В голосе ее послышались слезы, она и впрямь приложила к глазам уголок передника.
— На этом свете один раз живем, а и то не можем по-хорошему. Только и жить бы в любви да согласии...
— Истинная, правда, сватьюшка!— отозвался Самсонов. — Да не дал господь знать людям, какую судьбу он им уготовил. Кому как на роду написано... Кабы знала, что со сватам Макаром такое случится, ты бы ему слова поперек не сказала, верно?
— Так, так, дорогой сват!— закивала Зоя. — Кабы знать, где упасть, постлала бы соломки... И зачем только я услала его тогда в лес! Показалось, что нижний ряд в конюшне сгнил, Макару говорю: сменить бы надо, пойди, заготовь бревен. Он послушался меня, глупую, да там и голову свою сложил, бедняжка. Теперь бы готова душу свою отдать, лишь бы его воскресить, да где уж... не поднять его из могилки. Видно, судьба была человеку...
Внезапно, оборвав печальный разговор, она вспомнила о другом и даже руками всплеснула:
— Господи, что же я это угощаю гостя сухими словами! Совсем памяти не стало... Не спеши, сват Гирой, сейчас самовар поставлю!
— Не стоит, сватья, не беспокойся. На таких гостей не напасешься...
— Сиди, сиди, сват, последнее время редко стал захаживать. Чай мы недавно пили, остыл немножечко... Да он не совсем, чтобы холодный, тепленький еще...
Она проворно водрузила на стол ослепительно сверкающий ведерный самовар, нарезала хлеба, слазила в подполье за медом, сбегала в огород и принесла в подоле десяток свежих, прохладных — прямо с грядки — огурцов.
— Присаживайся к столу, сват Гирой, попробуй нашего хлеба-соли. Не обессудь, что на столе ничего нет... Огурцов нынче мало, неурожай на них. Рано высадила и цвели хорошо, а огурцов, поди, ж ты, мало. Сплошь пустые цветы. При Макаре пчел восемь ульев держали, через них пустоцвета не бывало, а нынче вот...
Затем Зоя осведомилась о здоровье Авдотьи, на что сват Гирой ответил, что «слава богу, бегает помаленьку, по хозяйству справляется», и в свою очередь поинтересовался, отелилась ли нынче у сватьи Зои корова.
— Отелилась корова, сват, отелилась.
— Телочку или бычка принесла?
— Бычка принесла корова.
— А-а, значит, бычка?
— Бычка, бычка, сват. До осени думаем продержать, а там, бог даст, на мясо прирежем. По нынешним временам долго кормить, никакого расчету нет.
— Истинно говоришь, сватья. Раньше, бывало, полон двор, скотины держали, и все равно корму хватало, а нынче, как говорится, курице нечего подсыпать.
— На какую прорву в колхозе столько скотины держат! Им, ненасытным, вечно не хватает, где уж о людях думать...
— И не говори, сватья! Только и знают, что для колхоза...
Сват Гирой поставил свою чашку кверху дном, стал выбираться из-за стола. Зоя для виду с сожалением сказала:
— Сидел бы еще, сват! Видно, брезгуешь, ничем не закусил...
— Спасибо, сватья, наелся досыта. Меду сколько поел...
Зоя тут же принялась убирать со стола, между делом со скрытой тревогой думала: «Какая нужда привела свата Гироя? Не зря, должно быть, пришел в такую даль... С самой весны не показывался, не иначе, как по нужде пришел».
Сват Гирой снова примостился возле порога, задымил самокруткой. Будто, между прочим, спросил:
— Видно, по  хозяйству забот хватает?
— Хватает, хватает. Известное дело: у женщины и после смерти на три дня работы остается... Олексан чуть свет к своим тракторам бежит, а Глаша в школу спешит. Недосуг им по хозяйству заниматься.
— Оно верно, сватья, для работящих рук всегда дело найдется...
И без того скудное русло разговора на этот раз, казалось, совершенно пересохло, на время оба умолкли, занятые своими мыслями. Наконец, сват Гирой не выдержал, для чего-то оглянувшись на окна, сдержанно кашлянул в кулак:
— Зять Олексан в правлении колхоза часто бывает... Он вам... ничего такого не говорил?
— О чем, сват? — изменившись в лице, спросила Зоя.
— Люди разное болтают... Новый председатель был у нас, выступал против тех, у кого вроде лишняя скотина имеется. Прослышал я краем уха, будто не сегодня-завтра пойдут по дворам составлять списки на скотину, а заодно и самогон станут искать. Кто знает, может, и врут... Думал, вам лучше знать, раз Олексан в правлении сидит...


Зоя в сомнении покачала головой:
— Не знаю, Олексан ни слова об этом... Господи, неужто хотят людей совсем без скотины оставить?
— Новый председатель круто берет, как бы не перегнул... Сказывали на собрании, чтоб на каждую взрослую душу не больше двух овец держали. А что сверх этого, без всякой задержки продать в колхоз.
— Осто-о, до каких дней дожили, сват, своей же скотиной попрекают! Олексан ничего такого не говорил. Уведут со двора корову, он и пальцем не шевельнет, такой бесхозяйственный!
Почувствовав, что сказала лишнее, и сват Гирой может плохо подумать про зятя, Зоя поспешила исправить свою оплошность:
— День-деньской на работе, где уж ему о доме... Не жалеет он себя нисколько, готов последнее с себя отдать...
Сват Гирой понимающе закивал и, понизив голос, просительно заговорил:
— Тут такое дело, сватья... можно сказать, семейное. Ежели, скажем, пойдут по дворам записывать у кого, сколько и какого скота, то к вам не станут заходить, потому как зять Олексан сам в правлении... Не пойдут у члена правления по хлевам шариться! Так вы, сватьюшка, не откажете по-родственному: я бы привел к вам прошлогоднюю телушку и парочку-другую овец. А там, как сыр-бор пройдет, я их обратно заберу...
Услышав о просьбе свата, Зоя пришла в замешательство. Не дай бог, если Олексан узнает! И без того ворчит, что зря лишнюю скотину держим, а тут еще чужие... Но, с другой стороны, сват Гирой не чужой, нельзя не помочь.
— Уж, ладно, вези своих овец и телушку, сват... От лишних глаз поостерегся бы, сват, всякие люди есть...
— Верно, верно, сватья, завидущих много... Не беспокойся, все как есть, в порядке обернется!
На душе у Самсонова стало легче. Довольный тем, что они со сватьей пришли к доброму согласию, он засобирался в обратный путь: дело к вечеру, а дорога для стариковских ног не близкая. В этот момент торопливо стукнула калитка, Зоя по привычке глянула в щелку.
— Э, сват Гирой, не торопись, вон и Глаша пришла! Завидев отца, Глаша прямо с порога радостно заулыбалась:
— Ой, ты пришел, отец? Давно не бывал у нас, соскучилась я!
— Пришел вот, дочка. Думаю, повидаться надо со всеми. Видно, пока не придешь, сами вы не покажетесь. Мать там тоже соскучилась...
Поставив стопку ученических тетрадей на комод, Глаша скинула плащ, осталась в платье. Самсонов неприметно осмотрел дочь, остался доволен: «Дочке на здоровье грех обижаться. Мать ее в молодости смахивала на сухую щепку, а эта в меня пошла, гладенькая из себя... Такую любой, зажмурившись взял бы». Почувствовав пытливый взгляд отца, Глаша вдруг застеснялась, проворно накинула на плечи халатик и прошла за перегородку. Лишь приметив туго налившиеся груди и округлый живот дочери, Самсонов обругал себя: «Слепой мерин, и как это я сразу не догадался! Видно, не долго ей осталось ждать. Господи, дай счастья! А сватья, хитрая баба, ни слова об этом... Если мальчик родится, подарю ягненочка! А коли девочка, то хватит и гуся...»
Глаша пошла провожать отца. Дойдя до проулка, Самсонов завернул за угол, воровато оглянулся вокруг и, поманив дочку близко к себе, шепотом сообщил ей о причине своего столь неожиданного посещения. В конце он осторожно справился у Глаши:
— Олексан как посмотрит на это? Глаша успокаивающе кивнула отцу:
— Он и знать ничего не будет, отец. Мы ему не скажем, а в хлев он и не заглядывает никогда...
— Вот и ладно, дочка. Ты пойми, я для вас стараюсь. Нам с твоей матерью теперь немного надо, а вам добро не помешает. Может, скоро к вам с подарками придем...
Поняв намек отца, Глаша застыдилась и отвернулась в сторону. Отец ласково тронул ее за плечо:
— А ты не стесняйся, дочка, не ты первая, не ты последняя... Всем положено через это пройти. Дай бог, чтобы все по-хорошему обошлось. Ну, я пошел.
Проводив отца, Глаша накормила кур, задала корму поросенку. Вскоре пришел с работы Олексан. Завидев во дворе жену, он улыбнулся ей, заглядывая в глаза, спросил:
— Глаша, ты чем-то встревожена? Случилось что? Глаша жалостно улыбнулась в ответ:
— Ой, Олексан, мне так страшно... Теперь, наверное, уже скоро... Боюсь я чего-то, Олексан, слышишь?

Продолжение следует.