1966 №6

Пролог
Два друга
1.
В двенадцати верстах от Екатеринбурга, в той стороне, откуда па утрам из-за невысоких лесистых увалов выкатывается на небо солнце, раскинулся старинный Березовский завод.
Таежных этих мест уже давно коснулась предприимчивая и недобрая человеческая рука. В 1745 году крестьянин Ерофей Марков, житель раскольничьего села Шарташ, что приткнулось у плоской чаши большого лесного озера, искал на берегах говорливой речушки Березовки хрусталь для украшения икон. Хрусталь попадался зряшный, плохой. Зато ждала бородатого раскольника другая находка. Под лопатой блеснул тусклым светом золотой самородок.
Месторождение оказалось богатым. Через несколько лет здесь построили прииск.
С тех пор минуло почти полтора века. Расступились и поредели когда-то дремучие леса. Словно язвами, покрылись ближние увалы красновато-бурыми насыпями изрытой земли. Притихла, не журчит перехваченная плотиной Березовка. С обеих сторон ее облепил заводской поселок.
От большой и нарядной белокаменной церкви, мимо развалин старого острога, главная улица поселка спускается к плотине. Здесь притулились деревянные горбатые корпуса золотопромывальной фабрики. За ними, на правом берегу Березовки, выставив напоказ высокие белые колонны, громоздится неуклюжий господский дом, выстроенный еще в аракчеевские времена. А дальше пестрыми потрепанными рядами раскинулись домишки заводских работных людей.
Благодатное майское солнце повисло над поселком. Воскресный день — и притих, не шумит, отдыхает завод. Безлюдны широкие зеленеющие молодой травой улицы. Проплелась укутанная черной шалью ветхая старуха. Свалившийся у колодца пьяный работяга приподнялся и заорал непонятные слова, помолчал, бессмысленно оглядываясь, и бессильно уронил голову. Сипловатый женский голос позвал какого-то Ванюху, обозвал его разбойником и смолк.
Тихо... Бесшумно вьются над завалинкой трепетные бабочки - крапивницы. Большие сизые мухи вяло жужжат у мутных окон читальни, именуемой библиотекой.
В маленькой низкой комнате читальни жарко и душно. Библиотекарь, благообразный, еще не очень старый толстячок, дремлет над «Губернскими ведомостями» около полупустого книжного шкафа. За угловым столиком, под портретом царствующего Александра Третьего, листает дешевый юмористический журнал заводской конторщик Додонов. Ноги его в узких наутюженных брюках заложены одна на другую, корпус откинут на плюшевую спинку кресла. Мизинцем Додонов поглаживает сивые усики, спускающиеся короткими висюльками из-под тощего носа.
Додонову скучно. Он зашел сюда только ради того, чтобы показать свою «интеллигентность», но показывать-то ее некому. Все картинки в журнале просмотрены, и Додонов давно бы ушел из читальни, но дома делать все равно нечего.
У окна пристроился еще один посетитель. Большая мускулистая пятерня с въевшейся в кожу землей крепко ухватила темно-русую шевелюру, брови упрямо сведены к переносью, глаза медленно, внимательно бродят вдоль строк. Синяя, застегнутая на все пуговицы рубаха, пиджак из грубого сукна и простые, мазанные дегтем сапоги выдают рабочего и выглядят в этой комнате странно. Впрочем, здесь этого парня можно увидеть почти каждое воскресенье, и библиотекарь, выдавая ему книги, хотя и поджимает каждый раз губы и брезгливо предупреждает: «Не попачкайте»,— уже привык и к этим почерневшим рукам, и к запаху сапожного дегтя.
Додонов закрыл журнал, поглядел на соседа и криво улыбнулся: «Эвон как старательно глаза в книгу таращит, а от сапожищ вонь на версту!» Конторщик знает этого парня по фамилии Ковалев. Ходит он в неблагонадежных: строптив, непокладист, однако, был слух, что за сметливость и знания прочат Ковалева в помощники штейгера,   и потому конторщик решает переброситься с ним несколькими словами. ««Меня от того не убудет, а наперед—кто знает! — может, и сгодится».
Додонов наклонился к соседу:
— Вижу, читаете нечто увлекающее?
Ковалев искоса, из-под руки, вопросительно взглянул на конторщика. Тот повторил:
— Говорю, изволите читать нечто увлекающее?
Не то от бьющего в глаза солнечного света, не то от какой-то вдруг вспыхнувшей мысли Ковалев прищурился, помолчал, потом ответил довольно охотно:
— Роман «Ледяной дом» сочинения господина Лажечникова. Жестокости описаны ужасные. Хоть и про царских слуг, а вот разрешили напечатать.
Додонов ерзнул в кресле: тема неприятная — и потянул к себе журнал:
— А я вот «Шута» почитываю. Могу рекомендовать-с. Смешно, а для нравственности полезно. Удивляюсь, откуда у них, этих писателей, талант сочинять берется!
Библиотекарь, проснувшись, торопливо поправил очки, глянул на беседующих и вновь уткнулся в «Ведомости», чтобы вернуться в сладкую дрему.
Но тут за дверью послышались тяжелые шаги, она отворилась, и на пороге появился еще один посетитель.
Это был парень громадного роста, могучий, широкогрудый. Из-под сидящего на макушке потрепанного картуза торчали светлые, слегка вьющиеся волосы. Ухватив картуз и сдернув его, вошедший неуклюже поклонился и, хотя очень старался говорить потише, прогудел, как из огромной пустой бочки:
— Прошу прощения... Здравствуйте.
Библиотекарь вздрогнул, опять поправил очки и с возмущением уставился на посетителя.
— Экой ты! Не в лесу ведь. В культурное заведение явился. Потише надо. И грязь вон на сапогах. Вернись, почисться.
— Да я...— начал, было, парень, но, глянув на Ковалева, только мотнул головой: выйди, мол, затем еще раз неловко поклонился библиотекарю и попятился в дверь.
Ковалев проворно встал, вернул книгу библиотекарю и поблагодарил. Прикрывая за собой дверь, он услышал голос конторщика:
— С суконным рылом... тоже лезут...
Верзила, так неудачно вторгшийся в библиотеку, поджидал у крыльца.
— Ну, знаешь, Петро, заходить за тобой в эту книжную кладовку меня больше не затянешь. «Грязь на сапогах!» Да это разве грязь? Потоптаться бы ему на фабрике — поглядел бы я, какой он чистый станет.
Ковалев озорно усмехнулся и надвинул картуз верзилы на нос:
— Что уж, Митьша, толковать! Неподходящая у тебя для библиотеки личность. И обуя, понятно, не та. Смотри на мои — блестят!
— И когда ты от этих книг отцепишься? — бурчал великан, возвращая картуз на вихрастую макушку.— Ишь ведь до чего человека страсть к учености заела.
Петр нахмурился:
— Вот что, Мить. Книг моих не тронь. Что делаю — знаю. Хочешь серым быть — будь, а мне не мешай. Ровно бы ведь договаривались... Ну, ладно, двинулись, что ли? Неторопливым мерным шагом они пошли вдоль улицы к темнеющему впереди лесу.
2.
Петр Ковалев и Дмитрий Бороздин слыли неразлучными дружками. Так оно и было. Дружили еще их отцы. У Алексея Бороздина, потомственного березовского старателя, рано умерла жена, веселая неунывная певунья, оставив ему трехлетнего Митю. Затосковал, запил горькую Алексей, буянить начал, и кто знает, чем бы это кончилось для него и для сынишки, если бы не семья Ковалевых. Никита Ковалев, отец Петра, и его жена обогрели сердце сумрачного великана. Никита и Алексей стали работать вместе. И вместе играли и учились их маленькие сыновья. Вместе, еще мальчишками, пошли работать коногонами — подвозили руду к толчейной фабрике.
Но пришла беда — в глубокой дудке  вывалился пудовый камень и размозжил голову Никиты Ковалева. А на той же неделе Алексею Бороздину привалил после времени горький старательский фарт. Так зовут удачу золотоискатели.
Увесистый самородок в одночасье превратил Алексея в богача. Глаза золотом запорошит — ничего не увидишь. Зазвенела жизнь, понеслась, полетела в пропасть. От пережитого горя, от прошлых обид и нищеты — от всего, что тяготило и оскорбляло душу, бежал Алексей в призрачный и грязный мир бесшабашного пьяного разгула. Через месяц все богатство, как песок сквозь пальцы, ушло из рук. Морозной январской ночью удачливого березовского старателя нашли на одной из екатеринбургских улиц раздетым и мертвым...
Сиротская доля еще крепче спаяла Петра и Дмитрия. Дружбу свою сонм не делили ни с кем, и хотя приятелей водилось много, друзей в числе не прибавлялось. Дмитрий принял в наследство от матери веселый и добродушный нрав, а от отца — богатырский рост и редкую, медвежью  силу. Впрочем, в силе и Петр уступал ему мало, а в быстроте и увертливости всегда брал верх. Когда они уже подросли, не раз приходилось им «биться в частых на заводе драках, и не было случая, чтобы два дружка выходили из схватки побитыми.
Нелепый, а в общем обычный для старателей конец их отцов оттолкнул пареньков от старательства. Работали они на заводе. Так называлось все предприятие, объединяющее прииски, шахты и обогатительные фабрики. Работа была трудная, надсадная, но молодость ее терпела.
Петр пошел по горной части. Каждые полсуток проводил он под землей, в шахте, с киркой и лопатой.
Дмитрий трудился на золотопромывальной фабрике. Он застал еще толчею: огромный тяжеленный пест поднимали с помощью водяного колеса и затем бросали на куски породы, сгруженные в большое чугунное корыто. Вверх — вниз, вверх — вниз... порода крошилась в песок, песок шел на промывку. Потом установили паровую машину, пест заменили чугунными жерновами. Название им было бегуны. Так и к фабрике прилипло — бегунная.
Здесь все грохотало и скрежетало. В сырой полутьме потные грязные мужики ворочали каменья и песок. Жидкая кварцевая каша ползла от бегунов по громадному вашгерду — широкому с низкими перегородочками желобу. Чтобы дело шло побыстрее, к желобу приставляли шоркалыциков -—перелопачивать, передвигать песок, отбрасывать камни. Таким вот шоркалыциком и стоял Дмитрий. Его тянуло к машинам, к хитростям механического дела, однако начальству нужна была не смекалка его, а бычья сила.
Шли годы. Парням исполнилось по двадцать два. Все было по-прежнему, но вот этой весной Дмитрий завел речь о том, чтобы перейти на старательскую работу — самим золото мыть.
— Надоело, Петро, мытарить за гроши. Авось пофартит? Петр нахмурился:
— Будто фарту цену не знаешь?
Но дума попытать счастья не бросала Дмитрия. По воскресным дням он один уходил подальше в лес, бил шурфы, лазал по старым отвалам — искал тропку к золоту. И сыскал... Теперь надо было для верности показать место Петру, посоветоваться. Для того и повел сегодня друга.
Шли долго. Перевалили весь развороченный, покрытый выработками увал. В стороне остались потемневшие от времени копры, кирпичные трубы, сараи, беспорядочно разбросанные штабеля леса, высокие кучи пустой породы и ржавого кварца.
То были шахты.
В плотную черную глубь падают и расползаются подземные ходы, выдолбленные кирками таких, как Петр Ковалев. Десятки верст петляет под землей мрачный шахтный лабиринт. Там, в глубине, миллиардопудовую толщу изверженных пород и сланцев прорезают березитовые дайки — тонкие полоски минерала, похожего на гранит. В дайках змеятся золотоносные жилы кварца. К ним и пробиваются люди — сквозь камень, воду и мрак.

А здесь, над землей, сияло майское небо. Чуть шелестя игольчатой одеждой, в смолистом мареве легонько покачивались сосны. Березы кутались в зеленую дымку полураспустившейся листвы. Деловито и звонко щебетали пичуги, где-то в чаще взахлеб раскуковалась лесная вещунья.
— Слышь, как частит,— усмехнулся Дмитрий.— Который человек натощак ее услышит, долго жить будет.
— Так-то бы все бедняки до ста лет жили,— буркнул Петр.— Скоро, что ль, дойдем?
— Скоро уже.— Дмитрий взмахнул узелком.— Я картофи да луку прихватил, на месте подхарчимся. Вон за тем угором ложок будет — наш.
Вдруг он насторожился, тревожно глянул на друга. Из ложка вился дым костра. Кто же хозяйничает там? Дмитрий прибавил шагу.
Прыткий да хваткий всегда опередит. Улыбнулся Дмитрию ложок,— там уже старались другие. У вертлявого мелкоструйного ручья были выдолблены две ямины. Из одной, поглубже, мужик с молодухой «выхаживали» скрипучим воротом деревянную бадью с песком. Возле легкого, наскоро сколоченного вашгерда орудовали еще двое — старик и женщина, промывали породу.
— Вот язви те!.. Ну, каторга, я вам сейчас все пораскидаю.— Дмитрий разгневался не на шутку.
— Погодь,— ухватил его Петр.— Чего шумишь? У тебя какие такие особые права?
— Дак мое же это место!
— А на нем написано?
- Дмитрий растерянно взглянул на друга, но слушать дальше не стал: так и гнев схлынет,— скорым напористым шагом ринулся в ложок. Однако Петр тут же догнал его и снова урезонил:
— Не наскакивай ты на людей, Митьша. «Пораскидаю»! Это, должно, Евсеич. Его семейство. У них, верняк, бумага есть. Не хитники. Наш старатель, березовский.
Смиряясь, Дмитрий пробормотал:
— Дак обидно же.
— Обидно, когда твое, заработанное берут, а тут люди сами робят, не жир сгоняют.
— Ну, идем, хоть квасу у них испить. А? Хорошо бы квасу-то...
Уже подойдя к старательскому стану, они заметили еще одного человека. Припрыгивая на одной ноге и отставя в сторону деревянную, у костра суетился над котлом с варевом Ефим Солодянкин, отставной солдат и бродяга.
Обосновалась здесь, действительно, семья Евсенча, известного на заводе под прозвищем Туман. Хитроват и скрытен был старик. Не поймешь: то ли водится у него золотишко, то ли гол как сокол. Умел прикинуться и чуть ли не нищим, и чуть не богачом. Пойди, докопайся, что у него за душой. Однако в заводе жить — не в лесу. На людях. А люди неопределенности не любят. Решили они на свой лад: не нищ Евсеич и не богат. Просто хитер, «туман пущает», а живет, как все живут...
Завидя подходивших, Евсеич молвил что-то своим, а сам направился к костерку.
— Бог в помощь! — приветствовал его Дмитрий и все же не удержался, наскочил: — Мой ведь песок, Евсеич, моете.
— Может, был твой, теперь наш будет,— неласково покосился на него старик.
— Правду говорю. Давно я это место заприметил.
— Ты заприметил, я прибрал.
— Бумагу-то оформили? — прищурился Петр.
— А ноне без бумаги разве можно?
Дмитрий усмехнулся: увертливый старик. Махнул рукой:
— Владайте!
Попросив разрешения воспользоваться костром, они взялись за узелок,— животы подводило.
— Пристраивайтесь, ухи хлебнете с нами. Про картофель слышали, поди, староверы наши говорят: «Картоха проклята, чай двою, проклят, табак да кофе трою». А ушица — еда благословенная.
— Хэ! — откликнулся Солодянкин, как раз набивавший трубку табаком.— Много твои староверы смыслят! Картошка хлебу присошка. А что кофия касается, скажу я вам, наипервейший напиток. Вот Ахметка его у нас готовил на Капказе. Выпил чашку — богатырь, выпил три — прям - таки царем себя ощущаешь.
— Оно по тебе видно.— Евсеич даже хохотнул.
Подошли его сыновья с женами. Старший, только что выбравшийся из дудки, был весь мокрый.
— Вода долит — спасу нет,— сказал он.— Придется, батя, чуть поодаль бить.
— Вода не огнь, терпеть можно.— Старик со злостью прихлопнул на шее комара.— Готово у тебя, что ли, Иваныч?
— У меня ать-два — и произведено. Хлёбово, скажу вам, чисто генеральское. Видите,— Солодянкин повернулся к Петру и Дмитрию,— фуражиром меня к себе приспособил приятель-то. Он, брат, знает, куда кого приспособить. Ну, и я свое дело знаю, солдат не промах.— Крутнув сивый ус, Солодянкин подмигнул и, запустив руку под обомшелый камень, вытащил штоф водки.
— Заметно, что не промах,— насупился Евсеич: бутылка была уже почата.
— Нога же,— сморщился солдат.— Нету ее, почитай, уже пятнадцать годов, под Карсом-крепостью в семьдесят седьмом оставил, а болит стерва и болит.
— Ну... — Евсеич двуперстием перекрестил нос и отхлебнул из кружки.
Ели истово, но быстро, деловито и, не передохнув, опять ушли к дудке и вашгерду. У костра остались лишь старый солдат да два друга.
— Видать, подходящее золотишко-то,— задумчиво сказал Петр.
— Видать,— согласился Дмитрий.— И в воскресенье, в божий день, робят, и вода им «не огнь». Богатимое место. Как считаешь, дядя Ефим?
Солодянкин поскреб затылок, потянулся.
— Кто его знает. «Туман» он и есть туман. Он и сынам-то всего не кажет... А золотишко, я полагаю, такое: доль десять   на пуд.
— Ух, язви те!..— Дмитрий поцокал.— Что ни десять пудов — золотник? Подходяще.
— А иначе бы он разве водочку разрешил?.. Только, скажу я вам, ребята, это тоже не золото. Вот есть такая страна—Африка. До нее я, правда, не доходил, врать не стану. Люди сказывали. За турецким морем она. И есть в ней город Египет. Вот там — просто ужас сколько золота. Ходят по нему, ногами ходят, а достать не умеют, толку нет. Известно — турки.
— Ну-у? — У Дмитрия округлился рот.
— В Африке, дядя Ефим, не турки — африканцы живут, негры,— сказал Петр.
— Яйца курицу не учат.— Солодянкин сердито полыхал трубкой.— Знаю, что африканцы. Арапы — прозвание. Ну, они, значит, навроде турков, одной веры. Алла бусмилла — слыхал? Магометаны. Ну, только не в них дело. Ты до сути дойди. Золото, говорю, неимоверное. Небывалое золото. Была бы нога у меня, дак я... Эх, что толковать! Вон вы бугаи, какие, ноги бы в руки — да айда. И себе наковыряли бы — больше не хочу, и людей бы темных научили. Они прям - таки,  говорю, по золоту ходят, а сами проживают в бедности.
— На сказку похоже,— недоверчиво сказал Дмитрий.
— Верно, Митя,— упер ему в грудь обрубок пальца Солодянкин,— так и люди говорят: истинно сказочно! Однако не только золото—все там на особицу. Самоцветы, сказывают, ну, вот просто, как у нас галечки. Повсюдно. Ребятишки ими, как обнакновенно камешками, играются. Фрукты — там тебе яблоки, груши всякие, канпот—это и за фрукты не считают, просто в лесу растут, как у нас вон шишки. Истинно райская земля! А еще, скажу я вам, ребята...
— Иваныч! — сердито закричал от вашгерда старик Туман.— Где вторая банка с ртутью? Все лясы точишь, а дело стоять будет?
— Сейчас! Ох, наклеит он мне. Куда я, ее, проклятую, засунул?.. Сейчас! — Припадая на деревянную култышку, Солодянкин заспешил к Евсеичу.
Дмитрий проводил его все еще оторопелым, растревожено - удивленным взглядом, крякнул.
— Горазд врать старик.
— А он ведь не все врет,— откликнулся Петр.— Одна половина — брехня, вторая — правда.
— Это которая же половина правда?
— Перемешано у него все.
— Н-да.— Дмитрий хмыкнул, зачем-то ощупал трубку, забытую солдатом, и задумчиво склонился над костром.
Петр отвалился на спину, заложил руки под голову. Трава пахла жизнью и привольем. Неторопко, плавно покачивались в небе над головой верхушки сосен, царапали высокие пушистые облака. Облака рвались, и тогда распахивалось яркое голубое бездонье. «А над Африкой — там какое небо?» — подумал Петр. Он прикрыл глаза, но облака продолжали ходить над ним и курчавиться, только теперь они сделались черными. «А море, — какое?» Представить его он не мог. Вспоминалась лишь картинка из какой-то книжки, море на ней было игрушечно - лаковoe. Море покачивалось. Оно было ласковое и теплое... Петр заснул...
3.
Арсений Владимирович, инженер, выйдя из конторы, остановился на крыльце, лениво оглядывая заводскую улицу. Была суббота, впереди маячил пустой вечер, и Арсений Владимирович размышлял, пойти ли сегодня на преферанс к отцу Ипату или заложить лошадку да катануть в Екатеринбург.
— Дозвольте, господин инженер, если время есть, спросить вас кое о чем,— прозвучал совсем рядом звонкий уверенный баритон.
Только тут Арсений Владимирович заметил у крыльца двух рабочих парней. Один, белобрысый гигант, смущенно мял в руках потрепанный картуз, второй, чуть пониже ростом, потемнее, сухопарый, смотрел прямо, чуть прищуренно. «Этот и обратился»,— определил Арсений Владимирович и благосклонно кивнул:
— Спрашивай, что ж такого. Парни шевельнулись.
— Вы человек образованный, должны знать... Есть такая страна Африка. Разговорились мы тут... Правда ли, что в той стране много золота, а заводов, приисков, как вот у нас, почти, что и нет?
— В Африке? — брови Арсения Владимировича полезли вверх. Он был и смущен вопросом врасплох, и позабавлен.— Эвон куда вы, братцы, удочку закинули! Как говорится, за тридевять земель. Право, не знаю, что и ответить. Африка — страна, конечно, богатейшая, это верно. И золото там, и алмазы, и даже львы, и слоны. Как говорится, девственная, нетронутая природа. Дикость, однако... негры, тропики...— Арсений Владимирович соображал, что же он еще знает о том далеком континенте.— Вы грамотны ли?
— Грамотные.
— Хм.— Инженер мизинцем почесал нос.— Вот есть, к примеру, книга Гончарова «Фрегат «Паллада», там Африка среди прочих стран, помнится, описана. Еще был такой путешественник Ливингстон, англичанин. Его книгу тоже можно найти... А больше, пожалуй, и не припомню ничего,— он развел руками.
— И на том спасибо. Извините еще раз,— поклонившись вежливо, парни отошли и двинулись вдоль улицы.
Арсений Владимирович смотрел им вслед с улыбочкой. На крыльцо выпорхнул конторщик Додонов. Инженер обернулся к нему:
— Милейший, не скажете ли, что это за люди?
— Это-с, Арсений Владимирович, рабочий наш с шахты, Ковалев фамилия. И дружок его Бороздин. А что-с?
— Да так... Чудаки! Интересовались, что за страна Африка и много ли   там   золота. Смех!
— Действителыю-с, смешно.— Додонов захихикал.— Уж не желают ли некий променад до Африки совершить? — он снова захихикал.
Не знал Додонов, куриная голова, что так оно на деле-то и было...

Часть первая

ЧУЖЕДАЛЬНЯЯ ЗЕМЛЯ
Добрый каторжник
1
Августовское солнце лениво вползало на небо. Над холмистым разливом саванны   стоял нестихающий шелест сухих зимних трав. Редкие одиночные деревья, похожие на грибы с загнутыми кверху шляпками, выглядели уныло.
Впереди показался город. Издали он напоминал внезапно возникшую в степи рощу. Только вся она была испятнана красными крышами домов.
— Должно, изрядный городишко,— сказал Дмитрий.
— Тысяч десять жителей будет,— прикинул Петр.— С нашим заводом сходит.
Они глянули друг на друга и уже без слов решили, что в этот город зайдут.
У пригородной фермы они скинули лохмотья, помылись в оросительной канаве и, закинув тощие котомки за плечи, двинулись к городу.
— Батожки-то выбросить надо,— сказал Петр, и увесистые сучковатые палки, славные их помощники и защитники, полетели в траву.
Город показался им приятным. Среди вечнозеленых деревьев стояли красивые дома, светлые и легкие, крытые черепицей. Улицы были широченными, как площади, и малолюдными. Вялые, неторопливые быки тащили по мощеной дороге тяжелые фуры с кладью. Несколько негров несли громадные корзины с фруктами и овощами. Сообразив, что носильщики и упряжки движутся к базару, парни пошли за ними.
Базар был большой, оживленный. Меж длинными рядами повозок сновала пестрая и шумная, гомонливая толпа.
Если бы они влезли в эту толкучку, затерялись в ней — все, возможно, повернулось бы совсем по-иному. А они, остановившись у края базарной площади возле повозок, заспорили. Очень уж привлекла Дмитрия морковь.
— Ты погляди только, Петро, совсем как у нас в Березовском.
— Успеется, Мить. Одеться сначала надо, сапоги вот сменить.
У них еще оставалось несколько серебряных рублей, царский золотой червонец да мелочь, подработанная в пути на плантациях.
— Только связочку одну,— не унимался Дмитрий.— Очень хочется морковки похрумкать.
Они не заметили, как совсем близко подошли два рослых полицейских во франтоватых мундирах и длинных рейтузах из темно-синей саржи. Полицейским давно уже примелькались многочисленные уитлендеры, чужеземцы, но эти разговаривали на каком-то особом, ни разу не слышанном языке.
Небрежно притронувшись к каске, полицейский сержант шагнул ближе и спросил, кто они такие. Вопроса парни не поняли, но сразу сообразили, что перед ними представители власти.
— Этого еще не хватало,— буркнул Петр и тут же, сделав лицо приветливо-вежливым, объяснил со всеми, на какие был способен, подробностями:— Бур. Трансвааль. Претория.— И показал пальцами: идем, шагаем туда.
— Бур,— сказал сержант (у него прозвучало: буэр) и потыкал себя в грудь.
— Претория? — обрадовался Петр и повел рукой на город. Сержант покачал головой:
— Блюмфонтейн,— и теперь ткнул в грудь Петра:— Еуропа?
— Чего?.. Нет, Россия. Русские мы. Россия. Слыхал?
— Русслянд? — удивился сержант.
Он тут же принялся обсуждать с товарищем услышанное, с интересом разглядывая русских парней. Потом, легонько тронув Петра за плечо, повелительно кивнул головой: «пошли» — и на всякий случай положил руку на револьверную кобуру.
— Вот тебе, брат, и морковка! — сказал Петр другу и двинулся за сержантом...
Полицейский лейтенант, толстенький, бородатый и вежливый, выслушав подчиненных, сразу же отослал куда-то одного из них и минут десять бился, пытаясь найти подходящий для общения с задержанными язык. Он спрашивал то на голландском, то на английском, то на немецком. Все было безрезультатно. Парни знали несколько французских слов и выражений, но их не понимал лейтенант. Наконец, выбившись из сил, он махнул рукой и кивнул на скамейку. Потом сказал что-то полицейскому, и тот принес кофе в двух больших глиняных кружках.
— Это дело! — расплылся в улыбке Дмитрий.— Спасибо. Мерси.— И полез в котомку: там лежали дорожные маисовые лепешки.— Он нас не за господ, каких принял?
— Только за господ нас и примешь,— усмехнулся Петр. Отхлебывая кофе, сказал: — Разрази меня гром, если за месяц язык не выучу.
— Оно, конечно, без языка-то плохо,— согласился Дмитрий и прихмурился.
Через несколько минут в комнату ворвался, сильно припадая на одну ногу, какой-то бур и чуть не с порога закричал на чистейшем русском языке:
— Где они, эти люди? Покажите!.. Русские? — Он остановился перед ними, широко раскинув руки.
— Русские,— осторожно подтвердил Петр.
— Боже ты мой! — вдруг стихнувшим, еле внятным голосом сказал •бур.— Русские...— И бросился на грудь Петра...
Он сразу же потащил их домой. Это рядом, совсем близко. Теперь и для них его дом станет родным. Да, да! Жена будет рада. У него хорошая жена. Она бурка, но он русский. Он гражданин бурской республики и зовут его здесь Йоганн Петерсон, но он русский, Петров Иван Степанович, тульский мещанин. Как хорошо, что лейтенант Кнорре сразу же догадался послать за ним. Он сидел у себя в мастерской, когда пришел этот Ланге, полицейский, и сказал, будто они задержали двоих русских. Сначала просто не поверилось. Такая радость!
Петерсон - Петров говорил взахлеб, перескакивая с одного на другое, и при этом оживленно жестикулировал, поминутно похлопывал Петра и Дмитрия, на ходу обнимал их, заглядывал в глаза и улыбался, улыбался.
— Откуда вы, из каких мест? Добрались как? Что заставило? Как у нас там, в России?.. Впрочем, что это я — сыплю вопросы, будто сразу можно на все ответить! Не обращайте внимания. Все это потом. Еще наговоримся. День и ночь будем разговаривать...
Они подошли к небольшому двухэтажному дому с балконом. Он стоял в саду. Калитка и забор были увиты виноградом.
— Эмма! — громко позвал Петерсон.— Павлик, Ваня!
Из дома выскочили два светлоголовых рыжеватых крепыша лет двенадцати, остановились, глазея па отца и двух оборванцев с ним. На крыльцо вышла моложавая пышнотелая женщина, сразу было видно: мать этих мальчуганов. Она улыбалась приветливо, но взгляд был насторожен.
— Эмма, принимай дорогих гостей! Земляки мои, русские! — крикнул Петерсон.
Хозяйка совсем по-бабьи всплеснула руками, улыбнулась шире, и Петр сообразил, что, выходит, и она понимает русскую речь.
Через минуту чинный бюргерский дом наполнился шумом и движением. Захлопотала на кухне служанка-мулатка. Старый негр-слуга, крещенный, как и хозяин, Иоганном, забегал с ведрами воды — гостям нужно было помыться. Хозяйка металась между кухней и сундуками с добром — нужно было подобрать что-то из одежды и обуви. Больше всех суетились мальчуганы, а сильнее всех шумел хозяин. Он весело покрикивал то на голландском, то на русском и не переставал восхищаться:
— Россией-матушкой пахнуло!.. Эмма, Эмма, ты только послушай, как Дмитрий говорит: «Антиресно». По-нашенски, по-рассейски!..
Кормили их по-царски, на вино не скупились, и парни, захмелевшие, разморенные, сытые, обалдевшие от нежданной встречи, лишь улыбались да растерянно поглядывали то на хозяев, то друг на друга.
2.
Дав им отдохнуть (до чего ж хороши были мягкие чистые постели!), Петерсон потребовал подробного рассказа. Их провели в кабинет, или мастерскую, как именовал хозяин эту большую мрачноватую комнату. Вдоль стен ее громоздились старинные книжные шкафы. Книги в большинстве своем были иностранные, на языках непонятных, но среди них Петр с радостью заметил и русские. У окна, где было посветлее, стоял аккуратненький стол-верстак. Миниатюрные тисочки, небольшой шлифовальный крут, набор мелкого слесарного инструмента, разнообразные лупы, говорили не то о профессии, не то об увлечении хозяина.
— Ну-с, братцы мои, рассказывайте. Потчуйтесь дарами африканской земли и рассказывайте.— Прихрамывая, он подошел к столу, подвинул поближе к Петру и Дмитрию блюдо с фруктами.— Одиссея ваша... Какое же это есть словечко? Запамятовал. Ага, дюже... дюже любопытственна.
«Одиссея» поначалу складывалась не шибко стройно. Как-то стеснительно было рассказчикам. Они мялись, больше похмыкивали, потом, разговорившись, начали прыгать с одного на другое. Все казалось существенным, важным, а, будучи упомянутым, представлялось ненужным и мелким. Наконец, зацепились за отставного солдата Солодянкина, вспомнили, как загорелись взбалмошной и манящей мыслью о далекой неведомой Африке, как начали готовиться к путешествию в чужедальнюю страну — и тут рассказ потек, как по гладкому проторенному руслу...
Подготовка к путешествию свелась в главном к тому, чтобы побольше скопить деньжат. К зиме поднабралось около сорока рублей. В волости выправили паспорта, обычные, о заграничных и думать было нечего, и с первым основательным снегом двинулись из Березовского завода к далекому незнаемому морю. Где пешком, где с попутными обозами, а то и по «чугунке», железной дороге, к началу весны 1893 года добрались парни до черноморского города Одессы.
Здесь в одном из портовых кабаков научили их знающие люди пойти к капитану французского купеческого судна «Лион»,— тому нужны были кочегары. А шел пароход в долгий рейс вокруг Африки. Нанялись за одни харчи, ну, и то посчитали за подарок, а дареному коню в зубы, как известно, не заглядывают.
Жизнь на пароходе была нудная и нелегкая. В духоте да жаре бросай уголь к топкам; поешь — вались поспать; и так изо дня в день. Было, правда,— проглянуло и светлое. Повстречался им на борту едущий в Египет ученый человек, профессор Остроумов Алексей Александрович. Молодой еще, лет тридцати пяти — обходительный и приветливый. Профессор он по части всяких морских животных и рыб. Называл: фауна. Очень увлекательно рассказывал о море и всякой всячине. Он-то и поведал землякам о бурских республиках в Южной Африке, о Трансваале, о золотых и алмазных приисках. Он же и начал обучать их французскому разговору...
Шли Средиземным морем. Ползли по Суэцкому каналу. Проливом с мудреным и смешным названием Баб-эль-Мандебский из Красного моря вышли в Индийский океан. Давно сошел с парохода Остроумов, подарив на память ученую книжицу «Опыт исследования мшанок Севастопольской бухты в систематическом и морфологическом отношениях». Книжица была непонятна и потому бесполезна, но ее украшала собственноручная авторская подпись профессора, а профессор был хороший человек, и потому подарок его друзья хранили как нечто дорогое и необходимое... Проплывали мимо чужие берега, и чужое неприветное море нескончаемо катило красивые и грозные валы. Порой такая тоска по дому охватывала души, так ругали себя за глупую свою дерзость, что в пору было топиться.
Однако очень-то уж тосковать было недосуг. В угольной яме парохода кочегары орудовали тяжелыми лопатами-совками по двенадцать часов в сутки. Маяли жара и духота. Еще ладно, что были парни крепки и привычны к черной, потной работе.
Плыли долго, все вдоль Африки — справа по борту неотступно ползли ее берега. Порты, в которые заходили, даже и не запомнились.
В конце апреля пришли в Кейптаун, порт на самом юге Африки,
Предстояла большая погрузка угля. Капитан раздобрился — всю команду отпустил на берег.
За все плавание это был второй порт, где Петр и Дмитрий сошли с парохода. Сошли, чтобы назад уже не вернуться. Отсюда,— учил их Остроумов,— прямой путь в Трансвааль.
Город им понравился. Чистый, уютный, в зелени. Двухэтажные, крытые черепицей дома с большими, широкими окнами. Ровные мостовые... Очень уж необычными предстали негры — коричнево-черные, словно нарочно вымазанные кофием с сажей. И, словно прибитые, до того робкие и услужливые. Петр выронил банку с табаком — проходивший мимо негр тотчас кинулся, поднял ее и подал с низкими поклонами, будто вельможе какому-то.
Приятели-матросы сразу же потащили друзей в таверну. Пили аглицкую водку, называется — виска. Французы пили ее почему-то с водой. Загуляли, зашумели. Тут, как было договорено заранее, парни и смотали удочки.
Заночевали они за городом, в жалкой бедняцкой лачуге. Хозяин ее, старый седой негр, по всему видать, был очень удивлен этим странным поступком белых и даже напугался, когда они выложили за приют большую серебряную монету — русский полтинник. Наутро, позавтракав бобовой кашей с приторно-сладкой приправой и лепешками из какой-то необычной муки (позднее узнали: из маиса, кукурузы), друзья двинулись в дальний незнаемый путь — на север. Там были «бур, Претория»,— объяснил им, как мог, старый негр...
— География, кажись, простецкая,— продолжал Петр,— шагай себе на север, и все. Только, правду сказать, простецкое-то часто обертывалось негаданно. Что проще — на север, значит солнце позади. Это по-нашему, по-российски. А здесь все наоборот: солнце-то как раз светит с севера. И ночью — ни одной знакомой звезды. Да и шагать-то, оказалось, надо не на север, а на северо-восток. Но главное—язык. Не знаем мы здешнего языка.
— Словно немтыри какие,— обиженно пробасил Дмитрий,— больше руками разговаривали.
Что говорить, им приходилось нелегко. В Капских хребтах они попали в полосу зимних дождей.  Небо, земля, густейший лес, в котором хвойные породы странно перемежались с пальмами и цитрусовыми деревьями, оплетенными лианами,— все набухало от воды, и путникам казалось, что никогда им уже не просохнуть.
А потом стало хуже. Преодолев Малое Карру, они вышли на Большое — полупустынное горное плато, где властвовала сушь и неохотно селились люди. Голая желтоватая земля окружала их, лишь кое-где из потрескавшихся скал пробивалась жесткая растительность да всюду торчали высокие термитники. Ночами морозило, бесчисленные шакалы задавали дикие концерты, сумасшедше и дико хохотали гиены.
Буревые холодные ветры поднимали тучи красноватой пыли, она кутала скрипучим одеялом все вокруг, и тогда лучше всего было очутиться где-нибудь у пересохшего русла реки: хоть малая, а все-таки защита,— растущие по берегам колючие акации, агавы и древовидные алоэ. (Дома тетушка Дмитрия разводила эти самые алоэ в горшках, называла столетником.)
За рекой Оранжевой, в ту пору сильно спавшей, обмелевшей, начались высокогорные степи Бурского Вельда. В разливе высохших трав торчали унылые, одинокие деревья; тут и там виднелись невысокие конусообразные горы — «копье».
Это была уже территория Оранжевой республики. В холмистой саванне паслись ленивые тучные стада. То и дело попадались фермы. Стало повеселее.
А потом вот этот город и эта встреча...
— Что ж,— сказал Иван Степанович, выслушав рассказ,— начало у вас неплохое.— И повернулся к жене: — Верно, Эмма?
— Похоже на твое,— сказала она. Говорила она по-русски плохо, с трудом, но все же говорила по-русски — наверное, чтобы доставить удовольствие мужу и его гостям.
— Почему, похоже? — не очень деликатно поинтересовался Дмитрий, и тогда Иван Степанович рассказал о себе.
Он рос в большой и бедной семье мелкого чиновника уездной управы. Только способности помогли парню поступить в Московский университет. Но закончить его Ивану не удалось.
Предреформенная Россия, беременная социальными преобразованиями, была полна новых идей и начинаний. В 1859 году по инициативе знаменитого хирурга Николая Ивановича Пирогова, который в то время числился попечителем Киевского учебного округа, создана была первая в стране воскресная школа. Вскоре они начали возникать повсюду — для обучения взрослых, в основном рабочих и крестьян. Работали эти школы на общественных началах, учение было бесплатным, преподавали в них те, кто хотел бескорыстно служить делу народного просвещения.
Такую школу, приехав летом 1861 года в Тулу, создал и Иван Степанович Петров.
Представители передовой интеллигенции, сами вышедшие из народа, хотели не только обучить простых людей грамоте, но и хоть немного открыть им глаза на устройство жизни в царской России. Правительство забеспокоилось. Уже через год шеф корпуса жандармов Долгоруков подал государю специальную записку, в которой предупреждал о «возможности уклонения к вредным началам, коих присущность очевидна». На следующий год, когда воскресных школ в стране было уже более трехсот, министр внутренних дел доложил царю, что в некоторых школах «преподается учение, направленное к потрясению религиозных верований, к распространению социалистических понятий о праве собственности и к возмущению против правительства». Профессор Константин Победоносцев, будущий обер-прокурор святейшего Синода, вещал: «Поменьше школ. Русскому народу — образование не нужно, ибо оно научает логически мыслить».
Александр II для дознания по этому делу назначил чрезвычайную комиссию, но еще до окончания ее работы последовало высочайшее повеление о закрытии всех существующих воскресных школ.
Дознание велось сначала в столице. По постановлению Сената один из школьных руководителей студент Хохряков был приговорен к пяти годам каторги, другой — Беневоленский — сослан в сибирскую глушь. Во время следствия студент Крапивин сошел с ума, а один из учеников умер.
Потом взялись и за другие школы. Иван Степанович Петров из Тулы был отправлен этапом в Нерчинск — на каторжные работы... Только через несколько лет воскресные школы были вновь разрешены, да и то существование их ограничивалось рядом оговорок. Но к тому времени Петров был уже далеко от Родины.
С Нерчинской каторги он бежал в Китай. В Гонконге завербовался на английский пароход, несколько лет плавал матросом, пока не пришвартовался в Капштадте, как именовался тогда Кейптаун. Оттуда, подобно Ковалеву и Бороздину, двинулся он в глубь африканского континента, к бурам. Здесь и осел.
— Здесь нашел я свое счастье,— сказал Иван Степанович.
Взгляд его остановился на жене, скользнул по детям, голос бывшего каторжника чуть приметно дрогнул. Петр почему-то подумал, что, видно, счастье-то у человека с червоточиной.
Уже позднее, поближе узнав Петрова-Петерсона, Ковалев разобрался в его душевной боли. Веселый, общительный, добрый Иван Степанович очень любил свою семью, много и денежно работал — он был ювелиром,— пользовался в городе почетом и уважением. Что же еще, казалось, нужно ему, чего не хватало? Почему вечерами, запустив пятерню в густую бороду, он, словно зверь в клетке, ходил и ходил по кабинету вдоль книжных шкафов, думал какую-то горькую думу?
Совсем молодым Петров, полный народнических идей, отдался революционной пропаганде. Каторга не сломила его — она лишь выбросила Петрова за пределы России, заставив сменить имя, но не убеждения.
Впрочем, менялись и убеждения. В упрямых поисках ответа на мучительные вопросы, стоявшие перед обездоленным народом далекой, но навсегда родной России, Иван Степанович отдался изучению самых разных политических и философских воззрений. Его поразили, а потом и захватили своей революционной свежестью, интеллектуальной отвагой и строгой научностью взгляды двух немецких бородачей — Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Правда, он не верил, что в России, этой безграмотной крестьянской стране, возможна пролетарская революция, но поверил в марксизм и в думах своих искал точки приложения марксистской теории к делу революции в России.
Увы, думы его были слишком отвлеченными, он был оторван от родной земли, не знал, что и как там происходит, и боль свою и порывы переживал в одиночестве. Никто в городе, кроме жены, не знал правды о его прошлом.
Однажды, разговаривая с Петром, он вдруг вскочил, выхватил из шкафа какую-то книгу, перелистал ее, прочел, совсем не глядя в напечатанное, на память:
«Когда, Россия, умоешься ты от этой грязи, от этой сукровицы, от этих гадов?.. Дай нам, твоим детям на чужбине, страстно тебя любящим, дай нам возможность жить с поднятой головою, тебя защищать, тебя проповедывать, тебя страстно любить!..»
В глазах Петрова были слезы.
— Герцен, Александр Иванович,— глухо пояснил он,— любимейший мой русский деятель...
Но все это было позднее.
А в тот, первый день, Петров, чуть насмешливо щурясь, завел разговор об устройстве двух странников.
— Ну-с, золотых россыпей искатели, что же вы планируете на предбудущее?
— А что тут планировать,— откликнулся Петр.— Спасибо вам за кров, пищу да ласку. Пойдем дальше, может, скажете, куда лучше,— робить все же на золотишке думаем. Оно сподручнее, привычно.
— «Робить!» — весело передразнил Петров.— Да много ли вы наробите, если даже языка толком не знаете! Верно, Дмитрий-то говорил: немтыри... Постановление будет такое. Никуда вы покуда не пойдете. Останетесь у меня... Не отмахивайтесь, подождите. Я вас не гостями оставляю — работниками. Жалованье положу. Весна подходит — работы и в саду, и по дому много будет. Чем кого-то другого нанимать, лучше вам платить. Поживете, приобвыкнете к местным обычаям и нравам, языком овладеете, документы вам справим. А там хоть на золотишко свое, хоть на алмазы, а будет настроение — и домой вернетесь. Договорено?
Так Петр и Дмитрий стали жителями города Блюмфонтейна, столицы бурского Оранжевого свободного государства. Правда, ненадолго.

Вельд зовет вдаль
1.
Старый Иоганн, стоя на почтительном расстоянии, тянул гнусаво к монотонно:
— Баас , ваша жена будет сердиться. Она будет бранить меня, баас. Но разве я виноват, что вы с молодыми господами не хотите пойти завтракать? — Передохнув, он начинал снова: — Баас, ваша жена будет сердиться...
Петерсон только отмахивался. Как всегда, с утра, после ранней чашки кофе, он занимался спортивными упражнениями — верховая езда, потом стрельба. Раньше они делали это втроем — отец и два сына. Теперь добавились новые ученики — Петр и Дмитрий. Петерсон резонно считал, что они хоть в малой мере должны научиться тому, что умеют буры.
Стреляли из тяжелого 9-миллиметрового «веблея». Вместо мишеней на подставке возле каменной стены сарая были уложены в ряд сушеные персики.
Из дома послышался голос хозяйки, звавшей Иоганна. Старый негр дрогнул, лицо его отразило беспокойство, белки глаз выкатились, и вдруг он закричал по-русски:
— Ка-ша! Каша!.. Стрелки рассмеялись.
— Идем, идем,— успокоил, наконец, слугу Петерсон и повернулся к молодежи: — Что ж, друзья, придется подчиниться...
Завтрак — обычный, как у всех буров: овсяная каша, бутерброды и очень крепкий, густой чай с молоком — был накрыт в просторной кухне. Павлик, уплетая кашу, сообщил:
— А Петр из револьвера стал стрелять уже лучше Вани. Мать улыбнулась:
-— Надо думать, скоро он будет стрелять и лучше тебя.
— Лучше меня? — искренне удивился маленький Петерсон.
— Конечно. Ведь Питер — мужчина.
— А я?! — теперь в голосе мальчишки прорывался гнев.
Что ж, Павлик был сыном своей страны. Здесь каждый паренек, когда ему исполняется двенадцать лет, получает от отца ружье, три патрона и приказ принести домой антилопу. В тринадцать лет ему дается для этого уже только два патрона, в четырнадцать — один.
Павлику было тринадцать. Рослый, большерукий, он казался старше своих лет и, несмотря на мальчишескую непосредственность, умел быть молчаливым и суровым.
— Ты с любым мужиком поспорить можешь,— ласково успокоил паренька Дмитрий.
— Настоящий бур,— подхватила, добрея, и мать...
Да, буры никогда не расставались с оружием, но далеко не всегда применяли его с честью и благородством.
Все началось туманным, мглистым утром 6 апреля 1652 года. Три парусника голландской Ост-Индской компании под водительством лихого и грозного офицера Иоганна ван Рибека бросили якоря в бухте Столовой близ мыса Доброй Надежды. Тогда и возникла здесь Капская колония. Огнем и мечом прокладывали голландские поселенцы дорогу во владениях бушменов, готтентотов и многочисленных племен банту. Постепенно связи с далекой родиной ослабевали. Теперь поселенцы именовали себя уже не голландцами — они стали бурами, африкандерами, хотя сохранили язык, религию, обычаи.
Буры теснили негров, буров теснили англичане. В 1806 году Капская колония перешла в руки англичан. Африкандеры отступали в глубь континента — за реки Оранжевую и Вааль. Теперь их тесным кольцом охватывали колонии Великобритании. Пылала и билась в кровавых агониях африканская земля. Одна за другой шли жестокие «кафрские   войны»: негры не хотели сдаваться своим поработителям... А поработители грызлись и между собой. Уже после создания республик Оранжевой и Трансвааля англичане в 1881 году предприняли новую попытку захватить их территорию. Разразилась первая англо-бурская война. С тех пор Петерсон и прихрамывает: осколок английского снаряда рванул у него кусок ноги. Буры отстояли свои владения. Но порох они продолжали держать сухим...
Под вечер, когда Ковалев сидел за книгами в кабинете хозяина, он услышал, что кто-то негромко, глухо окликает его. Голос доносился из-за открытого окна. Петр выглянул. Почти рядом, на толстом суку серебристой сосны, приткнувшейся к стене дома, примостился Павлик.
— Помоги мне перебраться,— шепнул он и в тот же миг прыгнул на Петра, тот едва успел подхватить его.
Мальчуган был чем-то взволнован. Оглядев комнату, словно проверяя, нет ли в ней еще кого-нибудь, он присел на подоконник.
— Послушай, Питер...— Павлик назвал его, как называли мать и соседи, по-бурски.— Ты умеешь хранить тайны?
Ого, разговор предстоял, видать, серьезный. Петр кивнул. Павлик помолчал. Потом сказал тихо:
— Все-таки я не завоеватель, я воин. И мне нужно посоветоваться с тобой... Ты слышал о матабеле?
Нет, Петр не слышал о матабеле.
— Это большое племя негров. Оно живет на севере от Трансвааля, за рекой Лимпопо. Англичане давно точат зубы на их землю — Матабелеленд . Вождь матабеле Лобенгула разрешил им добывать золото. Но им, жадюгам, золота мало, им нужна вся земля. И англичане высадили там войска. Это мне сказал сегодня Йоганн. Там идет война. Ты понимаешь меня, Питер? Я решил идти на эту войну.
Очень хорошо, что Петр не улыбнулся. Если бы он улыбнулся, он навсегда потерял бы доверие Пауля Петерсона. А Иван Степанович, возможно, потерял бы сына. Павлик не шутил, он ушел бы на эту войну.
— Ты отцу говорил? — спросил Петр.
— Нет. Я никому ничего не говорил, и не буду говорить. Я сказал тебе потому, что подумал: может быть, ты пойдешь со мной. Ты научился неплохо стрелять и, по-моему, ты не из трусливых.
— Вот так, Петр Никитич. Вполне мужской разговор. Решайте... Петр соображал быстро. Призывать на помощь кого-то другого —
только испортить все дело. Соглашаться с Павликом — безрассудство. Отговаривать его — бесполезно.
— Это ты подходяще придумал,— сказал Петр.— Видать, и верно, ты храбрый парень.
Павлик так и подался к нему:
— Да? Ты пойдешь со мной?
— А что ж, можно... Только вот что, Павел. Давай все обмозгуем. Скажем, шлепнут тебя там. Ведь вполне могут шлепнуть? Ты же не будешь прятаться от английских пуль? А теперь представь: англичане снова нападут на буров. Кто будет защищать эту землю и этот дом? Без тебя будут защищать?
Павлик нахмурился:
— Ты думаешь, они нападут на нас? »
— Ежели твой отец не ошибается, нападут. А он, по моему разумению, дело понимает.
Павлик кивнул:
— Он понимает...
— Вот видишь, и ты согласен, неладно получается.
Павлик    остро    взглянул на Петра.
— Я подумаю,— сказал он.— Завтра еще поговорим.— И, гибко переметнувшись через подоконник, он исчез в саду.
Петр сердито взъерошил волосы. Мальчишка взволновал его. Стало как-то неуютно и беспокойно. Возьмет и удерет... И эти черти англичане, чего им не сидится в своей стране, лезут па рожон, воюют чужие земли!..
Он задумчиво перелистал лежащую перед ним книгу. С желтоватого дагерротипа глянул мужчина с крупными чертами лица, высоким лбом, светлыми пушистыми усами. Он очень походил на русского, этот упрямый и храбрый шотландец, знаменитый путешественник, врач и миссионер Давид Левингстон, посвятивший жизнь изучению Африки.
«Вот тоже ведь англичанин,— размышлял Петр,— хороший человек, жизнь положил, как говорится, на алтарь науки. Хотел неграм добро нести. А по его следу соотечественники двинулись с ружьями и пушками. Что им надо в этой далекой, не очень уютной стране? Все золото манит..?».
Вошел Иван Степанович. Сел в плетеное кресло рядом со столом, скосил глаза на книгу Ливингстона, на русско-английский словарь, хмыкнул одобрительно.
— Упорный ты, Петр. Усидчивый. Мне это нравится.
— Надо,— пожал Ковалев плечами.
— Да вот и Дмитрию невредно было бы, а у него в руках я книги что-то не замечаю.
— У него интерес другой, к машинам его тянет. Который уже день с вашим ветряком возится.
Петерсон улыбнулся:
— Что верно, то верно. Хитрое приспособление он там придумал. Воды ветряк теперь будет качать раза в два больше... Ну что ж, займемся разговором?
Не на ветер бросил Петр слово одолеть здешние языки. Африкаанс, язык буров, в основе своей голландский, давался легко: все вокруг говорили на нем. Но Ковалев взялся и за английский — в стране он тоже был в ходу,— сидел над книгами, а разговорной речью занимался с Петерсоном.
— Ну-с, откладывай словарь,— сказал Иван Степанович.
Петр встал. Что-то неладное почудилось ему. Он посмотрел за окно — над степью стояло мутно-багровое колеблющееся зарево.
— Пожар?!
— Какой там пожар,— спокойно откликнулся Иван Степанович.— Траву в вельде жгут. Это у нас перед каждой весной. По всей стране палы. Сентябрь. Считай, зима наша кончилась...


2.
Февраль 1894 года подходил к концу.
Тяжелые брюхастые тела на прозрачных жужжащих крыльях летели и слепо ударялись о стекла окон, как крупные капли ливня.
Шла саранча.
- Будет ей когда – нибудь конец? – сердито сказал Петр.


— Это, братец, пустяки,— добродушно отозвался Петерсон.— Нынче она, считай, стороной прошла. А бывает, хлынет — даже темно от нее, солнца не видно.
Тяжелые брюхастые тела на прозрачных жужжащих крыльях летели и слепо ударялись о стекла окон, как крупные капли ливня.
Шла саранча. — Будет   ей когда-нибудь конец? — сердито сказал Петр.
— До чего пакостная насекомая,— пробурчал Петр,— аж печенки воротит. Не то что по виду противная — есть хуже гады. По способу жить. Люди взращивают хлеба, сады — она налетит и пожрет все, будто для нее готовили.
Петерсон усмехнулся:
— Так она ж «насекомая». Не смыслит ничего, ни сердца у нее, ни разума. Хуже, когда люди у людей достатки пожирают.
— Ну, то — люди. Так уж заведено. Кто покрупней да поизворотливее, всегда верх одержит. Это, я гляжу, не только у нас на Руси — повсюдно.
Петерсон посмотрел па него долгим внимательным взором, сказал раздумчиво:
— Заведено, да не навек же... Помнишь, читал я тебе из Герцена? Покажу сейчас еще одну книжицу...
Он достал из ящика письменного стола тонкую книжку. На обложке значилось: «Русская социально-революционная библиотека. Книга третья. Манифест Коммунистической партии Карла Маркса и Фр. Энгельса. Перевод с немецкого издания 1872 г. С предисловием авторов. Женева. Вольная Русская Типография. 1882».
Осторожно взяв брошюру, Петр не торопясь, прочел заглавие и поднял на Петерсона настороженные глаза:
— Это где же такая «вольная типография»? Недозволенное, что ли, печатают?
— Догадлив! — Иван Степанович рассмеялся.— В Швейцарии, это в Европе, есть город Женева. Там группа русских революционеров издает литературу, которая в России, действительно, «не дозволена».— Он чуток помолчал, мимолетно глянул на Петра.— Вот что, братец. Подарю-ка я эту книженцию тебе. Маркс и Энгельс, авторы сей брошюры, скажу тебе, большие люди. Очень возможно, что именно они указывают единственно верный путь общественного развития... В общем, прочти.
Петр неуверенно полистал книжечку. На глаза попались какие-то незнакомые иностранные имена, непонятные, мудреные слова.
— А осилю?
— Осилишь,— твердо сказал Петерсон.— Что неясно будет — пиши. Да еще и встретимся, надеюсь. А?
— Век не забуду вашей доброты, Иван Степанович.— Голос Ковалева дрогнул.— Как отец родной вы нам...
— Ну-ну.— Петерсон неловко подергал бороду.— Пойдем-ка, братец, ужинать. Да и спать будем. Поезд-то рано утром...
Провожать их вышли всем домом. Петерсон, как ни отказывались парни, ссудил их деньгами. («Не милостыню подаю — заработанное получаете».) Они купили одежду, белье и даже чемоданы. Загорелые, с отпущенными бородками, Петр — с трубкой в зубах, парни теперь почти ничем не отличались от коренных жителей страны. В кармане Ковалева лежало письмо Петерсона к Артуру Бозе, владельцу небольшого прииска в Клодо, пригороде Йоганнесбурга.
Им вновь предстояла жизнь золотодобытчиков.
Глаза Эммы были влажными: добрая женщина привыкла к этим старательным и покладистым русским, почти сроднилась с ними.
— Приезжайте к нам,— шепнул Павлик, ткнувшись в грудь Петра.— Слышишь?
— Хорошего пути вам, Питер... и вам, Дик.— Старый Иоганн впервые назвал их запросто, по именам.
Петерсон молча пожал им руки.

Дороги сходятся в Йоганнесбургерге
1.
Каамо уже большой. Каамо почти взрослый. Он живет на земле пятнадцатое лето. Это совсем немало.
Каамо много знает. Каамо все умеет. Он хороший помощник отцу.
Отец у Каамо хороший работник. Вон как ловко выколачивает он палицей шкуры. А Каамо так же ловко и быстро соскребает со шкур мездру. Они с отцом делают меховые каросы. Очень хорошая вещь карос. Днем — плащ, ночью — одеяло. Каждый хочет иметь карос. Очень хорошая вещь.
Карос делать нелегко. У Каамо устали пальцы. У отца, наверное, руки тоже устали. Они работают с восхода солнца. А теперь солнце влезло на пуп неба. И уже медленней бьет палицей отец.
— Всё — отец отбросил палицу, выпрямился, обеими руками огладил редкую курчавую бородку.
— Дай пива,— сказал он, и мать тотчас разогнулась над жерновами, встала и пошла в хижину.
Пиво холодное, кружка большая. Красивая деревянная кружка на трех ножках. Отец сам ее вырезал. Он умеет вырезать много красивых вещей. Он все умеет. Каамо тоже умеет немало.
— Отдыхай,— сказал отец Каамо, и Каамо отложил скребок и лег на землю.
Мать подала отцу табак и трубку, а сама стала варить кашу из молотого проса. Надо покормить мужчин. Хорошая будет каша из умбилы, вкусная.
Отец сделал небольшую ямку в глинистой земле, положил в ямку плоский камешек, на камешек — табак. Потом он палочкой продырявил глину возле ямки и разжег курево. Вот он взял в рот глоток воды, сполоснул горло и через дырку в глине потянул трубкой дым в себя. Затянулся, выплюнул дым вместе с водой, И опять глотнул, и опять затянулся...
Отец будет долго курить. Каамо будет долго отдыхать. Он будет лежать и думать.
Каамо задумчивый. Некоторые люди говорят: это плохо — быть негру задумчивым. А некоторые говорят,— хорошо. Каамо не знает, плохо это или хорошо, только он уж такой, какой есть,— задумчивый.
Он такой, наверное, в отца. Вот отец сейчас курит и тоже думает. Каамо знает — о чем. Отец думает, куда им придется уходить из этих мест. Здесь нельзя больше жить. Англичане начали здесь рыть землю, у них будет рудник. Они взроют все поля, всю саванну, негде будет сеять просо, негде пасти скот. Надо уходить отсюда. А куда?..
Отец говорил, они все время уходят и уходят. Неужели бессильны люди крокодила — баквены? Каамо знает, раньше бечуаны были сильными и сытыми. У них были мудрые и справедливые вожди—Мокагин и сын сына Мокагина Мотлума. По всей саванне пасли бечуаны свой скот и сеяли просо. Потом пришли белые — буры и англичане, погнали негров, и сначала было куда уходить, а теперь не стало.
Там, где всходит солнце, за рекой Крокодиловой, буры. В другую сторону, на закат, сухая, бесплодная пустыня Калахари. На юге Капская колония англичан. И на севере, в жарких душных лесах Матабелеленда, гремят английские ружья. И вот уже здесь... Куда пойти бечуанам?
Жаль, что Каамо только почти взрослый. Не совсем взрослый. А то бы он стал как Мокагин или Мотлума. Он собрал бы всех бечуанов, сказал: «Возьмите щиты и ассагаи   укройте женщин и детей в краалях, я поведу вас на англичан, мы прогоним их, и снова саванна будет нашей, и везде можно будет пасти скот и сеять просо». Но Каамо еще не совсем взрослый. Кто послушает его?
Так думал Каамо и вдруг услышал громкий шум. Ожесточенно залаяли собаки, раздалось всполошное кудахтанье кур, кто-то закричал.
Каамо вскочил. Отец отложил трубку, прислушался, и лицо его сделалось хмурым. Мать забормотала что-то испуганно.
— Опять пришел усатый,— сказал отец, и его глаза стали как у загнанной антилопы. Каамо знает усатого сержанта. Он даже знает, как его зовут: Чарльз Марстон. Сержант здоровый и злой, как буйвол. Он уже бывал в краале , орал и грозился, что вышвырнет грязных кафров ко всем чертям...
За соседней хижиной мелькнули яркие мундиры. Марстон со сворой солдат приближался.
— Надо уйти,— сказала мать. Руки ее повисли, как неживые.— Зачем сердить их?
Отец не ответил, подошвой придавил дымящийся табачный костерчик и замер так, настороженный, глядя на приближающихся англичан.
Марстон был, как всегда, зол. Его залихватские рыжие усы топорщились угрожающе.
Наверное, он прошел бы мимо, не споткнись о кувшин с пивом. Мутноватая жидкость плеснулась ему на ноги. Это вывело сержанта из себя.
— Свиньи! — заорал он.— Грязные бездельники, пьяницы!
Мать услужливо бросилась отереть его ноги, Марстон отшвырнул ее пинком.
Вот тут-то все и случилось.
Каамо метнулся, чтобы поддержать падающую мать, и нечаянно толкнул сержанта. Совсем нечаянно, видит бог. И тут же резкий удар стеком полоснул его. Каамо показалось: ему раскроили лицо. Взвизгнув и уже не думая, что делает, он схватил с земли камень — и тут все завертелось, как в бредовом сне.
Что-то крикнул отец, бросился вперед — не то заступиться за сына, не то отнять у него камень. Застонала мать. Кто-то схватил Каамо за руку и вывернул ее. Кровь заливала ему лицо. Мать толкнула его и крикнула:
— Беги!!
Здесь – деревня, кольцеобразное селение, круглая внутренняя площадь которого служит загоном для скота.Он помчался и уже не услышал, а просто почувствовал напряженным дрожащим телом, как сзади грохнул выстрел. Метили в него.
Солдаты погнались за ним, но разве можно догнать молодого негра! Перемахнув через изгородь, окружающую крааль, Каамо птицей пролетел до ближнего поля, вломился в заросли маиса и, уже невидимый, свернул к ручью, перебежал его и скрылся в густом кустарнике...
Он вернулся к своей хижине ночью. Большой костер горел, как погребальный факел. У хижины толпились негры. Они толпились возле тела отца.
Когда солдаты забрали отца и повели с собой, отец хотел бежать. Он убежал бы, если б не пуля сержанта. Марстон отличный стрелок, он не знает промахов.
Негры молча раздвинулись перед Каамо.
Отец лежал, вытянувшийся и серый, словно присыпанный пеплом. На редкой курчавой бородке запеклась кровь: когда пуля ударила в его затылок, он упал лицом на землю.
Теперь лицо было скорбно-спокойным. Душа отца умерла, только дух его, тень бродит уже где-то под землей.
Рука матери легла на плечо Каамо. Он посмотрел на нее бессмысленно и заметил лишь, как металлически блестит ее тело, смазанное жиром с порошком из слюды. Она осторожно погладила его по щеке, боясь прикоснуться к рваному, разбухшему рубцу, оставленному стеком.
— Ты должен уйти, Каамо,— сказала она.— Они будут тебя искать. Тебе надо уйти.
...Он ушел прямо от могилы, не зайдя в родную хижину.
Путь его лежал через вельд на восход солнца, туда, где кегда-то жили великий Мокагин и сын его сына Мотлума.
2.
Это был совсем иной мир. После тихого, сонного Блюмфонтейна Йоганнесбург показался Петру и Дмитрию громадным шумным каменным базаром. Стоязыкие улицы были полны пестрого народа. Меж шикарных экипажей сновали оборванцы, над толпой оборванцев мелькали модные шелковые шляпы. Город жил в непрестанном суетливом движении, ничто не напоминало здесь о размеренной бурской медлительности.
Что ж, первое впечатление не обманывало друзей, Йоганнесбург, действительно, был одним из необычных для этой страны городов — шумный, дымный и деятельный форпост его величества Капитала. Золотая лихорадка сотрясала город.
Лихорадка эта началась с открытия в стране алмазов. Еще в шестидесятых годах бродячий охотник О'Рейли заметил на одной из ферм, что детишки играют какими-то светлыми прозрачными камешками. Он кое-что понимал в камнях, этот охотник. Попробовал — камешки чудно резали стекло...
В долину, где сходятся реки Оранжевая и Вааль, хлынули тысячи алчных алмазоискателей. Негры с удивлением увидели, что белые сходят с ума, дерутся и убивают друг друга из-за простецких кусочков камня, которыми они издавна обрабатывали жернова.
Вначале алмазы добывали кустарно из россыпей речных долин, но потом обнаружилось, что они встречаются и в голубой глине на пологих холмах вдали от рек. Стали копать эту глину, но в глубине она исчезала, переходя в твердую зеленоватую породу, которая позднее получила свое название — кимберлит — по соседнему городу Кимберли. Эта-то порода, прорвавшаяся из неведомых недр, и была главной носительницей алмазов, Однако из нее добывать драгоценные камни было куда труднее — тут киркой да заступом не обойдешься. Мелкие предприниматели терпели крах, крупные богатели, прибирая все к своим рукам.
С новой силой лихорадка вспыхнула, когда в 1886 году открыли золото на Витватерсранде — холмистой водораздельной возвышенности между Ваалем и Лимпопо. Фермер Уолкер, живший в трех десятках миль   от Претории, обратил внимание на желтоватые блестки в камнях, валявшихся близ ручья. Это был пирит, медная руда, и Уолкер хотел выбросить подобранный кусок, но что-то удержало его руку — решил посоветоваться с соседом. Рука, оказывается, не ошиблась: в породе было золото. И-снова хлынули в страну толпы жадных до наживы уитленде-ров—-иностранцев. Золотые россыпи Витватерсранда оказались богатейшими. Правда, «счастливчик Уолкер» умер в нищете, но там, где стояла его ферма, вырос новый город, большой каменный город йоган-несбург, похожий на европейские...
Артур Бозе принял их в своей конторе, в маленьком, когда-то наспех сколоченном домике. Это был седовласый здоровяк, ничем не похожий на владельца прииска. Просторная из грубой материи блуза, потертые кожаные штаны, заправленные в сапоги, и широкополая обтрепанная шляпа сидели на нем ладно и привычно, как на всяком буре. Под бородой угадывались полные, добрые губы; густая сетка морщин на загорелой коже у глаз часто сбегалась от веселого и совсем не хитрого прищура.
Прочитав письмо Петерсона, Бозе растрогался чем-то, сказал, что ради такого дня ему плевать на приисковые дела, и потащил Петра и Дмитрия к себе домой.
Их встретила белокурая миловидная девушка, одетая ярко, но со вкусом. Она казалась совсем девчонкой, хотя была высокой и ладно скроенной.
— Знакомьтесь, господа,— дочь моя Изабелла, наследница и хозяйка сих мест. — Жесты Бозе были неуклюжи, но радушны.— Принимай, дочка, гостей... Откуда, ты думаешь? Из далекой снежной России. Они друзья Иоганна Петерсона и, значит, наши с тобой друзья!
Петр и Дмитрий чувствовали себя смущенно и растерянно. Они никак не ожидали такого приема. Единственное, на что рассчитывали парни,— приличное место рабочих на прииске богатея Бозе, а тут их встречают как равных.
Не знали они ни характера Артура Бозе, ни жизни его, ни взаимоотношений с Петерсоном, связавших двух этих людей нерушимой мужской дружбой.
Когда-то давно была у Артура Бозе ферма под Почемфстромом и забрел на ту ферму искавший работу молодой русский матрос с английского судна — Иоганн Петерсон. Бозе приютил его и пригрел. Позднее Петерсону удалось отплатить ему тем же. Когда  Бозе, разорившись,

лишился земли и стал жалким байвонером,   он с женой и маленькой дочкой нашел кров и пищу у Петерсона: тот уже встал на ноги, молодая его супруга получила наследство.
В последнюю войну с англичанами  Бозе под вражескими пулями вынес раненого Петерсона с поля боя.
И снова судьба свела их в тяжкие для Бозе дни, снова Петерсон выручил друга. После войны Бозе решил попытать счастья на алмазных разработках. Видимо, он все же был везучим, этот простодушный и беззаботный, никогда не унывающий геркулес. В первый же месяц ему удалось найти два превосходных алмаза. Сразу завелись деньги, и довольно крупные. Жена очень просила его оставить поиски и купить ферму,— что им еще надо? Куда там!
— Зачем же я буду бросать это благодатное местечко? — упрямился Бозе.— Ты говоришь, ферма? Да, на ферму нам с тобой хватит. Но кто поручится, что мы не вылетим опять в трубу? Я больше не хочу быть байвонером. Лучше я выгребу из земли еще несколько камешков, чтобы потом жить без страха.
Купив участок, Бозе основал рудничок, и дела его пошли как будто неплохо. Но — только как будто. Очень скоро он почувствовал тяжкую руку крупных промышленных компаний. Алмазный магнат Сесиль Роде был не только предприимчив и хитер, он был, казалось, беспредельно богат и так же беспредельно жесток. Над Бозе нависла угроза полного краха и разорения. Спасти его могла только денежная ссуда, которая дала бы возможность, протянув хоть месяц, сбыть участок и оборудование без особых потерь.
Заложив все свои ценности, призаняв, где мог, Петерсон дал ему необходимые деньги. Опять беда миновала Бозе. Тогда-то он и перебрался в Йоганнесбург, вбухав все, что имел, в небольшой золотой прииск. Жена умерла, и теперь уже некому было остановить его: ферма, хотя он и продолжал говорить о ней, все отодвигалась в некое неясное далекое будущее. Собственно, от фермера в Бозе уже почти ничего не осталось. Золотой лихорадкой он заболел, по-видимому, неизлечимо.
...Петра и Дмитрия Бозе оставил на время в свом доме, пообещав присмотреть для них жилье в поселке. Он долго и с интересом расспрашивал их о России, о Березовском месторождении, которое ему, оказывается, было известно, о том, как ведется там добыча золота. Трансвальские прииски давали желтого металла уже больше, чем Россия, но опыт русских был богаче. Бозе не мог не заметить, что парни, особенно Ковалев, сведущи в горном деле, и предложил им, прежде чем решать вопрос о работе, познакомиться с его прииском.
На следующий день они спустились в шахту.
Шахта была дрянная, это Петр увидел сразу. Маленькая и плохо оборудованная. Узкие низенькие штольни петляли круто и путано. В тесных штреках кайлили породу негры. Белых тут почти не было.
Добытую породу подымали наверх вручную громадными тяжелыми бадьями. Единственная на прииске паровая машина была занята в дробилке. Промывали истолченную руду в сетчатых вертикально поставленных барабанах.
По прииску их водил Якоб Мор, коренастый рыжеватый мужчина лет тридцати, с бакенбардами на худощавом лице. Бакенбарды были темными и казались приклеенными.
— Мой главный помощник,— представляя его, сказал Бозе с какой-то неопределенной интонацией: в ней сквозило, казалось, и уважение, и насмешка.
У Мора было мужественное, с тяжелым подбородком лицо. Светлые глаза смотрели пронзительно - холодно. Негры боялись его и с опаской поглядывали на палку, которую Мор не выпускал из рук. Ему они кланялись ниже и почтительнее, чем хозяину.
Мор предпочитал молчать. Лишь один раз не сдержался.
У скрипучего ворота, которым поднимали из шахты породу, из бадьи вывалилась каменная глыба. Рабочий-негр, подняв ее, тут же уронил, ударив о тачку.
Палка Мора глухо свистнула в воздухе. Петр круто повернулся к нему. Палка замерла.
Петр нагнулся, поднял глыбу и осторожно опустил ее в тачку. Негр смотрел на него испуганно и удивленно.
— Вези,— махнул ему рукой Бозе.
— Помогать этим свиньям! — сквозь зубы пробормотал Мор.— Слишком много чести... Так они совсем разленятся.
Дмитрий топтался возле ворота, осматривая его.
— Ты скажи им, Петро,— попросил он друга,— тут желоб такой приладить надо. По нему породу ссыпать в тачки. Дело простое, я им за час сварганю.— Дмитрий еще не очень-то владел языком и часто прибегал к помощи Ковалева.
Петр объяснил хозяину, в чем дело. Тот одобрительно закивал.
— Правильная идея, спасибо.
Мор тихонько пофыркивал... Он оставил их у промывальных барабанов: там хозяйничал другой белый — мужиковатый, заросший щетиной Клаас Вейден. Видимо, «территория Мора» кончилась. Прощаясь, Мор улыбался, но глаза его смотрели холодно, отчужденно.
— Он тебе еще припомнит того негра,— с ухмылочкой сказал по-русски Дмитрий.
— Было бы что! — отмахнулся Петр.— Смотри-ка, золото-то здесь как моют.
Два чернокожих размеренно крутили большое колесо. Привод от него вращал вертикальный сетчатый барабан, в который засыпали мелко истолченную руду. Струя воды выбивала, пустую породу, золото скатывалось в мошну под барабаном.
Петр повернулся к Бозе:
— Почему вы не поставите вашгерды?
— Зачем? — пожал тот плечами.— Этот английский способ промывки считается у нас, в Трансваале, лучшим.
Петр помолчал. Глаза сердито и насмешливо сощурились.
— Ну-ка скажите, пусть мне дадут немного ртути да какой-нибудь ковш или другую посудину.— Петр подмигнул дружку.— Айда-ка, Митя, покажем им наш способ.
Для промывки они взяли не ту, измельченную в песок породу, что загружали в барабан, а нагребли из отходов бросовую. Работали парни сноровисто и весело. Бозе и Вейден следили за ними, не говоря ни слова.
Даже негры у барабана замедлили движения и, поводя огромными белками глаз, нет - нет да и поглядывали на двух чужеземцев...
Бозе долго и любовно потряхивал на ладони, словно взвешивая, кучку золота, намытого из отходов.
— Что скажешь, Клаас?
Вейден грязным пальцем поскреб заросшую щеку.
— А что сказать, хозяин? Эти люди знают дело.— И, попыхивая трубкой, пошел к другому барабану.
Бозе усмехнулся в бороду.
— Держи-ка,— он сунул золотую пыль в руку Петра, дружелюбно облапил его за плечи.— Идемте обедать, парни. Изабелла, я думаю, ждет уже нас. Заодно и потолкуем...
3.
Петр шел по Йоганнесбургу. Солнце палило. Воздух, казалось, пах дотом и пылью. Над сталелитейным заводом косматился дым. Петр представил рабочих у пышущих жаром печей. Адова работка. Совсем не то, что у него с Дмитрием.
Что ни говори, они устроились отлично.
Судьба их решилась в тот день, после осмотра прииска. Разговор начался за обедом. Хозяин потребовал, чтобы они без стеснения выложили все, что думают о работе его предприятия. А чего же им было стесняться? Они выложили. Петр сказал, что на прииске не видно глаза, понимающего в горном деле, выработка ведется неграмотно, вслепую, сказал, что не хватает механизмов и самых простых приспособлений, которые бы улучшили дело, обругал английские барабаны и предложил поставить вашгерды, какими повсюдно пользуются в России.
Бозе слушал внимательно, не перебивал, лишь изредка вставлял вопросы. Похоже, было, ему даже нравилось, как ругают его прииск. Иногда он взглядывал на дочь так, будто приглашал и ее одобрить речи этих парней.
Изабелла прислушивалась с интересом. Не забывая следить, чтобы тарелки и кружки на столе были полными, она не теряла нить беседы, я очень кстати то посмеивалась умненько, то хмурила свои темно-русые брови.
— Ну ладно,— сказал, наконец, Бозе: — Вижу я, придется еще раз поклониться Петерсону за его доброту: послал он мне хороших помощников. Как думаешь, дочка? Ведь и сам я видел, что не так, как надо, идет у меня дело, да не во всем умел поправить. Что может наш Якоб Мор? У него бдительный глаз и крепкая рука, негров он, отдадим ему должное, умеет приструнить. Но разве понимает что-нибудь Якоб в горном деле? Еще меньше меня. Дядюшка Клаас, тот кое-что смыслит. Но у него одна забота — рюмочка. Дай ему жалованье да выпивку—на остальное старику плевать. Вот так, мои друзья, мы и живем, того и глядишь, вылетим в трубу.
Бозе встал, торжественно выпятил бороду:
— Теперь выпьем — за штейгера прииска Питера и механика Дика! Аминь...
С того дня прошло уже больше месяца. Петр и Дмитрий не знали отдыха. Петр занялся подземным хозяйством, влезал в маркшейдерское   дело, руководил прокладкой новых штолен. Дмитрий орудовал большей частью на поверхности. Немало хлопот задали они Бозе, но тот был доволен: один перевод промывки на вашгерды увеличил выход золота чуть ли не в полтора раза.
Старый Клаас все нововведения принял безропотно, даже с одобрением. Не противился и Мор: увеличение добычи повышало его жалованье. Однако неприязнь Якоба к двум пришельцам не исчезала, наоборот росла, хотя он и старался не проявлять ее, открыто,— понимал, что этими двумя парнями хозяин дорожит.
Однажды Петр, увидев, как Мор лупит своей палкой негра-забойщика, гневно окрикнул его, поманил в пустой штрек:
— Вот что, Якоб... Прекратите-ка это мордобитие. Мор прищурил на него льдистые глаза:
— Не суйтесь не в свое дело, Питер. Вы что, будете мне приказывать?
— Я просто выброшу эту палку.
— А я выброшу вас!
— Это мы посмотрим, кто кого.— Петр усмехнулся.
Усмешка совсем разозлила Мора. Он готов был кинуться в драку. Но сдержался. Сник. Сказал:
— Ладно, Питер, не будем ссориться из-за этих грязных негров.
— Мне наплевать, негры они или белые. Они работают, и не такая легкая у них работа. А тут еще палка!.. В общем, я повторять не буду.— Петр повернулся и, пригибаясь, выбрался из штрека...
Как узнали об этом негры? Наверное, подсмотрели, подслушали. С Петром после этого случая они стали особенно почтительны, но в почтительности было уважение — не страх.
Жили они с Дмитрием совсем недалеко от прииска — сняли домик. Надо было бы заодно нанять хотя бы стряпуху, но они все тянули: очень уж непривычно и неловко это было. Готовили пищу, парни сами, сами мыли полы, только стирку отдавали заходившей к ним раз в неделю разбитной молоденькой мулатке Марте.
Частенько наведывалась к ним Изабелла. Заходя, она всякий раз говорила, что заглянула на минутку, по пути, и всякий раз задерживалась на час-два. Девушку и смешило, и злило, как они ведут хозяйство по дому, она принималась наводить порядок и радовалась, как по ее командам, озорным и властным, суетятся два здоровенных парня.
Петр ловил себя на том, что в сердце его пробивалась нежная привязанность к этой стройной сероглазой девчонке. Стоило ей показаться вдали — сердце начинало сладко ныть.
Держалась Изабелла с ними по-разному — с Петром и с Дмитрием. С первым — как со старшим, со вторым — на равных. Над Дмитрием она шаловливо посмеивалась, называла его русским медведем и рьяно и придирчиво учила его языку, с которым он, в отличие от Петра, был не в ладах. Тот очень старался угодить своей учительнице и однажды, выучив наизусть голландскую детскую песенку, несколько дней изводил друга, рокоча ее басом на какой-то лихой плясовой мотив.
Шел второй год, как парни ушли из родного Березовского завода. О доме они говорили редко и всегда как бы с усмешечкой в свой адрес: вот, дескать, учудили чудаки, попали в чужие сани, из грязи да чуть ли не в князи.
— Посмотрела бы тетя Кланя на нас — далась бы диву,— вспомнил как-то Дмитрий свою тетку и головой покрутил.
— Отписал бы ты ей письмо.
— Собирался, да раздумал че-то. Все одно не поверит. Вот ужо вернемся — расскажу...
Порой накатывалась и свербила, как зубная неотступная боль, глуховатая нудливая тоска. И никуда от нее не спрятаться, кроме как с головой уйти в работу.
Петру недоставало книг. У Бозе их не было — только библия да несколько тощих брошюр по горному делу. Вот и выбрался сегодня потолкаться в книжных лавках, купить что-нибудь для души да заодно и город порассмотреть. Дмитрий остался дома: загорелось ему особый, с секретом, кухонный шкаф смастерить.
Над городом полыхало мартовское солнце. Но разноликая, пестрая толпа на улицах мало обращала на него внимания. Движение ее было деловитым, и многочисленные чужаки-приезжие, еще не нашедшие работу и пристанище, тоже приноравливались к напряженному городскому ритму.
Хотя на каждого белого здесь приходилось два-три «кафра», услышать негритянскую речь на улице было трудно. Звучали голландский, французский, китайский, немецкий, но больше всего — английский язык. Последний в Йоганнесбурге преобладал и был общеупотребительным.
Англичане вообще прибирали к рукам этот город, главный центр
золотодобычи в стране. Вокруг повсюду возникали английские концессии. С английского голоса пели местные газеты. Все больше любителей наживы с британских островов перебиралось к холмам Витватерсранда. Йоганнесбург, город почти младенческого возраста, рос не по годам — по дням...
Петра влекли книжные лавки, но вывеска первого же оружейного магазина заманила его. Он купил два «веблея», точно таких же, как у Петерсона, потом, не устояв перед натиском торговца, приобрел «Мартини-Генри», тяжелое, но верное 10-миллиметровое ружье, затем объемистую жестяную баклагу, обшитую войлоком и, наконец, патронташ. Хозяин магазина, ирландец, с утра изрядно хлебнувший спиртного, почему-то усиленно расхваливал и навязывал ему еще и седло,— наверное, принял за фермера, вырвавшегося в город из провинции. Петр от седла отказался, но подумал, что со следующих получек обязательно будет откладывать деньги на покупку коня.
В книжную лавку он вошел увешанный оружием. В полутемном помещении было безлюдно и прохладно. Книготорговец, видимо, не очень избалованный посетителями, был рад покупателю.
У Петра разбегались глаза. Никогда он не имел своей библиотеки, теперь его охватила жадность, он указывал то на одну книгу, то на другую, предчувствуя, как усядется дома в кресло, обложит себя, этими сокровищами и будет наслаждаться неслышной беседой с десятками умных, знающих людей. И никакого коня покупать он не станет, а соорудит во всю стену книжную полку и в следующую получку, и в третью, и в десятую будет приходить только сюда и никуда больше. Он совсем загорелся, увидя десятитомную иллюстрированную энциклопедию Чамберса. Энциклопедические словари казались ему кладезем знаний и мудрости, он давно мечтал иметь такой...
Книг набралось много. Петр испугался даже, хватит ли денег рассчитаться. Денег хватало: в кармане был весь запас своих и Дмитрия. Но было совершенно ясно, что покупки ему домой не утащить. Хозяин лавки, рассыпавшись в благодарностях, предложил свои услуги — сбегать и кликнуть извозчика или носильщика.
— Спасибо, я еще поброжу, а потом зайду к вам,— сказал Петр. Книготорговец с поклонами проводил его до выхода. Петр пошел поискать какую-нибудь харчевню: хотелось есть.
У большого дома под британским флагом полицейский широким взмахом руки задержал его:
— Минутку...
Из дома к экипажу направлялся невысокого роста бородатый бур в сюртуке и элегантных черных панталонах. Его — как только что Петра хозяин лавки — провожал с поклонами какой-то важный господин. Бур взобрался на мягкое кожаное сиденье, приподнял шляпу, и ходкий рысак с места пошел рысью. Полицейский вытянулся, козыряя.
— Кто это? — спросил Петр у стоявшего рядом длинновязого бура.
— Хм, не знаешь? Сам Питер Якоб Жубер, наш главнокомандующий.— Длинновязый задумчиво почесал нос.— Что-то зачастил генерал к англичанам. Не первый раз вижу... Коммерция. В наши дни правит людьми она.
На «коммерцию» Петр внимания не обратил, а вот тому, что генерал, главнокомандующий, был одет не по-военному, подивился.
В небольшой прокуренной таверне ему подали яйца, копченую селедку, хлеб и кружку светлого крепкого эля. Прихлебывая отдающее хмелем английское пиво, Петр с аппетитом принялся за еду. Вдруг он почувствовал, что кто-то в упор смотрит на него. Петр поднял голову. Худой и оборванный, почти черный чернокожий паренек, стоящий у порога, не сводил с него жадного взгляда.
— Пошел вон! — крикнул хозяин кабачка.
Паренек сжался, испуганно отступил за порог, но не ушел. Большие, казавшиеся черными глаза смотрели затравленно - тоскливо.
— Дайте мне еще хлеба и хороший кусок мяса,— сказал Петр хозяину.
Тот понял, зачем это.
— На свои деньги вы все можете купить у меня, но будет лучше., если этот оборванец поест за дверью.
— Ладно, ладно,— пробурчал Петр.— Прибавьте еще пару яблок. С едой в руках он шагнул из таверны. Чернокожий отшатнулся от
него, а глаза впились в еду. Он даже, показалось Петру, клацнул-. зубами.
— Держи.
Руки у паренька дрожали.
— Держи, говорю.
Он выхватил мясо и хлеб, отпрянул и тотчас начал жадно есть-. Похоже, во рту у него не было ничего уже несколько дней. Петр набил трубку, закурил — много ли прошло времени? — все было съедено.
— Ого! — сказал Петр и шагнул обратно, в таверну — купить еще что-нибудь. Он выгреб из кармана последнее серебро.
Вторую порцию паренек уничтожил так же быстро. Он не сказал еще ни слова.
— Ну, как теперь, получше? — Петр весело похлопал себя по животу. Юноша в ответ лишь боязливо улыбнулся.
Петр про себя прикинул что-то, сказал: — Хочешь мне помочь?
— О, добрый господин!.. — Сложив ладони у груди, паренек поднял голову. Толстые губы его дрожали. Лицо рассекал рубец.
— Ладно, идем со мной.— Петр двинулся к книжной лавке.
Парнишка-негр покорно поплелся сзади, но Ковалев велел пойти рядом. Ему было жаль этого тощего бродяжку с большими печальными глазами.
— Как зовут тебя? — Каамо.
— Где ты живешь?
Каамо беспомощно оглянулся и развел руками. «Везде и нигде»,— так можно было его понять.
— А где твои? Где отец, мать?
Паренек опустил голову и медленно помотал ею.
— Ты хоть умеешь разговаривать? — Плохо... Мало...
Петр, вдруг остановился и принялся вновь рассматривать своего чернокожего спутника. «А что! — подумал он.— Обучим его щи варить, хлеб печь и заживем этакой троицей...»
Каамо не понимал, с чего так заинтересованно рассматривает его этот молодой добрый бородач. Не понимал, а улыбнулся. Губы сами расползлись...
Африка только начинается
1.
Отшумели проливные осенние дожди, отошли морозные ночи зимы, вновь грянула весна — пришел октябрь 1894 года, и опять буйная зелень покрыла трансваальский вельд.
Время, как известно, имеет свойство «притирать» людей друг к другу, к месту их обитания, к среде и обстоятельствам. Петр и Дмитрий «притерлись» на руднике, стали своими, а рудник стал «своим» для них. Даже небо с незнакомым, совсем иным, нежели в России, звездным узором сделалось привычным. Жизнь устоялась, текла ровно, по уже проторенному руслу.
В такой жизни наклонности человека явственней лезут наружу.
Уже почти всю стену в одной из комнат занимали полки с книгами Петра.
— Книгочей,— усмехался Дмитрий.— Тебе, Петро, не по рудничному делу ударять — по науке. Может, в профессора бы вышел? Как тот наш знакомый.
— Может,— без улыбки соглашался Петр.— Только наукой-то, брат, с малых лет владеть надо. А мы с тобой бородами уже обзавелись.
Но что верно, то верно,— чтение стало его страстью, неодолимой потребностью. Господин Деккер, книготорговец, на чью лавку когда-то на/Зрел Петр, не чаял в нем души: покупатель этот регулярно оставлял в лавке чуть не половину своего жалованья. Деккер уже знал его историю и старался добывать, кроме прочих, и книги на русском языке.
Чем шире горизонты познания, тем больше человеку хочется узнать. Выработать какую-то систему в чтении Петру не удавалось: сам не умел, а подсказать было некому. Он проглатывал чтиво жадно и безразборно, набрасываясь на все, что попадало под руку. То были романы и описания путешествий, книги по горному делу и экономике, раздумья историков и хвастливые описания приключений разнокалиберных авантюристов. Но все больше влекла Петра та полка, в начале которой лепилась сбоку книжица, подаренная Петерсоном. На этой полке тоже еще не было системы, и вперемежку стояли Маркс и Шопенгауер, Прудон и Кампаннела, Рикардо и Бакунин. В сочинениях этих было много непонятного, Чамберс уже не в силах был помочь Петру, но это не пугало рьяного книгочея, только подзуживало его и приносило Деккеру новые доходы.
Не с кем было посоветоваться; изредка Петр писал Петерсону, тот отвечал, рекомендовал прочесть то или иное, а однажды прислал два пухлых тома того же Карла Маркса — «Капитал». Петр влезал в них постепенно, не наскоком, и мир, казавшийся хаотичным и непонятным, превращался в строгую систему обязательных, отрегулированных историей взаимоотношений классов. Поступки людей и вещи приобретали свой новый, исполненный глубокого значения смысл...
Появилось у Петра увлечение — верховая езда. Они с Дмитрием купили-таки лошадей, и кони не очень-то застаивались в конюшне. Нередко отправлялись верхами втроем — с Изабеллой. Как почти все бурские девушки, она была хорошей наездницей, не требовала особой опеки, с ней было просто и весело. Все теснее становилась их дружба. Правда, Петр с болью замечал, что Белла, оставаясь с ним приветливой и добросердечной, не может переступить ту грань, за которой начинается легкая, ничем не сковывающая свободы отношений непосредственность. К Дмитрию она не выказывала ни особого уважения, ни почтения, часто подсмеивалась над ним и все же, дурачась, тянулась именно к Дмитрию. Может быть, он казался ей равным товарищем. Или за этим скрывалось что-то большее?..
Петра тяготило это, и нередко он отправлялся в вельд один. Впрочем, его всегда сопровождал Каамо. Парень был удивительно быстр и вынослив в беге. Вначале Петр сердился и гнал Каамо домой, но тот лишь улыбался и все так же легко и стремительно бежал рядом с лошадью. Петр предлагал ему место в седле — Каамо отказывался и от этого. Мчаться по вельду, подобно стреле, спущенной с тугой тетивы,— это был его природный дар, он приносил ему наслаждение.
Особенно они любили резвиться в истоках Крокодиловой реки: там было много зверья и птицы. С этих прогулок, если можно назвать прогулками лихую скачку по диким просторам, Петр возвращался с богатой добычей. Его рука и глаз уже не знали промаха в стрельбе, и дичь не сходила с их стола.
Готовил Каамо. Он прижился и стал как бы членом их небольшой мужской семьи. Парень оказался веселым и сообразительным. Лишь долго не мог он заставить себя называть Петра и Дмитрия по именам. «Баас», хозяин,— обращался он к ним. Но потом привык и к именам.
Петр учил его языку и грамоте, приемам ружейной стрельбы. Каамо учил его понимать жизнь вельда, повадки животных и птиц, особенности африканских растений. Однажды он притащил к обеду полную корзинку маленьких, похожих на огурцы, ярко-красных плодов.
— Конгве,— пояснил Каамо,— можно есть, вкусно. Это были «кафрские арбузы», сочные и сладкие.
В другой раз дело чуть не кончилось скандалом.
Придя с работы, парни как всегда уселись за стол, Каамо потчевал их с затаенной довольной улыбкой: он приготовил друзьям сюрприз. На тарелках появилось какое-то густое, коричневатого цвета месиво.
— Что за каша? — поинтересовался Дмитрий.
— Ешь, Дик, ешь. Хвалить будешь. Все бечуаны едят. Все черные едят. Вкусно.
Оно, и верно, оказалось вполне съедобным, это вязкое и жирное сладковатое месиво с каким-то странным запахом и привкусом.
— Что же это все-таки? — не вытерпел и Петр.
— Ешь, Питер, ешь,— повторял Каамо.— Когда тарелка пустая будет, я будет расскажу.
Оказывается, они ели высушенную на огне, истолченную и смешанную с медом саранчу. Когда Каамо сказал об этом, Дмитрий вытаращил глаза, нижняя губа у него отвисла. Довольный эффектом, Каамо хохотал и приплясывал, весело хлопая себя по ляжкам. Дмитрий схватил тарелку и запустил в парня. Тот увернулся и выскочил из комнаты. Дмитрий кинулся вслед, но Петр успел ухватить его.
— Стоп, Митя!.. А что случилось?
— Да как что? Да я ему сейчас...
— Спасибо скажешь?
— Пошел ты к черту!
Однако Дмитрий сел. Посидел, боязливо ощупал живот, покрутил головой, усмехнулся: — Вот ведь оказия!..
Потом они всякий раз смеялись, вспоминая этот казус.
Каамо был домосед. Когда Петр и Дмитрий уходили на рудник, он возился по хозяйству — наводил порядок в доме, готовил пищу, кормил и чистил лошадей, выделывал шкуры добытых Петром антилоп. Иногда он развлекался тем, что примерял на себя одежду друзей, он очень любил наряжаться. Но порой пареньку становилось плохо, тоскливо, он целыми часами лежал на траве, уставясь в небо, или шел на речку и, забравшись в прибрежные заросли, сидел там и напевал что-то томительное, щемящее - грустное. Иногда он уходил в поселок, где жили негры, рудничные рабочие, и, робкий, молчаливый, стоял возле какой-нибудь хижины, прислушиваясь к разговору старших.
Как-то раз, вернувшись из поселка, он сумрачно притулился в уголке на кухне, молчал, потом сказал сердито и пылко:
— Негры глупые люди!
— Это почему же, Каамо? — спросил Петр из комнаты. — Глупые! — упрямо и жестко повторил парень. Что-то творилось с ним. Петр заглянул на кухню.
— Ты о чем, Каамо?
Тот повел на Петра глазами, блеснули на коричневом лице белки.
— Питер, ты бил Якоба Мора?
— Зачем же бить человека?
— Негры говорили: ты сильный и справедливый. Они говорили: Якоб Мор боится тебя, наверно, ты бил его. А негры его бить не могут. Негры глупые и слабые...
Каамо был взволнован и путал слова — английские, бурские, бечуанские, русские. Кое-как Петр разобрался в том, что рассказал ему парень. Он рассказал горькую негритянскую легенду.
Когда-то, очень давно, бог создал из камней две пары людей: черную пару, потом белую. После этого он опустил на землю две корзины. Одна была большая, другая маленькая. Бог велел поделить их, выбрав, кому какая нравится. Черная пара ухватилась за большую: в ней лежали лук и стрелы для охоты, мотыга для обработки земли, хлопок для рыболовных сетей. В маленькой корзине белые нашли лишь книгу. Они прочитали ее и стали мудрыми и хитрыми. Они научились обманывать черных и повелевать ими.
— Ты все понял, Питер? — спросил Каамо и вдруг почти закричал:— Ты очень медленно учишь меня! Я хочу знать все, что знают белые, и хочу читать книги. Пожалуйста, Питер, учи меня быстро.
Петр молча ухватил его жесткую курчавую голову, прижал к груди.
— Айдате песни петь,— негромко позвал из комнаты Дмитрий.
Это была его любимая отдушина — родные русские песни. Он пел, и Петр трепетно затихал в уголке. Песни были волшебством. Горько-сладкие, щемящие напевы и слова превращались в видение далекого родимого мира. А Каамо в эти минуты оказывался обычно рядом с Дмитрием. Он был очень музыкален, этот негритянский паренек, и, хотя почти не понимал слов, всей душой отдавался то буйно-частым, то протяжным напевам чужой, далекой страны.
Сейчас он поднял взгляд на Петра, улыбнулся смущенно и сказал:
— Вы оба два хорошие люди.
И вдруг вскочил, совсем по-русски воскликнул «Айдате!» и вприпляс пошел к Дмитрию.
Без стука, как добрый знакомый, вошел в дом Клаас Вейден. В старой потертой куртке, обвисающей на костлявых плечах, небритый, он бочком, неуверенно приблизился к столу и тихо произнес свою обычную, неизменно повторяющуюся в каждый визит фразу:
— Вот зашел навестить, скучно одному, старику...
Вейден появлялся у них почти регулярно раза два в неделю, по вечерам, сообщал о том, что ему скучно одному, и сидел, даже не пытаясь завести разговор, время, от времени отхлебывая из плоской фляжки крепкий доп. Петр поначалу тяготился этим: ведь надо было принимать гостя, оказывать ему внимание и как-то развлекать... Потом он понял, что это бесполезно и вовсе не нужно. Старик приходит из своей норы-хибарки, просто посидеть и помолчать к людям, которые ему, по крайней мере, не противны.
Дядя Клаас, как звали его на руднике, был коренной бур. Когда-то он имел ферму, потом довольно богатый рудник, но там погибли в шахте два его сына, он запил, опустился, и бог его знает, чем кончил бы жизнь, если бы старый приятель Артур Бозе не дал ему работу и пристанище. Это Петру было известно не от Вейдена, о себе старик никогда ничего не рассказывал.
Петр усадил Вейдена на кухне. Они помолчали. Дядя Клаас прислушивался к тихой непонятной песне: Дмитрий выводил «Лучинушку».
— Скоро вы с Диком расстанетесь,— негромко сказал он Петру.
— Как расстанемся? Почему?
— Ты куда-то поедешь.
— Куда я поеду? Зачем?
— Не знаю, Питер, не знаю. Я маленький человек, просто слышал, что поедешь... куда-то.— Вейден  неопределенно пошевелил пальцами.
Петр внимательно посмотрел на него — старик был очень пьян.

2.

Клаас Вейден сказал правду...
Воскресное утро было ясное, чистое. Петр, сидя на крылечке, набивал патроны, Дмитрий чистил своего Гнедка. С кухни доносился густой аромат жареного мяса — Каамо готовил завтрак.
— Какие трудолюбивые люди! — раздался вдруг голос Изабеллы; они и не слышали, как она появилась во дворе.— Наверное, опять собираетесь распугать всех антилоп в округе?
— И надеемся, что вы поможете нам в этом,— откликнулся Петр, берясь за трубку.
Дмитрий расплылся в улыбке.
— Сегодня — нет,— сказала Изабелла.— И вам, как я понимаю, придется отложить прогулку.— Она приняла шутливо-важную позу, руки уперла в бока.— Я прибыла к вам в качестве гонца от сиятельной персоны известного в здешних местах Артура Бозе и уполномочена передать официальное послание.
Изабелла протянула Петру клочок бумаги, па котором неровными,, угловатыми каракулями было написано:
«Питер и Дик прашу вас ни отказат от обедать
ныньче в маем доми.
К сему А. Бозе.
Нада пагаварить о деле».
Обедать в доме Бозе им приходилось, но еще ни разу это не обставлялось столь церемонно.
— Как это понимать? — с растерянной улыбкой спросил Петр.— О каком деле речь? — И протянул записку Дмитрию: — Прочти.
Изабелла пожала плечами:
— Не знаю, Питер.— Глаза ее сделались лукавыми.— Может быть, отец хочет сообщить о том, что Якоб Мор просил моей руки, и посоветоваться с вами?
— А Якоб...
— Да, он сделал это вчера.
— Ты говорить неправду, Белла? — выкрикнул Дмитрий. Изабелла живо повернулась к нему.
— Что ты, Дик! Разве я могу взять такой грех на свою слабую душу? — В глазах ее по-прежнему плясали смешинки.
— Хочешь, я ему все кости переломаю? — совсем нешутливо сказал Дмитрий, комкая записку.
— О, нет! Лишать отца лучшего надсмотрщика — это было бы жестоко, Дик. К тому же, ведь еще неизвестно, какой ответ получит почтенный Якоб Мор...— Крутнувшись так, что яркая юбка приподнялась, колоколом, обнажив стройные загорелые ноги, Изабелла побежала к. своему дому, крикнув: — Не опаздывайте!..
...Беседа не вязалась, хотя Бозе, похоже, взволнованный чем-то, пытался расшевелить гостей потешными историями из своих охотничьих, похождений.
Друзей сковывало присутствие неприятного для них человека. Якоб Мор всячески выказывал свое расположение Изабелле, старался ухаживать за ней, но та явно игнорировала его, изредка бросая смешливо-заговорщические взгляды на Дмитрия и Петра. Дмитрий угрюмо молчал. Ели вяло.
Подали кофе. Раскуривая трубку, Бозе сказал:
— Дочка, займись чем-нибудь, мы потолкуем о делах.
«Вот оно!» Чтобы не выдать напряжения, Петр тоже взялся за трубку. Дмитрий, ссутулившись, уставился в пол.
— С господином Мором я уже советовался,— начал Бозе,— и рад, что мнения наши совпали. Последнее время дела на руднике, хвала богу, идут хорошо.— Бозе приветливо посмотрел на Петра.— Но я стреляная птица, и я не хочу быть в дураках. Один раз мне уже пришлось чуть-чуть не вылететь в трубу из-за милейшего Сесиля Родса, когда он прибрал к рукам алмазные разработки. Чует мое сердце, на Витватерсранде скоро тоже что-то произойдет. У Родса длинные загребущие руки, он силен, и что-то больно уж нахальными становятся английские компании в Йоганнесбурге.— Бозе повернулся к Мору.— Вы извините, Якоб, надеюсь, эти слова не обижают вас? Мор холодно улыбнулся:
— Я себя считаю больше голландцем, чем англичанином. И, кроме того, ваши интересы, Бозе, для меня неизмеримо выше чьих-либо.
— Спасибо, дружище, я так это и понимал... Так вот. Повторяю, чтобы не оказаться в глупых, я решил... От верных людей мне стало известно о находках золота на Олифант-ривер, Слоновой реке, за Лиденбургом. Это северные отроги Драконовых гор. Надо хорошо понюхать и копнуть это местечко. Если и верно, там есть металл, лучшего нам не надо. Область дикая, никто не помешает нам заложить рудничок и грести золото, если здесь начнут хозяйничать Роде и его акулы. Вам понятно, друзья?
Вопрос был обращен, прежде всего, к Петру и Дмитрию. Но ответа Бозе и не ждал: он еще не кончил говорить.
— То, что я сказал, должно остаться только между нами. Чтобы не пронюхал ни один шакал... Я думаю поручить все это Якобу, а в помощь ему пойдет Питер... Подожди, Дик. Ты останешься на руднике, вам с Вейденом придется поделить обязанности Якоба и Питера. А им выделим группу рабочих, и они надолго оставят нас.
К ночи обо всем договорились. Было решено, что экспедиция отправится из Претории железной дорогой до Миддельбурга. Цель — для любопытных — охота. А для большей предосторожности в Преторию выехать не всем сразу, а двумя группами, в различные дни. Вначале туда отправится Мор, там приобретет необходимое, потом к нему присоединится со второй группой Питер. Лошадей и воловьи упряжки они купят в Миддельбурге.

3.
Приехав в Преторию, Петр остановился в одном из привокзальных постоялых дворов. Сопровождавших его негров расположили на дворе. Хозяин, рябоватый одноногий бур, спросил у Петра:
— Надолго?
— День, два.
Больше хозяина ничего не интересовало.
Позавтракав, Петр отправился к Мору. Каамо он оставил с другими неграми.
Якоб Мор занимал громадную, обставленную с роскошью комнату в одной из гостиниц на главной, Церковной, площади. Похоже, он разыгрывал из себя богатого путешественника, это льстило его натуре. С Петром Мор держался суховато, сразу дав почувствовать, что именно он возглавляет экспедицию. Он только спрашивал — Петр отвечал. Потом Мор отпустил его.
— Вы можете быть свободным до пяти вечера. В пять явитесь сюда, придет тот человек, который поведет отряд.
«Ну-ну, главнокомандующий»,— про себя ухмыльнулся Петр.
Он решил осмотреть город, но на это не понадобилось много времени. Столица Трановаальской республики, расположенная среди высоких голых холмов, по существу представляла собой большую деревню, зеленую и чистую. На город она походила лишь в центре, где стояли собор, банки, гостиницы, магазин и занимающий целый квартал дом правительства. На Церковной площади высилась гранитная глыба с плоским, выровненным верхом. Заинтересовавшись, Петр спросил у прохожего, зачем торчит этот камень. Тот глянул на Петра снисходительно.
— Приезжий?.. Это цоколь для памятника нашему дяде Полю, президенту.
Петр знал, как уважительно относятся буры к старому Павлу Крюгеру, и все же не мог не удивиться: живому готовят памятник. Он долго стоял у глыбы гранита, пытался представить, каким закаменеет на ней президент. Но для этого надо было знать хотя бы, каков он из себя. У Петра мелькнула озорная мысль — пойти в дом правительства; говорят, увидеть президента очень просто: он принимает любого, обходясь без всяких секретарей и адъютантов. Но с чего же это идти к нему? Просто так, из мальчишеского любопытства?
Петр двинулся в противоположную сторону.
От площади тянулись лишь две замощенные улицы, другие заросли травой, по ним бродили козы. Мрачноватые кирпичные особняки тонули в садах. Вдоль тротуаров журчала вода в аккуратных канавах: в Претории была искусственная оросительная сеть.
Петр миновал окраинные дома. Впереди буйно зеленел больничный парк. Солнце поднялось уже высоко, земля чуть парилась, подсыхая после ночного ливня. Петр свернул с дороги и, бросив на траву куртку, прилег в тени баобаба.
В свои двадцать четыре года он уже немало побродил по земле, но всякий раз, оказываясь в новом месте, ощущал в душе тревожно-смутное предчувствие каких-то свершений, и радость познания, и необъятность мира, манившего его и ласково, и грозно. Вновь судьба сорвала его с обжитого места и вела теперь в незнаемую глубь континента, в дикую африканскую глухомань.
Он не страшился опасностей, только лучше было бы встречать их бок о бок с верным другом, нежели с этим злобным Якобом. Петр понимал, что жить с ним в мире ему едва ли удастся, тем более, что и официальные их отношения были достаточно сложными. Формально во главе экспедиции стоял Мор, но за разведочные работы отвечал Петр. А ведь эти работы и составляли цель экспедиции.
Уже перед самым отъездом Бозе зазвал Петра к себе и напутствовал:
— Вся надежда, Питер, на вас. Вы понимаете толк в золотодобыче и разберетесь там, стоит ли игра свеч... Может быть, вы немножко, и обижены на меня: вот-де старый дурак Артур Бозе требует от меня найти ему золото, а начальствовать поручает Мору. Так вот что я скажу. Золота я не требую. Мне нужен только честный ответ понимающего в деле человека — есть смысл пускаться в эту авантюру или нет. А насчет Мора — что ж, он человек здешний, опыта у него побольше вашего, он знает край и знает, как надо обращаться с кафрами. Однако он начальник для всех, но не для вас. Вы отвечаете только передо мной. Это вам понятно?
— Мне-то понятно,— улыбнулся Петр,— важно, чтобы было понятно и Мору.
— Я с ним говорил. Он не дурак и знает, что без вас ему — как без рук.
— А вы не скажете мне,— Петр замялся,— что он за человек? Этот вопрос ему давно хотелось задать хозяину, но все считал, что
не очень удобно делать это. А теперь стало необходимо.
Бозе внимательно посмотрел на собеседника и, уминая табак в трубке, задумчиво опустил голову.
— Любопытство естественное и деловое. Только не знаю, смогу ли я его удовлетворить полностью. Отец Мора был англичанин, мать — бурская женщина. Родился Якоб в Капштадте. В молодые годы он служил там, в полиции, потом перебрался в наш Трансвааль, и здесь парню не очень повезло. Пытался он грести алмазы, пробовал торговать, путался с английскими миссионерами и, наконец, прибился вот к моему руднику. Сейчас в Трансваале много таких людей, и не сразу скажешь, каковы они — честные или обманщики, подлые или благородные,— эти искатели счастья на чужой земле,— Бозе взглянул на Петра и, видимо, только тут сообразил, какую бестактность он допускает; неловко кашлянул.— У меня Якоб работает уже несколько лет, и сказать что-нибудь плохое о нем я не могу. Может быть, иногда он слишком суров с черными, ну так ведь старается для дела... Я думаю, вы с ним поладите.
В пять Петр был у Мора. Почти следом за ним вошел высокий светловолосый бур в суконной куртке и кожаных штанах. Шею, несмотря на теплую погоду, обвивал вязаный шерстяной шарф.
— Ян Коуперс,— представился он.
Мор тотчас начал деловую беседу. Петр с интересом присматривался к будущему проводнику. Коуперс был молод, не старше тридцати лет, но держался с достоинством, речь его была свободна и грамотна. Он сразу располагал к себе — внимательным взглядом живых, умных глаз, спокойной приветливой улыбкой, красивой естественной осанкой. На красноватой обветренной коже белели выгоревшие на солнце брови, лицо чуть портил рваный шрам у губы на левой челюсти, но стоило Коуперсу улыбнуться, и неприятное впечатление от шрама исчезало.
Ян слушал Мора, отвечал на его расспросы и время от времени поглядывал на Петра, молчаливо сидящего в сторонке. Должно быть, они понравились друг другу.
В комнате сделалось темно: громоздкие тучи прикрыли небо. Хлынул дождь — обычный здесь, свирепый толстоструйный ливень.
Петр, подойдя к окну, не сдержался:
— Ну, хлещет! Вот она, Африка... Коуперс с улыбкой покосился на него:
— Настоящая Африка начнется там,— он махнул куда-то на северо-восток.— Все, друг, впереди.


В истоках Слоновой реки
1.

Третий день караван золотоискателей шел на север от Миддельбурга. Размеренно поскрипывали колеса громадных крытых фур, покрикивали на волов конные вожатые, изредка раздавалось сухое хлопанье фоорслага — длинного кожаного бича.
Впереди каравана шагал охотник-следопыт из местных бечуанов Мангваэло, слуга и помощник Яна Коуперса. Рослый и сильный, несмотря на свои пятьдесят лет, он легко, чуть выпятив живот, нес свое тело, и леопардовый карос на его плече, накинутый скорее из тщеславия, чем от нужды, мягко переливался при каждом шаге. На бедрах Мангваэло был повязан кусок красной ткани, шею украшало ожерелье из хвостовых волос жирафа. Рядом, с гордостью поглядывая на нового приятеля, вышагивал Каамо. А Ян Коуперс с Петром Ковалевым рыскали на конях где-то впереди и по сторонам.
Влево уходила долина Олифант - ривер, Слоновой реки, немноговодной, быстрой, с множеством порогов и перекатов. Справа, в сухой знойной дымке, темнели северные отроги Драконовых гор. Над однообразной порослью кустарников все чаще вздымались купы деревьев.
Ускакав вперед, Ян и Петр пустили лошадей шагом и ехали, отдавшись ощущению простора и легкой неторопливой беседе. Они сдружились естественно и быстро, что-то общее было между ними, недаром Ян понравился Петру с первого взгляда.
Ян был прирожденным охотником. Его отец дважды участвовал в экспедициях Давида Ливингстона — в пустыню Калахари и на Замбези. Вернувшись из второй экспедиции, он осел на земле Бушвельда  женился на девушке из семьи поселенца-француза, обзавелся детьми. Лишь однажды этот человек выстрелил неудачно, и это стоило ему жизни: африканские буйволы не прощают ран. Ян после смерти отца отказался от своей доли наследства, только выговорил себе кров на ферме старшего брата и занялся охотой. Наверное, не сама она манила Яна. Он очень любил и превосходно знал природу и, может быть, сделался бы ученым, если бы не надо было из этой природы выколачивать деньги. В последние годы Ян водил сафари — охотничьи караваны, а сопровождать отряд Мора взялся только по просьбе брата, которого, в свою очередь, просил об этом Бозе.
— Я вольная птица, Питер.— Глаза Яна светились задором.— Меня не держат ни ферма, ни лавочка, ни рудник. Сам себе хозяин и всюду мне хорошо.
— Тебе, что, очень хотелось сопровождать нас? — небрежно, через плечо спросил Петр.
— Совсем не очень, да ведь деньги-то все же нужны. Петр чуть придержал коня.
— Вот ты и противоречишь, Ян, сам себе. Какая же ты вольная птица, если зависишь от тех, у кого в кармане погуще, кто платит тебе! Ты так же служишь разным хозяевам, как я Артуру Бозе, а Мангваэло — тебе.
Ян посмотрел на него с интересом.
— В чем-то ты конечно, прав... Это что же, ты вычитал у своего... как ты его называл?
— Маркс. И у него вычитал, и свой котелок на плечах варить начинает.
— А все же мне лучше,— сказал Ян.— Уйду вот со своим Мангом в леса. Построим хижину, и будем жить, как захотим. Есть еще на земле такие места, куда ни твой Бозе, ни сам Роде не заглядывают... Хотя, конечно, их становится все меньше, этих мест. Скоро предприниматели не оставят живого клочка на этой земле. Давно ли саванна кишмя кишела зверьем, а скоро, наверное, не будет совсем ничего. На наш-то век хватит, а детям уже не увидеть этой красоты.— И повторил задумчиво и грустно: — Первозданной красоты...
Они молча проехали с милю. Под копытами коней чуть клубилась красноватая пыль вельда. Но местами пышный травяной ковер касался ног всадников. То и дело из кустов вспархивали потревоженные куропатки. Яркие длиннохвостые пичуги — нектарницы — порхали над цветами. Вокруг жужжали и стрекотали мириады насекомых.
С каменистого холма путники увидели стадо полосатых гну. Эти крупные антилопы с головой буйвола и хвостом лошади когда-то паслись по всему вельду, буры били их тысячами.
Петр с интересом наблюдал, как беззаботно резвились животные, прыгая весело, бестолково и грациозно. Среди них паслись зебры.
— Я заеду вон от той смоковницы,— махнул рукой Ян,— а ты прямо...
Антилопы подпустили их довольно близко, потом замерли, настороженно озираясь, и пустились наутек. Резко остановив коня, Петр выстрелил в ближнего быка, тот высоко подпрыгнул и бросился в поросль кустарника. Не отрывая двустволки от плеча, Петр повернулся и пустил пулю в другого гну. Тот продолжал уходить стремительным галопом. Гулко ударил выстрел Яна.
— Езжай за своим! — крикнул бур.— Он далеко не уйдет.
И верно, ярдах   в трехстах Петр нашел умирающего гну. Бык поднял голову, глаза были мутными, хотел рывком подняться и бессильно рухнул на залитую кровью траву.
Подъехал Ян.
— Видишь, кровь темная. Это из почек. Верный признак, что зверь не протянет долго. Светлая идет из легких — за таким тащиться можно далеко. А из мышц идет другая, средняя по цвету. Ну, в этом случае считай — стрелял зря, рана несерьезная... И запомни, Питер, если перед тобой две быстрые цели, вначале стреляй в правую: налево будет легче повернуться.
«Как это он успел приметить? — удивленно подумал Петр.— Ведь и верно, я бил сначала влево, а потом пришлось разворачиваться вправо всем корпусом»...
Минут через десять прибежали несколько негров из каравана. Их, услышав выстрелы, послал Мангваэло. Он хорошо знал, что его хозяин не тратит заряды зря.
Негры принялись свежевать туши. Ян и Петр не спеша, двинулись дальше.
— А ты действительно отличный охотник! — сказал Петр. Ян усмехнулся:
— Это моя профессия.
Неожиданно из-за толстенного ствола баобаба навстречу им шагнул негритянский воин с ассагаем и щитом в руках. Это был стройный богатырь с колеей чуть светлее, чем у бечуанов. У него было продолговатое лицо с широким приплюснутым носом и редкой черной бородкой. Голову украшали страусовые перья, на щиколотках поблескивали браслеты из медной проволоки. Взяв ассагай в левую руку, которая держала высокий кожаный щит, размалеванный пересекающимися белыми и черными полосами, правой рукой негр поднял пучок травы. Это был знак миролюбия.
Поклонившись, незнакомец гордо выпрямился и заговорил густым глуховатым басом. Некоторые слова и выражения походили на знакомые Петру бечуанские, он улавливал их смысл, но полностью понять этого негра не мог. Народы банту, населяющие Южную и Экваториальную Африку, имеют разные, хотя и очень близкие, языки. Петр разобрал лишь, что перед ними какой-то знатный зулус по имени Чака. А негр говорил и говорил. Ян стал переводить.
Незнакомец рассказывал, что он вождь Чака, внук великого властителя зулусов Чаки, сына Санцагаконы. В 1879 году дядя молодого Чаки—Сечевойо начал большую войну против англичан. Сначала он побеждал их, но в битве под Улунди был пленен, англичане вновь поработили зулусов, отец Чаки погиб в сражении. Теперь молодой Чака, как когда-то его двоюродный дед Мпанде, ушел из своей страны. Он хочет пожить среди буров, научиться у белых их хитрости, чтобы потом, вернувшись, поднять народ и свергнуть ненавистную власть англичан. Чака верит, что он встретил друзей, Чака надеется на них.
В истории этого негра отражалась скорбная судьба всех зулусов. Некогда вольная и могучая народность стонала и корчилась под ярмом белых завоевателей. Огонь и пули, заговоры, подкупы и шантаж — все было пущено в ход и бурами, и британской державой, не устающей слать из-за морей и океанов свои войска.
Ян, задумчиво глядя на зулусского воина, спросил на африкаанс:
— Ты не знаешь нашего языка?
— Чака знает язык буров,— улыбнулся негр. Повернувшись к Петру, Ян сказал по-английски:
Что же с ним делать? Похоже, славный парень. Придется подождать караван, надо показать его Мору.
Негр быстро посмотрел на них, сказал, ломая английские слова:
— Чака знай немножко язык врагов тоже. Чака все знай. Он два дня знай ваш сафари. Там есть главный вождь. Будем, иди к нему?
Друзья переглянулись.
— Слушай, Чака,— сказал Ян.— Начальнику отряда, его зовут Якоб Мор, не говори, зачем ты пришел сюда. Лучше вообще не говори с ним. Скажу я. Я скажу, что ты мой старый знакомый. Понял?
Чака помолчал.
— Якоб Мор — англичанин? — спросил он. Теперь помолчал Ян.
— Англичанин,— сказал он.
— Чака понял,— тихо склонил голову негр.

2.
Этот день, нежданно обернувшийся событиями и грозными, и радостными, начинался заурядно. Вымокшие под ночным ливнем и все-таки выспавшиеся негры-рабочие хлопотали у костров, готовя пищу. Деловитый бивуачный шумок не заглушал звонкую птичью разноголосицу. Лишь изредка дико взревывал какой-то беспокойный бык среди привязанных к фургонам волов.
Петр осматривал рабочий инструмент. В помощники себе он выбрал пожилого рассудительного Секе. Еще на руднике он приметил этого спокойного и сообразительного человека с проседью в курчавой голове. Тут же вертелся Каамо. Не мог же он пропустить момент, когда Питер, вскрыв землю, укажет, где лежит золото. Еще вчера Каамо видел, как его друг копался на соседней речушке, небольшом притоке Олифант - ривер, промывал в ковше песок. Сегодня Питер решил попробовать по-настоящему, поставить вашгерд, по-русски — бутару.
Возле фургонов нетерпеливо прохаживался Мор.
— Вы готовы, Питер? — крикнул он.
— Наши желудки еще не готовы,— неуклюже попытался сострить Петр.
Каамо, довольный шуткой, выбил отчаянную дробь по животу. Мор сердито фыркнул.
Вашгерд установили у самой воды. К речушке подступала лесная чаща, и крикливые бабуины минут тридцать не давали работать. Не то из озорства, не то от злобы они забрасывали людей увесистыми сучьями. Пришлось два раза бабахнуть из ружья в небо.
Показав Секе, где бить разведочные шурфы, Петр с оставшимися рабочими принялся за промывку речного песка.
Каамо был горд, что Питер поставил его к вашгерду. Рабочие насыпали породу на широкий, с чугунной решеткой конец вашгерда и лили воду, а Каамо вместе с другим парнем шевелили песок железными лопатками, передвигали его, шоркали — он быстрее скатывался по наклонной к небольшим ступенчатым перекладинам, которые были покрыты войлоком. Вода все лилась и несла песок через войлочные порожки, а золотинки застревали.
Потом Петр осторожно снял войлок и прополоскал его в тазу.
— Разожги костер,— сказал он Каамо и, выждав, стал потихонечку сливать воду.
На дне таза осталось немного желтовато-серой зернистой массы. Петр вынул из кармана флакон с ртутью. Она должна была собрать осевшие крупицы золота. Смачивая их, ртуть соединяется с драгоценным металлом, образуя амальгаму. А пустую породу, песок она не смачивает. Тщательно переложив амальгаму в совочек, Петр поднес его к огню. Ртуть быстро испарилась, оставив в совке щепотку золота. Оно было тусклым, совсем невзрачным.
— Из-за такой дряни белые отнимают землю у негров?
Петр обернулся. Опираясь на ассагай, на него с недоброй усмешкой смотрел Чака. Зулус, видимо, уже давно стоял здесь, наблюдая за промывкой. От шурфов сошлись и другие негры: всем было любопытно, как мастер Питер будет вытаскивать из песка драгоценный металл.
Петр поднялся с корточек.
— Это не дрянь, Чака. Это золото.
— Это дрянь,— упрямо повторил зулус.— Она нужна только белым. Белые купят пушки, и будут убивать негров. Золото опаснее ножа. Ему лучше лежать в земле. В земле оно никого не убивает.
Негры начали перешептываться.
Что ответить Чаке? Ведь он рассуждает правильно. Он говорит правду.
— А вы не отдавайте свою землю никому,— сказал Петр.— И золото из нее берите сами. Вот я научу Каамо добывать золото — оно будет вашим.
— Каамо станет хозяином рудника? — насмешливо сказал Секе, и негры засмеялись.
— Нет,— сказал Петр,— Каамо станет мастером, а рудник пусть будет у вас общим. И золото будет общим.
— Так не бывает,— покачал головой Секе.
— Ты говоришь не как белый,— не то укоризненно, не то удивленно сказал Чака.
— Я говорю как человек...
— Палка! — громким шепотом предостерег кто-то. — Идет Палка! К речке приближался, продираясь сквозь заросли, Якоб Мор. Негры
молча бросились к шурфам. Мор смотрел подозрительно:
— Что это черномазые толпились здесь?
— Я амальгировал золото, всем интересно взглянуть на это.
— Мало ли что интересно!— Мор неприязненно взглянул на Чаку, единственного из негров сохранившего невозмутимость. Зулус в прежней позе стоял у костра. Мор повернулся к Петру: — Как результаты?
— Пока весьма неважные, мистер Мор.
— Но все-таки металл, я вижу, есть.— Англичанин протянул руку к совочку и, ощупав золото, медленно ссыпал его в кожаный мешочек.
Петр пожал плечами.
— Металл есть везде. Вопрос — сколько. На таком песке любой промышленник вылетит в трубу.
Мор помялся, потом буркнул: «Продолжайте работу» — и побрел обратно...
В лагерь Петр вернулся лишь к полудню. Ничего утешительного не дали и шурфы. Впрочем, огорчаться было рано. Золотоносные речки маячили впереди. Маячила надежда.
После обеда Ян предложил Петру «немножко протрястись на лошадках».
— Надо кое-что посмотреть.
Оказывается, в лагерь приходили негры из соседней деревни. Они очень просили великого белого охотника Яна помочь им. В окрестностях появился «нехороший» носорог. Полбеды, если бы он только топтал посевы, но на днях он изувечил женщину, шедшую за водой. Негры просили, чтобы белый охотник помог им убить носорога.
— А ты просишь меня? — улыбнулся Петр.
— Просто я хочу присмотреться к местности. А завтра, может быть, устроим охоту с загонщиками. Мору я пообещаю рога — он согласится.
— На что ему рога?


— Деньги. Кость носорога дороже слоновой. На вещи она не годится, но идет на Восток. Китайцы изготовляют из нее какое-то чудодейственное лекарство...
С ним увязался и Чака. Правда, он спросил разрешения: «Чака пойдет с вами?» — но они уже знали, что если зулусский вождь величает себя по имени, он хочет подчеркнуть свое высокое достоинство, и отказать ему — значило обидеть.
Часа два они кружили по вельду, подъезжали к негритянской деревеньке, видели следы носорога, но старые, двух - трехдневной давности.
Погнавшись забавы ради за выводком дроф, Петр влетел в кущу мимоз, резко осадил коня и тут заметил небольшое стадо жирафов.. Он видел их впервые.
Яркие пестрые животные на тонких высоких ногах, с несуразно длинными шеями паслись на опушке, поедая листву мимоз. Заслышав шум, они как по команде повернули узкие изящные головы, увенчанные тупыми куцыми рожками — мгновение смотрели на всадника, затем ленивой, но легкой и очень быстрой походкой двинулись куда-то в сторону. Петр направился за ними. Следы от копыт жирафов были размером с тарелку. Петр пустился вскачь — жирафы перешли на какой-то странный, раскачивающийся, но стремительный галоп.
Наперерез Петру мчался Ян.
— Остановись, Питер!.. Ты что, хотел их стрелять?
— Нет.
— Их стрелять не надо.— Отвернувшись, Ян смотрел куда-то вдаль.— Их надо беречь. Мало осталось.— Он вздохнул — жалостно, как-то даже не по-мужски.
Из ближних кустов сексеверии вынырнул Чака. Удивительно, как он продирался сквозь ощетинившуюся миллионами колючек поросль, умудряясь не оставить следов на полуобнаженном теле. Чака бежал за конными, но был свеж и бодр, как и два часа назад. По глазам было видно, что у него есть какая-то новость. Приблизившись, он сказал негромко и. значительно:
— Мучочо.
— Белый носорог? — насторожился Ян.
Чака кивнул.
—Там, за кустарником.
В Яне вспыхнул охотничий азарт.
—Питер, он сам идет на нас!..— Коуперс подобрался, рука легла на курки ружья.— Заезжай по этому краю кустов, я по тому... Ветер оттуда. Это хорошо, но у носорогов превосходный слух. Надо потише. Будь осторожней, Питер. Имей в виду, этот стервец может броситься без всяких предварительных переговоров. Чака, ты лучше останься здесь, мы все-таки на лошадях... Двинулись!
Петр дал коню шенкеля, обернулся — Чака бежал у крупа его лошади...
Носорога Петр увидел неожиданно, поворачивая у закраины кустарника. Как серая каменная глыба, стоял он, опустив голову с толстыми могучими рогами. Он был совсем близко; в какой-то миг Петр заметил сторожко развернутые уши животного и маленькие, упрятанные в броню грязно-белесой кожи глаза.
Петр натянул поводья, и в то же время носорог ринулся вперед.
Все дальнейшее измерялось долями секунд. Судите сами: нападающий носорог развивает скорость около семидесяти километров в час, за секунду туша весом в две тонны пролетает почти двадцать метров.
Когда и как Чака выскочил вперед, Петр не видел. Вскидывая ружье, он лишь каким-то шестым чувством уловил, как с грозной силой черная пружина метнула боевой ассагай. Может быть, это был лучший бросок Чаки. Острый наконечник копья вонзился в морду зверя. Тонко, всхлипывающе всхрюкнув, носорог на скаку мотнул головой, но направления не изменил. Он мчался прямо на Чаку.
Конь мелко дрожал под Петром. Петр не видел мушки, видел только тлаз носорога. Выставив вперед жалкий, ненужный щит, замер Чака, окаменевший, обреченно-бесстрашный.
Петр нажал один спусковой крючок и сразу же второй. Выстрелы слились.
Носорог на всем ходу рухнул на колени, перевернулся, и громадная серая туша распласталась в трех шагах от помертвевшего Чаки.
В тот же момент что-то страшно и гнусно хлюпнуло под Петром, и его подбросило в воздух. Падая, он неуклюжим рывком повернул голову и увидел мелькнувшую под ним спину второго носорога. Шмякнувшись о землю, Петр вскочил. Носорог разворачивался для новой атаки. Сбоку грянул резкий винтовочный выстрел. Зверь упал.
Билась в предсмертных судорогах лошадь Петра с вывороченными внутренностями. К ней подъезжал с опущенной винтовкой Ян. Ноги Петра, забрызганные кровью, дрожали и подгибались.
Звонко, слишком звонко трещали цикады...
Для жителей негритянской деревушки это был двойной праздник. Они не только избавились от опасного врага, но и получили много-много мяса. И стар, и мал, облепили носорогов и ловко орудовали ножами, кромсая туши. Тут же горели костры. Насадив куски на заостренные палки, мясо жарили. Женщины принесли из деревни большие плетенки с кукурузным пивом. Начинало разгораться веселье.
Солнце уже падало в облака за вельд, последними лучами освещая пеструю картину. Бойко пылали костры, возле них кучками сидели негры. Ели, пили, смеялись. Одеты они были вразнобой. Кое-кто из мужчин прикрывал тело лишь набедренными повязками, но большинство было в брюках и рубахах. Бечуаны вообще имели пристрастие к европейской одежде. На вожде, еще не старом, но тучном мужчине красовались сапоги, франтоватый котелок и поношенный полицейский мундир, на который сверху, несмотря на жару, был наброшен карос из шкурок шакала. Женщины щеголяли каждая в нескольких пышных передниках из травянистых циновок или яркой ткани, многие подвязали куски материи под мышками. Почти на всех были бусы и нитки с нанизанными косточками плодов, крупными семенами и ракушками. Меж костров бродили тощие лохматые собаки из деревни. Детишки то и дело затевали озорную возню.
Ян и Петр вместе с Чакой, Мангваэло и Каамо сидели у костра вождя Кулу. Им подавали лучшие куски, и две женщины специально для белых пекли пресные лепешки на раскаленных камнях; негры предпочитали есть мясо без хлеба. Ян разливал бренди из бутылок, прихваченных им в лагере к величайшему удовольствию толстяка Кулу. Вождь оказался разговорчивым и почему-то особое внимание уделял Петру, то и дело дружески похлопывая его по плечу.
Негры из каравана смешались с жителями деревни. Из настороженных, забитых молчунов они превратились в простых веселых негров: ведь рядом не было ненавистного Мора. Почти все они были тоже бечуаны, но разных племен. Здесь были батлапины — люди рыбы, баквены — люди крокодилы, банагас — люди змеи, бакатлас — люди обезьяны, батаус —люди льва. Для каждого племени «свое» животное священно. Знакомясь, бечуаны не спрашивают, какого ты племени — они спрашивают, чей танец, чью бину ты танцуешь — змеи, рыбы, льва?
Все шумнее становилось на поляне. Бечуаны — веселые люди. Они любят шутки, песни и пляску. У одного из крайних костров заверещали дудки, кто-то звонко ударил в маримбу,  глухо грянули барабаны. Начинались танцы.
Петр подошел посмотреть. Четкий и нервный ритм оркестра электризовал танцоров. Сильные гибкие тела послушно отдавались ему. Ритм учащался, и медленные плавные движения становились отрывистыми, словно кто-то дергал танцоров. Сначала подергивались руки и ноги, потом конвульсии восторга передавались туловищу, и вот уже людьми овладевала странная для непривычного взгляда мощная и стремительная симфония движений.
А за площадкой, освещенной кострами, нависла черная африканская ночь. Частые звезды мерцали в низком небе, настороженно притаилась саванна, неясные, таинственные шорохи наползали из глухой поросли кустарников.
Кто-то тронул Петра за плечо. Перед ним стоял Чака.
— Возьми.— Зулус протянул ему широкое кольцо из кожи убитого Петром носорога.— Это делает дружбу крепкой. Ты будешь мне брат, я буду тебе брат.
Он улыбнулся, в темноте были видны только его зубы и белки глаз, Петр обнял его, они долго хлопали друг друга по спинам.
— Теперь слушай,— сказал Чака и повернул Петра к северу. Сказал «слушай», а сам молчал, и это молчание было печально и торжественно. Потом заговорил.
— Зулусы не всегда жили только здесь, на юге. Раньше зулусы жили и у берегов великой Замбези. Там, где сейчас англичане убивают матабеле. Это было очень давно, мне говорили: еще не родился ваш большой белый бог Харистос. У зулусов были каменные города. И у них были золотые копи. На реке Сава. Совсем такие, как говорил ты,— общие. Жди. Мы прогоним англичан. Я поведу тебя в те места. Ты будешь самый богатый человек. Ты брат мне, я брат тебе.
— Спасибо, Чака.— Петр положил руку на его плечо.— Только я не пойду на реку Сава. Я поеду в свою страну. Она называется Россия.
— Где лежит твоя страна, Питер?
— Очень далеко, Чака, за многими морями. Она совсем другая. Там даже небо не такое. Понимаешь?
— Нет, не понимаю.
— Ну... ведь небо большое, тут одни звезды, а на другом его конце другие. Как деревья в саванне разные, так и звезды... И еще у нас сосновые леса и береза. Ты никогда не видел березу, Чака. И снег.
— Чака знает снег. На Катламбе   бывает снег.
— Здесь он высоко в горах, а у нас в России — везде.
— Это плохо. Холодно. Петр вздохнул.
— Люблю снег...
— Понимаю,— кивнул Чака.— ы не любишь жареных термитов — я люблю. Ты не любишь жарко — я люблю. Я не люблю холодно — ты любишь. Понимаю...
Шум у костров становился все громче...
В безлюдный лагерь Петр вернулся ночью. Ян остался веселиться. Якоб Мор одиноко сидел у костра.  Рядом стояла  почти пустая бутылка виски, и лежали два заряженных ружья. Мор обрадовался Петру.
— Вы правильно сделали, Питер, что плюнули на этот скотский праздник и вернулись ко мне. Садитесь: угощу вас хорошим виски.
— Я думал завалиться спать.
— Ну, ну, со мной-то вы выпьете. Это же не какая-нибудь кафрская пивная баланда. Держите стаканчик.— Мор был хмелен и разговорчив.— Ну, их! И вашего Коуперса — тоже. Вы деловой человек, мистер Кофалеф, и должны видеть перспективу. Я вам открою одну маленькую тайну. По возвращении из этой не очень милой прогулки я стану мужем Изабеллы Бозе.— Он победно взглянул на Петра, ожидая, видимо, если не удивления, то, во всяком случае, особого внимания.— Надеюсь, вы соображаете, что это значит.— Он не просто видел, он уже ощущал себя совладельцем рудника.— Я думаю, мы со стариком быстренько расширим дело. Вот почему мы здесь, и вот почему я хочу надеяться, что мы с вами, Питер, найдем здесь золотишко. Выпьем за здешнее золото, и да пошлет нам бог удачу!
— Я сделаю все, что от меня зависит, как обещал хозяину.
— Мы с вами сделаем больше, Питер, больше! — Мор сказал это как заговорщик, словно знал что-то такое, чего еще не знал Петр.
Вдруг кто-то шумно и сипло вздохнул рядом. Схватив ружье, Мор вскочил. На него большими грустными глазами уставился вол.
— Отвязался, черт, дьяволы проклятые, разини, им бы только жрать да пьянствовать!
Мор отбросил ружье, тяжело сел, опрокинул остатки виски в стакан.
Петр пошел привязать вола. Уйдет — потом найдешь только кости.
За редкими деревьями виднелись далекие костры. Неутомимые барабаны выстукивали ритм какой-то песни. То, взмывая раздольно, то, почти затухая, она летела над вельдом, непонятная и грозная, и на сердце у Петра отчего-то сделалось тревожно и маятно...
3.
Уже позади остался Пилгримс-рест, потом Стелпорт, они двигались все дальше на северо-восток, вслед за урчащей и громыхающей на порогах Слоновой рекой в сторону к Лимпопо.
Местность изменилась. Это был Нижний вельд с климатом более жарким и влажным. Травы в саванне скрывали людей с головой. В болотистых низинках вздымались непроходимые заросли бамбука.
Больше появлялось пальм, мимозы и акации стали гигантскими. Лес густел. В кронах деревьев сновали крикливые стаи зеленых попугайчиков, деловито пересвистывались дрозды и черные ткачи.
По-прежнему били шурфы и мыли песок. Золото было, золото манило. Но было его мало, манило оно обманно. Однако Мор, к удивлению Петра, не унывал.
— Все идет превосходно, мистер Кофалеф. Старик Бозе будет радоваться.
— Чему ж тут радоваться? Золота — крохи.
— Ну, Бозе - опытный промышленник. Песчинка к песчинке, он сумеет выудить из этой земли хороший капитал.
Что-то он хитрил, этот англичанин...
Как-то, плотно пообедав, Петр развалился па траве. Приятно ныли мышцы — не один десяток пудов породы перекидал он сегодня лопатой.
Рядом Ян расспрашивал Чаку о том, как его племя охотится на слонов. Мангваэло сидел тут же, курил и слушал с хитроватой усмешкой.
Мангваэло — можно было прочесть на его лице — хорошо знает все способы к все секреты охоты, но лучшие оставит при себе.
— Зулус найдет слонов в любом лесу,— говорил Чака.— Зулус убьет слона без ружья. Только надо, чтобы зулус был не один. Надо много зулусов. И еще надо черепаху. Когда на охотничьей тропе попадется черепаха, надо поплевать на нее и приложить ко лбу. Тогда слоны сами придут к охотникам, охотники придут к слонам. Еще надо натереться травами. Слон плохо видит, но хорошо нюхает. Он думает, пахнет трава, и не будет видеть зулусов. Охотники пустят стрелы в живот слону. Он пробежит совсем немного и упадет — будет мертвый.
— А сколько мертвых будет зулусов? — спросил Мангваэло.
— Бывает разно. Бывает два, бывает три. Все знают: слон со стрелами в животе очень сердитый.
Они принялись обсуждать, как лучше спастись от раненого слона. К Петру под бок привалился Каамо. Полежал, упершись подбородком в руки, спросил:
— Ты скучаешь о Дике, Питер?
— Скучаю, Каамо,— отозвался Петр.
— Я тоже скучаю. Как он там один поет свои песни?
— Он Изабеллу научит, будут петь вдвоем.
— Изабелла так не сможет,— очень серьезно возразил Каамо и вдруг размечтался совсем по-детски: — Хорошо бы вдруг здесь появился Дик. И твои книжки бы привез. Я, боюсь, совсем разучился понимать буквы. Проверь меня, Питер. Ну, пожалуйста!
Петру не хотелось даже пальцем пошевелить. Все же он перевернулся на живот, расчистил от травы кусочек почвы и начал пальцем чертить буквы.
— «А»! — обрадовался Каамо.— Верно, «а»? Значит, еще не забыл... «Е»... Смотри! — Каамо начертил свое имя.— Я правильно написал?
Петр ласково поерошил жесткие кудри парня. — Все правильно. Ничего ты не забыл.
— Хороший человек Питер,— тихо сказал Мангваэло.— Он научит Каамо читать буквы, Каамо будет великий вождь.
— А я других негров научу тоже,— живо откликнулся паренек.— Все негры будут понимать книги белых.
— И сами станут писать,— улыбнулся Петр.
Каамо взглянул на него ошалело: такое ему в голову еще не приходило — он сможет сам написать книгу?!
Какие-то выкрики и громкое ржание послышались за деревьями. На поляну, где был разбит бивуак, выехали несколько конных англичан в военной форме, в белых пробковых шлемах. Впереди на статном вороном коне сидел могучего вида мордастый сержант с лихо закрученными рыжими усами.
Каамо вцепился в Петра, больно сжал ему руку.
— Ты что?
— Усатый... Это он, Питер, это он!— толстые губы парня побледнели, он дрожал.
— Здравствуйте, буры! — зычно выкрикнул сержант и, грузно соскочив с коня, направился к кострам. Солдаты за его спиной не выпускали из рук своих «ли» .
— Англичане??. До чего изнахалились! — Ян встал и не торопясь, разыгрывая непринужденность, направился к фургону, где лежали ружья.
Вдруг Мор вскочил и бросился к сержанту:
— Чарльз! Какими ветрами?
— Якоб? Здорово, дружище! Вот встреча...
Они начали тискать друг друга в объятиях. Ян остановился озадаченный. К нему подошел Петр:
— Каамо всего трясет. Он утверждает, что именно этот усач застрелил его отца.
— Очень может быть,— пожал плечами Ян.— Ведь парнишка из западных бечуанов. Там англичане хозяева.
— Как бы он не натворил чего-нибудь.
— Все может быть. Надо, чтобы они сматывались отсюда. Идем,— Ян усмехнулся,— познакомимся.
Мор представил их Чарльзу Марстону, своему старому приятелю по службе в Капской колонии. Марстон, самодовольный, грубоватый служака, встретил Яна и Петра насмешливо-холодновато. Как истый англичанин, он всех буров считал неотесанным, темным мужичьем. Ян внутри закипал.
— Любопытно, Марстон, каким образом вы оказались на Олифант - ривер? Уж не турнули ли вас матабеле?
— Сразу видно, Коуперс, что вы не нюхали английского пороха. Если уж наш Юнион - Джек  водружен где-либо, там ему реять вечно. Это так же относится к бывшим землям матабеле, как и ко всяким другим.
— Ну, на землях-то Трансвааля, положим, реет бурский флаг.— Рубцы шрама на лице Яна побелели.— Вот я и спрашиваю, отчего вы здесь и что вам надо?
— Ого! — На всякий случай Марстон настороженно стрельнул глазами по сторонам.— Я вижу, вы не очень-то гостеприимны.
Мор понял, что необходимо вмешаться.
— Довольно, господа. Чего вы петушитесь, Коуперс? Мистер Марстон просто был вынужден объехать опасные места: на реке Крокодиловой сейчас свирепствует чума. А вельд широк, всем хватит простора. И английскому солдату, и нам, и даже... Да, Чарльз,— вспомнил Мор,— ты же не знаешь: Питер Кофалеф, наш друг, из России.
— Русский?— Марстон вытаращил глаза на Петра.— Интересно, интересно. Значит, русские целятся уже не на одну Индию, но и присматриваются к Африке?
«На свой аршин»,— вспомнил Петр поговорку, но «аршин» не переведешь, и Ковалев сказал:
— Не у всех ведь такой непомерный аппетит, сержант.
— Ну-ну!.. Двое из моих парней,— он кивнул в сторону солдат,— прибыли сюда с границ Афганистана. Видели они ваших малиновоштанников . Надо рассказать им — пусть и здесь посмотрят на русского лазутчика. — Марстон захохотал.
— Перестань, Чарльз,— уже недовольно сказал Мор.— Мистер Кофалеф прекрасный штейгер, и ему нет никакого дела до политики... Давайте-ка лучше раскупорим бутылку.
Марстон сразу подобрел:
— Виски никогда не вредит хорошему разговору.
— Благодарю.— Ян поднялся.— Мне надо еще осмотреть волов. Петр тоже отказался от компании. Марстон и Мор, хотя и высказали сожаление, в душе, наверное, были только довольны.
Лагерь притих. Лишь солдаты гоготали у своего костра: Мор на радостях тряхнул запасами виски. Негры сидели кучками, негромко переговаривались о чем-то. Нигде не было видно Каамо. И Чаки не было. Петр спросил у одного рабочего, у другого — они только разводили руками... Ого, и Мангваэло исчез куда-то, и Секе.
Внимательно оглядывая все вокруг, Петр заметил след в траве. Он вел к густым зарослям в стороне от лагеря и упирался в донгу — неглубокий овраг, поросший высокой травой. Нередко донги служат укрытием для львов. На этот раз там скрывались не львы — четыре заговорщика.
Они умолкли, как только услышали приближающиеся шаги. Петр оглядел их возбужденные лица, присел рядом, принялся набивать трубку. Негры переглядывались. Мохнатые москиты тучкой висели над ними.
— Я все равно убью его,— не выдержав, сказал Каамо.— Я забью его горло землей.
И тогда заговорили все разом.
— Твоя, правда! Смерть! — Чака даже вскочил.
— Ты пошлешь их пули в наши головы,— сказал старый Секе.
— Если убивать, надо сразу уходить,— вставил Мангваэло.
Значит, они очень доверяли Петру. Ведь речь шла о белом. Они брали Петра в сообщники. Он нахмурился. Теперь ответственность за жизнь Марстона — да и не только за одну его! — лежала и на нем. Петр поднял голову — четыре пары глаз выжидающе смотрели на него.
— Нет, Каамо,— решительно сказал Петр.— Я не позволю тебе этого. Я хочу, чтобы ты жил.
— Я и буду жить, Питер. Умрет усатый. Я подкрадусь к нему незаметно. Мангваэло даст мне стрелы с ядом. Дух моего отца будет очень радоваться. Я должен это сделать, Питер.
— Нет. Не сейчас. Сначала стань мужчиной. И мсти открыто, а не тайком. Тайком — это просто убийство, твой враг даже не будет знать, кто поразил его.
— Он говорит правильно,— кивнул Секе.
— Он мой брат, и я не могу назвать его трусом,— сказал Чака.— Открытый бой — это хорошо. Это для воина. Чака пойдет на открытый бой.
Теперь вскочил Каамо:
— Но он не твой враг, а мой. Секе покачал седеющей головой.
— У солдат много ружей, они постреляют много негров.
— Солдаты будут стрелять,— важно согласился Мангваэло.
— Хорошо, Питер,— с отчаянием сказал Каамо, — пусть будет так, как решишь ты. Только еще раз подумай, очень много подумай.
И опять они смотрели на Петра выжидающе и строго. А он не спешил с ответом. Он честно взвешивал все еще и еще. Он поставил себя на место Каамо, на место Чаки, Мангваэло, Секе. Он хотел уважать их, а уважать — значит понимать. И он не ответил, прежде чем не обдумал всего.
Наконец он сказал:
— Ты не будешь, Каамо, убивать усатого сержанта. И никто не будет. Он у нас в лагере гость, хотя и неприятный. Гостей убивать нельзя. Мы договорились?
— Мы договорились,— как эхо, откликнулся Чака...
И все же на сердце у Петра было неопокойно. Будет лучше, если Марстон уберется от греха подальше. Кто знает, что может случиться? Петр решил поговорить с сержантом. Но как ему сказать об опасности, не выдав негров? Посоветоваться с Яном?..
Петр медленно побрел к лагерю. Глухая, вязкая тишина опустилась на землю. Сильно пахло цветами и травами. Было душно.
Петр так задумался, что чуть не натолкнулся на один из фургонов. Он даже отступил назад и тут услышал голоса Мора и Марстона. Сидя по ту сторону повозки, они за бутылкой виски болтали о своих делах.
— Ты это дельно придумал, Якоб, очень дельно,— басил сержант. Мор со смешком ответил что-то.
— А когда твой тесть ринется сюда,— продолжал Марстон,— его рудничок под Йоганнесбургом, считай, в твоем кармане. А? Надеюсь, он не получит его обратно.
— Еще бы!.. Только потише, Чарльз. У тебя голосище — армией командовать.
— Армией не армией, а батальоном — вполне!.. Давай-ка, старина плеснем еще — за удачу. Сама она, эта продажная сука, не придет — ее надо вырывать из жизни.
Петр тихо пятился. Так вот каков ты, Якоб Мор! Старика Бозе заманить сюда, а самому захватить его рудник? Мор сам и придумал, наверное, всю эту потеху с экспедицией. Теперь-то ясно, почему его не огорчает, что золота здесь так мало. Ему важно пустить золотую пыль в глаза Бозе.
Громко хрустнула под ногой сухая ветка. Петр замер, но тут же, не боясь уже шума, прямиком двинулся к англичанам.
— О, Питер! Садитесь к нам.
— Налей, налей этому русскому парню, Якоб. Петр сел.
— Я по делу, Марстон. Вы думаете ночевать здесь?
— А почему бы нет? Мне здесь вполне по душе.
Петр все еще прикидывал, как лучше вытурить солдат из лагеря.
— Я вам скажу прямо, Марстон: не советовал бы ночевать здесь. Неграм, по-моему, не очень нравится, что вы тут.
— Хо-хо! Вы что, думаете, солдаты ее величества станут считаться с тем, что нравится и что не нравится черномазым? Плевали мы на них!
— Не советовал бы...
— Да ты что за советчик такой! Мне советчики не нужны. «Дурак ты, сержант ее величества,— с неприязнью подумал Петр. — Достаточно одного моего слова — и ты будешь корчиться с отравленной стрелой в боку». Но тут же Петр отмахнулся от этой подленькой мысли. Просто он сказал:
— Я о вас же забочусь, Марстон.
— Заботься лучше о своей бабушке! — заорал сержант.
— Господа...— попытался вставить слово Мор, но этим только подлил масла в огонь.
— Я сам позабочусь о себе! — бушевал Марстон.— Мои солдаты позаботятся обо мне! Может, кто-нибудь здесь хочет отведать английских пуль? Мы накормим досыта!
И тут раздался спокойный голос Яна:
— Пониже тоном, сержант.
Марстон,— видать, вояка он все же был искусный,— вскочил и, вырвав из кобуры револьвер, мгновенно повернулся к буру. В ту же секунду Петр прыгнул к нему, заломил руку, и, охнув, сержант выпустил револьвер. Солдаты у костра растерялись, двое или трое схватили винтовки, но стояли в нерешительности: пуля — она дура, кто знает, в кого угодит. Повскакали негры, совсем недалеко мелькнул в зарослях боевой щит зулуса.
— Та-ак, — сказал Марстон, беря себя в руки.— Все это очень мило, Якоб.
Солдаты уже приближались к ним. Мор разъяренно глянул на Ковалева.
— Что вы затеяли, Питер?!
Ян поднял револьвер Марстона, крикнул солдатам:
— Поворачивайте назад, не то я продырявлю вашего сержанта!
— Спокойно, ребята,— обернулся к ним и Марстон.— Я все улажу сам.— Теперь он уже вполне владел собой. Сел, пригладил усы, сказал с усмешкой: — Плесни-ка мне Якоб, в стаканчик. Горло дерет от этой жарищи... Верните мою игрушку, Коуперс. Обещаю не вынимать ее больше из кобуры. Не хочу портить настроение Мору. А с вами мы когда-нибудь встретимся, тогда уж не обессудьте — поквитаемся.— Морщась, Марстон огладил кисть руки, вывернутой Петром.— Вас я тоже запомню, мистер русский... Эй, ребята, седлайте лошадей!..
4.
Мангваэло, сидя на корточках, неотрывно наблюдал за Петром. Он ждал, когда Питер, отчаявшись, наконец, сдастся. Еще несколько негров сидели тут же и посмеивались тихонько, ожидая, чем все это кончится.
Петр не сдавался. Уже больше часа он неистово насиловал два куска дерева, пытаясь добыть из них огонь. Устали и горели руки, хотелось пить, но Петр упрямо вращал между ладонями нетолстую сухую палку, упертую в обрубок ствола.
Он сам попросил Мангваэло показать ему, как добывать огонь из дерева.
— Брось, Питер,— сказал Ян.— Я раза два пытался сделать это, ничего не получается. Тут нужна тупая выдержка неандертальца. И в то же время особое умение, сноровка. Поверь, только руки себе попортишь.
Однако Петр не отступил. Ян постоял возле него минут пятнадцать и ушел. Разошлись и большинство негров, столпившихся было возле «добывателя огня», остались только самые любопытные и насмешливые.
Лишь один из чернокожих не улыбался—Каамо. Не сводя глаз с друга, он, сам того не замечая, повторял его движения,— парню очень хотелось, чтобы Питер добыл огонь.
Прошло полчаса, прошел час, еще полчаса...
Ян издали окликнул:
— Питер, готовить бинты для рук?
Петр вытер пот с лица о плечо и, весь, сжимаясь от боли в ладонях, еще быстрее завертел палку.
— Ну, упрям! — покачал головой Коуперс.
Вдруг Каамо взвизгнул и тонким, срывающимся голосом закричал:
— Огонь! Сейчас будет огонь.
Дерево дымилось и тлело. Петр схватил заготовленный заранее пучок сухой травы, торопливо прижал его к раскаленной древесине и начал изо всех сил дуть. Вспрыгнул язычок пламени, трава затрещала, вспыхнула, и негры вскочили и дружно закричали.
Мангваэло одобрительно поцокал и сказал:
— Терпеливый человек. Подбежал Ян:
— Молодчина! Ну-ка покажи ладони... Ого! Пузыри пошли. Смочим виски?
— Не надо виски,— сказал Мангваэло и юркнул в кусты.
Через минуту он вернулся с охапкой каких-то листьев и проворно начал натирать ими руки Петра. Ладони саднило и легло. Жгло так, будто их лизал только что добытый огонь.
— Терпи, Питер,— приговаривал негр,— ты терпеливый человек, ты сильный человек...
На следующее утро боль отошла, ладони выглядели нормально, только побурели от травы. Рабочие посматривали на Петра с плутоватыми дружескими усмешечками и все его приказания выполняли с особой быстротой и лихостью.
— Ты здорово вырос в их глазах,— сказал Ян.
Пробы золота были почти прежними. Доли две на пуд,— Петр переводил на килограммы,— получался лишь золотник с четвертью на тонну. Нет, толку от этого не будет, никакого смысла в добыче. Но на что рассчитывает Мор? Разве ему не ясно, что Петр не станет обманывать Бозе? Может быть, надеется подкупить? Мора устраивает лишь один вариант — чтобы Ковалев подтвердил выгодность разработок на Олифант- ривер. Хотя нет, есть и второй вариант: чтобы Ковалев... вообще ничего не подтверждал, ничего не говорил. Никогда.
От этой мысли знобливый холодок охватывал сердце. Надо было что-то делать. Не ждать же пули или стрелы из-за любого дерева. Надо было перехитрить этого мерзавца. Но как?
И Петр придумал...
Якоб Мор, поужинав, полулежал на циновке возле одного из фургонов, подвалив под голову седло. Он размышлял о чем-то своем, изредка прикладываясь к бутылке.
Солнце скатывалось за лес. Светлые снизу листья смоковницы над Мором на фоне неба казались черными. Глухо урчала недалекая река. Тревожно, с металлическим звоном прокричала где-то ржанка. Чуть в стороне пронеслась стая розовых фламинго — в лучах солнца полыхнула алым.
Подошел и присел рядом Ковалев.
— Хотите стаканчик?
— Спасибо, в такую жару лучше всего вода.
— Как пробы?
— Прежние. Дело дрянь.
Мор помолчал. Потом пошел напрямик:
— Послушайте, Питер... Оба мы с вами служащие Бозе. Старик изрядно раскошелился на эту экспедицию. Ему будет очень досадно, если она ничего не даст. Такой опытный мастер, как Кофалеф, не сумел найти золото! Плохо, очень плохо. Я думаю, мы сделаем правильно, если чуток завысим результаты разведки. Как вы считаете?
Петр поднял на него глаза.
— Я отправил Артуру Бозе - подробнейший отчет об этих результатах.
— Как??
— Очень просто. Сегодня утром Ян Коуперс повез мое письмо на почту в Стелпорт.
Мор сел. Глаза его блуждали. Бессильная ярость начинала колотить тело. Очень хотелось выхватить револьвер и всадить все пули в живот, прямо в живот Ковалева. Так ловко и хладнокровно провести его, Якоба Мора!..
— Кто вас просил об этом? — Тихий, угрожающий голос англичанина сорвался почти на визг.— Какого черта вы тут с Коуперсом распоряжаетесь как в своем хозяйстве?!
Петр бросил па него нарочито ленивый взгляд, сказал спокойно, чуть усмехаясь:
— Потише, мистер Мор, не стоит тратить нервы.
— Да вы понимаете, что вы наделали?!
— Вполне понимаю. Я выбил рудник Бозе из ваших рук.
Глаза Мора округлились, потом он прищурил их. Все ясно. Его игра разгадана. Теперь можно было говорить откровенно. Он сказал:
— Этого я никогда не прощу вам, Кофалеф. Я отомщу.
— Валяйте,— сказал Петр и встал.
На поляну въезжал на усталом коне Ян.
— Все в порядке, Питер! — крикнул он. Мор бешено пнул бутылку.
Наутро он распорядился заканчивать в экспедиции все работы и поворачивать обратно.
Грозе — быть!
1.
О тайных планах Мора Петр в своем письме ничего не сообщал. Это походило бы на грязную сплетню. Просто он рассказал о результатах поисков, приводил цифры.
Бозе встретил их уже подготовленным к вести о неудаче. Он воспринял ее с философской рассудительностью.
— Что ж, в нашем деле без риска не обойтись. На этот раз я прогадал, но зато теперь буду знать, что на севере мне делать нечего.
Мор был напряжен: он не знал письма Петра и ждал подвоха. На языке вертелись злые слова насчет того, что Ковалеву не надо было поручать разведку — тогда все могло обернуться по-иному, но высказать их Мор не решался: это было опасно — задевать сейчас Петра, лучше выждать.
— Отдохните денька два,— разрешил Бозе, — потом за работу, надо наверстывать пустые расходы...
Петр спешил домой. Он знал, что Дмитрий с Каамо хлопочут там, готовя праздничный ужин, и невольная добрая улыбка легла на лицо. Митя, Митя! Как он расцвел, как ухнул и сжал Петра своими лапищами — друг-дружок... Сегодня бы еще Яна пригласить, да только Ян далеко. Со своим неразлучным Мангваэло он проводил экспедицию до Миддельбурга, а оттуда направился на ферму своего брата. С ним ушел и Чака — бродить по бурским землям, учиться хитростям белых...
Петр вошел на кухню и обомлел: друзья его... лепили пельмени. Настоящие уральские пельмени. Обернув к Петру припудренное мукой лицо, Дмитрий широко ухмылялся: сам был рад, что придумал такой сюрприз.
— Перьмепь! — бодро выговорил Каамо и, довольный, захохотал.
— Ах, вы черти,— только и сказал Петр, глаза у него защипало. Они уже «запустили» пельмени в кипящую воду, когда за окном
мелькнуло яркое платье Изабеллы. Она вскочила в дом разрумянившаяся, с веселым и лукавым блеском в глазах. Петр, приехав, видел ее лишь мельком и сейчас залюбовался живым и милым лицом девушки, стройным ее станом, чувствуя, как защемило сердце. Это была уже совсем не та девчонка, почти подросток, какую он встретил, впервые придя на рудник,— юность расцвела и созрела.
— Знали бы вы, какой был шум! — воскликнула Белла.— О, это надо было послушать. Вы, Питер, зря ушли — лишились удовольствия посмотреть такое представление!
— С ним был разговор? — поинтересовался Дмитрий, и Петр не сразу сообразил, с «ем это «с ним».
— Ага! — почти ликующе подтвердила Белла.— Он даже позеленел, когда отец сказал, что у нас уже все решено. Закричал: «Но ведь я рассчитывал, надеялся!» — «Зря надеялись,— говорит отец,— ни я, ни дочь обещания вам не давали»... Я думала, он пристрелит и отца, и меня. Но он только покричал, потом выскочил. Хлопнул дверью — аж  стены затряслись. Смехота!
— Мор? — догадался, наконец, Петр.
— Ну да! Вам Дик уже сказал, что мы с ним женимся? Дик и я.
— Нет, не говорил,— пробормотал Петр и только после этого начал понимать, что это означает: «мы с ним женимся».
Сердце его билось ровно, и на лицо опять непроизвольно лезла улыбка, только уже другая — беспомощная и жалкая, а руки вдруг сделались тяжелыми и чужими. «Мы с ним женимся»... Мысли становились вязкими и непослушными, а в груди — пусто и гулко, и, должно быть, туча прикрыла небо: в доме стало сумеречно.
— Поздравляю,— автоматически сказал Петр.
— Ну,— загудел Дмитрий,— можно и к столу. Сейчас, Беленькая, ты узнаешь, что такое пельмени.
— Ой, какие смешные! А они вкусные, да? Ты научишь меня готовить их, Дик?
— Научу, научу... Открывай бутылку, Петр. Выпьем за все разом — за твое возвращение, и за русскую нашу еду, и за пашу свадьбу с Беленькой.
— Свадьба когда? — спросил Петр.
— Скоро. Помолвка у нас уже состоялась.— И добавил по-русски:— Только придется мне -в их веру переходить. Гугенотом, брат, стану.
— На кой тебе это ляд? — грубовато сказал Петр.
— А не все равно?
Что ж, в этом была своя логика. Ни Петр, ни Дмитрий, хотя в детстве и таскали на шее крестики, бога никогда не почитали, ибо веры у них не было.
— Хоть в магометане записывайся,— махнул рукой Петр.
— Вы, что, какие-то секреты обсуждаете на своем русском? — вмешалась в разговор Изабелла.
Невинная и вполне естественная реплика эта отозвалась в Петре нежданной болью.
— Мить,— тихо сказал он,— а Россия-то... как же? Дмитрий понял его.
— Не туманься, Петро, худого не думай. Говорили мы с ней об этом. Обживемся здесь, деньжат поднакопим — и обязательно в Россию. Согласная Изабелла, перечить не будет.
— Ох, — вздохнула Белла, непонятная речь наскучила ей,— скорее бы мне узнать ваш язык. Наливайте же, остынет ваша еда!
— Извини, Беленькая.— Дмитрий повернулся к ней, осторожно и ласково положил руку на плечо. Под его ладонью оно казалось тоненьким и хрупким.
Нельзя сказать, что пельмени получились отличными, однако они очень понравились и Белле, и Каамо. А Петр и Дмитрий... Странное дело: какие-то кусочки мяса в вареном тесте, вроде, ерунда — а, сколько воспоминаний, цепочкой потянувших за собой другие, вызвало это нехитрое родное кушанье... Изредка отхлебывая вино из небольшой глиняной кружки, Петр ел медленно и задумчиво. Чуткая душа, Белла поняла его.
— Вы вспомнили родину, Питер?.. Развейтесь, расскажите нам о поездке. Наверное, было интересно?
Ему расхотелось рассказывать. Он отвечал на вопросы скупо, односложно. Совсем не праздничным получался этот вечер.
На кухне кто-то кашлянул, зашаркали шаги. В проеме двери показалась тощая фигура Клааса Вейдена. На этот раз старик был выбрит, на плечах красовалась почти новая, еще не грязная куртка. Он был трезв и раскланялся церемонно.
Петр очень обрадовался ему. Старика усадили на почетное место, наперебой угощали пельменями, подливали вино. Он ел, молчал и улыбался. И вдруг Петру захотелось рассказать о поездке, и он стал рассказывать — подробно, с деталями — об охотничьих приключениях, о поисках золота, о стычке с Марстоном, о Коуперсе, Мангваэло и Чаке...
Уже поздно вечером Дмитрий отправился проводить Изабеллу. Петр тоже вышел из дома и присел на обрубок старого дуба, притащенный Дмитрием для каких-то поделок. Было грустно и пусто. Чуть шумело от хмеля в голове.
Темная женская фигура, неслышно ступая, приблизилась и опустилась рядом. По голосу Петр узнал Марту.
— Поздравляю вас с благополучным возвращением, масса Питер.— Он не видел, только чувствовал, что мулатка улыбается.— Вы теперь стали совсем один, да? — теплая ее ладонь легла на его руку.
— Почему же, Марта, один?
— О, я все понимаю... Не надо грустить, масса Питер.— Она тихонечко прижалась к нему упругим телом.
— Ладно, Марта,— он тряхнул головой и улыбнулся, — не будем грустить!..
2.
Все помыслы Дмитрия теперь были заняты свадьбой. После работы он, не мешкая ни минуты, спешил домой.
— Игрушку из дома сделаю,— повторял парень, и вес вечера напролет пилил, строгал, колотил, придумывая всяческие полезные и бесполезные хозяйственные приспособления и украшения. Помощь отвергал: ему хотелось, чтобы все было сделано только его руками.
Петру надо было бы подумать о жилье, хотя Дмитрий и предлагал жить по-прежнему в одном доме, только, может быть, соорудить пристройку.
— Нет, брат, мы с Каамо выстроим себе холостяцкую хибару, и будем приглашать тебя с жинкой в гости,— усмехался Петр.— На пельмени.
Впрочем, он знал, что ничего они с Каамо не выстроят: не было у Петра той хозяйственной жилки и домовитости, которые отличали Дмитрия.
Все так же долгие часы Петр просиживал над книгами, а начитавшись почти до одурения, седлал коня, брал ружье и отправлялся в вельд. Каамо сопровождал его, теперь тоже на коне. Петр приобрел для него пони — маленькую, но выносливую и быструю лошадку. Здесь они были в большом ходу.
Правда, у Петра прибавилось работы. Он решил улучшить рудничную вентиляцию, но снимать рабочих с добычи Бозе не позволил — приходилось выкручиваться. К тому же хозяин попросил его приготовить маркшейдерскую схему новой шахты, выработки которой должны были соединиться со старой. Потратившись на экспедиции, Бозе хотел на чем-то отыграться.
С Якобом Мором Петр не разговаривал, они только здоровались по утрам — сдержанными, холодными кивками. Мор, должно быть, вообще ни с кем не разговаривал. А на работе вымещал злобу на ни в чем неповинных неграх.
То и дело в штреках раздавались крики: это разъяренный надсмотрщик пускал в ход свою палку. Не однажды Петр порывался броситься на крик, изломать палку, дать по зубам самому Мору, но он сдерживался, понимая, что малым дело не кончится.
Рабочие роптали. Назревала гроза...
Петр сидел с карандашом за «Философией нищеты» Пьера Прудона, а Дмитрий во дворе мастерил очередной хитроумный шкафчик, когда в дом вбежал с побледневшими губами Каамо.
— Питер, все негры просят тебя прийти к ним!
— Какие негры? Куда прийти?
— Наши негры, с рудника. В поселок прийти. Большая беда, Питер. Секе сказал: «Пахнет кровью». Пойдем, Питер!..
Поселок был взбудоражен. То тут, то там, среди жалких ветхих хижин топтались кучки негров. Все о чем-то громко спорили, бранились. Навстречу Петру торопливо шел Секе.
— Масса Питер, ты должен рассудить нас. Мы так не можем больше.
Самсон хочет убить мистера Мора. Мы не хотим больше работать так. Но что мы будем есть? Помоги нам, масса Питер.
Вначале Петр не понял его. Лишь постепенно, вопрос за вопросом, он выяснил, что так волнует Секе и его товарищей.
Терпение рабочих-негров истощилось. Двенадцать, а то и четырнадцать часов изнурительного труда, нищенское, грошовое жалованье, а тут еще зверства Мора. Сегодня он страшно избил Нгулу, молодого негра, сломал ему руку, парня притащили в поселок полумертвым. Завтра надсмотрщик своей палкой проломит кому-нибудь череп — это тоже терпеть? Самсон, друг Нгулу, хочет убить Мора. Но разве можно убивать белого человека? Убивать нельзя, однако что же тогда делать?
Петр оглянулся — вокруг него и Секе собралась большая толпа. Негры притихли, и только разгоряченные темные лица да огромные сверкающие белки глаз говорили о их возбуждении. Самсон, стоявший совсем близко от Петра, яростно сжимал зубы и даже поскрипывал ими. Какой-то незнакомый старик, высохший, с белеющими волосами, пристально смотрел на Петра, а в глазах, карих, по-детски больших, стыла скорбь. На его плечо оперлась женщина с ребенком за спиной, под отвисшими грудями видны были выступавшие ребра. Толпа дышала тяжело и жарко.
«Ну, ты, мудрый белый, читающий толстые книги! — язвительно понукнул себя Петр.— Люди ждут твоего совета. Что же ты молчишь?»
— Вот что, друзья...— начал он, и толпа, ободренная этими, нежданно теплыми для нее словами, придвинулась к нему.— Вам живется тяжело, плохо живется, это верно. И Якоб Мор — злой человек. Но если Самсон убьет его, пользы все равно не будет. Самсона повесят, а вместо Мора придет другой надсмотрщик... Что же нужно делать?
— Да! — выкрикнул кто-то.— Скажи, что нужно делать.
До этого выкрика Петр и сам не знал этого. Теперь его осенило. Нет, не зря он много читал и много знал.
— Вы слышали когда-нибудь о стачках, о забастовках? Это когда рабочие все, дружно отказываются выйти на работу... Вы должны сделать так же.
— А кто будет платить нам деньги? Ты? — спросил Самсон.
— У меня нет столько денег, я тоже служу Бозе. Но вы поймите вот что. Хозяину будет невыгодно, если рудник остановится. Он уступит вам. А вы должны сказать ему обо всем, чем вы недовольны.
— Хозяин не будет слушать негров,— сказал старик.
— Нет, будет! — почти крикнул Петр.— Все вместе мы заставим его слушать.— Не «вы заставите» сказал он, а «мы».— Мы сделаем вот как. Все ваши требования запишем на бумагу и предъявим ему.
Бумага — это Петр придумал хорошо. В бумаге была некая магическая сила. И когда он спросил, о чем же надо писать, что требовать, все наперебой начали выкрикивать что-то, поднялся галдеж, и прошло минут пять, не меньше, прежде чем удалось установить хоть какой-то порядок.
Каамо сбегал домой и принес бумагу и карандаш. Усевшись на чурбак, окруженный тесной потной толпой, Петр принялся составлять петицию. Он долго думал, как начать: «мы просим», «мы требуем»?.. Остановился на «мы настаиваем» — и дальше перечислил требования: продолжительность рабочего дня установить в десять часов, запретить на руднике побои, с повышением добычи золота повысить плату рабочим.
Он громко прочитал написанное, и толпа разразилась ликующими криками, словно мечты уже стали реальностью. Самсон улыбался и приплясывал. Женщина с ребенком за спиной хлопала в ладошки. Только, во взгляде седого старика стыла все та же скорбь.
— Постойте! Да погодите же!.. Здесь написано то, чего мы хотим. Но ведь еще надо, чтобы хозяин согласился на это.
И опять все присмирели и смотрели на Петра и Секе — ждали, что они скажут...
— Кто должен отдать бумагу хозяину? — спросил Секе.
Да кто сделает это? Послать Секе и с ним кого-нибудь еще? Бозе может просто-напросто вышвырнуть их, и ничего они не поделают, Пойти самому?
— Бумагу хозяину передам я,— сказал Петр.
По толпе прошел негромкий говор. Мастер Питер — хороший человек, добрый, но он белый. Хозяин тоже белый. Не сговорятся ли они против негров?
— Тихо! — крикнул Секе.— У меня два уха, но я не могу слышать вес слова разом. Вы не верите, массе Питеру или верите? Я знаю его и верю ему. Птица никогда не может сделаться раком. Масса Питер не выдаст нас и не подведет...
Петр отправился к Бозе прямо из негритянского поселка, не заходя, домой. Тот, несмотря на поздний час, работал за домашней конторкой — просматривал счета, колонками выписывал какие-то цифры, итожил. Он немножко удивился неурочному гостю, но встретил его радушно.
— Проходите, Питер. Может, хотите кружечку вина?
— Спасибо. Я по делу... Прочтите.
Бозе читал долго, шевелил губами, брови были сумрачно сведены. Пальцы, было дернулись смять бумагу, но старик взял себя в руки, положил петицию на стол, прихлопнул ладонью.
— Кто же сочинил им эту галиматью? Среди них и грамотных-то нет.
— Писал это я, господин Бозе.
— Вы??— У Бозе отвисла губа, красная, мясистая.
— Я,— кивнул Петр и почувствовал, что теряется.
Ему вдруг стало стыдно перед стариком и жалко его. Добрый человек, Бозе сделал для Петра и Дмитрия столько хорошего, да и рабочие его живут не хуже, чем на других рудниках, может быть, даже лучше... Но тут же вспомнил негров — и молодого Нгулу, и высохшего, выжатого жизнь старика, в скорбных глазах которого стыла неизлечимая боль черного народа, вспомнил Мора и жалобные приглушенные крики в тесных и душных штреках, вспомнил, как вместе с собаками роются в отбросах тощие голопузые ребятишки в поисках еды. И снова кивнул, уже решительно отсекая любые пути для отступления:
— Я и посоветовал им это, я и написал. Так, господин Бозе, больше продолжаться не может.— Факт за фактом, Петр начал раскрывать короткие, скупые строки требований, рассказал о настроении рабочих, попытался даже убедить хозяина, что улучшение условий на руднике вовсе не уменьшит добычу драгоценного металла, наоборот, повысит производительность труда.
— Ну, хватит,— сердито буркнул Бозе. Он сидел отяжелевший, поникший, мрачный.— Дик знает об этом?
— Он ничего не знает.
— Славный вы ему подарок к свадьбе приготовили... Ладно. Что делать с вами — я подумаю. А своей голытьбе передайте, чтобы завтра все как один были на работе. Об этой ерунде,— он взял бумагу и старательно порвал ее,— пусть и думать не смеют!
Петр набычился, глаза сверкнули.
— Они не выйдут на работу. Бозе грохнул кулачищем по столу.
— Я все сказал!.. До свиданья.
Домой Петр вернулся глубокой ночью: пришлось еще раз сходить в поселок, поговорить с Секе и его друзьями. Пробравшись к своей постели, он потихоньку разделся, лег и начал набивать трубку. Неожиданно из темноты подал голос Дмитрий:
— Ну, и что сказал тебе старик? Поди, разбушевался?
Петр вздрогнул, зажег спичку, засопел трубкой.
— Мне Каамо рассказал,— пояснил Дмитрий.— Что же ты меня-то не предупредил?
— Я сказал Бозе, что ты ничего не знаешь.
— Как это я могу не знать? Дружки все-таки али нет?.. Негры-то как — крепко стоять намерены?
— Вроде крепко.
— Ну, значит, повоюем... А Беленькая все равно со мной будет. Тут я тоже, брат, не отступлюсь... Ничего, Петро, выдюжим.
Он еще подбадривал Петра. Митька, Митька!..
3.
Солнце поднялось уже высоко, когда к Петру прибежал Мориц, один из слуг Бозе, проворный подхалимствующий негр. Он передал, что хозяин велел собрать в поселке всех рабочих — будет с ними разговаривать.
Никто из негров на работу не вышел. Мор советовал вызвать полицию и учинить расправу над бунтовщиками. Вейден помалкивал. Бозе бесился, но, наконец, благоразумие превысило. Мор хотел пойти с ним в поселок — старик огрызнулся:
— Знаю я ваши способности. Справлюсь один...
Толпа чернокожих встретила его настороженным и сумрачным молчанием. Впереди, в окружении нескольких негров, стоял Петр Ковалев, остальные замерли в некотором отдалении.
Артур Бозе подходил, заложив руки за спину, шагая мерно и тяжело. Подошел, стал. Долго и внимательно оглядывал исподлобья тесно сгрудившихся негров.
— Ну, вот что, ребята.— Он выталкивал из себя каждое слово по отдельности, насильно выталкивал.— Вы сегодня потеряли полдня. И черт с вами — гуляйте до завтра. Правда, вычту я с вас за два дня. Кто завтра не выйдет на работу, может убираться, куда хочет без всякого расчета. Бездельники мне не нужны. Желающих работать я всегда найду. Вам понятно?
Толпа молчала.
— Рабочие придут на рудник, когда будут удовлетворены их требования, —медленно, с расстановкой сказал Петр, и негры одобрительно и грозно загудели.
Бозе искоса посмотрел на Ковалева.
— По-моему, я не спрашивал вашего мнения, Питер.
— Высказать его, меня уполномочили рабочие.
— Уполномочили! — фыркнул Бозе, еще раз окинул взглядом толпу, сказал угрожающе: — Повторяться я не буду,— повернулся и все также, сцепив руки за спиной, не торопясь пошел обратно...
Весь этот день Петр провел в поселке. Они с Секе ходили по хижинам, разговаривали с рабочими.
— Видели, хозяин сам пришел к нам,— говорил Секе,— сегодня он еще грозился, а через два дня будет просить нас.
Примерно то же говорил и Петр, но на душе было неспокойно. Это очень реальная угроза — новые рабочие на руднике. Найти их легко — нищенствующих негров в Йоганнесбурге хоть отбавляй...
— Секе, надо готовиться и к худшему. Собери несколько толковых людей, у кого язык хорошо подвешен, поговорим с ними. Надо, чтобы они следили за рудничной конторой и всем, кто захочет наняться, объясняли, как и что у нас получилось.
Секе помотал головой:
— Они не послушаются, эти парни, которые ищут работу.
— Надо, чтобы послушались. Можно привести их в поселок, покормить и еще раз все объяснить.
— Ладно,— согласился Секе,— будем пробовать.
«Да,— размышлял Петр,— правы, до чего же правы Маркс и Энгельс, когда пишут о необходимости единения пролетариев. Задавить рабочих на одном руднике, на другом, на третьем по отдельности — хозяевам не так уж трудно. А если бы все и повсюду рабочие действовали заодно — кто мог бы перебороть такую силу?! И так везде: и тут, в Африке, и в нашей Руси»...
Дома он застал Изабеллу. Она специально поджидала его.
— Вам надо быть осторожнее, Питер. Мор целый день твердил отцу, что, прежде всего нужно убрать заводилу. Это о вас. Я не знаю,— он имел в виду полицию или затевает что-нибудь похуже. Отец отмахивается, по Мор — ведь вы знаете его... Будьте осторожны, Питер.
Дмитрий, насупившись, только пыхтел. Белла кивнула на него, сказала жалобно:
— Он говорит, что не останется в стороне... И зачем вы все это затеяли!..
Каамо, испуганный и притихший, сидел в уголке, прислушивался. Ночью он крадучись подошел к постели Петра, зашептал:
— Питер, я пойду к Самсону. Я скажу Самсону, пусть он убьет Мора. Петр легонько привлек к себе курчавую жестковатую голову.
— Брось, Каамо, думать об этом. Выкинь из головы. Понял? Иди спать. Все будет хорошо...
Наутро опять никто не вышел на работу. Тревожная тишина нависла над поселком. У дороги, ведущей к конторе, сидели несколько негров — ждали тех, кто придет наниматься на рудник.
Дмитрий маялся от безделья, тихонечко мычал что-то унылое. Петр взялся за книги — не читалось.
Мимо дома крупной рысью проехал Якоб Мор. Друзья переглянулись.
— В город,— многозначительно сказал Дмитрий. Петр не ответил.
Прошел, наверное, час. Петр, встал:
— Пойду в поселок.
— Я с тобой,— поднялся и Дмитрий.
Вдруг дверь широко распахнулась. Рослый юноша-бур, сорвав шляпу, остановился на пороге, головой почти касаясь притолоки. Что-то очень знакомое было в его лице.
— Павлик?— сказал Петр и неуверенно шагнул к нему.
Пауль Петерсон бросился навстречу, хотел, должно быть, обнять, но вдруг смутился этой, как ему, наверное, показалось, недостойной мужчины непосредственности и, улыбаясь, протянул большую крепкую пятерню.
— Павлик!.. Митя, честное слово, он!
Они принялись обнимать его и тискать, похлопывая по спине и по плечам так, что парня пошатывало, а потом начали вертеть его и разглядывать, похохатывая — вовсе не от смешного, а так, от избытка чувств.
Это был уже не мальчик, а йонг — парень. Окажись он не здесь, а пройди мимо на улице — они вряд ли признали бы и окликнули его. Высоченный, видно, в мать, широкогрудый и большерукий, теперь Павлик был под стать своим русским приятелям -богатырям. Только веселая рыжая россыпь веснушек осталась от милой мальчишеской поры.
— Ну, садись... Чем угощать тебя? Рассказывай. Как батя?
— Он здесь, у Бозе.
— Да ну?!.Слышь, Мить, Иван Степаныч здесь!
Погромыхивая сковородками, Дмитрии отозвался с кухни:
— Не очень чтобы вовремя они приехали.
— Добрый друг всегда вовремя, — задорно откликнулся Петр. Повернулся к Павлику: — Заварушка тут у нас...
— Я слышал,— сказал юноша.— Бозе уже рассказал отцу. Они об этом сейчас и толкуют, а я побежал к вам. Мы ведь только что приехали, полчаса назад, Иоганн еще распаковывает вещи.
— Ты слышишь, Мить? Иоганн тоже здесь! Ну, вот это обрадовали — свалились нежданно...
— Почему нежданно? — улыбнулся Павлик.— Бозе пригласил отца па свадьбу Изабеллы. Еще недели две назад письмо прислал.
Петр прихмурился, какой сейчас может быть разговор о свадьбе? Дмитрий аж осунулся за две эти ночи...
Топот многих копыт послышался на улице. Петр выглянул в окно. Отряд конных полицейских направлялся к руднику. Впереди ехали Якоб Мор и дородный краснолицый вахмистр  
— Извини, Павлик.— Петр рванул со стены ременной пояс с револьверной кобурой.— Мить, я все-таки в поселок...
Павлик вскочил:
— Питер, я с тобой.
— Нет, Павлуха. Это дело... В общем, топай, лучше всего, к отцу. Мы тут разберемся сами.
Он выскочил из дома, за ним Павлик, а следом, на ходу, тоже застегивая ремень с револьвером, Дмитрий.
— Питер, Дик, постойте! — К ним бежала Белла.— Куда вы? — Она запыхалась.— Отец просил прийти к нему. И дядя Иоганн — тоже.
Полицейские уже подъезжали к рудничной конторе. От поселка мчался Каамо. Подбежав, он схватил Петра за руку:
— Ты видел? Они вызвали полицию...
— Сейчас не до разговоров, Белла,— сказал Петр.— Передайте это своему отцу.
— Да подождите вы!.. Полицейских сейчас отправят обратно. Это будет еще одна оплеуха Мору, но он вполне ее заслужил.
— Вы уверены, что отправят?
— Я просто это знаю.
Дмитрий смотрел на свою Беленькую и сиял.
Петр все-таки решил выждать. Они отошли в тень дома. Дмитрий и Белла зашептались о чем-то. Каамо дрожал. Петр положил руки на плечи юношей.
— Познакомьтесь. Вы оба наши друзья, и сами, я надеюсь, станете друзьями. Что ж ты, Павлик? Я бы подал руку.
Молодой Петерсон чуть сконфуженно протянул руку Каамо. Это было для него совсем непривычно — рукопожатие с негром. Каамо, сжимая ладонь незнакомца, широко белозубо улыбнулся. Улыбнулся и Петр:
— Пойди, покажи Павлику наших коней. Он понимает толк в лошадях... Ничего, ничего, если понадобитесь, мы вас крикнем.
Теперь полицейские, спешившись, толпились возле дома Бозе. Должно быть, Мориц вынес им по чарке вина.
— Ну, идемте.— Белла потянула Петра за рукав.— Я вам говорю, их отошлют назад, в город.
— Ну, идемте,— мрачновато сказал Петр.
Полицейские встретились им, когда они подошли к дому Бозе близко. Лицо вахмистра стало совсем пунцовым: видать, он хлебнул не только вина — кое-чего покрепче...
Иван Степанович расцвел, обнял земляков, троекратно, по-русски расцеловал их и долго мял и тискал, совсем как недавно они Павлика. Бозе покосился на револьверы, буркнул:
— Присаживайтесь.— И вдруг закричал: — Вы, что, думаете, у меня мешки денег, чтобы кормить ваших черных бездельников? Долго еще будет рудник стоять? — И снова тихо: — Ладно, говорите спасибо нашему общему дружку Пстерсону. Уломал он меня... Иоганн, объясни им, я не могу.— Устало махнув рукой, Бозе - тяжелой поступью вышел из комнаты.
Иван Степанович покрутил головой, подмигнул друзьям:
— Допекли вы его... Артур хороший мужик, по какой же бур захочет лишиться лишней копейки? Боюсь, без меня он наломал бы тут дров... Ну ладно, короче. Договорились мы с ним вот о чем. Рабочий день — десять часов. Тоже не сладко, но все же победа немалая. Жалованье будет повышено только забойщикам. Побои официально запрещаются. Однако этот тип — Мор, что ли? — оставляет очень неприятное впечатление. С ним будет нелегко поладить...
Петр, встал, нервно прошелся по комнате.
— Иван Степанович, а чем  гарантировано выполнение обещаний?
— Ну, уж...— Петерсон развел руками.— Ничем не гарантировано, только, словом Бозе. Но он человек честный и твердый, от своего слова не отступит.— Иван Степанович опять с улыбкой покрутил головой.— Ах, вояки, вояки! А молодцы... Выгнал бы он тебя, Петр, вместе с женихом милым — что бы делать стали?
Петр только усмехнулся.
— Да, брат, забастовки в Африке — не в Европе. Ну, да и тут когда-нибудь все образуется. Пролетариат здешний стремительно растет, и, ох, какие грозы прогремят еще над этой землей... Привез я тебе книг. Плеханова привез. Не слышал такого? Очень интересный автор, марксист. Я думаю, хозяин все же покормит нас, тогда поговорим...
От двери, лукаво улыбаясь, Белла манила Дмитрия. Отстранив ее, вошел Бозе. Все еще хмурясь, сказал:
— Закончили разговор? Запьем его.— Он поставил на стол кувшин с вином.— Какое там у тебя, Иоганн, присловье есть? Насчет того, чтоб случившееся не вспоминать.
— Кто старое помянет, тому глаз вон, — охотно подсказал Иван Степанович.
— Вот именно. Это я и хотел сказать... Я послал Вейден а в поселок - объяснить этим чертовым неграм, что они положили па обе лопатки старого дурака Артура Бозе. Конечно, не без помощи кое-кого.— Он метнул на Петра острый взгляд и вдруг, хмыкнув, саданул его кулаком под  ребра.— Запьем!..

Тучи над Вельдом
1.
Линдер Джемсон, управляющий Британской южно-африканской компанией по эксплуатации новых территорий, к особняку Родса подошел пешком. Взглянув на часы, он остановился и хотел, было погулять еще — время оставалось,— но швейцар предупредительно распахнул перед ним узорную чугунную калитку. По усыпанной гравием дорожке Джемсон медленно направился к дому, белевшему в зелени деревьев белой колонадой. Благообразный холеный мажордом с изысканной и строгой почтительностью доложил, что хозяин на утренней прогулке, и доктор Джемсон может подождать его в, гостиной или на веранде.

— Спасибо, Гэмфри, я побуду на веранде.
Джемсом с удовольствием развалил свое начинающее дрябнуть тело в широком шезлонге. Гэмфри придвинул к креслу столик с сигарами и бесшумно удалился.
Роде только вчера вернулся из метрополии, и Джемсону не терпелось увидеть его. Этим, собственно, и объяснялось, что управляющий появился здесь почти на четверть часа раньше назначенного времени.
Сигары издавали приятный дразнящий аромат, но Джемсон не притрагивался к ним: не хотелось курить до завтрака. Покойно сложив руки на животе, он вглядывался в дальний конец парковой аллеи, откуда должен был появиться хозяин особняка, президент компании и премьер-министр Капской колонии.
И верно, вскоре из-за дальнего поворота галопом вылетел на крупном вороном коне всадник. Старая потрепанная панама — давняя причуда Родса — едва держалась на нем. Резко осадив коня возле самого дома и даже не взглянув на подбежавшего грума, Роде легко выскочил из седла и взбежал на веранду. Высокий, крепкий, подтянутый, с большим, четко очерченным носом он, как всегда, выглядел свежим и бодрым. Густые каштановые волосы перепутались, крутой подбородок с небольшой аккуратной бородкой чуть подрагивал от сдерживаемой улыбки.
— С благополучным возвращением, сэр,— поднялся навстречу ему Джемсон.
— Спасибо, Линдер. Здравствуйте.— Слова сухие, звонкие, отрывистые.
— Надеюсь, все было хорошо, сэр?
— У меня плохо не бывает, Линдер, вы это знаете. Извините, я должен принять ванну... Я скоро,— все тем же легким и энергичным шагом он вошел в дом.
Джемсон проводил его взглядом, в котором смешались любование и зависть. Красив, напорист, счастлив этот удачливый рыцарь наживы!..
Сын бедного сельского священника Сесиль Джон Роде был в числе первых англичан, которые хлынули на южно-африканские алмазные разработки. Позднее его биографы ссылались на культ отважных героев — покорителей далеких глухих провинций, смелых романтиков и благородных спасителей туземцев. Нет, Сесиль Роде был далек от всей этой чепухи. Сообразительный, честолюбивый, наглый, он понимал, что просто жизнь дает ему возможность, перегрызая глотку другим, разбогатеть. Это стало его единственной целью, и он ее достиг.
Сесиль Роде появился здесь в 1870 году семнадцатилетним юнцом. Все имевшиеся у него деньги он вбил в небольшой участок алмазоносной земли на руднике Олд де Бирс под Кимберлеем. Предприимчивый и жестокий, вскоре он владел уже десятком участков, а через некоторое время — всем рудником. Компания «Де Бирс», которую возглавил Роде, механизировала подъем породы из шахт и резко снизила цены на алмазы. Скупщики кинулись к Родсу. Л потом ринулись к нему и мелкие хозяйчики — продавать участки, чтобы не разориться окончательно.
Деньги, подкупы, шантаж, жизнь людей — все было использовано им. Родса не могло остановить ничто. Когда ему понадобилось лишить конкурента рабочей силы, он с легкой душой приказал утопить в шахте несколько сот негров.
Ему - все было мало. В 1888 году молодой миллионер стал во главе организованной им Британской южно - африканской компании и обрушил огонь и свинец на племена матабеле и машона. Негров истребляли беспощадно, загоняли в резервации, деревни сжигали. Пылала и гремела от взрывов земля древнего Мопомотапа, в тело ее вгрызались золотые, медные, хромовые рудники. Напоенная кровью земля беспомощно отдавала невиданные богатства.
Президента компании Сесиля Родса английские парламентарии восторженно именовали южноафриканским Наполеоном. Захваченные им земли получили название провинции Родса — Родезии.
В 1892 году компания «Де Бирс» была преобразована во Всемирный алмазный синдикат. Роде к тому времени уже стал премьер-министром Капской колонии. В его руках была вся Южная Африка. Кроме бурских республик — Оранжевой и Трансвааля.
Оставалось сломить их.
Впрочем, и это для Родса было лишь одной из ступенек к осуществлению Великой Мечты. Этой Мечте он хотел служить даже после своей смерти. Завещанием Родса, которое он вовсе не скрывал от окружающих, все его состояние передавалось для «организации тайного общества, которое постепенно овладеет богатствами мира...» Это империалистское общество должно было стать чем-то вроде иезуитского ордена — всесильного и беспощадного.
«Да, опасно ему завидовать, этому рыцарю наживы, надо просто верно ему служить»,— подумал Джемсон...
Завтракали в кабинете, большом и мрачноватом, уставленном богатой мебелью и чучелами. Могучие плечи Родса чуть нависали над столом. Ел он аппетитно и быстро, изредка поглядывая на компаньона, который церемонился с набором серебряных ложечек, вилок и ножей.
Конфиденциальные завтраки в кабинете Родса всегда заканчивались деловой беседой, однако на этот раз хозяин не спешил с делом. У Родса было хорошее настроение, невнятная улыбка блуждала по его тонкогубому лицу, когда он закуривал сигару, и Джемсон не без удивления услышал сентенции, отдающие сентиментальностью.
— Все-таки я большой патриот,— со странной душевностью, без хвастовства сказал Роде.— Вы не поверите, меня чуть не прошибла слеза, когда мы подплывали к берегам Темзы. Собственно, сэр Джозеф,— Роде говорил о британском министре колоний Джозефе Чемберлене,— совершенно прав, называя меня великим англичанином, хотя он имеет в виду только политическую сторону моей личности. Да, любовь к милой родине для меня главное. Деньги, власть — лишь средства для проявления истинного патриотизма.
Линдер Джемсон слушал внимательно, чуть склонив голову, и на лице его было почтение, хотя очень хотелось улыбнуться.
— Мы на эту тему,— продолжал Роде,— поспорили с моим старым приятелем Стэдом. После своей нашумевшей «Правды о России»  он немножечко вознесся, и ему доставляет удовольствие пощипывать меня и сэра Джозефа за наши империалистские взгляды. Стэд любит повторять слова старика Дизраэли: «Колонии — это мельничные жернова на нашей шее». Дрянной, прогнивший афоризм. Я ему сказал, что приобретать колонии — это значит любить родину. Двадцатый век будет веком гигантской эксплуатации тех земель, которые мы успели и успеем еще захватить в этом веке... Я побывал в лондонском Йст-Энде — вы знаете этот грязный рабочий квартал,— зашел на одно собрание безработных. Дикие речи! Все в один голос кричат: хлеба, хлеба!.. Что ж, я понимаю, им надо есть. И это собрание снова и снова убедило меня в важности империализма. Чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединенного Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями — для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, для того, чтобы туземцев заставить служить благу Великобритании. Не деньги моя заветная мечта, а решение социального вопроса. Я всегда говорил, что империя есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистом. Вот это все я и сказал Стэду.
— И он, конечно, немедленно стал правоверным империалистом,— не удержался Джемсон, и смешок забулькал в его гортани.
— А! — Роде сердито и коротко махнул рукой.— Он разразится, еще одной остроумной статейкой и будет ссылаться на меня, цитировать, и это только послужит популярности нашей политики. Тем более, английская пресса в основном на пашей стороне.
Роде помолчал, отложил сигару.
— Ну, хорошо, Джемсон, мы мило поболтали. Теперь о деле. Что вы скажете о проблеме уитлендеров?
Ну вот, все и стало на свои места — и собрание безработных, и Стэд, и любовь к родине.
Это была самая острая проблема — уитлендеры, что означает иностранцы, чужеземцы. Они наводнили бурские республики. В основном это были англичане, им принадлежала большая часть предприятий. Горная палата, объединяющая свыше четырехсот крупных горнопромышленных предприятий, состояла в большинстве из подданных ее величества королевы Англии и Ирландии. Однако бурские правительства, понимая опасность этого положения, всячески ограничивали уитлендеров: они лишались избирательных прав и в течение многих лет не могли вступить в новое гражданство, они платили особенно высокие налоги, государственная монополия на динамит сдерживала размах горных работ.
Британские власти выступали в роли ярых защитников «угнетаемых» англичан. Роде всячески разжигал вражду между англичанами и бурами. Однако делал он это лишь как президент южноафриканской компании, а как премьер-министр Капской колонии заигрывал с бурами, открыто натравливая всех лишь на чернокожих. «Негра нужно бить,— не уставал повторять «капский Наполеон».— Это единственный язык, который он понимает». Но сломить ему надо было и негров, и буров. Буров — важнее.
— Единственное, что мне ясно,— сказал Джонсон,— эту проклятую проблему надо решать как можно быстрее.
— Почему же проклятую? — усмехнулся Роде—Это очень... удобная проблема. Вы не считаете?
Джемсон понял. Он хорошо знал, что Роде и его приятель Бейт вложили уже более 260 тысяч фунтов стерлингов в подготовку «революции», в Йоганнесбурге. Видимо, по замыслу хозяина, настала пора начинать.
— Я думаю,— сказал он,— масса свободных предпринимателей на бурских землях созрела для взрыва.
— Вот именно, Джемсон! — Роде встал.— Нужен взрыв. Восстание! Революция, черт побери!.. Пора браться за оружие. Оно никогда нас не подводило.
Джемсон ждал чего-нибудь поконкретнее.
— Чего вы ждете?— сказал президент компании.— Все ясно. Начнут в Иоганнесбурге. Вы возьмете отряд полиции нашей компании и по первому же сигналу ударите с ним из Мэфекинга. Пусть это свершится в нынешнем году. До конца декабря — вполне достаточный срок..
2.
Конец декабря 1895 года был дождливым. Черные тучи непрестанно клубились над вельдом, то и дело громыхали яростные летние грозы.
После свадьбы Дмитрия Петр и Каамо переселились в небольшой домишко, который по дешевке уступил Бозе. Домишко был дрянной, дырявый, но с хорошим, хотя и запущенным садом и добротной конюшней. Хозяйство вел Каамо и вполне с ним справлялся, тем паче, что раза два в неделю непременно наведывалась Марта и, всегда напевая что-то, проворно и весело расправлялась с бельем, полами и прочей трудообильной работой по дому.
Каамо начал читать, его тянуло ко всему печатному, и вопросы, выскакивающие из каждой книжной строки, не давали парню покоя и обрушивались на Петра. Мир молчалив лишь для нелюбознательных, но попробуйте выяснить у него что-нибудь — он загадает еще сотню загадок, попросите ответа на них — он запоет и загрохочет на тысячи голосов, они будут волшебно манить, и звать, и заколдованный ими человек отдаст себя во власть сладкого таинства познания. Каамо задавал первые вопросы, но — уже задавал.
Петру нравилось возиться с юным приятелем. Впрочем, в этом, может быть, было и некое эгоистическое побуждение: объясняя или пересказывая ему что-либо, он одновременно сортировал и упаковывал получше и свои знания. Сетуя на бессистемность собственного чтения, он хотел, крут интересов Каамо направить в какое-то русло. Теперь Петр все чаще заказывал Деккеру определенные книги, и, чтобы не потерять постоянного покупателя, книготорговец усердно старался выполнить все его просьбы.
Двадцать девятого декабря Петр появился в книжной лавке уже перед самым ее закрытием. Деккер, стоя на лестничной приступочке у полки с книгами, разговаривал с каким-то посетителем о частном римском праве и довольно бойко сыпал латинские слова и изречения.
— Одну минутку, господин Кофалеф, сейчас я займусь с вами... Вы не знакомы? Позвольте представить вас друг другу. Интеллигентных людей не так уж много в нашем городе...
— Терон,— назвал себя посетитель, листавший старинную, в кожаном переплете книгу, и, протягивая руку, бросил на Петра быстрый, внимательный взгляд.
Его плотную, крепко сбитую фигуру облегал сюртук, па голове, чуть, набекрень, сидел шелковый цилиндр. Левый глаз чуть помаргивал от нервного тика. Представившись, Терон тут же вновь уткнулся в пожелтевшие, сухо шуршащие листы.
Петр слышал об этом человеке, адвокате, с недавних пор ставшем в Йоганнесбурге известным. Явившись в редакцию одной из английских газет, издающейся на средства местных дельцов, Терон исхлестал редактора плетью за оскорбительную для Трансвааля статью. Газетка эта славила свободное предпринимательство и не скупилась на ругань в адрес буров — «туповатых, безграмотных крестьян, не понимающих благ современной цивилизации, закосневших в примитивных способах производства».
«Этот может»,— уважительно подумал Петр, поглядывая на грубоватое и решительное лицо адвоката.
Понимая, видимо, что обошелся с новым знакомым не очень вежливо, Терон посмотрел на книги, которые листал Петр, и поинтересовался — не из любопытства, просто так, для разговора:
— Занимаетесь экономическими науками?
— Самообразование.
— Служите?
— Горный мастер на прииске Бозе.
— А! — Глаза Терона перестали быть равнодушными.— У старого Артура? Он, говорят, затевает новое дело на Олифант - ривер?
— Нет,— покачал головой Петр,— не затевает. Пустые разговоры... Какие-то крики послышались вдруг на улице, глухо ударили далекие
выстрелы, потом еще — и зачастили.
— Что-то серьезное? — сказал Деккер и начал поспешно спускаться с лестнички.
Терон выскочил за дверь магазина, схватил за плечо пробегавшего мимо бура:
— Что за пальба, братец, не знаешь?
— Похоже, этот родсовский выкормыш Джемсон. Были слухи, что он со своими полицейскими ворвался в республику из Бечуан - ленда. А тутошние уитлендеры подняли бучу здесь.
— Что ж,— спуская руку, негромко сказал Терон,— этого можно было ожидать.
— Вы думаете, это серьезно? — встревожено, спросил Деккер с порога.
— Когда дело касается золота и власти, оно всегда серьезно... Ну-с, я пойду. Мои пули давно просили хорошей цели.— Небрежно приподняв цилиндр, он удалился быстрым шагом.
— Там, где пули, книготорговцам всегда убыток,— грустно сказал Деккер.
— Я заеду к вам завтра,— крикнул Петр, вскакивая в седло. Ни завтра, ни послезавтра он не приехал...
Для буров удар был неожиданным. «Повстанцам» удалось даже захватить несколько предприятий и занять выгодные позиции. Мятеж, подготовленный тайными агентами Родса, привлек, прежде всего, наиболее богатые круги английской буржуазии в Иоганнесбурге; недаром впоследствии его называли «революцией капиталистов». Он «совпал» с атакой большого, до зубов вооруженного отряда Линдера  Джемсона.
Как выяснилось позднее, «восстание» было назначено на 27 декабря. В последний момент главный дирижер Сесиль Роде перенес его на 6 января будущего года, но тут плохо сработала какая-то шестеренка в большой, хорошо смазанной машине: Джемсон с отрядом полиции перешел границу в старый срок и ударил по Йоганнесбургу двадцать девятого декабря.
Окрестные буры встали под ружье. Командование принял, Пит Кронье, храбрый, вспыльчивый, упрямый генерал. Артуру Бозе выпали тяжелые дни: он был фельдкорнетом, офицером на случай военных действий, в подчинении его находилось около двухсот человек... Трансвааль делился на дистрикты — округа, и мужчины — бойцы каждого округа — составляли коммандо. Возглавляющие их комманданты назначали фельдкорнетов, а по выбору фельдкорнетов назначались капралы, начальствующие над небольшой, до пятнадцати человек, группой.
По законам республики, иммигранты, жившие в Трансваале менее двух лет, от несения военной службы освобождались. Жившие дольше принимались на службу только по добровольному желанию. Петр и Дмитрий жили среди буров два с половиной года. Впрочем, мобилизация не была объявлена. Тут уж браться за оружие или нет — было дело совсем добровольное. Они взялись.
Якоб Мор исчез куда-то. После забастовки он стал совсем нелюдим и ожесточен. В дни свадьбы Беллы Мор заперся в своем домике и пил горькую до беспамятства, потом снова вышел на работу — исхудавший, с припухшими веками, неумытый. Сухой, весь словно начиненный электричеством, он угрюмо бродил по штрекам шахты, лишь иногда взрыки-вая на рабочих. Что-то еще удерживало его на руднике. А теперь он исчез. Петр был почти уверен, что Мор с мятежниками...
В ночь на первое января Артур Бозе получил приказ выдвинуться со своими бойцами на западную окраину города, наутро там предстояла схватка. Помолодевший, энергичный, седой гигант громогласно отдавал распоряжения. Сгрудившиеся на рудничном дворе конные бойцы пришли в движение.
— Питер, тебе я поручаю охрану прииска.
Петр нахмурился: это по плечу и старому Вейдену. Бозе отвел его в сторонку.
— Ты зря обижаешься, Питер.— После свадьбы Дмитрия хозяин перешел с Петром на «ты».— Я тебе вверяю самое дорогое для меня. Уже несколько моих друзей в эти дни лишились приисков. Собаки-англичане просто-напросто привели их в негодность. Пара добрых зарядов динамита — и начинай все сначала... Золото я убрал из конторы, припрятал в доме, там тоже выставь надежный караул... Я тебя оставляю здесь еще и потому, что негритосы слушают тебя. Если понадобится, они за тобой пойдут хоть в пекло... Надеюсь, Питер.— Бозе протянул ему руку...
Душная мокрая ночь медленно ползла над Африкой. Притушив фонарь, Петр стоял на пороге рудничной конторы. В черной тьме слышались лишь всплески ливневых ручьев да сильный однообразный шорох дождя.
«Вот и еще одно Новогодье,— с негромкой, приглушенной грустью подумал Петр.— Над Березовским-то сейчас снег да мороз, в домах елочки рождественские, по улицам ряженые колобродят... Эх, Петро, и когда ты увидишь снова родную матушку-землю? Неуж весь век вековать на чужбине?..»
Чья-то темная фигура вынырнула из тьмы. Каамо?.. Он. Зашептал тревожно:
— Там конные. Много. Двадцать. Или тридцать. Спешиваются.
— Где?
— За шахтой.
— Беги к Секе, потом к Самсону. Пусть Самсон со своими парнями заходит от камнедробилки, а Секе присоединяется к тем, что караулят вход в шахту... Все понял?
— Все понял.— Каамо исчез.
Петр огляделся. Тьма. Только послышалось—или почудилось? — фырканье лошади. Петр шагнул в дождь и резко свистнул.
— Мы здесь, масса Питер,— откликнулся кто-то из негров, притаившихся под навесом у вашгердов.
И почти сразу же кто-то еще окликнул его:
— Мистер Кофалеф, минутку...
Петр задержал шаг, повернулся на голос, и тотчас совсем близко грохнул выстрел, сверкнуло пламя у дула, Петр слышал, как пуля пробила его шляпу.
В два прыжка он очутился на пороге конторы и вбежал в дом. Стреляли из-за дальнего угла. Петр пробежал первую комнату и метнулся к дальнему окну во второй. Как раз в этот момент стекло хряснуло, со звоном посыпались осколки, и кто-то, просунув в комнату канистру, начал выливать из нее жидкость. В нос хлынул запах керосина.
У окна шевелились трое. Почти не целясь, Петр выстрелил из револьвера, смаху выбил сапогом раму и выпрыгнул из окна. Он сшиб кого-то. У самого лица качнулось револьверное дуло. Петр стремительно присел, а потом сильно ударил головой в живот стрелявшего.
Диверсантов оказалось не трое, а четверо. Двое уже валялись на земле. Петр почти в упор выстрелил в третьего, и в этот миг его ударило что-то в левое плечо. Пуля!
— Ты не уйдешь от меня, русская морда! — услышал Петр тот же голос, что окликнул его минуту назад, и понял, чей это голос.
Пригнувшись, он рванулся в сторону, вторая пуля взвизгнула рядом, Петр прыгнул на Мора и со всей силы ударил по руке, держащей револьвер. Мор охнул от боли и выхватил нож. Вдруг кто-то обхватил Мора сзади, он упал, два тела покатились по мокрой земле.
— Я держу его, Питер! — задышливо, но звонко прокричал Каамо.
Один из лежавших начал приподыматься — Петр пнул его, тот свалился опять. В темноте пыхтел и бился клубок из двух тел. Ни стрелять, ни ударить. Петр все же бросился к ним. И в этот момент Мор, извернувшись, вскочил, ногой отпихнул Каамо, с хрипом выдохнул воздух и прыгнул в темень. Петр выстрелил вслед наугад.
За шахтой гремела стрельба. Ковалев побежал туда. — Они удирают! — услышал он голос Самсона.— Бейте их, парни, бейте!
Громко, взвизгивая от боли, заржала раненая лошадь.
— На дорогу! — где-то во тьме крикнул Мор.
— Отсекайте дорогу! — закричал Петр и кинулся на голос Мора. Его шатало, голова кружилась.
Налетчики исчезли в ночи.
Изабелла перевязала Петру плечо, предложила парию лечь, но он, стараясь не морщиться от сильной туповатой боли и немножечко гордясь своим молодечеством, сказал, подражая читанному где-то:
— Пустяки, царапина,— и снова пошел на рудничный двор, где гомонили взбудораженные негры.
Стычка стоила жизни двум защитникам рудника и одному англичанину, убитому пулей Петра.
Весь день из города слышалась пальба.
Отряд Бозе вернулся второго января. Буры были взвинченными и веселыми: мятежников разбили, отряд Джемсона окружили в Крюгерсдорпе и пленили вместе с главарем.
Дмитрий — в грязной одежде, с багровым кровоподтеком на скуле — осторожно обнял Петра, кивнул на подвязанную руку:
— Сильно тебя?
— Скользом.
— Должно, все же туго тебе тут пришлось,— сказал Дмитрий, сочувственно поглядывая па друга. Лицо Петра резко осунулось и побледнело, покрасневшие глаза блестели.
— Да нет,— отмахнулся Петр.— Знаешь, Митя... А ведь я человека убил. Пальнул — и убил.
— А не ты его, так, может, он бы тебя. Драка — дело такое. Я тоже много стрелял, не знаю, попал в кого, нет...
Клубились па западе черно-лиловые тучи, кружились над вельдом, готовые обрушить грозу.


Продолжение следует