1966 №8

Часть третья
ТРАНСВААЛЬ В ОГНЕ
Битве продолжаться!
1.
На южном склоне безымянного холма на левобережье реки Клип, обычно бурной, норовистой, а в этот осенний месяц май пересохшей и сникшей, стоял одинокий баобаб. Молния развалила толстый ствол на¬двое, и теперь баобаб засыхал. Корни его еще цепко держались в земле и жадно пили влагу, и трепетные листья на ветвях упрямо тянулись к солнцу и под напором холодного ветра роптали сердито и дружно. Но сил гнать влагу от корней к листве становилось все меньше; баобаб засыхал, скоро листьям уже невмоготу противостоять лихому ветру, и они, побуревшие, безжизненные, отпадут и полетят на землю.
Под этим деревом стоял президент Крюгер. Он приехал, когда у Бота закончился кригсраад, и пожелал сразу же взглянуть на позиции. В не¬скольких шагах за Крюгером замер Луис Бота, остальные генералы и комманданты почтительно толпились чуть поодаль; лишь Якоб Деларей небрежно прислонился к стволу дерева.
Президент был хмур и молчалив. Широкие массивные плечи его опустились, она ссутулился, заложив руки за спину; трубка, зажатая в зубах, потухла. Крюгер забыл о ней, неотрывно глядя прямо перед собой. Там, вдали, были английские позиции.
После захвата Блюмфонтейна лорду Робертсу пришлось вначале не¬сладко. Сильно потрепанная армия оккупантов более месяца зализыва¬ла раны. Госпитали были переполнены. Кроме всего прочего, навалился тиф. Когда английские войска двинулись из Блюмфонтейна на север, они оставили в тылу почти пять тысяч тифозных больных. Но армию попол¬нили свежими силами — теперь под командой лорда Робертса было семьдесят тысяч человек при 180 орудиях, не считая 55 тысяч солдат Буллера в Натале. Третьего мая пал Брандфорт, двенадцатого — Крон¬штадт, семнадцатого мая буры сняли осаду с Мэфекинга: они боялись окружения, достаточно было урока Кронье.
Громада английской армии нависла над Ваалем. Несколько дней назад он форсировала его под Веринигингом. Войска Луиса Бота, но¬вого трансваальского главнокомандующего, отойдя, расположились на горных отрогах вдоль левого берега реки Клип, южнее Йоганнесбурга. К ним присоединились коммандо с нижнего течения Вааля и подоспев¬шие от Мэфекинга две тысячи бойцов генерала Деларея, занявшие обо¬рону юго-западнее Йоганнесбурга.
Несколько дней подряд в Претории заседало исполнительное собра¬ние республики. Решался вопрос: быть или не быть, продолжать битву или сдаваться?
Спор был длительным и ожесточенным. Биллем Шальк Бюргер, пос¬ле смерти вице-президента Жубера в конце марта занявший его пост, настаивал на окончании военных действий. Угрюмый и неразговорчивый, он вдруг стал необычайно красноречив. Его длинная тощая фигура ме¬талась между президентом и членами собрания, круглая черная борода тряслась:
— Это погибель! Сопротивляться столь могущественному против¬нику — погибель!
Крюгер больше молчал, не говорил ни «да», ни «нет».
В конце концов, стали склоняться к решению, известить Англию, что Трансвааль сдается «под протестом». Тогда, прежде чем голосовать, президент напомнил:
— Мы связаны единым договором с республикой Оранжевой реки, и не пристало принимать важное решение, не поставив об этом в изве¬стность союзника.
— Какого союзника? Где он? — подскочил Бюргер.— Оранжевой республики уже не существует. Она пала, она раздавлена, мы остались одни!
— Отнюдь,— отвердевшим голосом возразил Крюгер.— Верно, что землю Оранжевой республики топчут оккупанты, но республика не пала. Ее граждане продолжают борьбу за свободу. Армия Христиана Девета,— вы все прекрасно это знаете,— храбро действует в тылу англичан, нанося им урон за уроном, и в рядах ее сражается президент Штейн. Я считаю, что не посоветоваться с ним мы не можем.
Теперь члены исполнительного собрания поняли: дядя Поль в душе против сдачи, дядя Поль на что-то рассчитывает. Полетели гонцы, заработали гелиографы.
Штейн примчался в Преторию потрясенный и гневный. Он кричал на Бюргера:
— Вы трус и потакатель англичанам! Еще ладно, что бог услышал мои молитвы, и господин президент Крюгер не назначил вас главно¬командующим... Зачем вы слушаете его, господа? Не мы ли говорили всем: победа или смерть?! Или у буров Трансвааля не тот же порох в патронах, что у буров Оранжевой? Или нет у вас генералов, подобных нашему Девету?.. Я горячо протестую против позорной сдачи англича¬нам. Я заклинаю вас: будем бороться, победа или смерть!
Исполнительное собрание решило: войну продолжать, спешно начать эвакуацию из Претории государственных учреждений, вывоз ценных бумаг и боевых припасов по железной дороге на восток, перенеся рези¬денцию правительства в Махадодорп.
Сразу же после этого заседания Крюгер выехал к Луису Бота.
И вот он стоял под одиноким баобабом, хмурый, сутулый, и смотрел, упорно и неотрывно смотрел на позиции англичан, переступивших его родной Вааль.
— Здесь опасно, господин Крюгер, — сказал Деларей.— Дерево — превосходный ориентир для артиллеристов.
Крюгер не повел и глазом. Словно не слышал. Англичане неспешно и деловито передвигались за прикрытием ред¬кой мимозовой рощи. Переходя в рост, меняла диспозиции пехота.
На рысях прошли два эскадрона уланов. Из глубины подтягивались артил¬лерийские батареи. Окопов нигде не было видно. Англичане не собира¬лись обороняться.
— Бота,— негромко позвал президент, и все насторожились и при¬двинулись поближе; главнокомандующий стал рядом с Крюгером.— Ук¬репляйтесь основательнее, Бота, насколько успеете. Вы должны выиг¬рать время для эвакуации столицы. А там...— Он трудно помолчал.— Я очень рассчитываю на помощь из Европы. Всевышний не должен оста¬вить нас одних. Пусть вера в светлое провидение и боевой дух буров помогут вам выстоять, генерал.
Он отвернулся, наконец, от вражеских позиций, сказал устало и глухо:— Идем к вам, генерал, потолкуем подробнее.— И, поклонившись коммандантам, стоявшим в сторонке, тяжелой, но твердой поступью на¬правился к расположению штаба.

2.

Петра Ковалева взволновала, пожалуй, не сама встреча с президен¬том после кригсраада, не слова Крюгера, обращенные к Бота,— взвол¬новали вид старика и тон его речи. Были в них безмерная усталость растерянность и боль простого, обыкновенного смертного — не главы государства. И, может быть, впервые за эти месяцы, полные ратных за¬бот и тревог, Петр с особенной ясностью ощутил: бурские республики обречены... И тут же, почти подсознательно — не столько умом, сколько сердцем, всем нутром своим, душой — понял, что с бурами он будет стоять до конца. Если раньше возникали какие-то сомнения и раздумья,— чего, дескать, я-то, русский, ввязался в эту заваруху? — теперь этим сом¬нениям не позволит появиться чувство, которое подчас сильнее опасли¬вого рассудка. Совесть не позволит: особого устройства русская совесть.
Кинув повод коня в руки Каамо, Петр, все еще задумчивый, напра¬вился к своей палатке, не примечая хитрых и довольных улыбок буров вокруг. Пригнувшись, он привычно поднырнул под полог, в теплую по¬лумглу палатки и... охнул, нежданно сжатый в богатырских объятиях.
— Митьша?!
— Я, Петро, я!
Глаза Дмитрия влажно блестели. Друзья тискали и похлопывали друг друга, заглядывали один другому в лицо любовно и нежно, потом снова тискали и похлопывали.
— Ну-ка, айда на свет.
— Айда, погляжу я на тебя, душа окаянная.
Сами того, не почуяв, непроизвольно они перешли на родной язык.
— Каамо! — закричал Петр.— Погляди-ка, какой фрукт явился.
— О-о, Дик?!. Перьмень надо стряпать,— в широчайшей радостной улыбке расплылся Каамо.
Дмитрий сграбастал и его, закружил, подбросил и, поставив на ноги; чмокнул в нос...
— Ну,— чуть оправившись, сказал Петр,— давай рассказывай. Ког¬да приехал-то? Голодный, поди, с дороги?
— Только что перед тобой и прискакал.
— Откуда путь?
— Да с рудника нашего, из Йоганнесбурга.
— Значит, Беллу свою с тестем видел? Туда мы их отправили.
— А как же! — Дмитрий так и расцвел.
— Уже прыгает Артур на своей сломанной?
— Пры-ыгает. Уж и костылек забросил. Только все же сдал старик, не тот уже. Надломился.
— Годы.
— Годы,— согласился Дмитрий.
— Ну, рассказывай.
— Да подожди ты, дай на тебя погляжу... Коммандантом, выходит, стал?
— А что, не гож?
— В самый раз.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись — просто так, беспри¬чинно.
— Дик! — окликнул кто-то.— Ты спрашивал Брюгелей — вон они идут.
К ним приближались Агата Брюгель и ее внук Франс. Его Дмитрий сначала и не узнал: так возмужал и раздался в плечах этот парень. Агата, ссохшаяся, но еще прямая, подойдя, поклонилась и сказала:
— Я уже знаю, Дик, люди передавали, но все же ты расскажи мне, ведь ты был рядом.
— Садитесь, тетушка Агата.
— Нет, Дик. Рассказывай.
Молча, с застывшим лицом, опустив глаза и не подняв их до конца рассказа, выслушала она, как ее муж решил остаться в лагере Кронье, как долгую, тяжелую неделю отбивались они от наседавших англичан, как жгли и крошили лагерь вражеские снаряды, как геройски, спасая жизнь Кронье, погиб Клаус и как принял смерть муж ее Гуго Брюгель. Не шелохнувшись, чуть покусывая губу под пробившимися усами, стоял рядом Франс — ее последняя кровинка, внук. Они и не заметили, как плотным кольцом окружили их боевые друзья павших, бородатые про¬потевшие буры с кирками и лопатами: только что рыли окопы.
— Да! — спохватился Дмитрий.— Я сейчас.— И бросился к палатке.
Он вернулся с роёром, старинным, дедовским ружьем Брюгеля.
— Вот,— тихо молвил Дмитрий.— Ведь он не раз говорил... он хотел, чтобы ружье осталось в верных руках.— И посмотрел на Франса.
— Дай,— беззвучно сказала Агата и протянула прямые, как палки, руки.
Дмитрий бережно подал ружье. Она приняла его и поднесла к лицу. Сухие губы прильнули к шестигранному, запятнанному ржавчиной и кровью стволу.
— Возьми.— Старуха повернулась к внуку, он принял роёр, ее руки бессильно упали.— Спасибо тебе, Дик.
— Спасибо,— как эхо повторил Франс.
Они пошли к своему фургону, и буры, расступаясь перед ними, мол¬чали. Никто не сказал Франсу слов о мести за деда и отца: это все рав¬но, что напоминать человеку, что он должен дышать...
Расходились буры насупленные и сосредоточенные. Через несколько минут уже вдалбливались в неподатливую землю горного склона кирки, вгрызались лопаты, сжатые в мозолистых фермерских руках.
— Мить, ты передохни пока, я пройдусь, посмотрю, как ложементы роют,— сказал Петр.
— Давай, дело командирское, а я к лошадям схожу.
Петр обошел позицию коммандо, еще раз выверил секторы обстрела, уточнил с фельдкорнетами расположение второй и третьей линий око¬пов, заглянул к артиллеристам, потом прошел в лесок, где укрывали лошадей, и часть коногонов отправил на рытье траншей. Всюду люди были деловиты и молчаливы. Небо было ясное, солнечное, а во всем ощущалось приближение чего-то грозного и тягостного.
— Питер, ты велел бы разжечь большие котлы, нагреть воды,— ска¬зал Антонис Мемлинг.— Перед хорошим боем белье бы сменить...
— Рано помирать собрался,— буркнул Петр.
— Помирать, не помирать, а в чистом-то сподручнее.
В суровые эти минуты расплывшееся от улыбки лицо Каамо показа¬лось Петру странным: очень уж оно не соответствовало обстановке.
— Ты чего? — недовольно спросил он, глядя на запыхавшегося дружка.
— Идем перьмень есть.
— Чего-о?
— Русская перьмень. Я сам стряпал. Готова. Дик ждет...
Они устроились у небольшого костерка в лощине за кущей чахлых мимоз.
— По такому поводу и чарку бы можно пропустить,— сказал Петр.
— Даже обязательно! — Дмитрий с готовностью потянулся к фляге.
Прихватывали последние пельмени, когда рявкнул снаряд и зелено¬ватое облако лиддитового дыма вспухло неподалеку. Потом разрывы взметнулись стеной.
— Хорошо, перекусить успели,— сказал Дмитрий, обтирая ложку и пряча ее за сапог...

3.

С утра дул сильный юго-восточный ветер. Он срывался, должно быть, со снежных вершин Катламбы — столько было в нем холода. Но Мориц не взял с собой ни карос, ни куртку: это было бы подозрительно. «Куда это ты направляешься, Мориц?» — спросили бы у него, заметив теплую одежду. А знать, куда, не должен никто.
Повертевшись возле дома, Мориц юркнул в конюшню, выглянул от¬туда,— никто за ним не наблюдал,— и перебежал к каретному сараю. Обогнув его, он крадучись двинулся по оврагу к дальнему его концу, где росла старая смоковница.
У смоковницы еще никого не было. Мориц затаился в высоком сухом бурьяне. Лучше немножко померзнуть, чем опоздать: господин Мор ждать не любит и, хотя он ходит сейчас без палки, кулаки у него по-прежнему крепкие.
Мориц дрожал. Не только от холода, больше от другого — от страха, от опасности и напряжения. Он негр неглупый, он понимает, что если не сегодня, так завтра англичане ворвутся в Йоганнесбург, и тогда все волнения кончатся, и господин Мор выдаст ему обещанную награду. «Купишь себе дом»,— сказал он Морицу. Нет, Мориц похитрее, и дома ему мало. Он будет иметь свою лавку. Вот так. Он станет ходить в шелковом цилиндре, как сам президент, и даже заведет себе слуг. Эта дрянь Марта будет снимать с него башмаки, и весь поселок будет ему кланяться. О, Мориц совсем неглупый негр, он сумеет устроить свою жизнь, только дайте ему, господин Мор, те фунты стерлингов, что были обещаны!
Послышались осторожные шаги. Из кустов вышел Мор и с ним какой-то незнакомый белый — угрюмый рябой парень с черным платком на толстенной красной шее. Мориц поспешно вынырнул из бурьяна и сог¬нулся в поклоне.
— Ну? — сказал Мор, прищуриваясь на него.
— У меня все в порядке, сэр,— еще раз поклонился Мориц.— Вчера они заложили в шахту динамит, сэр, только я пробрался туда и вот что сделал.— Он вытащил из-за пазухи изрядный кусок запального шнура.— Я обрезал его у самого заряда, сэр.— Мориц смотрел на повелителя преданными собачьими глазами. Он ждал похвалы.
— Дурак,— сказал Мор — Это могут заметить. Просто надо хоро¬шенько смочить шнур, в шахте воды хоть отбавляй. Понял, образина?
— Понял, сэр,— усердно закивал Мориц.— Я так и сделаю, сэр. Се¬годня ночью...
— Вот этот джентльмен,— перебил его Мор, кивая на рябого,— бу¬дет твоим начальником. Только, если он появится на руднике, сделай вид, будто не знаешь его. А если он тебе понадобится, если что срочное, беги сюда и воткни вот тут любую палку. Понял?
— Понял, сэр.
— Награда от тебя не уйдет.— Мор осклабился.— Ну, а струсишь и завиляешь перед Бозе хвостом — помни: этот джентльмен,— он легонь¬ко похлопал рябого по плечу,— придушит тебя. Или пристукнет. У него это хорошо получается.
Рябой кивнул. С очень серьезным видом.
— А теперь можешь убираться.
Мориц метнулся в бурьян. Но вовсе не затем, чтобы оставить тех вдвоем. Он давно смекнул, как полезно знать, что говорят люди — и твои враги, и друзья,— когда не видят тебя. Поэтому-то, метнувшись в бурьян, он бесшумной змеей вернулся, чтобы подслушать, о чем будут толковать белые.
Они грелись виски из фляги. Потом Мор сказал:
— Я пойду, еще много дел. Смотри, не зевай тут. Имей в виду, у меня с этим Бозе особые счеты. Я совсем не обижусь, если ты невзначай, в заварушке, пошлешь старикана на тот свет.
— Можно,— мрачно согласился рябой, мрачность его была, как вид¬но, прирожденной. Предложение Мора, похоже, понравилось ему.
— Но рудник, повторяю, должен остаться целехоньким. Я, пожалуй, подкину тебе сверх договоренного, ты уж постарайся.
— Этот черномазый не подведет?
— Не подведет. Он сообразительный, знает, на кого работать. Толь¬ко сам-то ты не плошай.
Мориц за эти слова, пожалуй, расцеловал бы противную рожу Мора.
— Ну ладно, я буду недалеко и навещу тебя.— С этими словами ан¬гличанин скрылся в поросли кустарника.
Рябой остался один. Он сидел, уставившись в землю, и, должно быть, мог просидеть так хоть вечность. Морицу здесь делать было больше нечего...
День тянулся медленно. Мориц старался не спускать глаз с Бозе. Старик томился бездельем. Он то присаживался за библию, то бродил, прихрамывая, по комнатам, то выходил на рудничный двор, сердито ерошил совсем побелевшую бороду и зачем-то смотрел на небо. «Смот¬ри, смотри,— думал Мориц,— молись своему богу, это нужно, потому что скоро рябой отправит тебя прямо к нему».
На дворе дежурили трое — мулат Самсон с двумя парнями-неграми. У Самсона было ружье, у парней дубинки. Они мерно прохаживались или сидели под навесом у вашгердов и курили табак, разговаривая о чем-то.
Молодая хозяйка шила в своей комнате. С ней была и гостья, фрау Петерсон. Они все время шептались и пересмеивались — похоже, о бу¬дущем внуке Артура Бозе. Марта сновала по дому. Бозе оставил ее тут, как хотел того зять, и теперь Марта стала Изабелле чуть ли не под¬ружкой. Мориц с каждым днем ненавидел ее все больше.
Стали накрывать стол к обеду.
— Мориц, принеси на кухню воды,— распорядилась Марта. Сволочь, она командует! Ладно. Ты у меня еще заверещишь!
— Можно?.. Вот зашел навестить...
Это Клаас Вейден. Он каждый день приходит к обеду. Совсем смор¬щился и повосковел, только нос красный, волосы повылезли, голосок стал тощим, а туда же — нацепил кобуру с револьвером, вояка!
— Мориц, ты принесешь, наконец, воды?
Сволочь, сволочь. Сейчас как раз бы только и вострить уши: хозяин с Вейденом начнут болтать и что-нибудь да выболтают важное - а тут беги за водой... Мориц схватил бадью и, громыхнув ею, выскочил за порог. Когда он вернулся, они все еще не сели за стол. В чем дело? Ах, вот оно что — пожаловал этот сморчок Секе. И, видимо, с какими-то новостями: все сгрудились возле него растревоженные, обдумывают что-то.
— Ну ладно,— сказал, наконец Бозе,— хоть и неизвестно, какой это пес обрезал запальный шнур, скажем ему спасибо. Разом все яснее ста¬ло. И вот что я решил. Все равно не миновать нам прихода англичан и все равно — завтра подрывать шахту или сегодня. Англичанам я рудник хоть как не отдам. Будем рвать сегодня. Немедленно! — Борода у него встопорщилась, голос окреп, сейчас Артур Бозе походил на прежнего здоровяка.— Вейден, забирайте Секе и еще раз проверьте заряды, цели¬ком смените шнур — и начнем. Чему быть, тому быть.
Мориц медленно, скованно пятился от двери. Ноги стали деревянны¬ми. Надо бежать. Они могут схватить его. Надо бежать, скорее, бежать к рябому, воткнуть палку — тревога!
Госпожа Петерсон спросила что-то, и опять раскатился бас хозяина:
— Я, конечно, догадываюсь, чья подлая рука сотворила это.
— У господина Вейдена все время было подозрение,— вставила Марта.
Мориц прыгнул в дверь. К сараю, в овраг, скорее!..
Никакой палки втыкать не понадобилось. Рябой парень сидел на ме¬сте, посасывал из бутылки бренди. Мориц, захлебываясь, поведал но¬вость.
— Не трясись,— сказал рябой.— На-ка отхлебни.
Горло ожгло, Мориц поперхнулся, но скоро дрожь, и верно, прошла.
— Торопиться не будем.— Парень допил то, что оставалось.— В шах¬ту есть второй ход. Так?
— Им теперь не ходят, сэр.
— Ну и расчудесно.— Туповато - мрачное выражение его лица не ме¬нялось.— Ты пройдешь к этому ходу и, как услышишь мои выстрелы,— бросайся и режь шнур. Потом раскидаешь динамит или запрячешь его и сиди, жди, позовем.
Сидеть и ждать — это Морица вполне устраивало. Но если рябого попросту пристрелят? Тогда прихлопнут и Морица. Или парень ждет подмоги?

— А вы, сэр, справитесь один там, наверху?
— Не твоя забота. Твое дело не дать взорваться динамиту внизу, а мы пора¬ботаем наверху.— Он вытя¬нул из-под плаща карабин; на поясе у него были два револьвера.
...Все было готово,
— Давай,— глухо ска¬зал Бозе.
Самсон поджег шнур и побежал к дому.
— Сюда бы Питера,— проворчал старик и не спе¬ша, направился за мулатом.
В этот момент от сарая гулко ударил винтовочный выстрел. Пуля пробила шля¬пу Бозе. Старый бур мет¬нулся в сторону, упал и пополз. Вторая пуля шмякнулась рядом, брызнули острые каменные ос¬колки.
Из дома с револьвером в руках выскочил старикашка Вейден, за ним — Марта.
— Баас, баас! — кричала она.— Мориц побежал в шахту. Там... в старый ход.
Бозе все понял. Вскочив, не думая о пулях, седой гигант бросился вслед за предателем. Уж подземелье-то он знает получше этого лакея... Гады, собственный рудник не дают взорвать!
Наперерез ему с карабином в руках бежал от сарая парень с чер¬ным платком на шее. Вдруг кто-то выстрелил, парень на бегу перевер¬нулся и, распластавшись, замер.
— Видно, я еще не разучился стрелять,— чуть хвастливо и вместе с тем удивленно сказал Вейден, дрожащей рукой пряча револьвер в кобуру.
А лучше бы он его не прятал. Лучше бы он оглянулся. Он бы увидел, как в ворота рудничного двора торопливо вошел Якоб Мор, вскинул карабин, прицелился...
Клаас Вейден рухнул, не успев ни застонать, ни охнуть.
Мор выстрелил по бегущему вдали Бозе, не попал и пустился вдо¬гонку.
Из дома выскочила Белла.
— Что же ты смотришь?! — закричала она на Самсона и вырвала из его рук ружье. Мулат стоял в оцепенении, эта страшная смертная кутерьма парализовала его.
Белла выстрелила в Мора, ружье было заряжено дробью, Мор про¬должал бежать. Самсон, выхватив нож, кинулся за ним. Бозе скрылся в шахте вслед за Морицем.
Мор, запыхавшись, остановился у входа. Оскалив зубы, к нему под¬бегал Самсон. Мор убил его почти в упор.
Теперь на него шла Бел¬ла.
Приглушенный вопль раздался из подземелья. Бо¬зе догнал Морица?..
Вдруг земля дрогнула, что-то ухнуло в ней, загре¬мело. Мора сильно толкну¬ло жаркой взрывной вол¬ной, он упал.
Тот парень не все учел. Может, помешала бутылка? Артур Бозе догнал Морица. У самого заряда.
Белла не видела, как Мор вскочил и побежал, она уронила ружье, глаза ее ди¬ко расширились.
Стало очень тихо. И ста¬ло слышно, как ветер с ше¬лестом сухой травы доносит звуки артиллерийской стре¬льбы. То били английские пушки. Они подкатились уже к самому Йоганнесбургу. Был день 30 мая 1900 го¬да.

Его последний бой
1.
Претория уже перестала быть столицей Трансвааля и доживала по¬следние дни. Перед опустевшим зданием правительства, возле цоколя, так и не поставленного памятника президенту Крюгеру, уныло прохажи¬вались два полицейских. Старые неуклюжие форты щерились пустыми бойницами, орудия из них вывезли. Большинство домов в городе было заколочено. Ветер нес по улицам обрывки бумаг и клочья сена, шеве¬лил каким-то тряпьем, погромыхивал жестяными вывесками брошен¬ных магазинов.
Только на железнодорожной станции еще было шумно и суетливо. Грузили последние эшелоны на восток. Ящики консервов и мешки с ар¬хивными материалами на вокзальной платформе перемежались с боч¬ками рыбы и тюками шерсти. У водокачки валялось два трупа. Это не успели уйти от полицейского снаряда мародеры. Убрать их было недо¬суг. Англичан ждали с часу на час, заслон перед городом был слабый.
Сдав Йоганнесбург 31 мая, Бота двинул свою армию на северо-вос¬ток, к железной дороге Претория — Лоренцо-Маркес: пора было орга¬низовать оборону этой коммуникации, ставшей для буров важнейшей; на ней стояла новая столица Трансвааля — Махадодорп. Войска Деларея отошли на север западнее Претории. Для прикрытия главнокоман¬дующий оставил лишь отряд Йоганнесбургской полиции и коммандо Ко¬валева, передав ему двенадцать пушек.
Боевой арьергард расположился на отрогах Витватерсранда у стан¬ции Ирена. Место было не очень удачное, оно простреливалось с неда¬леких холмов, но выбирать уже было не из чего...
Прихватив с собой Антониса Мемлинга и Каамо, Петр Ковалев объ¬езжал позиции. Надо было договориться о взаимодействии с начальни¬ком отряда Йоганнесбуржцев, уточнить у артиллеристов количество боеприпасов, выбрать наилучшие пути отхода.
День был пасмурный. Облака волочились над самой землей. Взды¬хал и попыхивал на станции паровоз — готовился утащить в Преторию последний железнодорожный состав.
Земляные работы на позициях шли вяло, окапывались буры нехотя. Сказывались измотанность и то, что люди знали: бою быть недолгому, все разно столицы по существу уже нет. Только бы прикрыть отход своих... Может быть, поэтому Петр обратил внимание на бура, который быстро и старательно рыл себе индивидуальный окоп. Поодаль стояла его лошадь; видно, бур был приблудный, решил воевать самостоятельно.
— Почему ваш конь не в укрытии? — подъехав, спросил Петр до¬вольно резко.
Бур выпрямился, отер с лица пот, ответил неохотно:
— А он мне уже ни к чему. Вырою вот себе ямку и отсюда — ни на шаг... Спичка найдется?
Опершись руками на край окопа, он подтянулся и сел, доставая из штанов трубку. Одну ногу ему заменяла деревяшка. Что-то знакомое почудилось Петру в его лице.
— О, Франс Брюгель! — подъехал приотставший Антонис Мемлинг.— Здравствуй, старина.
— Здравствуй, Мемлинг,— отозвался бур равнодушно.
— Куда же ты со своей культей?
Брюгель недовольно покосился на него, огрызнулся сердито:
— Стрелять я не культей буду.
И тут Петр, вспомнил, где видел его. Это был хозяин того постоялого двора, в котором Петр останавливался в свой первый приезд в Пре¬торию.
— Вы не брат Гуго Брюгеля? За Франса ответил Мемлинг:
— Брат, родной брат.
— Здесь жена Гуго и его внук.— Франс неопределенно похмыкал.— Может, хотите их повидать?
— Зачем? Пусть они делают свое дело, я сделаю свое.
— Вы один приехали сюда?
— Я-то один, да таких, как я, наберется здесь сотни две. Приглядевшись, Петр заметил, что, и верно, буры на склоне этого и соседних холмов незнакомые. Так же деловито и спокойно, как Брю¬гель, они готовились к своему последнему бою на подступах к родному городу.
— Антонис, поговори с людьми. Человек сто надо бы перевести на левый фланг, там у нас жидковато.
— Переведу, коммандант.— Мемлинг тронул коня.— До свиданья, дядя Франс.
— Прощай, Антонис.
Петр молча поклонился и отъехал...
Разговаривая с артиллеристами, он шагах в пятистах от батареи увидел санитарные палатки. Откуда им быть? Медиков с его коммандо не было.
— Это русские из санитарного отряда,— объяснил один из артил¬леристов.— Доктор Иван.
«Давыдов»,— смекнул Петр.
У палаток его встретила Елена Петровна, обрадовалась:
— Петр Никитич? Славно-то как! Мы вас так часто поминаем с Иваном Николаевичем.— И пожаловалась: — Упрямец, ох, какой он упрямец. Ведь наши все уже собираются домой, указание получено, выехали из Претории вместе с правительством Крюгера. А Давыдов уперся — жаждет, видите ли, защищать уже павшую столицу.
Жаловаться-то она жаловалась, а втайне, видать, гордилась. В ближней палатке негромким сипловатым голосом кто-то напевал по-русски:
Сынов у меня семеро,
Двоих уж нет в живых, -
А за свободу борются
Пять юных остальных
Трансвааль, Трансвааль, страна моя,
Горишь ты вся в огне...
Откинув полог, из палатки выглянул Давыдов с недомотанной лентой бинта в руках, и тут же, на полуслове оборвав песню, бросился к Петру:
— Здравствуйте, голубчик! Что же это вы земляков забываете? — Протянул руку и Каамо: — Мое почтение, наш юный друг. Извините, по - русски - то, чай, не понимаете.
— Кто не понимать? — Каамо даже обиделся чуток.— Я понимать. Земляк — Россия. Друг. Я перьмень уметь стряпать.
— Ей-богу? — удивился Давыдов.— Молодчина!.. Елена Петровна, чем будем потчевать гостей? «Перьмень» мы едва ли сообразим, а вот что-нибудь попроще...
— Не беспокойтесь, Иван Николаевич, не до угощений,— сказал Петр.— Мы ведь мимоходом. Увидал я палатки ваши — удивился. Как это вы здесь очутились?
Давыдов нахмурил белесые бровки:
— Чему ж тут, батенька, удивляться? Я врач военный. Где бой...
— Но ведь ваш санитарный отряд,— перебил Петр,— готовится к отъезду на родину.
— Однако-с, еще не уехал, и догнать его я всегда успею.
На станции прощально взревел паровоз и, отдуваясь, тронул поезд — лязгнули буфера, застучали колеса. Елена Петровна замерла, прислу¬шиваясь, потом снова принялась бесшумно и сноровисто хлопотать по своему санитарному хозяйству. Давыдов тоже прислушался и повторил:
— Успею.— Круто меняя тему, сказал уже с улыбкой:— А приятно все же от негра, в далекой Африке, услышать русскую речь.
Каамо его понял.
— Я русски разговаривать другом. Петыры, Димитыры разгова¬ривать.
— Кстати,— повернулся Давыдов к Петру,— столько я наслышан о вашем Димитрии, а вы так и не удосужились, милейший, познакомить меня с ним. Сожалею весьма.
— Что поделаешь, Иван Николаевич? Не всегда мы вольны распо¬рядиться собой и своим временем. Дмитрий наш недавно вернулся... из странствий. А позавчера вот привез жену из Йоганнесбурга. Ее отец взорвал свой рудник и сам взорвался. Дмитрий теперь подле нее.
Они помолчали.
— Да,— раздумчиво и сдержанно сказал Давыдов,— война,— и, на¬хмурившись и, видимо, забывшись, начал бубнить все ту же песенку:
Под деревом развесистым Задумчив бур сидел...
— Что это такое вы все напеваете? — заинтересовался Петр.
— А?.. Да так, знаете, привезли из России. Всех-то слов я не запом¬нил, от коллег мельком слышал. «Трансвааль Трансвааль, страна моя!..» Вот, поди, ж ты — такие слова, а рождены где? В России! Примеча¬тельно?
Елена Петровна, возле палатки протиравшая хирургический инстру¬мент, откликнулась негромко:
— Отзывчивое у России сердце. До всех народов — нашему дело есть.
Каамо напряженно вслушивался в разговор.
— Ну, хорошо.— Петр чуть прихмурился; пора было перейти и к делу.— На случай нужды достаточно у вас фургонов и быков?
— Вполне, Петр Никитич.
— Смотрите, а то я думаю свои отправить в тыл... Отходить вам на Рейтон, к железной дороге. К той.— Он махнул на восток.— Это миль двадцать пять отсюда. Пришлю посыльного — сразу же снимайтесь. Он и проводником вам будет.
— Уже заранее настраиваетесь этак?
Петр, было, усмехнулся, потом сказал очень серьезно:
— Без этих... фокусов, Иван Николаевич, без самовольничанья. Ну, счастливо вам! Двинулись, Каамо.— Он легко вскочил в потертое, лос¬нящееся седло.

2.

Противник начал накатываться с северных склонов Витватерсранда, нацеливаясь на Преторию, еще 4 июня. Передовые брандвахты Ко¬валевского коммандо обстреляли его и отошли, стальных гостинцев на¬ступавшим добавили артиллеристы — и англичане замерли, надумав, видно, отдышаться перед решительным броском на столицу трансваальцев.
На рассвете пятого Петр был уже на ногах. Свою палатку на эту ночь он ставить не разрешил и спал с товарищами на позиции, при¬вычно завернувшись в карос. К утру, правда, он продрог, и баклага горячего кофе, которую раздобыл где-то Каамо, пришлась очень кстати.
Лишь отогревшись полудюжиной добрых глотков, он с подозрением глянул в довольную физиономию дружка:
— Каамо, а где ты это раздобыл?
— Там, в нашем лагере. Петр чуть не подскочил:
— Они все еще там? Антонис! Мемлинг! Скачи к обозу и самыми последними словами обругай своего любезного дядюшку. Ведь мы же с ним договорились, чтобы к утру не оставалось ни одного фургона!
— Ну да! — Антонис поручением был явно недоволен.
— Питер, ты, что, не знаешь: Мемлинги, они все такие,— добродуш¬но съязвил кто-то из буров.
— Какие такие? — заворчал Антонис.— Мемлинги всегда держат слово. Раз дядюшка обещал, я уверен, фургонов там уже нет. Каамо, ты, я думаю, чего-то врешь.
— Я не, вру, и вы не врете. Когда я, уезжал оттуда, они все уже собрались в путь.
Снизу на высотку поднимался Дмитрий Бороздин. Он слышал пере¬бранку и, подходя, успокоил спорящих:
— Лагерь снялся. Я проводил их.
— «Их»! — подхватил остряк Ланге.— Он проводил «их». Вы слы¬шали? Я думал, у него одна жена, а он... Сколько же «их» у тебя, Дик?
— Одна жена и двенадцать быков,— не очень уклюже поддержал Дмитрий шутейный разговор.
На лицах появились улыбки. Люди придвигались поближе. Сейчас этот Ланге отмочит какую-нибудь штучку, его не корми, только дай побалагурить да поскалить зубы. Что ж, война любит шутку. Нельзя жить только с насупленными бровями.
— Эге,— сказал Ланге,— тут стоит разобраться поподробнее.— Он явно завлекал слушателей, готовя им какой-то сюрприз.
— Ну, берегись, Дик,— вздохнул Мемлинг.— Я всегда говорил: на шуточки Ланге лучше не отвечать. Вот ты ввязался и теперь выкручи¬вайся.
— Один верзила уже переживает за второго,— подмигнул балагур слушателям.
В это время раздался свист: сторожевые посты предупреждали об опасности.
— Коммандант, они сейчас начнут! — из-за камня на высотке тре¬вожно крикнул молодой Брюгель.
Буры вскочили. Команду «По местам!» подавать было не нужно. Недаром говорится: в бою каждый бур — себе офицер.
Петр выбежал на высотку как раз в тот момент, когда раздались первые английские залпы. Стреляли, как и нужно было ожидать, из-за ближней гряды невысоких пологих холмов; там, видимо, скопилась и пехота. Снаряды падали беспорядочно и неточно. Буры не отвечали. Раздалось лишь два-три одиночных выстрела: видно, кому-то на глаза попался английский арткорректировщик.
Это был еще не бой — только неуверенно разыгрываемая увертюра к нему, но уже возникало где-то внутри, подсознательно, не подчинен¬ное существу Петра, а всецело подчиняющее себе его самого особое чувство боя. Оно, казалось, концентрировало всего Петра в некий ма¬ленький, туго сжатый сгусток энергии и в то же время как бы множило его, делая стоглазым и стоухим. Петр за месяцы войны уже привык к этому чувству и уверовал в него, зная, что оно-то его не подведет.
Нервное его напряжение, конечно, накалялось, но это было хоро¬шее, мобилизующее, именно боевое напряжение. Сегодня, однако, что-то беспокойное, тоскливо-тревожное, что-то мешающее ему поселилось внутри, только он не мог, да и не пытался, разобраться в том, что это такое и откуда.
Шквал снарядных разрывов вокруг нарастал, с минуты на минут нужно было ждать атаки, и Петр поглядывал на своих артиллеристов на весельчака Ланге, который в ожидании грозной минуты сидел у пулемета. Пулеметы в последних сражениях употреблялись нечасто; англичане неохотно вводили их из-за того, что цепи буров были слишком редки, а буры потому, что экономили патроны. О патронах же подумал сейчас и Петр, и, хотя обо всем заранее было договорено с Ланге, о резко свистнул, привлекая его внимание, и, когда тот обернулся, погрозил пальцем, напоминая: без особой надобности не стрелять.
В тот же момент каким-то вторым, третьим или — кто там его раз берет!— двадцать пятым зрением он заметил торопливо перебегающую меж кустов Беллу.
— Стой! — закричал он, и она испуганно присела.— Ты откуда взялась? Где обоз?
— А? — Канонада оглушила ее.
К Белле уже бежал Дмитрий. Они приблизились к ней одновременно. Белла сделала жалостливое лицо и, прикидываясь смиренной, просила не бранить ее. Конечно, из обоза она сбежала. Если бы сразу осталась с ними — они ее немедленно прогнали бы обратно. А сейчас куда прогонят?
Петр рассвирепел, что случалось с ним редко. Лоб у него побледнел, он сказал сквозь зубы медленно и жестко:
— А вот прогоню. И Дмитрия не послушаю — прогоню. Война — это вам не хаханьки  и не бабские штучки.
Белла тоже побледнела.
— Не смей! — крикнула она.— Разве я — «хаханьки» и «штучки» Или ты меня первый день знаешь?
— Все равно,— чуть отходя душой, нахмурился Петр.— Сказано ехать — надо было ехать... Фу, черт, поговорить не дадут! — обозлила он на английские снаряды.
Вдруг резко и всполошно ударили, зачастили винтовочные выстрелы Раскатисто ухнула ближняя из бурских батарей.
— А, бог с вами, разбирайтесь тут! — Петр бросился на гребень высотки.
Дмитрий долго смотрел в милое лицо. Белла тихо улыбнулась.
— Зачем же это ты, Беленькая? — ласково и грустно сказал он. Белла придвинулась к нему.
— Я не хочу без тебя, не могу без тебя.— Она уткнулась головой в его грудь и шепнула русское: — Ми-тя... Ведь ты у меня один.
Глаза у него повлажнели — у такого большого, богатырского мужика. Он качнул головой:
— Не один я,— и бережно положил ладонь на ее живот.
Она подняла лицо, зарылась им в бороду. Где-то там, под подбород¬ком, улыбнулась:
— Ну ладно, не у меня — у «ас ты один. Мы уж с тобой вме¬сте. Пойдем. Ты ведь знаешь: я храбрая и везучая. И разве мне впер¬вой быть в окопах?
— Ох, ты, вояка моя! Гляди, и винтовку ведь прихватила... Ну, идем, коли так.
Следом за ним жена его проворно выбралась на высотку и, как за¬правский стрелок, деловито пристроилась за камнем. Она еще повор¬чала на что-то, совсем по-домашнему, и сердце Дмитрия снова окатили жалость и тепло. Вдруг ему вспомнился снимок в газете, фотография внучек президента Крюгера. Три бравых бурских амазонки стояли с ружьями и с патронташами через плечи возле трансваальского знамени Они, конечно, умели превосходно скакать на лошадях и, наверное, сов¬сем неплохо стреляли, но больно уж модные шляпки красовались на т милых головках... Дмитрий еще раз взглянул на жену и, вытянув губы, шутливо чмокнул воздух. Белла задорно прищурилась, кивнула ему снизу вверх и назидательно потыкала пальцем вперед: дескать, вон куда, воин, надо смотреть.
Вражеские цепи еще катились вниз, в плоскую долинку между ан¬глийскими и бурскими холмами, но стройный первоначальный порядок их уже нарушился. Огонь буров не ослабевал, еще минута — и солдаты ее величества поплюхались на землю, попрятались за кусты и камни, в ход пошли короткие валлийские лопаты.
— Вот как мы их! — Белла обернула к мужу разгоряченное, совсем не женское — девическое лицо.
— Туман, дьявол его забери,— недовольно сказал Дмитрий.
От сырой земли в низинке подымались, чуть поколыхиваясь, беле¬сые непрозрачные космы. Англичанам это было только на руку. Первая атака захлебнулась, но рубеж для следующей придвинулся к бурским позициям.
Торопливо, прямой и подтянутый, прошел мимо Петр; слышно было, как он приказывал Ланге перетащить пулемет поближе к правому флангу. Потом он подошел к Дмитрию, сказал «Покурим, что ли», а присев, принялся писать какую-то записку.
— Питер, это я их остановила,— не без игривости взялась восста¬навливать добрые отношения с ним Белла.
— Я за тебя еще возьмусь,— буркнул Петр, стараясь скрыть улыб¬ку, и, дописав, повернулся к Каамо, который всюду был с ним, как тень.— Пулей на правый фланг, к лейтенанту полиции. Передашь ему в руки.
Каамо кубарем скатился вниз, к лошадям.
Ждать повторной атаки пришлось недолго. Глухо рассыпалась су¬хая и грозная барабанная дробь, зазывно запели трубы, и из тумана выплыли и пошагали нахально английские пехотные цепи. Их встретили дружным плотным огнем.
Однако англичане тоже кой-чему научились у буров. Их цепи тупо шли в атаку, а с холмов открыли прицельный огонь специально отобран¬ные для того стрелки. Пули уложили нескольких буров. Никто не гово¬рит, что бритты стрелять не умеют...
Кто-то шоркнул раскаленным напильником по уху Дмитрия. Разом зажмурившись, он пригнулся и вздернул руку вверх, к голове. Ладонь окровенела. Впрочем, рана оказалась пустяшной — пуля резанула мочку уха.
— Дик, дай патронов,— не оборачиваясь, сказала Белла.
Он кинул ей запасный патронташ и, повернувшись в тыл, заорал:
— Патро-онов!
На правый фланг, где стоял отряд Йоганнесбургской полиции, выле¬тело два эскадрона драгунского толка. Все бурские пушки ударили по ним. Грохот взрывов, выстрелы, вскрики, лошадиный храп — все сме¬шалось.
Была минута, которая казалась последней. Стоило йоганнесбурж-цам дрогнуть — она стала бы последней. Они не дрогнули. Сминая своих же, драгуны повернули вспять. Лишь небольшая кучка их с ка¬ким-то капитаном во главе прорвалась вперед и почти влетела в цепи буров, но, уже беспомощную, ее расстреляли в упор.
Дмитрий прицелился в капитана и выстрелил. Тот обмяк и пова¬лился. Задичавший конь его с пронзительным визгливым ржаньем про¬несся совсем рядом с Дмитрием, волоча застрявшего ногой в стремени седока; серо-зеленый доломан на драгуне был испятнан кровью, голова ударялась   о землю.
Пехотные цепи вновь залегли.
— Дик! — вскрикнула Белла и бросилась к мужу.— Ты ранен?
— Да не, так это...
Она наложила ему повязку, осторожно натянула шляпу и легонько погладила по бородатой щеке:
— Безухий ты мой...
Он отвернулся, забурчал:
— Ты вот что. Давай-ка лучше заранее, верно Петр говорил... Все равно ведь отходить будем.
— Ну-ну,— сказала она, будто уговаривала малыша, и хотела сно¬ва погладить, но он отодвинулся: экие нежности на боевой-то позиции, при людях!..
Остро пахло кисловатой пороховой гарью.
Туман в низинке рассеивался. В зимней высохшей траве почти не видны были залегшие в мундирах цвета хаки солдаты, но заметны, стали орудия, вытащенные на прямую наводку и наспех замаскированные.
Наверное, это было единственно правильным: упредить противника. Петр приказал своим артиллеристам открыть огонь. Англичане не за¬медлили с ответом. Началась пушечная дуэль. В орудийный рев впле¬лась ружейная трескотня.
Как, каким сверхчеловеческим чутьем угадала Белла страшный миг? Коротко, гортанно вскрикнув, она птицей метнулась к мужу — грохнул взрыв, и осколок снаряда, который должен был врезаться в Дмитрия, вошел в нее... Дмитрий подхватил ее, темное блестящее пятно крови быстро разливалось по левому боку. Белла была мертва.
Дмитрий встал, держа ее на руках.
Разве умолкли пушки? Разве перестали стрелять винтовки? Звон¬кая тишина стояла в голове. Медленно плыл перед глазами зеленый лиддитовый дым. Дмитрий шагнул вперед.
Он сделал шаг, второй, третий... Он шел на позицию англичан. Он шел, держа мертвую жену на руках.
— Буры!' — крикнул он исступленно и потом все выкрикивал:— Буры!.. Буры!..
И все шагал вперед—медленно, мерно, яростно.
И пушки умолкли. И винтовки перестали стрелять. Буры и англи¬чане, замерев, смотрели на неумолимо и гневно идущего богатыря.
Один за другим буры начали вставать. Встал Ланге. Встал Антонис Мемлинг. Встал молодой Брюгель. Он оглянулся растерянно и вдруг, сжимая дедовский роёр, тоже шагнул вперед и пошел. И другие пошли.
Это было непонятно и страшно. Молча, без единого выстрела буры шли в атаку. Никогда до этого и никогда потом не было такого: буры шли  в атаку.
Глухой ропот пронесся по английским цепям. Какой-то солдат вскрикнул и бросился бежать. Потом еще несколько. Выхватив винтов¬ку из рук ординарца, загорелый усатый майор прицелился в страшного богатыря и выстрелил.
Пуля ударила Дмитрия в плечо. Он пошатнулся, но продолжал идти. Вторая пуля пробила руку — он продолжал идти.
Буры на ходу начали стрелять.
Еще одна пуля. Она угодила в горло. И это был конец. Уронив го¬лову и прижимая подбородок к груди, Дмитрий скорчился, прикрывая тело Беллы, ноги его подогнулись, он стал валиться, валиться вбок, так, чтобы Белла могла упасть на него, чтобы ей не было больно.
Буры шли все быстрее и стреляли. Английские цепи расстроились и побежали...


Давыдов, медленно и немо отводя окровавленные руки назад, под¬нял голову, плачущими глазами отыскал Петра и тихо сказал по-русски:


— Поздно вы меня познакомили со своим другом. Поздно. Ничего нам уже не сделать.
Но Дмитрий еще жил. Он лихорадочно, очень часто и хрипло ды¬шал, кровь мешала ему...
Какой-то всадник с лету осадил коня у лазаретной палатки и вы¬прыгнул из седла.
— Мне нужен генерал Кофальоф. Буры расступились:
— Питер... Коммандант... Петр стоял окаменелый.
— От генерала Бота,— сказал приехавший и протянул ему пакет.
Почти машинально Петр, вскрыл его и, не понимая значения первых строк, прочел:
«Генералу Питеру Кофалефу.
По получении сего Вам надлежит отойти к Силвертону и занять оборону в ущелье вдоль железной дороги фронтом на юго-запад».
Ниже рукой главнокомандующего, собственноручно, было добав¬лено:
«Поздравляю с заслуженным чином. Трансвааль надеется на Вас.
Бота».
Петр прочел, а глаза его казались бессмысленными.
— Что передать командующему, генерал? — обеспокоено, спросил посыльный.
Тупым деревянным голосом Петр ответил:
— Передайте, приказ будет исполнен.
Дмитрий пошевелился и пытался открыть глаза. Он хотел что-то сказать. Петр порывисто склонился к нему.
— Петро,— понял он.— Это ты... генерал?.. В заводе бы... узнали — Дмитрий захрипел последним хрипом.— Поклонись... там...
Тело его сильно дернулось, он вытянулся, как солдат по извечной солдатской стойке «смирно», губы судорожно сжались. Буры медленно стянули шляпы...

Живые должны бороться
1.
Третий день над долиной Вилге уныло виснут серые зимние облака. Третий день «удит холодный мелкий дождь.
В кухне домика на окраине Бронкхорспрейта Антонис Мемлинг играет с хозяином в карты. Игра обоим осточертела, но после каждой партии хозяин дома, чернявый и морщинистый гололобый бур, неиз¬менно говорит, шепелявя: «Ну, шкинем еще?» — потом неторопливо, долго и старательно тасует замусоленную истрепанную колоду и, попле¬вав на грязные скрюченные пальцы, раскладывает карты. Время от времени оба они посматривают на дверь в комнату и прислушиваются.
У двери недвижно сидит на корточках Каамо. Он сидит так, должно быть, уже не один час. Там, за дверью, его Питер. Питеру плохо. Вот уже полтора месяца ему плохо. Полтора месяца прошло, как погиб Дик, а Питер все еще не может прийти в себя. Ему надо было тогда попла¬кать. Что ж что мужчина,— слезы помогают и мужчинам. Каамо гово¬рил ему: поплачь — Питер не хотел его слушать. Он сделался сам не свой. Другие этого, может, и не замечали: Питер разговаривал с ними, как обычно, и делал все, что нужно делать, но он стал совсем другой. Прежний Питер ушел куда-то, спрятался, а другой в его оболочке делал за него все его земные дела — ел, отдавал распоряжения, воевал.
Воевал он даже еще лучше прежнего. Когда они по приказу Бота ото¬шли тогда к Силвертону, потом дальше, к Рейтону, генерал Ковалев изумил не только англичан, но и буров. Его частям пришлось оборо¬нять горный кряж между Рейтоном и рекой Бронкхорст. Железная до¬рога проходила здесь в ущельях. Стоило англичанам всей мощью уда¬рить по ковалевским коммандо и грозно нависнуть над дорогой — вдруг оказывалось, что никаких коммандо тут уже и нет: они налетали на ан¬гличан с фланга. Те повертывали фронт, чтобы начисто разделаться с упрямым генералом, а он опять нежданно бил с тыла. Его видели всюду, он не хотел укрыться от пуль, была в нем в те трудные дни эта¬кая нахальная и угрюмая храбрость, отдававшая, однако, не бравадой, а полным безразличием к собственной жизни. И удивительно, что ни в грош, не ставя свою голову, он все же придумывал хитроумнейшие маневры и головы-то своих бойцов сохранил почти полностью.
Когда после, на военном совете, главнокомандующий благодарил его, генерал Ковалев все лестные слова выслушал мрачно и безмолвно, словно касались они совсем не его. Возможно, он даже и не слушал их вовсе; он стоял недвижно с плотно сжатыми губами, смотрел куда-то вдаль, за хмурый вельд, и в серых его славянских глазах ничего, кро¬ме глухой тоски, не было.
На том же военном совете была утверждена новая дислокация сил. Якобу Деларею со всеми коммандо западных округов предложе¬но было оставаться на западе от Претории. К северу от павшей столи¬цы, по железнодорожной линии на Питерсбург располагались части ге¬нерала Хроблера. Христиану Бота, брату главнокомандующего, пору¬чалась охрана подступов к дороге Претория — Лоренцо-Маркес с юга. Генерал Ковалев оставался в распоряжении Луиса Бота, войска кото¬рого должны были, сдерживая основные силы англичан, наступавших от Претории, прикрывать Махадодорп, новую резиденцию правительства. Таким образом, Трансвааль перешел к системе круговой обороны.
После этого кригсраада—он состоялся в средине июня — пришло длительное затишье. Англичане приостановили наступление, подтяги¬вая резервы и пытаясь, навести порядок в тылу, на оккупированных зем¬лях. Буры тоже приутихли, войска их изрядно поредели: значительная часть бойцов разошлась по домам, многие двинулись на восток, к гра¬ницам португальского Мозамбика, где у трансваальцев искони были зимние пастбища,— без этого не прокормить бы ни стада рогатого ско¬та, ни лошадей. Бурский лагерь под Бронкхорстспрейтом, где разме¬щался штаб главнокомандующего, сделался совсем немноголюдным. Правда, правительством уже были разосланы по стране агенты, чтобы предупредить буров, что к августу Бота вновь собирает граждан рес¬публики под боевые знамена...
Дождь все нудил и затягивал в дремоту. Петр отложил книгу и под¬нялся с узкого деревянного диванчика, на котором валялся весь день. За дверью, на кухне, негромко переговаривались хозяин дома и Анто¬нис Мемлинг. Дуются, как обычно, в карты. Раскурив трубку, Петр подошел к окну.
За частой сеткой дождя смутно виднелись лагерные палатки. У ко¬новязей стояли понурые мокрые лошади часовых. Какой-то карапуз в большой отцовской шляпе, накрывшей ему уши, сосредоточенно бросал камни, метя в консервную банку, валявшуюся посреди громадной лужи. Судя по всему, он решил выбить банку к противоположному краю лужи. Большинство камней летело мимо цели, но малыш со всей серьезно¬стью продолжал начатое дело. Упрямый выйдет из паренька бур...
С удивлением и радостью Петр ощутил, что мир сегодня не так уж противен ему. Видно, начался в душе перелом, надеяться на который oн почти отчаялся. До сих пор, последние полтора месяца, он жил в каком-то странном раздвоении. С одной стороны, был он, было его «я» со всей его жизнью, с Дмитрием, с кровоточащими воспоминаниями и постоян¬ной болью. С другой — все остальное, в каком-то призрачном тумане словно бы потустороннее и никак не волнующее. На это остальное oн реагировал автоматически, как бы бессознательно, подобно сомнамбуле: шел бой — он отдавал какие-то распоряжения, и они почему-то оказывались правильными и удачными, ему задавали вопросы — он  отвечал, как в полусне, Каамо ставил перед ним еду — он ел почти инс¬тинктивно, видел грязь на руках — какая-то полузабытая привычка вела его умыться. Все это было ненужное, чужое, прямо к нему не относя¬щееся.
Сейчас впервые за долгие недели он вдруг ощутил себя частицей окружающего мира и лагерь воспринял как свой лагерь, и мальчонкой у лужи заинтересовался, и понял, зачем этот мальчонка бросает кам¬ни, и даже захотел, чтобы маленький упрямец добился своего.
Кто-то грохнул входной дверью, и на кухне дружно, на него заши¬кали. Вошедший спросил Ковалева, и Мемлинг ответил, что генерал от¬дыхает, и он его тревожить не будет, даже если это надобно самому президенту.
Петр улыбнулся и шагнул к двери.
Его вызывал главнокомандующий...
2.
Бота был чем-то возбужден и, кажется, недоволен. Это не бросалось в глаза; он был, как всегда, подтянут и вежлив, приятный баритон его звучал в обычном среднем регистре. Но расстегнутая верхняя пуговица на френче, торопливое, нервное шевеление пальцами, еле заметное по¬дергивание тонкой темной брови выдавали расстройство.
Поздоровавшись, он подошел к столу и подвинул Петру распеча¬танный конверт.
— Взгляните.
Это было письмо от лорда Робертса. Английский главнокомандую¬щий (извещал коммандант-генерала Бота, что сего дня, 19 июля 1900 го¬да, в 16-00 шестьсот семейств буров, эвакуированных из Претории, бу¬дут доставлены на станцию Вандермерве и могут быть беспрепятствен¬но приняты бурскими властями.
— Я распорядился,— сказал Бота,— выслать туда необходимое ко¬личество фургонов. Конечно, все преторийцы уже ринулись на эту стан¬цию. Но каков лорд! Сегодня в шестнадцать. А письмо доставлено в седьмом часу вечера!
— Мост через Бронкхорст взорван нами,— напомнил Петр.
— Есть брод.
— Не нравится мне это,— буркнул Петр.
— Мне тоже. Я прошу вас... Надо обеспечить охрану. Как вы смот¬рите, если послать ваших йоганнесбуржцев?
— Я выеду вместе с ними.
— Спасибо, генерал. Тогда я буду спокоен.
Петр хотел уже откланяться, но задержался и, невольно понижая голос, сказал:
— А не задумал Робертс какой-нибудь каверзы?
— Какой?
— Если бы знать,— пожал плечами Петр.
— Будем надеяться на провидение,— Бота чуть прищурил насмеш¬ливо глаза,— как не устает повторять наш президент...

Через полчаса Петр с несколькими сотнями бойцов был уже в пути. Дождь почти перестал, но облака еще толклись в вечернем небе; дороги развезло. У разрушенного моста, по обе стороны его, Петр оставил силь¬ные брандвахты.
К станции Вандермерве они подъехали уже в темноте. Большая тол¬па пеших и конных месила грязь у станционных домиков. Ее освещали чадные факелы. Возбужденный говор, выкрики и плач стояли над тол¬пой. Фургоны еще не подошли. Как выяснилось, вместо шестисот се¬мейств приехало лишь сто. Адъютант генерала Бота, в качестве офи¬циального лица встречавший эвакуированных, не добившись, толку от английских представителей, метался меж прибывшими, пытаясь нала¬дить их регистрацию, чтобы затем можно было направить запрос анг¬лийским властям.
Разослав вокруг несколько охранно-разведывательных групп, Петр разместил бойцов на опушке леса и, стоя на взгорке, поджидал прибы¬тия фургонов. Суматоха, исполненная радости встреч для одних и го¬речи разочарования для других, вновь разбередила его душу.
Сколько же кусков сердца вырвала у него война!.. Дмитрий, тот, что с малых лет был ближе брата, милый, родной Митьша... Комок подка¬тил к горлу Петра, и никак нельзя было его сглотнуть, будто он был из шерсти. Слезы вдруг полились из глаз, потекло из носу, и, не вытирая лица, не в силах уже сдержаться, Петр плакал, стоя в темени на каме¬нистом взгорке под мелким холодным дождем. Он еще раз прощался и с Дмитрием, и с теми, кто подарил ему дружбу на этой чужой непривет¬ной земле и кого убила война,— с Беллой, с Артуром Бозе, со старым Клаасом Вейденом, с Чакой и Секе... А где теперь Ян Коуперс, Губерт Терон, где милейший Иван Петерсон, где Марта?.. Острое ощущение одиночества и потерянности пронзило его. Петр, вдруг почувствовал слабость, его передернуло от холода. Он вытер лицо и повел глазами окрест.
В сторонке неподалеку темнел неподвижный силуэт Каамо. Вот единственный человек, преданный и родной, оставшийся рядом. Ему захотелось подойти и обнять парня, прижать его курчавую голову, ска¬зать какие-то необычные, потрясающие благодарной лаской слова. Но слов, вроде, и не было. Это всегда так. Мы стесняемся их и в оправда¬ние лепечем себе, что язык наш огрубел. Хороших чувств, стыдимся, показываем лишь их изнанку...
Пришли фургоны, и длинный обоз потянулся по ночной дороге к Бронкхорсту. Вдруг вдали зачастили ружейные выстрелы. «Кстати брандвахты-то выставили»,— подумалось Петру.
— Слушать команду! — протяжно и громко закричал он, и по растя¬нувшейся колонне, повторяясь, покатилось: — «Слушать команду»... Всем оставаться на местах. Факелы потушить. Комманданта из Пре¬тории — ко мне!
Из тьмы приблизился к нему дородный, грузный бур на таком же дородном, крупном коне. Это был Ганс Диппенбек, командир преторийского коммандо.
— Сколько ваших людей здесь? Сколько оставлено на позициях ва¬шего участка? — быстро спросил Петр.
Коммандант замялся.
— Кто ж его знает... Боюсь, все здесь. Такое дело — семьи...
— Так.— Петр соображал.— Видимо, это и нужно было англичанам. Судя по всему, они выходят как раз к вашим позициям. Собирайте своих людей — охрану обоза я обеспечу — и двигайтесь к верховьям Бронкхорста... Да, да! — нетерпеливо сказал он, видя, что Диппенбек хочет что-то возразить.— Именно к верховьям. С рассветом ударите им в тыл. А я со своими ребятами влеплю им с фланга. Мы отшвырнем их разом. Действуйте... Мемлинг, ко мне!
Он оставил Мемлинга с сотней конников для охраны обоза, а с остальными поскакал вперед, к брандвахтам.
Что ж, расчет англичан был верный. Перед ними стояла нерегулярная армия, и известие о прибытии бурских семейств разом смахнул всех бойцов с позиций преторийского коммандо. В бурском фронте образовалась изрядная брешь, и к ней противник с вечера начал подтягивать свои силы. Если бы не сторожевое охранение, выставленное Петром е Бронкхорсте, англичане подошли бы к опустевшим позициям вплотную и, заняв их, неотвратимо нависли над главным бурским лагерем.
Брандвахты сорвали план англичан. Но настоящий бой завязался уже на рассвете. Подоспели пушки, вызванные Петром, и англичанам пришлось солоно. А когда с тыла стеганули по ним пулевым ливнем разозленные преторийцы, ничего им не оставалось, кроме поспешного отступления. Они отошли на юг, и будь у буров получше налажен взаимодействие, ударь по англичанам еще Христиан Бота — урон противника был бы куда более ощутим. Тогда, может, не скоро бы еще началось наступление англичан на восток...
Доложив командующему о ночных событиях, Петр вернулся в домик на окраине Бронкхорстспрейта  усталый, но возбужденный. Хозяин возился во дворе с коровами.
Морщинистое лицо его при виде Петра сморщилось еще больше, старик улыбался.
— Не браните меня, генерал, но в вашу комнату я впуштил одного человека.
— Какого еще человека? — беззаботно спросил Петр.
— Пошмотрите шами, генерал. Он говорит, что он ваш друг. Каамо бросился в дом первым и радостно заорал оттуда:
— Пи-итер!
Петр вбежал за ним и угодил в объятия Яна Коуперса.
— Ты? Ян, ты? — обалдело спрашивал Петр.
— Да я же, я! — почти кричал тот, безмерно довольный произведенным эффектом.
Он был все такой же — высокий, сухощавый, с небрежно и чуть высокомерно откинутой назад головой, все так же, казалось, пахло от него раздольем и ветром, только брови — возможно ли? — выгорели еще больше, да шрам на левой щеке у губы почти совсем был не виден из-за давно не стриженой бороды.
— А Мант?— Каамо озирался.— Где Мангваэло, господин Коперс?
Ян нахмурил белесые брови, щека его нервно дернулась — незнакомо и в то же время знакомо: это напомнило Петру кого-то, только о никак не мог понять — кого.
— Манга больше нет, Каамо. Он попал к уланам, они позабавлялись с ним и поддели на пики. И Терона нет, — повернулся Ян к Петру.— О пал в бою. Мы полумертвого вытащили его из пекла, но только на мучения,— рана в живот, умер.
Все трое притихли. Вот сейчас Петр понял, кого напомнил ему тик на лице Яна. Так же подергивалось веко у Терона. Петр смотрел на осунувшееся, заросшее лицо друга, видеть его было отрадно, и все ж радость от встречи гасла, не успев вспыхнуть по-настоящему. И снов подступало горькое чувство одиночества и бессилия — свистели пули вокруг, и падали товарищи, и ни одна — хоть бы одна, проклятая!- пуля не брала его...
— Откуда ты теперь? — спросил Петр, сев, наконец, и стягивая мокрые сапоги.
— От Девета. Решил податься в родные края.
— Домой или воевать?
— Смешные задаешь вопросы... А поесть у вас что-нибудь найдется
— Да хоть быка ради тебя забьем. Скажи-ка хозяину, Ка, пусть тряхнет запасами.
— Вот это дело,— улыбнулся Ян своей всегда чуть смущенной и ясной улыбкой.— А еще бы мне ножницы да бритву. Постригусь, по¬бреюсь, поем — снова стану человеком...
За долгим неторопливым завтраком разговорились о главном — о войне. Петра интересовали события на юге, в Оранжевой республике, интересовал Христиан Девет, о котором среди буров говорили восхи¬щенно.
— Я его полюбил всей душой,— оказал Ян.— Умен, храбр, прост. Но, видишь ли, если говорить по чести, ему легче, чем Бота. Бота обло¬жен со всех сторон, на него прут, он вынужден только обороняться. А Девет—вольная птица, недаром зовут его неуловимым. Сегодня уда¬рит здесь, завтра — там. Простор для маневра широчайший. Перед моим отъездом поговаривали о глубоком рейде в Капскую колонию. Только это будет ближе к лету, сейчас, сам понимаешь, туго с кормами для лошадей.
— Туго, туго,— покивал Петр, думая о другом; он встал и прошелся по комнате.— Так воевать нам дальше нельзя: прихлопнут, как в мы¬шеловке, и раздавят.
— Ты скажи об этом не мне — своему главнокомандующему.
— Да, я буду с ним об этом говорить,— сказал Петр жестко.
— Ты, я вижу, настроен задорно. Петр усмехнулся невесело.
— Задорно не задорно, а дело делать надо.

Петля затягивается
1.
Бота отложил томик Клаузевица и длинными холеными пальцами — большим и указательным — сильно потер закрытые уставшие глаза. В последнее время свои свободные часы он нередко отдавал чтению книг по военному искусству. Но чем больше читал он их, тем больше укреплялся во мнении, что книги эти ему не помогут.
С самого начала войны бродили у Бота мысли о необходимости соз¬дания регулярной армии. Потом он понял, что это утопия. Народ, на¬считывающий всего 400 тысяч человек, не в состоянии содержать силь¬ную армию. Он может лишь превратиться в нее сам: только ополчение, которое себя и снаряжает, и кормит, и одевает, под силу ему. Конечно, и при той военной организации, что сложилась у буров, не только воз¬можны, но и требуемы усовершенствования. Однако указания на них надо искать не в книгах: сочинения военных специалистов вовсе не пре¬дусматривали «туземных» способов ведения войн.
Взять даже простейшую, поверхностную терминологию — название частей и соединений. Ее у буров просто не было. «Фельдкорнетство», по существу, означало даже не число — кстати, всегда разное — бойцов, а их принадлежность к одному округу, так же, как и расплывчатое, не¬определенное понятие «коммандо». Соединения более высокого поряд¬ка, подчинявшиеся генералам, вообще не имели названий. Да что на¬звания! Они и форм-то определенных не имели и менялись по воле слу¬чая, завися от обстоятельств и личных качеств командиров.
Бота пытался, например, оперировать иногда таким термином, как дивизия, но сам же первый понимал, насколько шатко и эфемерно это понятие в сложившихся условиях. Прежде всего, это было соединение, так сказать, неведомого рода войск — и не конное, и не пехотное, а в то же время и то и другое. Далее, вооружение его никогда не было  постоянным, и количество артиллерийских орудий и их калибр, и число пулеметов и гранатометов могло колебаться в амплитуде весьма изрядной. И, наконец, самым разным могло быть в «дивизии» число людей. А, все сочинения господ военных, все наставления и уставы опирались на точно расчисленные, кем-то когда-то выверенные цифры... Нет, сочинения сии были ему бесполезны.
Командующий потянулся,— сладко хрустнули суставы,— и выше из-за стола.
— Генрих! — негромко позвал он ординарца.
Из соседней комнаты выглянул средних лет молодцеватый бур.
— Забери все это,— небрежно махнул Бота на стопу книг,— и что бы больше они мне на глаза не попадались.
— Можно и на растопку?— озорно стрельнул в Бота плутовским глазами ординарец.
— Хоть и на растопку.
Так решительно он поставил точку на регулярной армии.
Со спокойным вниманием последив, как ординарец забирает книги Бота, прошелся по комнате и вновь остановился у стола, задумавшие как будто собирался сесть и записать мелькнувшие мысли. Надо только сосредоточиться, поймать за хвостик главную и — на бумагу. Впрочем, никаких особых мыслей у него и не было. «Надо оставаться в своей роли,— подумал он и чуть не вслух сформулировал тривиальнейшее: - Бурская армия есть бурская армия».
Он вовсе не лишен был честолюбия, и, скажем, ритуалы и чинопочитание, присущие всякой регулярной армии, наверное, во многом пpишлись бы ему по душе. Но не это руководило главнокомандующим Трансвааля. Как трезвый политик, он, в общем - то понимал, что дело буров проиграно. Упования Крюгера на помощь Европы Бота не очень - то разделял, хотя президенту этого не высказывал. Он вообще о многом молчал, этот человек, прекрасно владеющий даром речи. Он молчал, например, о том, что в свое время чуть не отдался в руки противника, богатый и влиятельный в своей республике человек, он наверняка наше бы у англичан щедрое покровительство. И не столько уж патриотизм удержал Бота от этого шага, хотя и чувства патриотизма он не был лишен. Нет, им руководило расчетливое желание возвысить себя в глазах одновременно и противника, и своего народа, и, может быть, всего мира, чтобы, говоря грубо, набить себе цену. В первом случае он пол чал признательность врага и презрение своих, во втором — любовь свои уважительность врага, защиту мира. Послевоенное время должно было круто сработать на политика Бота: об этом позаботился вчерашний промышленник и нынешний коммандант-генерал, главнокомандующий Трансвааля. Он знал: роль просто предпринимателя, хотя и богатого его уже не удовлетворит, так или иначе он должен пробить себе дорогу к власти.
Постучав, вошел адъютант:
— К вам генерал Кофальоф,— и замер полувопросительный, ожидая ответа.
Этого-то Бота добиться сумел: его адъютанты вышколились не хуже чем в любой регулярной армии. Вообще в штабе его, несмотря на обычную для буров простоту нравов, чувствовался некий настрой на европейский лад. Здесь можно было даже не перекреститься, но вваливаться в штаб, не отчистив сапоги от грязи, казалось уже неприличным. Здесь лучше было промолчать, но покрикивать и употреблять обычные бранные выражения считалось уже предосудительным. И сам главнокомандующий, в непривычном для буров френче с погонами, чистенький подтянутый, неизменно спокойный и вежливый, с небольшой элегантно бородкой, очень мало походил на прежних коммандант-генералов. И даже возрастом. Ему было лишь 38 лет.
Легонько поведя тонкой темной бровью, Бота сказал:
— Просите.
Он любил Ковалева, уважал его и — смешно оказать — чуть побаи¬вался. В этом русском парне было что-то разящее. Великолепное соче¬тание крепкой физической силы с развитой силой ума выделяло Кова¬лева из среды других генералов и неуловимо сближало его с командую¬щим. Порой коммандант-генералу очень хотелось сдружиться с Кова¬левым, порой — схлестнуться с ним в каком-нибудь ожесточенном спо¬ре. Он видел в нем и возможного приятеля-ровню, и потенциального врага. Однако Бота, прирожденный дипломат, не шел пи на то, ни на другое. Ковалев тоже был лишь официален и сдержанно - почтителен — ровно настолько, насколько велела служебная субординация.
И сейчас, извинившись за незваное вторжение, он тотчас приступил к разговору, ради которого пришел. Впрочем, начало было несколько витиеватым:
— Может быть, я рискую показаться вам навязчивым, госпо¬дин коммандант-генерал, однако я решил, что долг мой — не молчать, а высказаться.
— И прекрасно, Кофальоф! — воскликнул Бота.— Только, может быть, не так официально: ведь вы уже давно не фельдкорнет.
Командующий уселся на стул верхом, положив руки на его спинку, как бы желая этим подчеркнуть непринужденность, с какой он шел на беседу.
Петр улыбнулся:
— Но и вы не просто генерал, господин Бота. Я обращаюсь к вам как к человеку, от которого во многом зависит судьба войны.
Он смотрел ему в глаза тяжело и прямо, и Бота невольно подтянул¬ся под этим взглядом. Позы он не изменил, только стал собраннее, и улыбка начала сползать с его лица.
— Я хотел, было, задать наивный вопрос: удовлетворены ли вы ходом военных действий? — продолжал Петр.— Задать вопрос и ждать ваших рассуждений. Потом понял, что это не очень серьезно и не очень честно. Позвольте поэтому рассуждать мне. Я постараюсь быть крат¬ким.
— Да, да, пожалуйста,— настороженно, но любезно обронил Бо¬та, подумав: «Бог его знает, о чем он начнет рассуждать. О реоргани¬зации коммандо? О необходимости настоящей армии? Впрочем, в решениях своих он всегда необычен, и вряд ли угадаешь, о чем пойдет речь».
— Бурская армия не нуждается в реорганизации,— начал Петр.
Он говорил это с чуть прищуренными, устремленными на собесед¬ника глазами, и Бота почти со страхом вдруг подумал, что Ковалев читает его мысли; на самом деле это было не так: Петр отвечал собст¬венным давнишним думам — ведь когда-то он, как и Бота, полагал, что необходимо создать регулярную армию.
— У буров, как у воинов, масса достоинств, только надо уметь их использовать.
Бота слегка нахмурился, правда, скорее, от внимания, а не от недо¬вольства.
Петр продолжал.
— К сожалению, армия Трансвааля сейчас использует лишь одно из своих главных достоинств — умение цепко обороняться. Но все равно под давлением превосходящих сил она вынуждена шаг за шагом отсту¬пать. К чему это приведет? Уже к лету мы оставим железную дорогу Претория — Лоренцо-Маркес. Горы Лиденбурга? Сколько можно дер¬жаться там и ради чего?..
Он вдруг замолчал, как бы утеряв нить мысли. Бота выждал немного и осторожно подтолкнул:
— Так что же? Какие достоинства наших воинов остаются, на ваш взгляд, неиспользованными?
— Мобильность и возможность нападать.
— Перед нами плотный, хорошо организованный фронт противника, и вряд ли тактика внезапных налетов принесет существенную пользу.
— Да, — спокойно кивнул Петр.— Поэтому, я считаю, необходимо менять стратегию.
Бота взглянул на него: не шутит ли собеседник? Он вовсе не шутил.
— Ого! — сказал командующий с едва приметным оттенком иро¬нии.— Интересно. Что же вы предлагаете?
— Наступать. Нападать. Бить противника. Взять его в гигантские клещи: вы с Трансваальской армией с востока, Христиан Девет — с за¬пада. При этом вырвутся на простор и войска Деларея, и те коммандо, что сейчас без пользы торчат на железной дороге на Питерсбург. Если хорошо координировать действия восточной и западной группировок, англичанам будут созданы невыносимые условия. Они и без того сейчас жмутся к железнодорожной линии Кейптаун—Претория, а тогда вообще не сойдут с нее и, конечно уж, не рискнут остаться здесь, на севере, отре¬занными от своих портов — главных баз снабжения. Территория обеих республик будет очищена от противника в несколько месяцев... Вот что я предлагаю,— закончил Петр; глаза его сияли, он был воодушевлен.
Бота вскочил со стула и принялся ходить по комнате. Несколько раз он как бы про себя произнес взволнованно: «Да... Да...», затем остано¬вился возле Петра и дружески положил руку на его плечо.
— Нет, мой дорогой Кофальоф,— сказал он мягко, но с нажимом, убеждающе.— Вы отличный стратег и из вас, наверное, получился бы превосходный командующий, но... не в нашей стране. Вы, повторяю, пре¬красный стратег, но неважный политик. И — не бур... Извините, на вашу сердечную искренность я отвечаю правдивой прямотой.
— Какие уж тут извинения!
— Поймите, постарайтесь понять меня,— продолжал Бота. — Хри¬стиан Девет бьется действительно славно, англичанам нередко прихо¬дится от него солоно. Но ведь у него бойцы Оранжевой республики. Они бьются яро потому, что находятся на своей земле. Нынче наши тоже на своей территории. А если принять ваш план, то трансваальских буров надо вести на чужие им земли Оранжевой республики, не так ли?
— Да, и туда.
— А туда они за нами не пойдут. От своей земли, от своих ферм? Не-ет. Крепость бура — его дом.
— Но, позвольте, Бота, ведь дрались же трансваальцы, и отлично, на территории Наталя.
— О, то был период наших успехов.
— Почему же не повторить его?
— Это легко лишь сказать, мой дорогой. Соотношение сил измени¬лось. У нас сейчас, наверное, не более десяти-пятнадцати тысяч бойцов, тогда как в английской армии их число перевалило за двести тысяч.
— Однако вы сами нашли предлагаемый мною план стратегически неплохим и сообразным с тактикой буров.
— От этого мнения я не откажусь. Но, зная буров, не откажусь и от своих возражений.
Теперь по комнате прошелся Петр. Его злило бессилие.
— Не пойму, как можно держаться за собственный дом, зная, что он все равно погибнет, когда есть план спасти дом и все отечество!
— Увы, такова бурская психология,— уже совсем спокойно, чуть свысока и поучающе сказал командующий, садясь в кресло возле пись¬менного стола.
— Психология собственника-мещанина! — резко бросил Петр. Бота улыбнулся, принимая вызов; сказал все с той же снисходи¬тельностью:
— Ничего не попишешь, психология эта живет со дней сотворения мира и будет жить вечно, ибо собственничество неистребимо. Оно есте¬ственно для человека не менее, чем желание есть и пить.
— Оно-то и погубит бурские республики.
— Вы полагаете? — Бота не таил насмешки.
— Уверен. Республики уже, по сути, действуют порознь, а это только на руку противнику. Но этого мало. Только из-за собственничества и неверного отношения к чернокожим буры не могут поднять на борьбу с англичанами негров, так как попросту боятся их глухой и справедли¬вой вражды. И, наверное, из-за этого же алчного собственничества бу¬рам в конце концов будет выгоднее как-то договориться с англичанами, чтобы совместно эксплуатировать богатства почвы и недр этой страны.
Это было, пожалуй, чересчур: последняя тирада Петра чуть не вы¬вела Бота из себя. Однако он сдержался, лишь сказал, не скрывая сар¬казма:
— Послушать вас, так буров бы спасли лишь социалистические уто¬пии Кампанеллы, Фурье, Сен-Симона.
Петр метнул в него быстрый насмешливый взгляд.
— Перечисление это делает честь вашей образованности, но не про¬ницательности.
Бота наклонился с изысканной театральной вежливостью, пальцы нервно помяли бородку. Съязвил, намекая, видимо, на национальность Ковалева:
— Ах, я забыл... Вашему характеру и мировоззрению, наверное, бли¬же идеи Бакунина или...
— Мне ближе,— спокойно перебил его Петр,— идеи Маркса и Эн¬гельса. Но, к сожалению, бурская почва для этих идей еще не созрела.
Тут в Бота произошел нежданный перелом. Может быть, поводом к тому послужили полузнакомые имена: о «Капитале» Маркса он лишь мельком слышал от кого-то. Попытка вспомнить, что же именно он слы¬шал, тотчас натолкнула его на мысль о том, что в споре он зашел слиш¬ком далеко. Далеко и по существу, и по теме, и по накалу спора. Это было совсем ни к чему, тем более что чувствовалось: Ковалев к такому разговору подготовлен лучше.
— Любопытно, как устроен человеческий разум,— после небольшой паузы, изображая самую дружественную улыбку, сказал, Бота с задум¬чивой задушевностью.— Только что мы говорили о вещах чисто воен¬ных и вдруг — скачок не хуже блошиного — речь идет о социологиче¬ских трудах философов. Пропасть, а одолели ее — и не приметили, как.
— Пропасти тут никакой нет,— буркнул Петр, не то что, остывая, но, тоже соображая, что спор получается зряшный: все равно каждый оста¬нется при своем.
Очень кстати,— а может, и наоборот, некстати,— в комнату вошла Анни, жена Бота.
— Луи, я думаю, уже время... О, господин Кофальоф! Здравствуйте. Я надеюсь, вы отужинаете с нами?
— Благодарю, мефрау. К сожалению, я занят. И позвольте мне откланяться,— он скосил глаза на Бота,— если коммандант-генералу я не нужен срочно...
— Что ж, мы как будто бы обсудили все аспекты проблемы, — ска¬зал Бота, подходя к Петру.— Жаль, конечно,— он развел руками, слов¬но хотел сказать: «Мне было бы приятнее, если б мы договорились с вами»,— а то бы, действительно, поужинали?
— Увы,— с чуть заметной усмешечкой молвил Петр и раскланялся. Он вышел, Анни Бота рассеянно глянула вслед:
— Приятный человек.
— Да... Только все же несколько странный. Может, они все такие русские?

2.
Они не думали заезжать в Витбанк, хотя он был уже на виду, а пре полагали заночевать в вельде, но грянула гроза. Молнии совсем он л ели, небо корчилось в электрических судорогах, кони дичали и храпели. Сильнейший ливень длился с полчаса, и ладно, если бы на том де закончилось, но ливень перешел в размеренный и довольно силын дождь, который шел и шел, вовсе не желая прекращаться.
— Двинем – ка, к дяде Полю,— сказал Ян и, заметив удивленный взгляд Петра, улыбнулся.— Не думай, что я приглашаю тебя к президенту. Дядя Поль — это хозяин кабачка, тут недалеко, на окраине Bитбанка. Подкрепимся у него, обсушимся, а там будет видно.
— Двинем, так двинем,— согласился Петр. Они возвращались от Христиана Бота.
На следующий день после разговора с Петром главнокомандующий пригласил его и попросил выехать к своему брату, чтобы информировать того о положении дел и, главное, передать указание о передислокации войск на случай дальнейшего наступления англичан; по ряду признаков оно было не за горами. Обойтись посыльным с письмом, даже самым подробным, не представлялось возможным — нужно было предварительно ознакомиться с состоянием дел самого Христиана.
— Я надеюсь, вы будете ему добрым советчиком,— сказал главнокомандующий и изложил свое мнение по поводу предстоящих операций.
Ничем — ни словом, ни интонацией — не напомнил он о размолвке вспыхнувшей, было, между ними накануне. Наоборот, он хотел, казалось, подчеркнуть доверие, оказываемое Ковалеву... От охраны Петр отказался, выехали втроем — он, Ян и Каамо, провели у Христиа Бота несколько дней и вот возвращались к себе.
На землю спускалась ночь, потоки воды затрудняли движение. Ян уверенно правил на один из огоньков, разбросанных по окраине Bитбанка — городка,  вокруг которого лежал главный каменноугольный бассейн Трансвааля.
Они подъехали к таверне под аккомпанемент глухих раскатов уползающей за горизонт грозы и непрерываемого шума дождя. В глухой темени окна кабачка светились по-домашнему приветливо.
— Каамо, друже, вели этим путникам,— Ян похлопал по крупу коня,— дать овса.
Входить Каамо в зал таверны, было не положено. Сейчас он с черного хода вызовет слугу-негра, передаст ему лошадей, а сам поест там, где его пристроят,— на кухне, в сенцах или просто под навесом capая.
— Что-то сегодня у дяди Поля весело,— кивнул Ян на мутные дождя окна, из-за которых доносился нестройный хмельной гомон.
Они взбежали на невысокое крыльцо, толкнули дверь... Таверна была полна английской солдатни. И их сразу заметили.
— Хо, поглядите-ка, ребята, какие гости к нам! — воскликнул сидевший рядом с дверью краснощекий сержант-здоровяк.
Первым, инстинктивным движением был шаг назад — осталось круто повернуться и бежать. Но, видимо, судьба-нелепица была настроена к ним враждебно: в ту же секунду с радостным гвалтом из мокрой тьмы на крыльцо нахлынула еще одна группа солдат и просто-напросто втолкнула Петра и Яна в таверну — не то что бы по злости, а так попутно.
Теперь на них обратили внимание уже многие.
— Смелые ребята! — громко сказал все тот же сержант.— Что ж, надо угостить это бурское отродье...
Он подмигнул приятелям, Ян и Питер не успели, и очухаться — их винтовки и револьверы уже были в руках солдат.
Что произошло тут с Яном! Лишь позднее Петр сумел по-настоящему оценить его артистический талант, вдруг сверкнувший в эти минуты. Усы Яна, как по волшебству, сделались обвислыми, веки приспустились на глаза, он сделал неверный шаг, цепляя ногу за ногу, и хрипловатым пьяным голосом сказал:
— Вот именно! У-гос-тить. Вы, господин сержант, читаете мои — что? — грешные мысли. Бу-шель  ви-на! Что? Виноват. Кварту   вина.
Помутневшими осоловелыми глазами он обводил протабаченный салон, залитые пивом и виски столики, солдат за ними, шарил взгля¬дом по стенам и окнам. Петр понял друга: он дурачит солдатню, чтобы выиграть время и придумать, как спастись. Самым правильным Петр счел прикинуться тоже подвыпившим, сыграть, подобно Яну, ему, ко¬нечно, не удалось бы, однако, пошатнувшись довольно естественно, он шагнул к стене и привалился к ней, будто стоять без подпоры ему было невмоготу.
Мысль лихорадило. Откуда здесь англичане? Неужели во время его поездки они успели продвинуться до Витбанка? Или Ян спутал дорогу, и они попали вовсе не туда? Такого с Яном не бывает... Петр не знал, что накануне, после стремительного обходного маневра, английская конница вышла в тыл войскам Бота, и, не рискуя попасть в окружение, командующий приказал отойти от Витбанка, чтобы сосредоточить глав¬ные силы для обороны Миддельбурга и Махадодорпа.
Ян продолжал куражиться. Солдаты слушали его, пересмеиваясь.
— Веселый малый!
— Видать, хлебнул изрядно.
— А, может, это лазутчики?
Дядя Поль, толстый обрюзгший бур, лысеющий и седой, поглядывал на Яна испуганно.
— Вы меня, ребята, не бойтесь.— Ян фамильярно похлопал по плечу подвернувшегося под руку солдата.— Понятно? Вы, может, не знаете, кто я? Я — Ян Коуперс. Дядя Поль подтвердит вам, что я Ян Коуперс. Меня знает вся Африка. Меня знают достойнейшие люди Великобрита¬нии. А почему? А потому, что я вожу сафари. Быстрее кончайте эту воен¬ную неразбериху, гоните мне кварту вина, и я поведу ваш сафари бес¬платно. Мы с моим помощником,— расслабленной рукой он махнул в сторону Петра,— поведем ваш сафари в такие места, где... Где что, дядя Поль? Кррокодилы! Хо-хо-хо!
Хозяин таверны, испуганный и за Коуперса, и за себя, посчитал, что ему уж пора вступить в разговор.
— Господа,— сказал он,— это действительно Ян Коуперс, знамени¬тый в наших краях охотник и лучший проводник сафари. Его отец, вер¬но, служил Ливингстону, а сын так же верно служит подданным ее вели¬чества королевы Великобритании.
— Милашечка! — Ян бросился к стойке с явным намерением рас¬целовать толстяка Поля.— До чего правильно он меня расхваливает! Уж теперь-то мне поставят кварту вина. Я, верно, говорю, ребята?
— Плесни ему, хозяин,— крикнул сержант,— парень заслужил, по¬тешил нас.
И тут Петр увидел, как, встав из-за стола в дальнем углу, к ним сквозь сизый табачный дым неспешно подходит Якоб Мор. Губы его чуть кривила усмешка, глаза смотрели льдисто - холодно. Мор расстегивал кобуру.
Ян тоже заметил его. Схватив со стойки бутылку вина, он выкрикну, в пьяном восторге:
— Кого я вижу?! Сам господин Мор! Вот, ребята, он тоже подтвердит, что я Коуперс и что я водил его сафари.
А голос у Яна все же дрогнул.
— Охотно, Коуперс, охотно,— почти весело сказал Мор.— Встаньте-ка, ребята, там у выхода. Славные зверюги забежали к нам на огонек не хотелось бы их выпустить.
Дядя Поль, казалось, лопнет от напряжения, лицо и шея его побагровели, он выговорил сипло:
— Ян, ты перебрал сегодня. Может, отдохнул бы немножко на кухне? — Он кивнул на вторую дверь, прикрытую дешевой занавесью.
— Помолчи, хозяин!— одернул его Мор.— Или  хочешь вместе ними стать к стенке?
Солдаты, видимо, не знали Мора и никак не могли взять в толк, что происходит.
— Идея, дядя Поль! — воскликнул Ян, вдруг захотевший отдохнуть.— Идем Питер.
— Стойте! — крикнул Мор.
В этот миг Ян резко метнул бутылку в лампу. Таверна ухнула во тьму. Внезапно со звоном полетели стекла одного из окон, ударил по ушам винтовочный выстрел, затем второй, и чей-то бас за окном скомандовал:
— Держите окна на прицеле, я пойду к входу. В таверне замерли все.
— Черт их задери,— выругался сержант.— Похоже, буры накрыл нас.
— Хозяин, давай свет,— брюзгливо оказал кто-то.
— Никакого света!— возразили ему.— И без того мы в мышеловш так тебе еще надо эту мышеловку осветить?
Чьи-то кони за окном взяли с места в галоп, зачастили с чавканьем копыта.
— Канальи! — заорал Мор.— Они околпачили нас. Догнать их, солдаты! За этих-то буров командование не пожалеет награды.
— Как же, догонишь их,— резонно возразил из тьмы сержант. Давай-ка, хозяин, свет, выпить требуется, в горле ссохлось все...

...Надо бы, конечно, сказать спасибо Каамо. Только какое ж ту особое спасибо, каждый на его месте должен был сделать так же. Просто узнав на кухне, что в таверне англичане, еще вчера вступивши в городок, он, естественно, не стал расседлывать лошадей, а обеспокоенный и напуганный приникнул к окошку с карабином в руках. Конечно, хорошо, что догадался паники ради, выстрелить, и, пожалуй, особенно хорошо, что придумал крикнуть своим толстым, не по годам внушительным басом, будто буры окружили кабачок. Но ни Петр, ни Ян об этом не обмолвились. Переживали, навернем свое легкомыслие: надо ж было так опростоволоситься!
3.
Весна грянула дружная и спорая. Еще не кончился сентябрь, а вельд набух уже такими роскошными травами, что, казалось, прокормить здесь можно не то, что бурские стада, а всю скотину земледельцев мира. С зимних пастбищ у границ Мозамбика табуны гнали на запад, но тут с гневом и страхом обнаруживалось, что гнать-то придется недалеко: со скоростью, не уступающей весне, рекой текла на восток армия окку¬пантов.
Наступление ее вдоль железной дороги на Лоренцо-Маркес началось еще в августе. Вскоре случилась беда в Оранжевой республике. Генерал Принслоо с отрядом в четыре тысячи человек выкинул белый флаг не¬подалеку от Блюмфонтейна. Словно празднуя удачу, англичане усилили натиск и на севере, и один за другим вслед за Витбанком, пали Миддельбург, Махододорп, Эрли и Нелспрейт. Петля вокруг армии Бота затягивалась. Еще обороняя Комати-порт, крайний на востоке респуб¬лики город на железной дороге, армия отходила в Лиденбургские горы.
И вот настал час отъезда из Африки Пауля Крюгера.
Разговоры о необходимости этого шага давненько уже шли из кру¬гов президента. Его мольбы о помощи, обращенные к монархам и иным главам европейских держав, приносили до сих пор лишь крохи на алтарь войны, да и то больше стараниями 'частных лиц, а лица официальные предпочитали отделываться излияниями словес, хотя и добрых, но бес¬полезных. Старый же Крюгер продолжал истово верить в праматерь буров — Европу, и полагал, что личным своим влиянием сможет воз¬действовать и на так называемое общественное мнение, и на мнение тех, кто общество возглавлял.
Отправляясь в Комати-порт проводить президента, Луис Бота при¬хватил с собой несколько генералов, дабы дядя Поль мог еще раз напо¬следок почувствовать и боевой дух покидаемой им страны, и почтитель¬ную грусть бурского воинства, провожавшего главу государства.
Суждения по поводу отъезда президента были весьма неодинаковы. Кое-кто — не очень, правда, громко — говорил, что миссия Крюгера обречена на неуспех, и совсем уж потихоньку добавляли нечто вовсе непатриотичное, намекая не только на преклонный и потому негожий для войны возраст президента, но на крупные деньги, якобы заблаго¬временно переведенные им в европейские банки. Другие же — и было их большинство — твердо, почти безоговорочно верили, если не в успех поездки, то уж в самого дядю Поля наверняка.
Петр смотрел на Крюгера, еще более состарившегося, но по-прежне¬му кряжистого и телом, и духом. На тихую в темной одежде старушку крестьянского вида рядом с ним — его жену, решившую сопровождать супруга. И чувствовал, просто сердцем понимал, с какой болью поки¬дают они родную землю, и верил в их ярую честность, и, ощущая их боль, точно свою, испытывал к ним симпатию и, наоборот, неприязнь к тем, кто пытался усомниться в президенте.
Пауль Крюгер стал прощаться с государственными чиновниками и генералами. Протягивая свою большую, широкую, как у землекопа, ладонь Петру, он оглядел его коротко, но внимательно, сказал не¬громко:
— Что-то незнакомое лицо...
— Питер Кофальоф, господин президент, генерал,— представил Петра Бота.
— А! Русский бур. Наслышан.
Крюгер все не отпускал руку Петра из своей, а теперь еще и левую ладонь присоединил к правой и, слегка наклонив голову, заглянул сни¬зу в глаза молодого генерала, как будто желая разобраться в его нутре. Видно, генерал старику понравился. Еще раз, пожимая ему руку, пре¬зидент сказал с этако, искренней и грустной душевностью:
— Вот так, Кофальоф, вот так,— словно делился сокровенным и призывал русского с высоты многовекового и многострадального опыта его народа понять и не осудить его, Крюгера.
— Успехов вам, господин президент,— внятной, но смущенной ско¬роговоркой сказал Петр и отошел в сторонку.
Вскоре Крюгер поднялся в свой вагон. Через минуту он вышел на открытую площадку и сказал речь. Она была краткой и энергичной, в ней выражалась надежда, что господь еще даст восторжествовать спра¬ведливости; президент бодрился.
Прощально погудев, паровоз взял ход.
— Как вы полагаете,— повернулся Петр к Луису Бота,— удастся что-нибудь президенту?
Бота слегка пожал плечами.
— Можно надеяться, что какая-либо держава предложит свое посредничество, и это поможет нам заключить почетный мир.
Стоявший рядом Шальк Бюргер, теперь оставшийся за президента, покосился с высоты своего роста на генералов, хотел что-то сказать, но лишь пожевав сухими, слинявшими губами и сцепив руки за спиной, по¬шагал по платформе, важно переставляя длинные тощие ноги.
Паровоз, уже издали, погудел еще, хрипло и тревожно. Тяжелым чер¬ным шлейфом за ним тянулся дым; машинист некстати посадил пар, и теперь приходилось наверстывать упущенное. Президент торопился, в  Лоренцо-Маркес его ожидал голландский крейсер.
...Через несколько дней английский главнокомандующий Фредерик Робертс официально объявил о присоединении Оранжевого государства и Трансвааля к Англии в качестве колоний.

Пламенеющая земля

1.

Фельдмаршал граф Робертс принял Сесиля Родса в своей резиден¬ции незамедлительно.
Повод для визита Роберт су был почти официальным, но только по¬вод. Родсу уже было известно, что сэр Фредерик, будучи назначен глав¬нокомандующим армии Англии на место лорда Уолслея, должен поки¬нуть черный континент, передав дела начальнику своего штаба лорду Китченеру. Перед отъездом, думалось Родсу, в самый раз состояться конфиденциальному и вполне искреннему разговору. Личное мнение командующего о предполагаемом завершении военных дел на южно¬африканском театре было бы для него ценным.
Сэр Фредерик, сухощавый энергичный старик с лицом, оставившим на себе явственные следы суровой солдатской жизни, умел быть приятно гостеприимным. Он превосходно разбирался не только в делах военных и с непринужденностью, которой, правда, несколько мешала природная суховатость, мог бы поддерживать беседу на любую тему. Впрочем, в этом Сесиль Роде не нуждался. Его интересовало нечто определенное, и он мог позволить себе, минуя ненужную болтовню, об этом определен¬ном и вести речь. Поздравив Робертса с новым высоким назначением, он выразил надежду, что отечество долго еще будет иметь счастье видеть во главе своих вооруженных сил такого несравненного полководца и зна¬тока колониальной политики, как сэр Фредерик. Затем Роде приступил непосредственно к интересующим его вопросам.
— Здесь, на нашей землице, надо полагать, не столько уже армия, сколько полиция и администрация займутся наведением порядка? Меся¬ца три-четыре на это понадобится?
Задавая этот вопрос, алмазный король просто высказал взгляды, рас¬пространенные в окружении Джозефа Чемберлена. Сам-то Роде пони¬мал в этом чуть больше, но иногда невредно прикинуться простачком — такому объяснят поподробнее, а он и из пустяков извлечет необходимое.
Однако нехитрую уловку эту Робертс, видимо, разгадал. Подняв на со¬беседника водянистые, отцветающие глаза, он прищурил их с насмешли¬востью и сказал:
—Да, и Чемберлен, и Мильнер придерживаются этой точки зрения. Только я не пойму — почему именно этой. Буры — еще крепкий орешек, и моему преемнику придется немало с ними повозиться. Кое-кто, я знаю, упрекает меня, что я плохо справился с задачей и нарушил «классическое правило, согласно которому необходимо сначала уничтожить армию противника, а затем занимать его столицу. Хотел бы я, однако, посмот¬реть на классиков этой теории в моем положении. Попробуйте уничто¬жить армию, которой вовсе и нет, и которая все же существует. Сегодня,  бурские генералы распускают своих бойцов — и армии как не бывало, а через неделю их коммандо уже треплют мои обозы, а если честно, не только обозы. Недаром мне приходится растягивать свои войска по ком¬муникационным линиям на тысячи километров. Метрополия в своем пат¬риотическом неистовстве видит в бурах лишь развращенных и тупых крестьян, а я вижу искусных и упорных воинов. Вот так, милейший Родс.
Видимо, здорово у старика наболело все это,— чуть не с первой фра¬зы герой Африки, как именовали его газеты, начал плакаться. Родс ска¬зал:
— Своими энергичными и умелыми действиями, сэр Фредерик, вы многое сделали здесь для Великобритании. Но позвольте задать вам, мо¬жет быть, не слишком приятный, однако дружески-откровенный вопрос. Отчего, когда после падения Претории Луис Бота предложил вам пере¬говоры о мире, вы ответили ему отказом и только отказом?
Робертс надменно вскинул голову.
— Я не отказывал в мире — я только потребовал полного подчине¬ния. Без всяких условий. Условия должна диктовать держава-победи¬тельница.
—- Я всегда говорил, что флаг отечества для вас превыше всего, сэр Фредерик,— чуть склонил голову Роде; порой он умел выглядеть чуть ли не изящным.— Но вот вы покинете нашу Африку, а руки промышленни¬ков, жаждущие деятельности,— он повел растопыренными пальцами,— скоро ли они смогут с полной силой взяться за недра страны?
Упрек, что ли, почудился Робертсу в этом вопросе.
— Будто вы уже не взялись? — с солдатской грубоватостью новоис¬печенный граф позволил себе хмыкнуть, однако тут же, вроде бы, и оправдался.— Вам, дорогой сэр Сесиль, нужны недра, а иным важнее другое. Примеры вы и сами могли бы подыскать не хуже меня. Обви¬нил же этот выскочка Ллойд-Джордж уважаемое семейство Чемберле-нов в том, что оно коммерчески заинтересовано в целом ряде фирм, полу¬чающих заказы от адмиралтейства и военного министерства.
Пожалуй, это было слишком откровенно. Сесиль Родс, конечно, не хуже Робертса знал, куда идут те десятки миллионов (с предполагае¬мым запросом на 1901 —1902 финансовый год сумма эта должна была перевалить уже за 140 миллионов) фунтов стерлингов, которыми субси¬дировалась война в Южной Африке, но зачем же доходить до цинизма?
— В речах этого либерального болтуна Ллойд - Джорджа,— холодно сказал Роде,— больше обращает на себя внимание та демагогия, с ко¬торой он обрушивается на военных, обвиняя их в гибели двенадцати ты¬сяч подданных ее величества.
Подобными шпильками можно было бы изрядно поколоть друг дру¬га. Взаимно, но не взаимовыгодно. Лорд Роберте покивал и улыбнул¬ся — скупо, но вполне вежливо.
— Я отвечу, сэр Сесиль, на ваш главный вопрос: скоро ли?.. Да. Да-да! Пусть я покидаю пределы Африки — дело, начатое нами, не остано¬вить. Буры, действительно, крепкий орешек, но меры пресечения, выдвинутые мною, думается, достаточно эффективны. Отныне бурские фермы, хоть на йоту причастные к диверсиям,— пусть даже не причастные, а на¬ходящиеся неподалеку от свершенной диверсии,— будут безжалостно уничтожаться. Сеть блокгаузов,  предложенная лордом Китченером, по¬кроет и свяжет всю эту дикую страну. Наши концентрационные лагеря уже сейчас изолировали тысяч пятьдесят непокорных, их жен и детей. Понадобится — число это вырастет вдвое!..
Кожа на щеках фельдмаршала порозовела. Сесиль Родс благодар¬но пожал ему руку. На этот раз оба они были искренни.

2.
Конрад Билке не сжег свое хозяйство, как погрозился некогда в за¬пальчивом разговоре с Эммой Петерсон, не вернулся он и на войну. Стосковавшись по земле, он отдался ей и с утра до ночи не разгибал спи¬ны, тем паче, что работников на ферме /поубавилось: война взяла у Бил¬ке не только сына и внука, она поразогнала куда-то и часть негров. Всю¬ду появились прорехи; бросившись латать их, Конрад увяз в хозяйстве с руками и ногами. Управиться теперь с громадными полями, садом, ви¬ноградниками и скотом было очень нелегко, а дать пропасть добру — еще труднее.
Война куролесила где-то вдали. Бурам приходилось тяжко, англи¬чане брали верх, и люди поблагоразумнее и побогаче говорили, что та¬кова уж воля господня и грешно идти супротив, а надобно пожалеть жи¬вот свой и дом.
Однако проходили месяцы, а оккупанты, хотя и заняли столицы обе¬их республик и многие другие города, никак не могли сломить буров до конца, и даже в тихом Дилсдорпе начали поговаривать, что не гоже-де отсиживаться мужчинам возле юбок жен. Разговоры эти становились все настойчивее еще и оттого, что в соседних округах по распоряжению Робертса, а потом и Китченера мирных буров стали изгонять с их ферм и забирать в плен наравне с воюющими, ai имущество их истреблять. Армии Бота, Девета и Деларея, по слухам, снова начали расти. В разгар лета генералы Герцог и Крейцингер вторглись в Капскую колонию, Девет поддержал их, и слава о смелом и удачном налете на английские владе¬ния мгновенно обежала бурские земли. Разве могло все это пройти мимо Билке?
И пот он объявил жене, что в январе или начале февраля, когда бог поможет собрать урожай, он покинет дом ради войны. Мадлен молча вы¬слушала мужа и молча согласилась с ним.
Только опоздал старый Конрад... Вернувшись из поездки к скупщи¬ку зерна,— а отсутствовал он двое суток,— Билке нашел на месте фер¬мы обугленные остатки дома и труп жены. Мадлен лежала на берегу прудка прикрытая грубым мешком, простоволосая, с остекленевшими глазами и жутко изуродованным лицом. Все разбежались с фермы, оста¬лась лишь старуха-служанка, она и рассказала хозяину о том, что слу¬чилось без него.
Англичане нагрянули в Дилсдорп и начали рыскать по окрестным фермам. О Конраде Билке им кто-то напел, что он воевал, а теперь, ре¬шили они, опять подался в войска Девета. Они стали выгонять из загона скот и хотели поджечь дом, и тогда Мадлен без лишних слов взяла ружье и жахнула разок-другой по разбойникам. Они ее пристрелили сразу же и, озверев, стреляли и стреляли в лицо, пока не превратили его в ме¬сиво.
Билке не помнит, как хоронил жену. Ослепленный яростью и горем, он бросился в Дилсдорп, и там англичане схапали его. Было непонятно, кем он стал теперь — военнопленным или просто заключенным. Пожа¬луй «просто». Таковых набралось вместе с женщинами и детьми человек пятьдесят, их погнали сначала в Блюмфонтейн, потом почему-то повер¬нули на север, к Йоганнесбургу...
Йоганнесбургский концентрационный лагерь располагался за горо¬дом. Он считался одним из крупнейших и представлял собой, по сути, несколько лагерей — для мужчин, для женщин и детей. Окруженные двойными рядами густо сплетенной колючей проволоки, под дулами вин¬товок и пулеметов, тысячи людей прозябали в наспех сколоченных дыря¬вых сараях и просто под навесами, на ничем не прикрытой, голой земле. Правда, полностью отрицать гуманность завоевателей было бы неспра¬ведливо: женщинам и детям в лагерях выдавали одеяла — по штуке на голову. А о гуманности речь зашла потому, что именно она, как утверж¬дало английское командование, лежала в основе создания этих лагерей. Путем концентрации бурского населения вне военных действий — отсю¬да и название лагерей — командование намерено было спасти оное на¬селение от бед войны.
Концентрация, это верно, существовала. Сказать, что в сараях и под навесами было тесно — значит, ничего не сказать. Более ясно можно представить скученность, если сообщить, что людям нередко приходи¬лось ходить по людям. Но ведь это было только ночами и в дождливые дни, а в остальное время разрешалось, и прогуливаться в пространстве между сараями и проволочным ограждением. Правда, прогуливаться тянуло не очень: от похлебки из тухлой маисовой муки, смешанной с дохлыми насекомыми, пучились животы, а ноги слабели. В лагере хо¬зяйничали дизентерия, тиф и оспа. Среднегодовая смертность заключен¬ных составляла здесь 117 на тысячу, что также свидетельствовало в пользу администрации йоганнесбургского лагеря, ибо в Блюмфонтейне, например, она поднималась до 383 человек. Вот детская смертность — та

была повыше: пятьсот на тысячу. Впрочем, вся эта цифирь — из так на¬зываемых официальных источников, от лагерной администрации, а адми¬нистрация эта оказалась в счете не особенно сильной: округлив общее ко¬личество сконцентрированных в лагерях до ста тысяч, далее считать она не смогла....
Конрад Билке с месяц, наверное, был не в себе, все молчал, лишь из¬редка невнятно бормотал имя жены, и товарищи по несчастью с горечью махнули на него рукой: свихнулся человек с ума. Но как-то окликнул его один тифозный, тоже, по виду, старик, и вдруг во взгляде у Билке появилась какая-то осмысленность, он узнал в больном знакомого:
— Господин Петерсон, это вы?..
— Я, Конрад.
— Вот где мы с вами встретились! А моя, Мадлен, господин Петер¬сон...
С того дня он не отходил от Иоганна Петерсона и все рассказывал ему, как он поехал к скупщику зерна, а в это время англичане расстре¬ливали его жену... он поехал, а они расстреливали... он поехал, а ведь мог бы сам и ферму свою сжечь, и отправить на тот свет не один десяток этих, которые расстреливали, расстреливали его Мадлен...
Петерсон пытался тоже рассказать кое-что. Ведь Билке знал его Эмму; так она умерла, вот здесь, всего в каких-нибудь пятистах шагах, в женском лагере. Он узнал это случайно от одной мулатки. Марта, служанка его покойного друга Бозе, приходила сюда с другими женщи¬нами постирать с разрешения начальства. От нее Иоганн и узнал о сво¬ей жене. А сыновья его воюют, если воюют,— он хочет сказать, если живы. Они хорошие парни, его Пауль и младший Иоганн, и они ото¬мстят и за мать, и за отца.
Все это Петерсон пытался втолковать Конраду Билке, но, похоже, напрасно: тот слушал только себя, не переставая выборматывать рас¬сказ о гибели Мадлен.
Потом Билке сменил тему. Теперь его пронзила мысль убить начальника лагеря. Ее-то он и стал развивать неустанно перед приятелем. Начальником был молодой, толстый и важный майор Генри Гловер. Он, конечно, не разгуливал по лагерю, и добраться до него было весьма не  просто. Но раз в месяц Гловер производил личный осмотр своего «хозяйства», и вот тут-то уж можно было улучить момент и вцепиться в  жертву. Именно это словечко больше всего пришлось по душе Конраду Билке.
— Уж я вцеплюсь в него, так не выпущу,— говорил он, зловеще усмехаясь.— Я могу подползти к нему, хоть на карачках, могу кланяться рабски — хэ, я сумею схитрить! — но уж как доберусь, вцеплюсь в его жирную шею и удавлю, удавлю, хоть вся армия и вся полиция будет меня отрывать от этого ублюдка!
Чего он так возненавидел его?.. Петерсон пытался увещевать прия¬теля и убедить его, что убийство это будет, не только бесполезно, но, ско¬рее, вредно. Однако Билке не хотел его слушать, да и очень уж слабы были возражения Иоганна: он говорил из последних сил, подступал его смертный час...

3.
У полковника Ермолова было приятное настроение: из Петербурга, из Главного штаба армии, пришло разрешение на отпуск и поездку в Россию. Оттого, что майор Соутерн, которого он пригласил позавтра¬кать, появился в холле военного клуба в мрачнейшем состоянии духа, настроение Ермолова ничуть не испортилось. Наоборот, он предвкушал удовольствие, потчуя Соутерна завтраком, подразнить его некоторыми новостями и тем позабавиться.
Краешком глаза, наблюдая приближение майора, Ермолов сделал вид, что внимательно читает «Дейли ньюс». Эта газета также входила в программу дразнения. Майор был ее читателем и почитателем — до тех пор, пока эту явно империалистского толка газету не перекупили сторон¬ники Ллойд - Джорджа и не сменили редакцию, а вместе с тем и направ¬ление. Теперь она ратовала против войны в Южной Африке и не стесня¬лась расписывать жестокости завоевателей. Соутерн перестал ее поку¬пать, и потому Ермолову стало интересно читать ее при майоре вслух.
Поздоровавшись и радушно указав английскому офицеру место ря¬дом, полковник сказал тоном извиняющегося:
— Минуту, дорогой Соутерн, я лишь дочитаю африканские извес¬тия... Что-то не очень эти газетчики жалуют героев Китченера. Вы толь¬ко послушайте, какие письма солдат они печатают! Вот, например, из дивизии генерала Рендля. «С тех пор, что мы выступили из Харрисмита, мы жгли и уничтожали дома, и дворы, и все, что попадалось». Рису¬ют их этакими извергами, правда? Или вот — из роты иоманри   из Сенекало. «Славная забава была в Рейпе. Мы так выжгли деревню, что ее узнать нельзя было. Мы разнесли всю домашнюю утварь, печи и про¬чее, хуже всего пострадали фортепиано».— Ермолов мельком глянул на майора: тот, уставившись в какую-то точку, даже не шевелился. «Стран¬но»,— подумал полковник и продолжал.— Опять иоманри, из Стандер-тона. «Вчера и сегодня мы были очень заняты сожжением ферм. Мы сначала забираем кур и всю живность и затем уже поджигаем. Это не¬сколько зверское занятие, но оно необходимо, что бы там наши крити¬ки дома ни говорили»... Нет, право, майор, очень милую услугу вашему министерству делают эти газетчики.
Соутерна передернуло. Это также было странно, непохоже на него.
— И я бы все и всех сжигал! — неожиданно воскликнул он и тут же как бы устыдился этого злобного порыва.— Простите, полковник, я не¬сколько взвинчен. Сегодня стало известно, что мой кузен, майор Генри Гловер пал... смертью храбрых под Йоганнесбургом...
Так, собственно, и было написано в официальном извещении, хотя приятель Соутерна частным порядком сообщал ему, что Гловера заду¬шил какой-то бурский маньяк.

Снова на Олифант-ревер
1.
Шел дождь, Петр измотался за последние дни, почти совсем не спал, и уже один вид знакомой деревушки томно расслабил его тело: неодо¬лимо потянуло передохнуть. Группу бойцов, теперь всегда сопровождав¬шую его, он оставил в лесу, а сам с Яном Коуперсом и Каамо направил¬ся в деревню.
Кулу был все такой же толстый и принаряженный, по-прежнему моложавый, только один из передних зубов у него не то выпал, не то сломался, и в разговоре он пришепетывал, конфузливо прикрывая рот. Кулу обрадовался Петру и Яну. Он хорошо запомнил этих добрых и храбрых белых, которые тогда убили двух носорогов и угощали его крепким бренди. Теперь Кулу мог отплатить им тем же: и у него заве¬лись бутылки с красивыми наклейками. Он пригласил охотников в свою большую круглую хижину, усадил на скамейку у очага и раскупорил виски. Правда, они почти не прикасались к спиртному, вождю при¬шлось пить одному, но Кулу не обижался, эти белые нравились ему все больше, он уже подумывал, не позвать ли людей, чтобы они танцевали и пели для его гостей.
Петр устало щурил глаза и косился на спальные циновки, разложен¬ные между сосудами для зерна. Его убаюкивали дождь и болтовня Кулу, который рассказывал о всяких пустяках — о недавнем нашест¬вии бабуинов на бататовую плантацию, о пропавшей свинье деревенско¬го колдуна и шестипалом мальчике, который родился позавчера.
— Кулу, ты наш друг,— прервал его Коуперс.— Скажи нам лучше: когда у тебя были англичане?
— Как ты знаешь, что они были? — озадачился бечуан.
— Может, я ошибаюсь: виски тебе принесла река? — насмешливо прищурился Ян.
— Ты великий охотник, ты все видишь и понимаешь. Да, англичане были здесь. Я хотел это сказать, только я хотел сказать это позднее. Зачем портить еду худыми вестями.
— А, значит, ты все-таки соображаешь, что эта новость не очень-то приятна нам.
— Вода и огонь не живут вместе.
— Ладно,— довольно сердито сказал Яну Петр,— хватит болтать впустую... Кулу, когда они были здесь, что делали, куда ушли?
Только сейчас пьяненькому Кулу пришла мысль, что его гости — на¬верное, разведчики буров. Как же он сразу не догадался? Конечно, раз¬ведчики. И Кулу торопливо поведал, что англичане были здесь две ночи назад. Их привели офицеры. Один очень злой, такой рыжий, он драл¬ся,— тут Кулу снова прикрыл свой рот,— другой был добрый и подарил виски.
— Постой,— сказал Каамо, привставая,— рыжий, он с усами?
— Да, вот с такими,— показал Кулу,— как у льва.
— Его зовут Марстон?— Белки глаз у Каамо зашевелились.
— Я не знаю, как его зовут. Он не говорил мне этого. Он только кричал и ругался, и бил негров.
— Его зовут Марстон? — сказал Каамо.
— Для тебя все рыжие и усатые — Марстоны,— не то пошутил, не то укорил Петр.— Дальше, Кулу, дальше.
— А дальше англичане велели, как только в окрестностях появится какой-нибудь отряд буров, немедленно зажечь сигнальный огонь на горе за деревней. Они хотят накрыть большого бурского начальника по име¬ни Кофальоф. Он со своими воинами прячется где-то в лесах и, долж¬но быть, часто и больно бьет англичан, очень уж им надо его прихлоп¬нуть.
Петр и Ян переглянулись. Что ж, у англичан были основания желать того, чего они желали... Главные силы Бота к зиме 1901 года отошли на юг, в район Эрмело, к истокам Вааля, и засели там, надежно обороняясь в труднодоступном горном массиве. На севере от железной дороги Пре¬тория — Лоренцо-Маркес, в бассейне Олифант-ривер и еще севернее, в Саутпанеберге, хозяйничали отряды генералов Хроблера и Ковалева. Отряд Петра всегда был рассредоточен, он собирал его лишь при необ¬ходимости. Сам Петр почти не сидел на месте: сегодня он на левом бере¬гу Олифант-ривер, завтра — на правом, сегодня в каком-нибудь горо¬дишке, завтра на ферме одного из своих бойцов, и так без конца. Его всегда сопровождала группа вестовых. В большинстве это были моло¬дые парни, отличные наездники и следопыты, превосходные стрелки и от¬менные храбрецы. Это были и разведчики, и связные, и просто добрые товарищи.
Сейчас им предстояла изрядная работенка. Петр положил руку на плечо бечуанского вождя, дружески тряхнул его:
— Надо, Кулу, зажигать огонь на горе. Тот встрепенулся настороженно:
— Зачем огонь? Разве вы отряд буров? Вы друзья Кулу. Кулу вас не будет выдавать.
Петр повернулся к Каамо. Усталости в нем как не бывало. Еще не¬давно сонливые, глаза поблескивали деловито.
— Давай наших парней сюда, Каамо...

2.
Генерал Торнейкрофт приказал поднять по тревоге всю бригаду. Пол¬ку Джемса Лесли выпала доля идти на деревушку в лоб, чтобы перво¬му атаковать буров Кофальофа. То, что они там, подтвердила и развед¬ка: дозор видел бурские палатки и фургоны на поляне возле деревни.
Уже рассвело, и полковник Лесли хмурился: нагрянуть на бурский лагерь, когда он спал, было бы много выгоднее. Но опешить он все рав¬но не мог, надо было дать возможность другим частям обойти буров и отрезать им дорогу в Лиденбургские горы.
Полк двигался в ротных колоннах, Лесли ехал верхом. Вид солдат, нестройно шагавших лесной дорогой, не нравился ему. Шли они пону¬ро и расхлябанно, стволы винтовок смотрели в разные стороны. И это на глазах у полкового командира!.. Конечно, солдаты устали, ничего не скажешь. Полтора года, от проклятой Тугелы, от Спионкопа, с боями, в вечном 'напряжении. Других сменяют, им тоже обещали, ведь подкреп¬ления не перестают идти, пора бы командованию исполнить слово. Он и сам устал от этой чертовой войны. Пропади чины и ордена, будьте мило¬сердны, дайте хотя бы передохнуть, а там, пожалуйста, во имя его вели¬чества почтенного весельчака Эдуарда побьем всех буров, изловим гене¬рала Кофальофа, сделаем все, что не успели сделать ради покойной ко¬ролевы Виктории...
Справа темнел еще не совсем проснувшийся, укутанный утренним туманом лес, слева, в буйной поросли кустов, мирно рокотал и взбулькивал один из безымянных притоков Олифант - ривер.
— Майор Гоббс,— окликнул Лесли старательного и глуповатого командира первого батальона,— на ту сторону речушки выслано охра¬нение?
— Безусловно, господин полковник. Во всяком случае, я так пола¬гаю.
— Безусловно, или вы так полагаете? — Лесли едва сдерживал раз¬дражение.
— Думаю, лейтенант Бертон догадался... Разрешите, я проверю?
— Нет уж, я сам, черт возьми, проверю это! — Полковник сердито послал коня вперед.
Однако догнать лейтенанта Бертона он не успел. Все тот же приток реки Слоновой, петлисто изогнувшись, преградил дорогу, брод был за¬бит пушками, и пехотинцы толпились на берегу- Они были рады случаю немножко отдохнуть, закурить и позабавиться, перебрасываясь шуточ¬ками с артиллеристами. Полковнику проехать бы мимо, но злость на Гоббса просила выхода, и он, словно какой-нибудь сержант, набросил¬ся на солдат и принялся наводить на переправе порядок, покрикивая:
— Гей, вы, что, боитесь пупы замочить? А ну, марш вперед, вперед!
Конечно, сразу же зашумели сержанты и сделались такими стара¬тельными, что каждого, казалось, надо бы наградить двумя медалями за усердие. Солдаты неохотно «побрели в воду. И вдруг у самой перепра¬вы грохнулся снаряд. Люди и сообразить толком ничего не успели, как на другом берегу разорвался второй,— бурские пушкари безошибочно взяли брод в артиллерийскую вилку. Упал первый убитый, закричал раненый мул.
«Засада! Но велика ли? Сумеем мы прорваться?» — лихорадочно подумал Лесли и вновь недобрым словом помянул майора Гоббса, а с ним и Бертона. Он приказал солдатам рассредоточиваться вдоль берегов, ожидая, что нападение буров последует из-за речушки, откуда била их артиллерия. Но буры сломали эти предположения. Нежданно в тылу тоже ударила пушка и послышалась частая ружейная стрельба. Из-за поворота дороги вылетел опередивший свой батальон майор Гоббс.
— Назад! — бешено закричал полковник.
В это время лес загремел выстрелами. Солдаты метались, не зная, от¬куда еще ждать врага.
«Они с ночи поджидали нас тут,— понял Лесли,— приготовились к встрече, взяли полк в кольцо». Было странно, что по нему не стреляли. Солдаты побросались в траву и кустарник, позалегли в них, а он кру¬тился на коне по дороге, на виду, и все же по нему не стреляли.
— Э-эй! — закричал кто-то из-за деревьев.— Сдавайтесь, не то пере¬бьем вас, как куропаток.
Полковник оглянулся. Кричавшего было не видно. Никого не было видно. Только деревья и кусты. Но за ними-то,— он знал это,— не ве¬дающие промаха бурские стрелки. «Они потому,— с горечью подумалось ему,— и не убили еще меня, что ведь нужен же кто-то, кто даст распоря¬жение выкинуть белый флаг... Ну, так этого я не сделаю!» Лесли соско¬чил с коня и тоже бросился в траву. Какой-то сержант и с ним несколь¬ко солдат метнулись в прибрежный кустарник, сразу же из леса грох¬нули выстрелы, трое упали. «Они действительно перебьют всех»,— до¬садливо подумал Лесли. Рядом с ним оказался майор Гоббс. Он смотрел на командира чистыми преданными глазами.
— Мы оказались в дурацком положении, Гоббс,— заворчал Лесли и повысил голос: — Из-за вас, Гоббс... Чего вы ждете, снимайте шарф, идите к этим лесным чертям й договаривайтесь о перемирии или что они там потребуют!
Майор поспешно сдернул с шеи белый офицерский шарф и, разма¬хивая им, вскочил...
...Молчаливый, угрюмого вида прыщеватый мужик отконвоировал Лесли и Гоббса на большую поляну в глубине леса. Велев им присесть, он направился к бородачу, который, видимо, был здесь за старшего. Лесли немного понимал африкаанс и мог разобраться, о чем шла речь.
— Вот, Питер,— сказал конвойный,— Ян прислал этих двух. Один из них, тот, длинный, командовал полком, который мы накрыли. Сам Ян с ребятами разоружает солдат.
— Отлично,— покивал бородач.— А как там, у Брюгеля, не слышно?
— Все в порядке. Англичане лупят от Франса и вдобавок бросили полковой обоз.
Бородач улыбнулся:
— У команды Мемлинга будет сегодня работа!
— Да, одних винтовок сколько наберется...
Тот, которого звали Питером, похоже, забыл о пленных офицерах. Попыхивая трубкой, он разговаривал с подъезжавшими и подходивши¬ми к нему бурами, давал им какие-то поручения, а сам чего-то ожидал, прислушивался к чему-то... На другом краю поляны, у фургонов, весело полыхали костры, на них в объемистых чугунных чанах варилась еда. Люди делали свое дело неторопливо, но сноровисто, война как будто не касалась их.
С лесной тропы на поляну выскочил на коне молодой, одетый по бурски негр.
— Победа, Питер!— закричал он еще издали, и бородач радостно встрепенулся.— Уланы показали хвосты своих лошадок.— Негр рассме¬ялся безмерно довольный.
Лесли понял, что речь идет о тех, кто должен был закрыть бурам дорогу в горы. Этот неуловимый Кофальоф на сей раз, превзошел самого себя. Оттого, что не один его полк попал в лапы бурского генерала.  Джемсу Лесли, не то что сделалось приятно, но как-то полегчало.
— Что же, представят нас когда-нибудь знаменитому лесному вла¬дыке? — с нервным смешком сказал он Гоббсу, за иронией пытаясь скрыть некоторую уязвленность равнодушием к своей собственной персоне.
Но прошло еще минут двадцать, прежде чем тот лохматый молчун, что конвоировал офицеров сюда, пригласил их к генералу. Полковник Лесли быстро встал и огляделся — никакого генерала на поляне не по¬явилось. И только тут, наконец, Лесли догадался, что русый бородач, к которому столь запросто обращались буры и которого даже какой-то негритос называл по имени, и есть пресловутый Кофальоф. Лесли напра¬вился к нему нарочито небрежной, чуть развинченной походкой, заложив руки за спину. Но чем ближе подходил он к бурскому предводителю, тем чувствовал себя все более неловко, даже как-то стыдновато. Лесной генерал смотрел на приближающихся офицеров холодно и вместе с тем пытливо, а на сухощавом загорелом его лице, за усами и бородой, уга¬дывалась полунасмешливая ужимочка: дескать, видали и бивали мы вас таких, так чего же вы строите из себя неких важных персон!.. Подойдя уже почти вплотную, Лесли по-строевому опустил руки и представился по воинской форме.
Генерал кивнул ему, затем свободным, непринужденным жестом ука¬зал на разостланную кошму и пригласил садиться.
— Простите, генерал,— сказал Лесли,— прежде всего, заботясь о своих бывших подчиненных, я обязан поинтересоваться их судьбой. Где и как будут размещены пленные солдаты, обеспечены ли им питание и кров?
Ковалев, непонятно прищурившись, усмехнулся, негромко кинул си¬девшему неподалеку негру:
— Каамо, сваргань-ка нам кофе,— и лишь затем на английском от¬ветил Лесли:— Понятия не имею, полковник, чем и как обеспечены ваши бывшие подчиненные. В плен я их не брал, и брать не собираюсь. Не строить же нам специальные лагеря для английских подданных! И без того у буров достаточно хлопот, и, смею вас заверить, весьма горьких хлопот.
Лесли растерялся.
— То есть. Вы хотите сказать...
— Мои ребята отшвырнут ваших подальше, чтобы неповадно им было соваться, куда не надо, и все. Оружие и боеприпасы мы, конечно, при¬хватим. Вас интересует что-нибудь еще? — Он даже изысканно покло¬нился при этом офицерам — определенно посмеивался над ними, если не издевался.
Полковник Лесли мысленно прикусил губу, сдержался, спросил уч¬тиво:
— Позвольте узнать, а наша с майором Гоббсом судьба?..
— Не сочтите себя обиженным,— Ковалев опять усмехнулся,— но вы мне тоже не нужны. Кормить вас за счет народа - зачем же? Пы¬таться переменить ваши империалистические убеждения — вы едва ли их перемените... Вот выпьем кофе и распрощаемся.
Лесли поджал губы.
— Извините, генерал, но в таком случае лучше будет, если вы раз¬решите нам отказаться от вашего гостеприимства.
— Ну-ну! — грубовато сказал Ковалев и ожег офицеров недобрым взглядом.— Вас ведь не в гости приглашали. Считайте, что вы у меня на особом режиме. Каамо, побыстрее кофе и сам присаживайся сюда...
Привычным движением он вытянул из кармана римпи и начал на¬бивать трубку. Лесли, хмурясь, посмотрел в его лицо. Оно было совсем молодое, но очень усталое, а глаза покраснели от бессонья...
3.
Петр проснулся от шума. Собственно, особого шума не было, просто кто-то не то кашлянул, не то чихнул не в меру звонко, и на него заши¬кали: «Тише, парень, Питер спит». Он проснулся, но продолжал лежать, только чуть потянул с головы карос, потому что стало жарковато, а гла¬за не открывал, надеясь, что сон, может быть, еще вернется. Но он не возвращался. А жаль. Во сне Петр видел родной завод.
Это было уже не впервые — такой сон. И каждый раз какой-то чуд¬ной, путаный. В нем смешивались две Петровы жизни — российская и африканская. Начало сна терялось в несуразной мешанине, потом от¬четливо, со знакомыми, навсегда впаявшимися в память заводскими домишками возникала прямая и широкая улица Березовского, а вдали, в стороне — темные, закоптелые от времени корпуса золотопромывальной фабрики. Улица вся ярко белела снегом, но почему-то было по-летнему, до потности жарко. От фабрики, во всю грудь, распахнув ворот рубахи, шагал какой-то очень уж веселый, хмельной, что ли, Дмитрий. Рядом с ним, взмахивая цветастым платком, шла Белла. Бесшумно и внезапно вылетели из проулка уланы, пики наперевес, и помчались на Беллу и Дмитрия, а те, как будто и не видели этого, продолжали идти, беспричинно праздничные, словно тронутые. А уланы вихрем приближа¬лись к ним, только это были вовсе не уланы, а казаки, чубатые да уса¬тые, в лихо заломленных фуражках с красными околышами. Все это мчалось — не уследить — и в то же время виделось яснее ясного. Потом Петр ощутил и себя: он вглядывался в прорезь прицела и ловил на муш¬ку летевших всадников и не мог поймать. А те уже обрушивались на него самого, и дико скалилась и брызгала теплой пеной ему в лицо сви¬репая казачья лошадь, где-то над головой посверкивала сабля, и что-то острое и тяжелое, должно быть, копыто ударяло Петра в грудь... Но вдруг кто-то закричал, и Петр проснулся, так и на этот раз не узнав, сумеет ли, хоть во сне, зарубить его когда-нибудь казак.
Он проснулся и продолжал лежать, размышляя о сонном наважде¬нии. Родной завод, уральские лесистые угоры, какие-то смутно знакомые русские лица — все это, особенно в последнее тоскливое время, снилось ему часто, и отчего — было понятно. А вот зачем привязался именно этот сон, и какой был в нем смысл? Впрочем, во сны Петр не верил и особого смысла в них не искал. Просто, вспоминая видение, со сладостной го¬речью ощущал он, как волнующе мил даже этот зыбкий вид родитель¬ского поселенья, а оттого, что приснились дорогие сердцу люди, накаты¬валось что-то тревожно-печальное.
Вдруг ухо его уловило дальний топот торопливых копыт, раздался пересвист дозорных, и Петр, решительно отбросив карос, вскочил. Ясный и теплый день хозяйничал на земле. Петр проспал, почитай, часов четыр¬надцать, если не шестнадцать,— отсыпался за многие ночи. Его штаб, как называл он подвижной отряд своих помощников и вестовых, давно уже бодрствовал.
Посвист дозорных означал, что приближается свой, то был Франс Брюгель,— и его ожидали спокойно, однако весть, принесенная им, бы¬ла недоброй. Деревушка бечуанов, где зародился план разгрома брига¬ды Торнейкрофта, та самая, откуда Кулу подал англичанам сигнал о по¬явлении буров, оказалась сожженной. Сам Кулу, добрый доверчивый толстяк, болтался в петле. Франс нашел на пепелище лишь какого-то паренька, но тот, видно, от страха потерял дар речи. На всякий случай он привез негритенка с собой.
В седле Франса сидел мальчишка лет четырнадцати. Он замер весь, сжался, даже толстые губы свои подобрал, только ворочались испуганно громадные голубоватые белки глаз. Наверное, на всю жизнь потерял он доверие к белым: кто сможет убедить его, что не всегда они бывают врагами!.. Каамо снял паренька с седла и, ласково положив руку на его курчавую голову, заговорил на языке бечуанов. Он выспрашивал спокой¬но и подробно, мальчишка отвечал, и вдруг Каамо посерел и затрясся,
— Питер, я говорил тебе,— почти закричал он,— это Марстон!
— Очумел парень. Мальчишке-то откуда знать о нем?
— Усатый грозил в их деревне: «Я научу вас бояться настоящих хо¬зяев, не будь я Чарльзом Марстоном!» Мальчик запомнил его имя не хуже, чем я… Питер, я должен его догнать. Пепел еще не остыл — зверь не ушел далеко.
— Постой, не пори горячку, дай сообразить.
Соображать-то, собственно, было нечего. Ясно, что преследовать от¬ряд карателей, хотя их было, как выяснилось, совсем немного, один Каа¬мо не мог. Надо выделить хотя бы десяток бойцов. Но вести их Каамо тоже не мог: он негр. Петр, взглянул на Яна — тот понял его...
Ушла погоня за Марстоном, Петр поел и принялся за дела: послал вестового в Стофберт, другого — в горы к Антонису Мемлингу, чтобы тот выдал из тайных хранилищ сотню фунтов динамита для коммандо из Стофберга, ребятам предстояло потрясти англичан на железной до¬роге...
Прошло минут тридцать. Тревожный свист дозорных поднял всех на ноги. Через несколько минут появился гонец от Яна: Коуперс просил подбросить помощь к западному краю Черного ущелья.
— Что там, объясни хоть,— нетерпеливо потребовал Петр.
— Какая-то неразбериха, генерал. Там, видать, буры, непонятно какие, на них насели англичане, на англичан — мы. В общем, слоеный пирог.
«В голове у тебя слоеный пирог»,— хотел обругать его Петр, но не обругал и правильно сделал.
Когда он со своими удальцами поскакал к Черному ущелью, там шла перестрелка. Частили сухие, звонкие выстрелы английских винто¬вок, и тяжело, раскатисто гремели бурские стволы. Англичане засели у восточного края ущелья, у них была превосходная позиция, и Яну, ко¬торый со своими бойцами расположился еще восточнее, у дороги, прихо¬дилось туго. Но еще хуже было кучке неизвестных, которые, засев в кам¬нях по берегам ручья, вытекавшего из ущелья, отстреливались от англи¬чан. Действительно, слоеный пирог!
Замысел друга сразу стал ясен Петру: ему надо было ударить по ан¬гличанам с тыла. Спешив бойцов, Петр бросился вверх по крутому, по¬росшему кустарником склону ущелья. Молча, продираясь сквозь колю¬чие заросли, за ним карабкались буры.
Часть англичан уже обходила Яна и тех, неизвестных слева, еще не¬много, и бурам пришлось бы совсем плохо: они угодили бы в огневой мешок. Но тут сверху на английских драгун обрушила пули бурская под¬мога.
Наверное, по-своему Франс Брюгель был прав: англичане пустились наутек, судорожно цеплялись они за своих коней, прижимались к их шеям и, уже не думая об отпоре, беспомощные и жалкие, моля лишь о спасении, отдавались воле скакунов, а Франс хладнокровно и безжа¬лостно посылал вдогонку пулю за пулей, и каждая находила свою жертву. Петр ничего не сказал ему, бросил винтовку за плечо и начал спускать¬ся вниз. Мимо, по дороге, пролетел разгоряченный Каамо, стреляя на скаку, но скоро завернул обратно. Петр шел к тем, из-за кого, собствен¬но, и разгорелся здесь сыр-бор. Ян и Каамо с товарищами скакали по этой дороге к Энкелдорингу, куда мог скрыться Марстон, когда услы¬шали пальбу. Горстка каких-то буров отбивалась от наседавших на них драгун. Что же оставалось делать, как не вступиться?
Петр одновременно с Яном подошел к незнакомцам. Они спокойно, будто смерть и не побывала рядом, делали свое дело. Один перевязывал другому окровянелое плечо. Третий, только что, пристрелив ране¬ную лошадь, снимал с нее седло. Четвертый рыл могилу пятому.
— Здравствуйте, буры.— Петр снял шляпу; Ян еще и перекрестился: мертвых надо уважать.
— Спасибо, братцы,— не здороваясь и не поворачиваясь к ним, сказал тот, что перевязывал товарища,— спасли нас от погибели.
Бур с седлом шагнул к подошедшим и вдруг бросил седло.
— Питер? — негромко и вовсе не удивленно сказал он. Петр оглянулся.
— Павлик!
Это был Пауль Петерсон.
...Генерал Девет послал его к Луису Бота для связи, но в дороге парни напоролись на драгун. Девет еще не знает, что Бота ушел на юг от Махадодорпа, думает — здесь. А сам он привел своих буров с юга в Трансвааль. Его отряд сейчас совсем близко от позиций генерала Деларея, оба действуют на западе от Претории, только Деларей посевернее, а Девет поюжнее...
— Ты мне сперва, о бате расскажи,— перебил Петр.— Как он там? Как Ваня?
Они сидели в высокой пахучей траве чуть в сторонке от бивуака. Петр любовно, и, словно бы не веря своим глазам, поглядывал на Пауля. Юноша возмужал и огрубел, но милый солнечный набрызг веснушек еще напоминал о недальнем детстве. Он опустил голову, когда Петр, спросил об отце.
— Что с ним сейчас, не знаю. Он где-то в плену. А Ваня погиб. Хо¬рошо погиб. Пуля — в голову... И мама не знаю где...
— Ну, будем думать, живы - здоровы отец и мать,— сказал Петр не¬уверенно.
Пауль посмотрел на него, сказал совсем по-взрослому:
— Многих, очень многих не досчитаются буры...
— А что у вас думают, что говорят об окончании войны? Как наст¬роены люди на юге?
— Что говорят... Невмоготу уже она.
В словах его прозвучали умудренность и усталость. А ведь говорил это йонг, который не так уж давно чуть не удрал из дома на войну в Матабелеленд. Как же должна опостылеть война его старшим товари¬щам, крестьянам, которых ждут заброшенные поля! И как должны не¬навидеть ее негры, которые ничего не защищают, и защитить не могут, а страдают еще больше воюющих буров...
Странное положение царило в обеих республиках. С одной стороны, вражеское командование объявило о присоединении их к Англии, одна¬ко и Трансвааль, и государство Оранжевой реки, по существу, остава¬лись непокоренными. С другой стороны, президенты республик и военные предводители буров продолжали говорить о независимости, однако таковой не было уже и в помине: в городах и деревушках хозяйничали англичане. Они не только подавили буров количественно, но уже цепко, прочно обосновались на бурских землях. Драконовская система блок¬гаузов, предложенная Китченером, оказалась-таки почти непробивае¬мой. Блокгаузы из камня и железа, расположенные на две тысячи ярдов   один от другого, выстраивались в линии. Такие линии рассекали Оранжевое государство от Кимберли до Винбурга и от Блюмфонтейна до Ледибранда. В Трансваале они составляли гигантскую замкнутую трапецию, вершины которой были обозначены на севере в Зеерусте и Миддельбурге, на юге — в Клерксдорпе и Стандертоне. Всегда ощерен¬ные огнем линии помогали удерживать главнейшие коммуникации.
Теперь уже не было речи об изгнании колонизаторов, всякий понимал, что это стало безнадежным. Речь шла о том, чтобы создать им наи¬более неприятные, тревожные условия и вынудить вести мирные пере¬говоры. Об этом не толковали вслух, но это было так: речь шла о том, чтобы не дать англичанам пользоваться благами Южной Африки одним, а делать это вместе с ними.
Война еще длилась, но она затухала. И теперь уже не важно было, протянется она месяц или полгода,— ее конец и характер конца были предрешены.
Петр дружески похлопал молодого Петерсона  по плечу:
— Ты смотри, Павел, держись. Тебе еще в России надо побывать.
— А тебе?
— А я, считай, уже там. Что мне, брат, у вас тут делать? Кончится война—куда я? В штейгеры наниматься генералу неудобно, свой руд¬ник заводить не на что, да и не выйдет из меня шахтовладельца. Поеду в Россию лаптями торговать. Что такое лапти, ты хоть знаешь?
Пауль не ответил. Взглянув в лицо Петра, сказал:
— Тебе очень грустно, Питер, да?
Петр сменил тон. Действительно, чего уж тут прикидываться!
— Не шибко весело, Павлик, но и не так, чтобы грустно. Как-то тупо. А что в Россию я собрался — это твердо. Здесь меня удерживал только долг перед этим вот милым воинством.— Он указал на боевых друзей.— А ныне пора подумать и о возвращении домой. Тем паче,— скажу тебе по секрету,— вид и опыт вооруженного народа многому меня научил и может пригодиться.
Пауль недоверчиво усмехнулся:
— Что, на Россию ожидается нашествие чужеземцев?
— У русского народа и без нашествия чужеземцев есть с кем вое¬вать,— непонятно сказал Петр, но в объяснения вдаваться не стал.— Идем-ка, маячат нам: обедать...

К новым грозам
1.
Чего угодно мог ожидать Петр, только не этой встречи! Он приехал в лагерь Бота под Эрмело, на озера Крисси, уже к ночи и не думал, что его примут, но адъютант сказал:
— Что вы, генерал, главнокомандующий так давно не видел вас... У него сейчас один... одно лицо, но я все же доложу.— Адъютанту пона¬добилось на это не более полуминуты.— Проходите, генерал, они закон¬чили свой разговор.
Улыбаясь, навстречу ему шагнул с протянутой рукой Луис Бота. Петр вначале не заметил в полутемной, освещенной керосиновым све¬тильником комнате третьего человека. Но вот этот третий шевельнулся. Петр чуть скосил глаза, и тренированная рука сама дернулась к кобуре. Впрочем, тут же он ее остановил.
Надо отдать должное выдержке Якоба Мора — он не дрогнул. Только сильнее обычного подался вперед его тяжелый подбородок и зло сощурились светлые льдистые глаза.
От главнокомандующего не могла укрыться взаимная враждебность двух этих людей.
— Извините, господа,— сказал он,— я не знал, что вы... знакомы. Господин Мор наш гость, генерал,— пояснил он Петру и повернулся к англичанину.— Итак, мы договорились. Через десять дней вы будете иметь определенный ответ. Мой офицер явится к Стандертону ровно в полдень. Сейчас вас проводят, безопасность пути вам будет обеспе¬чена. Желаю всего доброго, господин Мор, до свидания.
Легонько подхватив англичанина под руку, Бота провел его к адъю¬танту. Мор, не глядя на Петра, прошел мимо с закаменевшим лицом.
Петр яростно дымил трубкой, когда командующий вернулся.
— Этот господинчик,— сказал Бота,— как вы, наверное, догадались, был здесь с неофициальным визитом.
— Этот господинчик — мерзавец и убийца! Бота с чуть заметным нетерпением повел бровью.
— Он нащупывал почву относительно мирных переговоров, а прене¬брегать этим мы не можем. Что касается вашего личного отношения к нему, ничего не имею против, хотя в среде противника мы всегда можем обнаружить достаточное число лиц, к которым подойдут эпитеты и пострашнее.
— Не знаю,— буркнул Петр.
— Садитесь же, дорогой, ведь вы с дороги.— Бота радушно подви¬нул ему походное креслкце.— Как вы смотрите на виски? Или рюмку коньяку?
— Мне со злости, пожалуй, стаканчик виски...
Это им довелось впервые — выпить вместе по чарке. Они не знали еще, что видятся в последний раз.
Бота заметно был взвинчен только что состоявшимся разговором, и это было понятно: речь шла о шаге, для его страны наиважном. Хотя Мор явился неофициально и представлял отнюдь не военные круги, это нисколько не смущало трансваальского главнокомандующего. Скорее, наоборот: деловой человек, предприниматель и политик, он понимал, что сегодняшний обмен мнениями был ближе к первоисточнику идей, нежели чисто военный диалог. Война вошла в ту стадию, когда его ве¬личеству Капиталу уже стало выгодно прекратить ее, дабы на полную мощь развернуть эксплуатацию отвоеванных территорий.
Петр не задавал вопросов, а Бота, видимо, считал, что сказанного достаточно. Они молчали каждый о своем, но, в общем-то, об одном и том же. Потом командующий поинтересовался, чем думает заняться генерал Ковалев после войны, и чуть нахмурил свои изысканно красивые брови, услышав, что Петр намерен вернуться в Россию.
— Видимо, вы уже знаете о последнем приказе лорда Китченера от¬носительно изгнания, как он выражается, из Южной Африки всех, кто занимает у нас командные посты и не сдастся до пятнадцатого сентября нынешнего года?
— Нет, я ничего не слышал об этом приказе.
— Тем более! Я думаю, ваши заслуги перед Трансваалем, как бы ни сложилась судьба моего отечества, не могут быть забыты. Если бы вы захотели остаться...— Бота чуть помедлил.
В этот момент и пришло окончательное решение.
— Благодарю,— очень учтиво сказал Петр,— я не останусь.
Если бы ему по-человечески сказали: друг, ты нужен нам,— он бы не раздумывал. Видимо, больше не нужен? Горечь и чувство отрешен¬ности ворохнулись в сердце, но он не дал им подняться. Зачем? Разве у него нет Родины, и слова о возвращении в Россию — только слова? Нет, он поедет в свою Россию!..

2.
Все это было не то что очень уж внезапно, но как-то странно, непри¬вычно; не верилось, что вот оно и кончилось все — и Африка кончилась, и войне для тебя конец, и не ты, Ковалев, командуешь здесь, а вот этот сухощавый бородатый бур, твой друг Ян Коуперс.
Прощаться со своими бойцами Петр не стал: к чему эти губернатор¬ские церемонии да еще объяснения! Тем паче война-то еще не прекра¬тилась, только замерла в преддверии переговоров о мире. А мир, хоть и был долгожданен, радости бурам не нес. Петр хотел бы ускользнуть вообще незаметно, но так просто Ян его не отпустил и, закатив ужин почти королевский, наутро выехал провожать. Ясное дело, с ним потя¬нулись и вестовые Петра, не говоря, конечно, о Каамо,— кавалькада по¬лучилась изрядная.
Петр ехал бок о бок с Яном. Хорошо бы пристроить рядом еще и Каамо, но горная дорожка была узковата, по бокам ее теснили то кам¬ни, то деревья. Каамо ехал сзади. Предстоящую разлуку он переживал с болью, последние дни молчал и все отворачивал свои карие, пропечен¬ные африканским солнцем глаза. О нем Петр прочно договорился с Коуперсом: парень станет помощником Яна, будет водить сафари. Это обес¬печит ему и деньги, и хоть малую, относительную независимость.
Ехали не быстро и молча, Петру бы в самую пору любоваться на прощание пейзажами Лиденбургских гор, однако на этот раз они не притягивали его. В душе была какая-то туповатость, приглушенность чувств.
Справа, еще только-только приобретая вид реки, уже погромыхи¬вала, ворочая камни, Инкомати, бегущая со здешних гор в Индийский океан. Она-то и не дала путникам услышать приближение догонявшего их всадника.
Он появился нежданно из-за поворота дороги, повторявшего излу¬чину реки. Только тогда и услышали топот его коня. Это был Антонис Мемлинг.
Они остановились. Антонис запыхался чуть меньше скакуна.
— Как же это ты, Питер, уехал и не дал знать? — не успев остано¬виться, начал он попреки.— Разве друзья поступают так? Или я тебя чем-нибудь обидел?
Он мог бы и не произносить этих слов, простодушный мужик – добряга,  и без того его лицо выражало обиду и горечь. Петру стало совестно, жалость полоснула душу. Ведь чуть не с первого дня войны он с этим здоровяком вместе. Дотянувшись до Мемлинга, Петр неловко обнял его и притянул к себе. Антонис сразу оттаял.
— Ну то-то же,— пробормотал он.— А я уж думал: обидел чем-то...
— Что ты, Антонис, дружище! Извини меня.
— Какие там извинения, Питер! Можно, я тоже немного провожу тебя?
Вдруг раздались выстрелы; горное эхо множило их. Судя по всему, группа вестовых, проехавшая вперед, наткнулась на противника.
Так оно и было. Проскакав ярдов двести, Петр с товарищами очу¬тился на опушке леса. Впереди расстилалась поляна, густо усеянная термитниками. Высокие конусообразные гнезда термитов не берет ни¬какая пуля, и этим, конечно, воспользовался Франс Брюгель, оказав¬шийся во главе молодых буров, которые напоролись на разъезд против¬ника. Мгновенно спешив своих людей, Франс приказал положить лоша¬дей и рассредоточить бойцов. Англичане стреляли по ним с противопо¬ложного края поляны, от леса, однако безрезультатно, а сунуться даль¬ше не решались.
Ян послал Антониса и Каамо в объезд по левому, лесному краю по¬ляны; открыв огонь с фланга англичан, они, если не спугнут их, дадут возможность продвинуться ребятам Брюгеля. Каамо и Мемлинг с места взяли в галоп.
— А мы подождем здесь,— сказал Ян и, спрыгнув с коня, преспокой¬но расселся на траве.— Садись, Питер.
Петр рассмеялся:
— Ты чудак, Ян, и не очень-то умеешь хитрить. Думаешь, теперь надо как-то по-особенному заботиться о моей голове? Ничего с ней не случится! — Он дал коню шенкеля; Гнедок стремительно вынес его к Инкомати и помчал вдоль реки.
Это было, конечно, неосторожно, но и до этого дня Петр бывал дале¬ко не всегда осмотрителен в бою. Однако именно сегодня вражеская пуля зацепила его. В первый раз за всю войну! Впрочем, и на сей раз, ему повезло, недаром буры говорили, что он родился в рубашке. Ее и царапиной-то настоящей нельзя было назвать, эту пустячную ссадину на пальце,— столь тонким, прямо-таки нежным скользом коснулась его пуля.
Тем временем огневая потасовка подошла к концу, много быстрее, чем поначалу можно было ожидать. Франс, пользуясь надежным при¬крытием термитников, двинулся вперед и сам ударил по англичанам. А тут подоспели еще Антонис и Каамо. Англичане бежали, под их офи¬цером в последний момент рухнула лошадь. Когда Петр и Ян подскака¬ли к своим, те плотным кольцом окружили плененного англичанина и Каамо. Молодой негр громко и ожесточенно говорил о чем-то. Буры воз¬бужденно гудели. Обезоруженный офицер зло пофыркивал.
Петр сразу узнал его. Чарльз Марстон почти не изменился с тех пор, когда они познакомились, так, не понравившись друг другу. Только его пронзительно рыжие усы торчали, пожалуй, еще более воинственно, а налитая шея стала совсем багровой. Впрочем, это можно было объяс¬нить и обстоятельствами момента.
Все расступились перед Петром и Яном. Марстон увидел своих зна¬комцев невидимо, тоже сразу узнал их. Поглядывая исподлобья, он ска¬зал с кривой усмешкой:
— Конечно, рассчитывать на снисхождение мне не приходится.
— Рассчитывайте лучше на справедливость, вы ведь не женщина,— бросил ему Петр.
По бурскому военному обычаю суд состоялся тут же. Бесчинства карательного отряда Марстона в негритянских селениях даже не поми¬нались — у буров были к нему свои счеты: разоренные дорпы, сожжен¬ные фермы, угнанные в концлагеря семьи. Любой другой был бы поми¬лован, Марстон — нет.
Пока вершился суд, Петр отошел в сторону. Одна мысль взволновала его. Он немало повидал смертей, убивал сам и других посылал убивать и умирать. Дело касалось десятков и сотен жизней, а все казалось про¬стым, само собой разумеющимся. А вот сейчас речь шла о жизни одного негодяя, и все же Петр задумался, вправе ли они распорядиться ею.
Оказывается, это очень разные вещи — убивать в бою или вне боя. Умри Марстон от пули, выпущенной Франсом или Каамо полчаса назад, все считали бы это естественным и не надо бы никакого суда... Петр поразился: да, именно естественной считали бы совершенно противоестественную, от пули, смерть. Ведь естественным было то, что полчаса назад кто-то стрелял и попал в него — к счастью, только чуть поранив, а мог бы и сразить, и это было бы в порядке вещей, про¬сто кто-то из англичан исполнил бы свой долг. Эвон как... даже долг!
Значит, когда вооруженные стреляют в вооруженных — это война, а когда в безоружного—это убийство? А подумал ты, кто он, этот без¬оружный? Не сам ли ты совсем недавно бросил Марстону слова о спра¬ведливости? Что же, это будет справедливо — отпустить карателя, чтобы он мог снова взять оружие и снова убивать и грабить? О, тогда бы они с Якобом Мором всласть поуправляли этой страной!.. Так не справед¬ливо ли будет вбить его пулей в землю, даже если в данную минуту он безоружен? О снисхождении можно думать только среди честных и рав¬ных, а снисхождение к разнузданному убийце и грабительству — слюн¬тяйство и преступление. Человеку, который готовится к классовой борь¬бе, вовсе не пристало забывать это!



Так Петр рассуждал сам с собой и, в конце концов, пришел к тому же выводу, к которому без всяких там рассуждений пришли и буры. Решение было единогласным.
Марстон вначале грозил им всяческими страшными карами, потом лепетал о том, что он просто выполнял приказы. Он ведь маленький человек и только выполнял приказы.
— Он врет! — бешено закричал Каамо.— Кто тебе приказывал уби¬вать моего отца? Кто приказывал бить меня и делать такой вот шрам? Кто приказывал повесить Кулу?
Марстон, ошарашенный, молчал.
— Не ори, Каамо,— строго сказал Ян.— Зачем устраивать исте¬рику?
А Каамо дрожал и то скрипел зубами, то улыбался — даже тогда, когда Марстон был уже расстрелян. Лишь Петру он признался:
— Я кричал, чтобы мне не жалко было убивать эту тварь. Ведь это было не в бою.
Петр глянул на него с удивлением, потом усмехнулся. Каамо не понял этой усмешки и, подумав, что Питер насмехается над его жа¬лостью, опустил глаза...
На следующий день буры простились с Петром. Ян долго тискал его и только хмыкал, потом, отвернувшись, отошел и вспрыгнул в седло.
Провожать Петра дальше было опасно: границу с Мозамбиком сте¬регла специальная зулусская стража под начальством бура из немцев Стейнакера, продавшегося англичанам. Проскользнуть мимо нее одному было легче. До границы Петра должен был проводить только Каамо.
3.
Дважды за ночь Петр нарывался на засаду зулусов Стейнакера, и дважды потные чернокожие воины совали его в костер, поджаривая руку. Что-то им надо было от него, а что — Петр не понимал...
От боли он просыпался. Раненый палец набухал все больше, руку внутри дергало и жгло.
На рассвете Петр поднялся, лежать дольше было невмочь. С опас¬кой размотал он бинт. В нос ударил дурной гнойный запах. Палец ка¬зался синевато-серым. Петр прислушался к себе: сердце билось нехоро¬шо часто, телу было жарко. Еще вчера он подумал о гангрене. Похоже, не ошибся, жди теперь заражения крови. От этого мертвеющего пальца гнойно-смрадная смерть разбежится по всему телу.
Каамо из-за плеча тихо сказал:
— Худо, Питер. Надо разрезать, потом прикладывать траву, а ка¬кую— я не знаю. Манг, он знал. Отец знал. Я не знаю. К доктору надо.
— Хватит каркать, браток.— Петр щелкнул Каамо по носу и начал заматывать бинт.— Давай-ка лучше пожуем чего-нибудь да в путь.
Так они наметили еще заранее: с утра, после ночного бдения, погра¬ничная стража должна ослабить внимание. Но плохо они знали Стейнакера!
В густых зарослях галерейного леса на берегу мутно-быстрой Инко¬мати негромкая, чуть шелестящая стрела сбила шляпу с головы Петра. Он упал на шею Гнедка, резко разворачивая коня в сторону. Вторая стрела тупо чмокнулась в шерстистый ствол пальмы рядом. Почти сра¬зу же грохнули выстрелы, но это уже было более привычно и, значит, менее страшно.
Отстреливаясь почти вслепую, наугад, они унеслись обратно и заби¬лись в чащобу милях в трех от границы — вчерашний владыка окрест¬ных мест генерал Ковалев и его верный друг и адъютант. Петр пил из фляжки, глотал жадно и громко. Каамо смотрел на него и видел в гла¬зах нехорошую, тоскливую решимость.
— Ты устал, Питер, да? — сказал Каамо.— Ничего, мы перехит¬рим их.
— Конечно, Каамо,— сказал сквозь стиснутые зубы синеватыми губами Петр и лег на траву.
Он лежал, уткнувшись головой в землю, и не то сухие стебельки в зубах, не то сами зубы поскрипывали.
— Очень болит, Питер?
— Болит, Каамо.
— К доктору надо. Едем, Питер, к своим. Ян быстро найдет док¬тора.
Не поднимая головы, Петр сказал:
— Поздно. Гангрена, брат. Знаешь такую штуку? — Помолчал и велел: — Разожги костер.
Каамо сделал это, еще не понимая — зачем, но чувствуя, что сейчас произойдет что-то страшное.
— Достань из сумы йод и бинты,— сказал Петр, а сам вытащил свой большой складной нож и начал разматывать бинт на руке.
— Не надо, Питер! — Огромные глаза Каамо налились слезами.— Поедем к доктору. Слышишь, Питер, поедем к своим!
Петр угрюмо усмехнулся:
— Эх ты, а еще негр! — Каамо вскинул на него глаза, в которых вспыхнула обида.— Учись у русского, братишка.
Он сунул лезвие в пламя. Лезвие было широкое и острое. Потом Петр положил руку с разбухшим посеревшим пальцем на луку седла. Руку била дрожь.
Каамо швырнул йод, бинты и отвернулся. Он не знал, что в таких случаях надо уж и уши зажимать.
Захрустел под ножом сустав. Петр дико замычал. Потом сустав дохрустел, нож мягко врезался в седло. Каамо резко повернулся. Петра трясло, лицо было бледным и мокрым.
— Лей,— сказал Петр, протягивая руку с обрубком пальца; ноги у него подгибались.
Каамо вылил почти весь йод и стал бинтовать. Петр тяжело дышал, с хрипом. Каамо метнулся на землю. Он что-то искал, низко пригибаясь, словно бы обнюхивая травы.
— Сейчас, Питер, сейчас,— бормотал он.
Петр лежал, когда Каамо поднес ему густое горячее варево, пахнув¬шее полынной горечью и медом.
— Пей, все лей, это выгонит из тебя жар...
Потом Петр затих и впал в забытье. Он не слыхал, когда Каамо исчез куда-то.
Через какое-то время он ощутил себя. Телу было странно легко. В руке, которая показалась ему гигантски вытянутой, в дальнем ее кон¬це приглушенно токала кровь. А боли почти не 'было. И дышалось уже свободно. Он даже расчуял запахи разнотравья и влажный прохладный ветерок с океана.
Вдруг кто-то осторожно тронул его за плечо. Петр, пружинясь, по¬вернулся. На него смотрели большие, большие печальные глаза Гнедка. Мягкие шершавые губы коня обвисли, будто этот милый, добрый друг хотел что-то сказать — жалостливое и, может быть, нежное.
Петр погладил ему морду и заплакал.
Потом ему очень захотелось есть. Он вытащил из переметной сумы билтонг и принялся яростно жевать его. Гнедок хрумкал травой и порой косил большой, влажно поблескивающий глаз в сторону хозяина. Эх, Петр, что-то все же он хотел тебе сказать!
Петр засмотрелся на коня. Это был очень красивый конь густо-гне¬дой масти. Не слишком широкая, но крепкая грудь, в меру вислый зад и подтянутый живот, тонкие внизу и мощные выше, с выпуклыми мыш¬цами ноги, сухая благородная голова... Он был бы принцем в стадах Трансвааля. Но в этом ли дело? Петр смотрел на него, будто видел впервые, хотя Гнедок прошел под ним всю войну, он смотрел на него и только сейчас начинал понимать, какого друга он теряет.
Что же это — потери, потери одни потери? Сколько их на этой чуже¬дальней, однако, ставшей чуть ли не родной земле! Неужели ничего ты здесь так и не приобрел, Петро? Что ж, так бывает иногда: мы находим кого-то или что-то, а, в конце концов, обязательно расстаемся: уходят ли они, уходим ли мы, жизнь ли перетасовывает свое добро, смерть ли забирает его... Ан, нет! Есть и то, что никто и никогда уже у тебя не отнимет. Есть оно. Память сердца и разума, обогащенная благородст¬вом дружбы и подлостью измен, идеи, вклиненные, оттиснутые, выдав¬ленные в тебе так, что их не вырезать и не отрезать ни ножом, ни теса¬ком,— вот они приобретения, единственно надежные и верные, на всю жизнь.
Негромко хрустнула неподалеку ветка... еще. Кто-то шел, не очень таясь. Петр метнул свое непослушное от слабости тело в гущу кустов мокуна. Винтовку он ухватил машинально, но сжимал ее уверенно, сторожко вслушиваясь в сумрачный лес. Басок Каамо переплелся с чьим-то чужим, утробно-густейшим басом.
Каамо вынырнул из чащобы с незнакомым негром гигантского роста, могутным и толстым.
— Питер!— позвал он, настороженно оглядываясь. Петр вышел из укрытия.
— Еоа! — радостно рокотнул незнакомец.— Питер не хоти, узнавай Друга?
Петр нерешительно шагнул вперед.
— Мбулу? — спросил он, и голос его сел.
— Питер, узнавай друга! — воскликнул гигант и широко дружески раскинул могучие руки...
...Каамо, оставив Петра, отправился разведать возможные пути пере¬хода границы. Наткнувшись на стоянку группы зулусов из стейнакеровской стражи, он притаился в надежде что-нибудь подслушать. И вдруг увидел Мбулу. Тот был среди стейнакеровцев. Каамо потихоньку ото¬звал его. И вот Мбулу здесь.
— Тебе не надо бойся, Питер, — рокотал зулус, как, всегда ломая слова,— Мбулу не служи англичанам. Мбулу не служи бурам. Мбулу служи только зулусам. Мбулу служи другу.
Они выпили, и зулусский воин в полной мере отдал должное спирт¬ному. А Петр опять ел и ел. Мбулу уважительно поглядывал на окровянелую Петрову повязку, он уже знал, что под ней.
— Ты настоящий воин, Питер. Ты хочешь, вернись своя страна? Я знаю, она далеко, там холодно, совсем как на горах Катламбы. Мне Чака говорил. Чака был твой брат. Чака был брат Мбулу. Мбулу твой брат. Все зулу брат Мбулу. Мбулу сделает все, что надо. Я немножко спи, потом идти вместе.
Он сытно рыгнул, широчайше улыбнулся и, вытянув на земле свое громадное тело, тотчас уснул.
...Петр и Каамо сидели, касаясь плечами, друг друга, и ничего не говорили, лишь изредка взглядывали один на другого. Говорить было нельзя: они бы захлебнулись в словах. Было очень тяжело, но причи¬таниями утишают боль только женщины.
Так они сидели долго. Час. Может быть, два часа.
В высоком небе плыли, чуть покачиваясь, облака. Только покачива¬лись не они. Это одинокая пальма, здесь, среди кустарников, раскачи¬валась на ветру, как человек при зубной маяте.
Нежданно прокричала ржанка — сетулатсепи, что значит кующая железо. Звонкое металлическое «дзинь-дзинь-дзинь» этой птицы звучит всегда тревожно.
Зулус вскочил, будто и не спал.
— Мбулу смотри хороший сон.— Он сладко потянулся.— Время, Питер. Говори «прощай». Каамо обними Питера. Питер обними Каамо. Мы пошли...
И больше не было ни одного слова. Молча стиснулись друзья в про¬щальном объятии, молча, не оглядываясь, двинулся Петр за провор¬ным чернокожим гигантом.
Мбулу должен был вывести его на португальскую территорию, к Моамбе...
Крепко-крепко зажав рот кулаком, Каамо обхватил ствол пальмы и немо раскачивался вместе с ним...

Эпилог

Воин умирает в бою

1.

Пароход шел по Финскому заливу. Впереди уже показался Котлин, последний крупный остров перед Петербургом. Серое скучное море было спокойным. Легкий туман висел над ним прозрачной кисеей. Апрельский день был теплым, но по - балтийски сырым.
На второй палубе близ кормы стоял рослый широкогрудый человек в котелке и пальто, небрежно наброшенном на плечи. Пассажиры дав¬но приметили, что он ищет уединения. По одежде, манерам и безупреч¬ному владению языками человек этот походил на иностранца. Однако по-особому стриженная борода, серые славянские глаза, ленивая медли¬тельность движений, за которой угадывалась способность к движениям внезапным и стремительным, выдавали русского. Впрочем, гадать не приходилось: в списке пассажиров он значился как Петр Никитич Ко¬валев. Он стоял, склонив голову, и, чуть прищурясь, смотрел на широ¬кий пенный след за пароходом — длинный белый, чуть изжелта, посте¬пенно исчезающий в дымке тумана.
«Вот так,— думал Петр,— и мои дела. Бурлили, кипели, а прошли годы — они растаяли, исчезли, растворились в сумятице дней. Оказав¬шись, в общем-то, никчемными».
Глухой, уже не больной болью отзывались в сердце бегучие воспоми¬нания о войне в Африке, о расставаниях с друзьями и товарищами. Благополучно добравшись в июле 1901 года до Парижа, Петр хотел, было обратиться к Паулю Крюгеру, который все еще мыкался по Евро¬пе, тщетно взывая о помощи бурам, но, рассудив, махнул рукой и на¬нялся рабочим на один из заводов Рено. По газетам он следил за пери¬петиями окончания южно-африканской драмы. Переговоры, о которых говорил ему при последнем свидании Луис Бота, окончились неудачей: английское командование не хотело ни малейших компромиссов. Конец года и начало следующего прошли в редких и некрупных схватках бур¬ских партизан с оккупантами, и снова возникла необходимость в мир¬ных переговорах. Они состоялись и тянулись долго, но, наконец, 1 июня 1902 года в Беренигинге был подписан мир: бурские республики пере¬ходили под эгиду Великобритании. Вскоре генералы Бота, Деларей и Девет отправились в Лондон выторговывать крохи самоуправления. Миссия их была печальной, унизительной и неудачной.
Кто знает, может быть, Петр навсегда остался бы во Франции, ря¬довой парижский пролетарий, не произойди одной, почти случайной встречи. В маленьком ресторанчике, куда Петр,— теперь уже Пьер,— обычно заходил перекусить вечером, к нему однажды подсел какой-то худосочный, чахоточного вида блондин.
— Извините, месье, вы русский? — спросил он.
Петр медленно повернул к нему голову, оглядел спокойно, хотя сердце екнуло, сказал:
— Русский.
— Мне хотелось бы поговорить с вами. Может, пройдемся.
Они долго бродили по улицам. Николай Гриневич пригласил его в субботу к себе.
— Соберутся земляки, поболтаем, вспомним матушку-Русь...
Так Петр познакомился с группой эмигрировавших из России со¬циал-демократов.
То были разные люди — и по своему положению, и по характеру, и по взглядам. Но на это Петр вначале не обращал внимания: просто он жадно вслушивался в разговоры о родине, старался понять, что там про¬исходит, какая там нынче жизнь. Споры были нескончаемы. Спорили о целях и методах борьбы. Постепенно Петр понял, насколько разно¬образна «окраска» его товарищей. Одни из них явно тянулись к эсерам, другие стояли на плехановских позициях, третьи, упорные и яростные, все чаще ссылались на Ленина.
Петр с головой ушел в политическую литературу: он не мог быть со всеми сразу, ему надо было определиться. Когда в феврале 1905 года он приготовил и прочел реферат о взаимоотношении рабочего класса и крестьянства в революции, Гриневич оказал с досадой:
— Еще один законченный ленинец!..
В первых числах апреля с адресами явок и шифрованными письма¬ми в Россию выехал новый партийный агент Петр Ковалев...
Вскипая и спадая, скользил в туманную дымку позади пенный след. Впереди вставал уже остров Котлин, за ним — Петербург.
Петру вспомнилось, как тринадцать лет назад полуграмотным зеле¬ным парнем покидал он родные берега. Берегов, впрочем, он и не видел: кидал жаркий уголь в ненасытное чрево парохода. Теперь он возвра¬щался к матери-родине возмужавшим и закаленным, убежденным бой¬цом. Он знал, на что потратить свои силы,— против чего и ради чего.
Петр поднял голову, поправил пальто на широких плечах. «Ну, Рос¬сия, принимай своего сына, и пусть солоно будет твоим ненавистным правителям!» Неторопливым твердым шагом он двинулся к носу паро¬хода, пристально вглядываясь в еще не видимый Петербург...

2.
За окном чернел глухой ноябрьский вечер, но в комнатах этого бога¬того особняка, заполненных шорохом платьев, легким шарканьем подошв по паркету и негромким возбужденным говором, было светло и празднично. В большой зале, по диванчикам у стен, шушукались дамы. Мужчины группировались небольшими кучками и переговаривались с видом несколько небрежным и, однако, настороженным: вот-вот на вечере должен был появиться генерал-губернатор.
Окруженный несколькими почитателями, в залу вошел Александр Иванович Гучков. Он имел вид осанистый и вместе с тем утомленный. Один из финансово-промышленных тузов, создатель новой партии «октябристов», Александр Иванович в эти дни чувствовал себя, чуть ли не спасителем отечества. По правую руку от него семенил какой-то лысенький статский советник и все пытался заговорить, но только повто¬рял:
— Александр Иванович-с, послушайте-с...
От крайней колонны навстречу Гучкову шагнул щеголеватый, под¬тянутый жандармский подполковник Глебов.
— Минутку, дорогой Александр Иванович,— мягко, но решительно, с привычной повелительной интонацией сказал он, и лысенький разом оказался оттертым.
Глебов с нежностью взял Гучкова под руку и, обдав почитателей его холодным презрительным взглядом, повел через залу.
— Любопытная история...— начал он.— Однако скажите, вот вы во времена достопамятной англо-бурской войны были среди храбрых рус¬ских волонтеров и, так сказать, грудью своей прикрывали этот малень¬кий отважный народ на поле брани.
— Как же, как же! — сказал довольный Гучков.— Ну да ведь не я один, нас, русских, много там было.
— Вот к этому я как раз и веду. Не припомнится ли вам, был Tai\i среди буров такой генерал — Ковалев?
— Русский, что ли?
— Предположим, русский. Гучков закатил глаза к потолку.
— Нет, милейший, такого не было. Я там почти всю кампанию про¬вел, почти до сдачи Претории. Генералы там были: Бота, Девет, Деларей... Ну да вы и сами, надеюсь, газеты читали, знаете. А в чем, собст¬венно, дело?
Подполковник помолчал, прищурив карие, с зеленой искоркой глаза на черные окна.
— Попался нам этот голубчик,— сказал он, сдерживая нервную усмешку.— Представляете? Месяца три наши агенты охотились за ним. Большевистский деятель Петр Ковалев. Дел он натворил — не пере¬честь. И вот, наконец, попался. Отстреливался стервец и, надо сказать, ловко, трех наших уложил. Убили его, черт задери, не смогли взять живым,— Глебов досадливо прищелкнул пальцами.— А при нем — документ, подписанный Луисом Бота: выдан-де генералу армии Трансвааля Питеру Ковалеву... А? Не слыхали, значит?
Гучков секунды две таращил на Глебова глаза, потом сказал, спо¬хватившись:
— Не слыхал, милейший, не слыхал... Странный какой-то генерал. Не находите?
— Странный, странный,— задумчиво покивал подполковник.— Одна¬ко не очень все это хорошо.
— Что ухлопали-то его?— подсказал Гучков и сам же смутился вульгарности выражения.
— Не в том дело,— чуть поморщился Глебов.— Люди у них какие-то особенные подбираются, у большевиков. Непримиримые, яростные, умелые.
— Зажмем, голубчик, с вашей помощью зажмем! — воскликнул Гучков и, похоже, готов был произнести на эту тему чуть ли не речь.
Подполковник искоса глянул на него и коротко, официально покло¬нился, прищелкнув каблуками.
— Спасибо, господин Гучков, вот только это мне и нужно было выяснить.
Он опять прищурился на черные окна; шалый ветер хлестнул по, ним метельным снегом...

От автора

Эта удивительная история о Петре Ковалеве и его друге Дмитрии Бороздине — выдумана она автором или нет? Как ни странно, я и сам не знаю. Почему — объясню.
Летом 1954 года пришел ко мне житель города Березовского Але¬ксандр Семенович Мякишев. Он рассказал, что из рук покойного А. Н. Пятницкого, известного на Урале журналиста и краеведа, моего институтского учителя, получил в свое время тетрадочку с дневниковы¬ми записями П. Н. Ковалева. Переписав дневник, тетрадочку А. С. Мя¬кишев вернул А. Н. Пятницкому, а тот будто бы сдал ее обратно в Государственный архив. На основе этого дневника А. С. Мякишев написал и в 1955 году опубликовал в альманахе «Боевые ребята» (выпуск 22, стр. 73—98) по¬весть «Путешествие в Африку» в литературной обработке Н. Катковой. Кроме Петра Ковалева и Дмитрия Бороздина, в ней рассказывалось об Иоганне Петерсоне и его семье, об Артуре Бозе и его дочери Белле. Англо-бурской войне было отведено лишь полторы страницы...
Я искал подлинник дневника Ковалева, хотя не очень верил в его существование. Ни в личном архиве А. Н. Пятницкого, ни в областных архивах обнаружить его не удалось.
Однако интерес к этому делу у меня не исчезал. Досконально изучая историю англо-бурской войны и участия в ней русских, я пришел к убеждению, что рассказанное А. С. Мякишевым вполне могло быть. Эта убежденность превратила для меня возможное в реальное.
Так родился «Странный генерал». И сейчас мне уже трудно сказать, выдумка ли он или был в действительности. Я только знаю, что описанное мной — историческая, правда.