1967 №10

21

Домой электричкой мы ехали вместе с Константином Григорьевичем. Это было тягостно для обоих.
Базовский сидел прямо, опираясь на палку, безучастно смотрел в окно. Лицо его казалось желтее обычного, мешки под глазами были особенно заметны.
Первые минуты, когда Константин Григорьевич вошел в комнату, увидел наш растрепанный вид, поспешно убранную постель, беспорядок, для всех были самыми неловкими. Константин Григорьевич как-то растерянно сник, улыбка сбежала с его лица, он переложил палку из руки в руку, даже попятился к двери, словно хотел оставить нас, смущенный своим несвоевременным вторжением.
            Первой нашлась Тоня. Она, без тени смущения, улыбаясь, подошла к отцу и подставила для поцелуя лоб. Только вспыхнувший румянец вы¬давал ее волнение.
— К самому чаю,— по-домашнему просто сказала Тоня, исключая этой обычной фразой возможные объяснения.
Этот верно найденный ею тон, естественное, непринужденное поведение помогли всем и все сгладили. Спустя некоторое время мы сидели за столом, пили чай и говорили о нашем дорожном происшествии, о вчерашнем удачном выступлении по телевидению Ленки, о всяких последних новостях. Константин Григорьевич тоже смотрел Ленку по телевизору в нашем доме, со всеми дождался ее возвращения.
Оказалось, что он приехал в город, чтобы встретиться с одним дав¬ним — еще по институту — товарищем, а тот накануне улетел на юг, в отпуск.
Когда Константин Григорьевич отлучился, чтоб поговорить с кем-то по телефону, и мы с Тоней на несколько минут остались одни, я сказал:
— Поеду домой с Константином Григорьевичем. Хорошо?
— Зачем? — спросила она, поправляя у зеркала волосы.
— Так будет лучше. Надо с ним поговорить.
— Зачем? — опять спросила она.
— В молчанку играть? Не хочу. Вроде струсил. Да и не достойно прятаться. И для меня, и для тебя. Разве мы должны стыдиться?
— Поступай, как считаешь нужным,— сдалась Тоня.— Только, по¬жалуйста, ничего не переусложняй. Я взрослая женщина. Сама собира¬лась откровенно рассказать о наших отношениях. Может, все же лучше мне? Подумай...
Почему ей лучше? Жалеет? Хочет избавить от трудного разговора? Мое мужское достоинство запротестовало.
Вот почему я оказался в электричке вместе с Константином Григорье¬вичем.
— Вы должны знать правду,— приступил я, нарушая затянувшееся тягостное для обоих молчание.
— Какую еще правду? Уже известна,— сухо обронил он.— Самое лучшее сейчас — помолчать.
— Нет, молчать не буду,— запротестовал я.— Поэтому и еду с вами. Вы должны меня выслушать.
— Какая же твоя правда? — иронически спросил Константин Григорьевич. Кривая нехорошая усмешка мелькнула на его лице.
— У меня с Тоней серьезные отношения,— сказал я твердым го¬лосом.
— Прав... Отношения такие, что серьезнее трудно придумать,— со¬гласился Константин Григорьевич, все с той же кривой усмешкой на тонких губах.— Да кто как их понимает. Ведь всякий по-своему. По¬этому нам лучше не начинать разговора. Трудно мне вести его спокойно. Можешь мне поверить?
— Тем более,— упрямствовал я.— Хочу иметь право смотреть вам в глаза. Мне не стыдно! Я люблю вашу дочь. И она любит меня. И на Тоню я имею такие же права, как и вы — ее отец,— запальчиво, может даже наивно, выговорил я, оскорбленный его не сходящей с губ кривой усмешкой.— Она дорога вам. Но теперь и мне она самый близкий чело¬век. Знайте это! Можете думать обо мне так скверно, как хотите. Меня это не особенно тревожит. Важнее мое отношение ко всему, и отношение Тони. Мы вместе отвечаем теперь за себя.
Покачивая головой, он не прерывал моей довольно бессвязной тира¬ды, словно пытался и не мог понять, в чем я, собственно, старался его убедить.
— Как Тоня могла? — горько вырвалось у него.— Так неосмотри¬тельно. Думал, что прошлое чему-то научило ее.
— Не верите в наши чувства? — сказал я.— Обвинили Тоню. Поче¬му только ее? Со мной не хотите совсем считаться?
— В твоем возрасте я уже имел семью,— жестко сказал Константин Григорьевич, рассматривая меня и словно впервые оценивая, что я за человек,— главным  механиком в цехе  работал.  Главным!..— подчеркнул он.— Семейные дела мы тогда решали строже, чем теперь. Нам было не до легкого баловства.
— Вот как! — Меня всего передернуло от его слов.— Что же, по-вашему, я мальчишка и за свои поступки не отвечаю?
— Конечно,— подтвердил он решительно.— За что ты отвечаешь во¬обще? За какие поступки?
— Я вам сказал, что люблю Тоню. Отвечаю за эту любовь.
— Громкие слова... Он отвечает,— продолжал Константин Григорье¬вич и пренебрежительно махнул на меня рукой.— Что ты умеешь в своем великовозрастном положении? Крутить баранку? Не хитрое дело. Этому обучают за шесть месяцев. Как ты представляешь свою жизнь? Кто ты, что ты? Ведь в шоферы пошел по случайному порыву. Так и дальше бу¬дешь держаться только на порывах? Сегодня у тебя Тоня — порыв. А завтра? Вот что хотел тебе сказать,— и он презрительно покачал голо¬вой.— А дочь что же, одной каплей горя больше, одной меньше...
Глаза у него стали угрюмыми. Он не скрывал, как больно ему за дочь. Константин Григорьевич вынул, было сигарету, собираясь заку¬рить, но тотчас положил ее обратно в портсигар и снова кинул на меня угрюмый взгляд.
— Так теперь принято? Познакомился с женщиной — сразу в постель? — сказал он.
— Это ваша дочь,— только и нашелся я.— Зачем же так о ней?
— Да не о ней. О тебе.
Ясно. В его глазах я был полным ничтожеством, подонком. Оскорблен¬ный за дочь, он не щадил меня.
— Бейте,— сказал я.— Меня это не трогает. Но знайте — жизнь Тони — это моя жизнь. Сможете в этом убедиться.
— А!..— с отвращением отмахнулся Константин Григорьевич. — Слова, слова, слова... Пустые слова...
Он сцепил пальцы обеих рук и наклонился ко мне. Глаза его смотрели на меня в упор.
— Пойми мою тревогу. Слишком много горького пришлось узнать Тоне. Не пожелаю такой жизни никому. Вся ее душа исполосована. Как ты этого не видишь? Зачем ей еще и новое испытание?
— Почему испытание? Радость...
— Не перебивай! — прикрикнул он. — Что между вами может быть серьезного? Подумай!.. Учитываешь, что она старше тебя? Во всем стар¬ше... Не только по возрасту, по опыту жизни... Слышал, конечно, что у нее было. Она ведь только начинает приходить в себя. Зачем же ты поднял на нее руку? Как решился? У тебя даже жалости нет. Или не привыкать к такому?
— Вы меня оскорбляете.
— Какой нежный! Оскорбись!.. Мою боль понять можешь? Мне страшно за нее.
— Не дам повода.
— И опять пустые слова. Не дашь,— он горько усмехнулся.— У нее и так хватает славы в Крутогорске. Теперь ты ей новой прибавишь. Мо¬жет, и прибавил...
Я, наверное, побледнел.
— Что? — удовлетворенно спросил Константин Григорьевич.— Ну, что меняешься в лице? Этого не учел? Тебе твоя любовь, может, утеха. А ведь есть репутация женщины. Ее надо оберегать.
— Все сделаю для этого.
Он только болезненно поморщился.
— Сделаешь, сделаешь... Я привык ко всему, насмотрелся... Всякое бывает. В конце концов, и на ваши отношения закрою глаза. Ну, уж так случилось... Примирюсь... Сейчас мне трудно...— И он полузакрыл глаза. Я молчал. Потом тихо дотронулся до его колена.
— Константин Григорьевич! — Он открыл глаза, и устало посмотрел на меня.— Поверьте, вы заблуждаетесь.
— Не надо...— остановил меня Константин Григорьевич. Прошу тебя   сейчас об одном. Не открывайтесь. Не афишируйте, коли у вас так сло¬жилось. Если не только блуд, а серьезно, как говоришь... тогда проверьте друг друга. Время для этого надо.
— Нам не нужна проверка.
— Как тебе все ясно! — рассердился он.— Ты понимаешь, что такое брак, семья? Даю разумный совет. А он его принять не может. Герой!..
    Помолчи лучше...
Мы отчужденно замолчали.
       Электричка приближалась к Крутогорску. Пассажиры начали готовиться к выходу. Поднялись и мы.
— Откровенно скажу: не такого хотел для Тони,— вернулся Кон¬стантин Григорьевич к нашему разговору.— Молод ты для нее. Но что тут поделаешь... Об одном тебя прошу. Побереги ты Тоню. Не будь ско¬том.
     Электричка остановилась у вокзала. Мы вышли на платформу.
— Будь здоров! — подчеркнуто сухо сказал  Константин Григорьевич и свернул куда-то в сторону.
Мне еще предстояла трудная встреча со своими.
     Может, даже хорошо, что сегодня открылись глаза Константина Григорьевича. Мы никогда не говорили с Тоней о будущем. Мы были поглощены настоящим. Теперь все надо решать. Теперь обязательно все надо решить.

22

Отец сидел на скамейке перед домом и возился с бачком аппарата для опыления кустов и деревьев. Молча, кивнув на приветствие, он хмуро взглянул на меня, пожевал безмолвно губами и, сбросив пластиковый пе¬редник, прошел за мной в комнату.
Я напряженно ждал, что он мне скажет. Отец же надеялся, что раз¬говор первым начну я.
— Что же молчишь? — не выдержал отец.
— Жду, какие будут ко мне вопросы.
— Не стыдно? — мрачно сказал отец. В распутство пошел? Чем воспользовался? Одиночеством молодой женщины. Ну, Гришка!.. И можешь    еще в глаза смотреть? Вот чему тебя солдатская служба научила... Пота¬скуном стал. Как же ты теперь на Костю взглянешь, как говорить с ним будешь? Ведь отец он ей. Только-только у них все стало налаживаться... Стыд у тебя имеется?
Я дал выговориться отцу.
— Напрасно ты волнуешься, — спокойно сказал я.— Константин Гри¬горьевич все знает. Сейчас, даже вместе приехали.
— Что все? — он изумленно смотрел на меня.
— О моих отношениях с Тоней.
— Да...— отец растерялся.— Конечно, порадовался...
— Угадал,— сказал я, начиная злиться.
— Ты со мной так не разговаривай... Щенок! — взорвался отец.— Начал с тобой по-хорошему, а кончить можем по-плохому. По ресторанам начал Антонину водить, ночами по улицам таскаешься, ночевки у нее устраиваешь...
Он задохнулся, перечислив мои «грехи». Известно обо всех встречах с Тоней. Каждый шаг зарегистрирован. Вот он, наш городской аквариум! Беспроволочный телеграф действовал великолепно.
— Зачем ты ей жить мешаешь? — продолжал отец.— Тебе только забава, похоть свою тешишь. А женщине, может, жизнь заново кале¬чишь. В подлецы пошел? Что набычился?.. Как ты у меня таким вырос...— горестно заключил он.
Надо было его успокоить. Я положил руки на плечи отца. Он пересту¬пил с ноги на ногу.
— Успокойся... Наговорил же ты...— сказал я.— Не калечу я Тонину жизнь. Честно! Не лгу тебе!
— Тогда зачем воровски держитесь? — сразу смягчился отец.— Чест¬ные люди по-за углами не прячутся. Пусть войдет в наш дом. Тогда все пойму.
— Так и будет.
— А дальше? Что дальше? Думали об этом, бедовые головы? — спо¬хватился отец.
— Как у всех.
— Гриша! — Отец поднял растерянные глаза.— Гриша, хорошо поду¬мал?
— О чем?
— Она же старше тебя. Чуточку Надежды моложе. А не заладится у вас? Может, торопишься? Осмотрись... Ведь не толкаю тебя на женить¬бу. Не хотелось бабьим пакостником видеть.
Он заметался, испуганный, что своим вмешательством может толк¬нуть меня на поспешный шаг.
— Все у вас решено?
— Даже и не говорили. Но это же ясно.
— Подумай, Гриша, подумай. Теперь ведь запросто: сходятся и раз¬водятся, запишутся и распишутся. В два-три месяца. Зачем тебе такую семейную жизнь начинать? Да и учиться собирался. Семейная жизнь, случается, ломает людей. Взвесь все хорошенько. Вон как неладно у на¬шего Бориса,— напомнил он о брате и сокрушенно покачал головой. — Испортил Надежде жизнь.
Он призадумался.
— Ты все про Антонину знаешь? — осторожно спросил отец.
— Наверное, больше, чем ты.
— Тебя это не пугает?
— Нисколько.
— Если так... Смотри, Григорий... Тебе жить, тебе и решать. Если и вмешиваюсь, то ведь отец,— мягко закончил он.
— Понимаю,— сказал я растроганно.
— Ладно, сиди...— Он взялся за ручку двери и обернулся.— Бориса не видел? Просил он тебя зайти к нему. Побывай... Весь день будет в гостинице.
Мне стало легче. Разговор с отцом прошел по-доброму.
Дверь чуточку приотворилась. Ленка сунулась головой в щель. Оче¬видно, ждала, когда от меня выйдет отец. Вот перед ней я виноват! Отец помешал сразу поздравить ее. Я втащил Ленку в комнату.
— Ленушка! — Я стиснул обе ее руки и хотел поцеловать в щеку.— Поздравляю!..
Она неожиданно резко оттолкнула меня.
— Можешь не трудиться с поздравлениями. Ненавижу притворщиков. Может, скажешь, что слушал? — Она холодно смотрела на меня. — Не трудись обманывать.
          — Сдурела... Слушал же... Как ты могла подумать?
— Просто... Нашел себе другой дом. До нас ли теперь.
— Думай, о чем говоришь, Ленка!..
— Может, тебе следует думать о своих поступках,— бросила она презрительно. Глаза у нее стали противно узенькими, губы вытянулись.
У меня все оборвалось.
— Советую не влезать в мои дела,— твердо сказал я Ленке.— Так будет лучше.
— Это ты можешь... Нашел же счастье — пьяницу и жену вора.
— Ленка! — я угрожающе поднял руку.— Замолчи!..
Меня затрясло. Словно в лицо мне швырнули комок грязи. Кто? Сестра! Моя Ленка!..
— Хочешь ударить? — обрадовалась Ленка и даже придвинулась ближе. — Ударь!.. Повторю: распутная пьяница и жена вора.
Я задохнулся.
— Вон!..— закричал я, действительно готовый ударить Ленку.— Убирайся вон!
Вероятно, вид мой был достаточно страшен. Ленка испуганно попя¬тилась и выскочила в коридор, громко хлопнув дверью. Я с размаху по¬валился на диван.
Стало невыносимо стыдно. Как может она так пошло говорить о моем чувстве? Как может она судить человека, которого не знает? Откуда в ней такое? Разве я смогу после этого привести Тоню к нам в дом?! Мне   никогда теперь не забыть Ленкиных слов.

С Борисом мы встретились часа через два, когда я немного успокоился после ссоры. Но тяжелый осадок от этой сцены так и остался.
По коридору гостиницы разносился бодрый металлический стук пи¬шущей машинки. Я остановился, прислушиваясь, из какой комнаты доно¬сятся эти звуки. Они исходили из комнаты Бориса.
Брат сидел спиной к двери за столом, заваленным бумагами, журналами, книгами, газетными вырезками. Пальцы его энергично бегали по клавишам. Увлеченный работой, он не слышал скрипа двери. Я постоял немного, наблюдая, как он энергично, поматывая головой, что-то высту¬кивал, потом окликнул.
— О!.. Прибыл!..— бодро приветствовал меня Борис, обернувшись.— Посиди, потерпи... Сейчас закончу страницу. Можешь пока закусить,— показал он в сторону маленького круглого столика, где стояла начатая бутылка вина и на тарелках лежали закуски.
Он закончил печатать, вынул бумагу из машинки, поднялся и потя¬нулся с довольным видом.
— Неплохо поработал! Приятно, когда можешь сказать себе: моло¬дец! Уложился в срок, какой сам себе установил. Машинка — чудесное изобретение человеческого ума. Сколько сил сохраняет! Писать от руки — в три дня не управишься,— показал он на груду бумаги.
Борис налил в рюмки себе и мне.
— Связался я тут с обществом «Знание». Теперь и сам не рад. Про¬читал двенадцать лекций. Всем понравилось. Говорят, что у них заявок еще на двадцать встреч. Надо бы отказаться, да воли не хватает. Кор¬мят знания хорошо, ничего не скажешь.— Борис засмеялся над собствен¬ной остротой.— У меня принцип: на недостаток денег обижаться могут только бездельники. Обстоятельствам не подчиняются, их создают. Из каждого поступка надо извлекать практическую выгоду. Кстати, я, кажется, уже на карусели. Ты чего такой хмурый? — обратил он внимание.
— Бывают тяжелые дни,— уклонился я от ненужной откровенности.
— А!.. Догадываюсь!..— воскликнул он, добродушно улыбаясь, и дружески похлопал по плечу.— Домашние проработали? Вчера толковал о тебе. И, знаешь, по-братски, не очень у тебя красиво получилось. Всё же она — дочь соседа, да и не просто соседа, а дочь друга дома. Хот сам он обломок прошлого столетия, но по-человечески надо пощадит его любовь к дочери. Да и слишком открыто вы себя повели. Словно всем напоказ. Такого не прощают.
— Борька, помолчи,— попросил я.— Поговорим о другом.
Он задержал рюмку с вином.
— Почему? Разреши мне на правах старшего брата сказать все, что думаю по этому поводу. Дам тебе полезные советы. Для такого разговора и ждал тебя.— Он опрокинул в рот вино.
— Говори,— махнул я рукой.
— Да... Так вот... Связь эта никак тебя не украшает. Уж не говорю, что надо пожалеть ее отца. Но главное не в нем. Кто эта женщина? Всему Крутогорску известно ее сомнительное поведение. За ней идет громкая слава. Она тут себя хорошо показала. Притча во языцех... Притом все правда. Не скажешь, что ее оклеветали. Факты верны... Видал я таких...
Он прошелся по комнате.
— Чувственность у них главенствует. Все подчинено ей. Они легко, по первому зову, идут на любое сближение. Расстаются с мужчинам так же легко, как и сходятся: они ищут разнообразия в любовных утехах. Святого для таких общественных сосудов не существует. Они вне всяких моральных категорий, анархистки по натуре. Могут легко втоптать грязь любую жизнь, испоганить встреченную любовь, разрушить семью свою и чужую. Кончают подобные женщины, когда минет молодость, обычно плохо. Тебе бы таких остерегаться. Бойся их!.. Радости они дают, но краткие и мнимые.
Он все больше входил в роль проповедника. Мое молчание только подогревало его красноречие.
— Зачем тебе нужен такой сомнительный роман? Со всех точек зрения. Надо его оборвать. Сразу и решительно. Понимаю, возраст, ты ведь не мальчик, а мужчина...— Борис поощрительно улыбнулся. — Конечно же, конечно... Но знаешь, для такого рода связей существует железно правило. Сошелся с женщиной и сразу покидай ее. Моментально!.. Остерегайся следующих встреч. Тогда появляются обязательства. Она начинает предъявлять на тебя свои права. Так вот: уходи немедленно. Рви сразу! Каждый остается по себе, ничем друг другу не обязан. Твоя совесть перед ней чиста. Она же отлично знала, на что шла. Взрослая, бывалая...
— Борис! — Я поднялся. Был очень спокоен и холоден.— Все, что ты сейчас сказал, ко мне не относится. Совершенно. Учти, что не тот случай. Прекратим наш разговор. Прошу тебя... Если хочешь сохранить братские отношения... Никогда, слышишь? Никогда в таком тоне не говори о ней. А сейчас больше ни одного слова.
— Сядь! Успокойся!..— Встревоженный Борис силой усадил мен? на диван.— Разбирайся сам, если тебе так угодно. Любите? Ну и любите. Мое дело, в конце концов, сторона. Вот не думал... Показалось, что у вас с ней просто амуры.
Он опять налил в рюмки, мы выпили. Я угрюмо молчал. Хотелось уйти. Мне стало тяжело с братом...
— Ладно... Поговорим о Ленке... Смотрел и слушал ее вчера по телевидению. Да и дома она потом пела. Знаешь, она, наверное, действи¬тельно талантлива. Что-то в ней есть. Но ведь может закопать свой талант. Надо бы ей помочь. Нам, братьям, следует серьезно заняться Ленкой. Прежде всего, отшить этого пустозвона Павлика. Как бы он Ленкину жизнь не попортил. Затем, уж если учиться, то не в вашем областном городе. Надо ехать в хорошую консерваторию — в Москву, Ленинград, Киев. Здесь же ее голос могут загубить. Ну, какие тут могут быть музыкальные педагоги? Кого выпустила ваша консерватория? Назови таких певцов... Нет, ей надо в Москву, только в Москву! А уж мо¬сковская школа откроет путь на любую большую сцену.
— Борис! — прервал я его.— Может, не стоит тебе вмешиваться в Ленкину судьбу?
— Почему? — с жаром возразил Борис. — Мы — братья. Обязаны ду¬мать о судьбе сестры.
— Обходилась она без нас. Обойдется и дальше. Наверное, мои слова прозвучали резко.
— Плохое настроение? — осведомился Борис.
— Неважное,— подтвердил я.— Пойду домой.
— Как знаешь...— Борис, обидевшись, больше не удерживал.— Хо¬тел тебе статью почитать. Заканчиваю... О проблемах обогащения Каштайских руд. Получается задиристо, наступательно. Должна порадовать Надюшу.
— В другой раз,— решительно отказался я, желая скорее выбраться на улицу, остаться одному. Не до проблем обогащения Каштайских руд мне было.
— Ладно, в другой раз,— согласился Борис. Он опять подошел к столику с вином.
Я вышел.
В тот вечер я долго бродил по самым окраинным улицам, избегая освещенных и людных, сидел у плотины. Сестра и брат разными словами сходились в осуждении моей любви.
Во дворе нашего дома я встретил Катю.
Мы остановились.
— Ты помнишь о моей просьбе? — сказала Катя.
— Конечно... Тебе нужны деньги.
Мы прошли в комнату. Я открыл ящик стола и отсчитал.
— Достаточно? Вдруг не хватит? Могу добавить.
— Еще и останутся... Помнишь? Пусть никто не знает о долге.
— Кому мне рассказывать? А если и узнают — почему тебя это бес¬покоит?
— Зачем кому-то знать, что у меня плохо с деньгами. Такое простое объяснение мне в голову не приходило. Мы оба принужденно помолчали.
— Пожелаю тебе счастливого пути, Катя,— сказал я. - Надолго в Москву?
— Не знаю...
Мы пожали друг другу руки. Катя хотела выйти, но вернулась.
— Что у вас с Леной? — спросила она.
— Надо ее спросить. Наверное, расскажет с удовольствием. Мне же и говорить не хочется.
Катя, кажется, волнуясь, сняла очки, потом опять надела их. Нере¬шительно посмотрела на меня.
— Гриша,— доверительно сказала она,— кое-что я слышала. Ты ее хорошо узнал? И у вас это действительно серьезно?
Она даже покраснела, все же понимая, насколько бестактно ее вме¬шательство.
— Чрезвычайно,— лаконично ответил я.
— Не сердись...— Катя осторожно, словно успокаивая, коснулась моей руки.— Никак не хочу тебя обижать. Но это не просто увлечение? Может, и сильное, но все же увлечение? — мягко и добросердечно спро¬сила она.
— Не увлечение, Катя, нет, не увлечение. Любовь... большая... обо¬юдная... Мне без нее невозможно.
Удивительно, что я смог сказать эти слова Кате. Но мне показалось, что она искренне сочувствует мне.
Она вздохнула и опять коснулась моей руки.
— Я подумала, что, может, и неправа была тогда. Помнишь, гово¬рила о твоем характере? На Змеином острове... Гриша, поступай так, как велит тебе это чувство. Дорожи им. Слушайся только себя.
— Спасибо! — с жаром откликнулся я.— Даже не подозреваешь, как мне сейчас дороги твои слова.
Она снова протянула руку для пожатия.
— Будь, Гриша, самим собой,— пожелала она и вышла.



23

С Тоней мы встретились в очередном рейсе.
Мы быстро взглянули друг на друга и поднялись в пустой автобус. Меня испугало лицо Тони: под глазами большие темные круги.
— Что с тобой? — спросил я.
— Именно?
— Ты здорова?
— Плохо спала.
— Тоня,— начал я,— хочешь узнать, каким был наш разговор с Кон¬стантином Григорьевичем?
— Не рассказывай,— сдержанно сказала она.— Все знаю... наверное, все... Не только про этот разговор. Я была в Крутогорске, ночевала там.
— И не захотела увидеться со мной? Как понять?
— Мне казалось, что ты надумаешь прийти к нам. Сердце тебе подскажет, что надо зайти. Ждала...
— И обиделась?
— Нет, не обиделась. Ну, не пришло тебе в голову, а могло и прийти. Зачем же обижаться...
— Тебе сильно досталось? — без особого интереса спросила она.— Пришлось оправдываться?
Я сжал ее руку.
— Не надо,— кротко попросила Тоня.— Прости, мне надо еще ведо¬мость оформить,— и она поспешила из автобуса.
Она была явно в тревожном настроении.
Дорогой нам не удалось поговорить. На конечной остановке Тоня не стала с нами ужинать, а сразу прошла в комнату, где она обычно отдыхала, сославшись на головную боль.
После ужина я заглянул к ней.
— Тоня, я чем-нибудь провинился? — спросил я.
—Нет, нет,— поспешно перебила она  меня.— Болит голова... Мне сейчас трудно разговаривать.
Я наклонился и губами  коснулся ее  лба.   Он   показался мне горячим.
— Ты больна? Чем тебе помочь?
— Ничего мне не надо. Пройдет...— Она обняла меня за шею, притянула к себе и поцеловала.— Иди,— примирительно  попросила  она.— Я тебя люблю... Ничего не думай. А поговорим потом.
Но разговор у нас так и не состоялся. Тоня явно избегала его.
В городе, когда мы вернулись из рейса, Голубев вдруг напомнил о своем приглашении приехать на озеро к его старикам. Я этому обрадовался.
— Когда можно приехать?
— В любой день.
— Завтра можно?
— Милости прошу.
— Но не один.
— Это мне ясно,— он дружески улыбнулся.
Как примет такое предложение Тоня?
— Как ты хочешь,— вдруг кротко сказала она.— Я буду поступать так, как ты желаешь. Но сегодня не провожай меня. Хочу побыть одна.
Встретимся утром на вокзале.
На вокзал она пришла без опоздания.
Поезд остановился у маленькой лесной станции. Тропка уходила в глубину леса. Вскоре она вывела нас на широкую просеку, вырубленную для высоковольтной линии. Мощные металлические опоры поддерживали тяжело провисающие, горящие бронзовым светом провода. Гудящая высоковольтная трасса уходила вдаль от увала к увалу в глубину лесов, в синеющую бесконечность.
Наша тропинка повела с просеки в березовую чащу. Она все спускалась и спускалась,  потом  свернула  по  маленькому  болотцу влево, к мосту через  прозрачный ручей. Блеснуло близкое озеро. Начался сосновый бор, великолепный, раздольный, а справа все просвечивало озеро.
Тучи ходили вокруг лесов. Вдали то с одной стороны, то с другой, гремел гром. Было очень душно, хотелось дождя. В поселке, куда береговой тропинкой мы вышли из леса, земля лежала мокрая.
Дом Голубевых стоял на краю поселка, почти у самого берега, образовавшего здесь крутой заливчик. По его склону весело лепились еще пять-шесть домов. Все тут дышало покоем, мирной  и неторопливой жизнью.
Татьяна Васильевна, жена Голубева, вышла к нам с огорода, с пучком зелени в руках. Невысокого роста, с карими глазами, несколько полная, выглядела она моложаво. Заговорила с нами просто и приветливо, словно мы у них не впервые в гостях. Ее отец оказался высоким, сухощавым, еще бодрым. Полный рот зубов, которые часто обнажались в улыбке, черные, с чуть заметной сединкой волосы. Зато совершенно седая жена, с живыми, в паутинке морщин глазами, добродушная и хлопотливая, классическая бабушка. Трое сыновей только поздоровались с нами и сразу же удрали по каким-то своим делам.
С первой же минуты нам обоим стало хорошо и легко в доме Голубевых.
Нас усадили за стол, и мы долго не выходили из-за него. Угостили окрошкой, жареной рыбой. Водки не было, пили фруктовые домашние наливки из садовых ягод.
Потом мы сидели на улице, смотрели на закат солнца. Пахнуло озерной сыростью, от леса тянуло смолистым запахом.
На ночь умывались в озере с мостков. Мальчишки долго и весел возились, подымая брызги. Мне нравилось, что за весь вечер их ни раз не одернули, да они и не переступали каких-то границ своеволия.
Тоня ушла в дом, мы с Голубевым остались на скамейке.
— Ну, как? Нравится у нас? — спросил Голубев.
— Даже и не ожидал такого.
— Люблю это место,— сказал Голубев.— Раза два ездил в отпуск на юг, и решил, что лучше проводить его тут. Да и с ребятами хочется побыть хоть месяц вместе. Вон, какие растут орлы! — с гордостью доба¬вил он, прислушиваясь к их возне.
— Постелем вам на чердаке? — полувопросительно сказал он.
— Не возражаю,— ответил я, довольный таким решением хозяев.— Можно нам побродить? Что-то спать, пока не тянет.
— Конечно... Вернетесь, по лесенке подниметесь. Все там будет готово.
Мы пошли с Тоней вдоль берега, и потом долго сидели на крутом сухом склоне среди камней под соснами.
Почти слово в слово я пересказал ей разговор с Константином Гри¬горьевичем, с отцом, с Ленкой и Борисом. Умолчал только о Катином совете.
Отношение Тони было неожиданным.
— Ну и влип ты со своим романом,— сказала она и беспечно рас¬смеялась.— Наверное, расстроился... Смешной...— Она потрепала меня по волосам и тихо сказала: — Ведь для меня важно только твое чувство. И, конечно, свое,— добавила она.— Думала обо всем. До головной боли. Верю, что любишь... Борис,— прости меня, ведь он тебе брат,— порядоч¬ный пошляк и мерзавец. А на Лену не сердись. Еще девочка, станет женщиной — будет больше понимать. Не придавай сейчас значения ее словам. Не сердись... Хорошо? Будь выше.
Тоня все поставила на место. Сняла все мои тревоги. Я легко вздох¬нул.
Теперь я мог сказать о своем решении, которое зрело во мне с того часа, когда в комнате Тони появился Константин Григорьевич. Все отчетливее я понимал, что мне без Тони нельзя, кратковременные разлуки становились все мучительнее. Я хотел всегда быть рядом с ней. Зачем нам жизнь порознь?
Я придвинулся к ней ближе, обнял ее за талию и шепнул на ухо:
— Тоня! Я переберусь к тебе. Позволишь?
— В мою конуру? — удивилась она.— Зачем тебе это нужно?
— Все станет ясно. Я всегда буду с тобой.
— Ты уверен, что станет ясно? Так в себе уверен? А я вот не особен¬но уверена.
— Сказать еще раз — люблю тебя?
— Любишь... Но чего же тебе сейчас не хватает? Может, тебе нужна и регистрация? Станешь больше любить и уважать законную жену? Милый, не делай глупостей... Какое житье в моей конуре.— Она поцеловала меня, утешая.— Если будешь настаивать, пойду регистрироваться. Раз¬вод оформлен, паспорт у меня чистый. Имею право на новый брак. Но зачем нам торопиться? Оставь пока все, как оно есть.
В этих ее словах я видел влияние Константина Григорьевича.
— Повторяешь слова отца?
— Он правильно советует.
— Будем с тобой в подполье? Любовь тайком?
Она пристально посмотрела на меня.
— Тебя щадила. Думала, испугаешься. Только потому и скрывалась. Голову от счастья потеряла, дурой стала. Если не боишься толков, буду приезжать в Крутогорск. Пусть смотрят,— с вызовом сказала она.
— А Константин Григорьевич?
— Его не опасайся. Все понял... Поймут ли твои? — с горечью доба¬вила она.
— Отец — да. Ленку переломлю. В тете Наде не сомневаюсь. А Борис не в счет.
— Видишь, как все хорошо улаживается. И в конуру тебе не надо перебираться.
Я крепко обнял Тоню, и мы упали на траву.
— Не озорничай, Витязев! — прикрикнула Тоня.— Веди себя при¬лично.
Я смотрел в ее милые, налитые густой синевой глаза, целовал лицо, ласкал волосы, и все не мог насладиться чувством полной с ней близо¬сти. Она обняла меня и прижалась лицом к груди.
Тишина вокруг нас стояла такая, что мы слышали, как шишки, сры¬ваясь, с мягким стуком ударяются о землю. Какой-то зверек, топая лап¬ками, прошел почти рядом. Все замерло, все застыло в ночном покое.
Потом, в полном мраке, обходя большие валуны, берегом мы верну¬лись к спящему дому и по приставной лестнице поднялись на чердак сарая, где нам на сене приготовили постели. Стараясь не шуметь, сдер¬живая, как назло, разбиравший нас смех, мы улеглись, и быстро за¬снули.
Утром, словно от толчка, я открыл глаза, вылез осторожно из-под одеяла и выглянул с чердака. Дом молчал. Озеро дымилось туманом. У берега его Голубев возился с лодкой. Он оглянулся на сарай, заметил меня и махнул рукой, приглашая спускаться.
Тоня крепко спала. Она даже не шевельнулась, когда я поспешно, стараясь не шуметь, одевался, натягивал ботинки и выбирался наружу.
— Не передумал? — только спросил Голубев.— Жалел я будить, на воздухе спится крепко.
— Ладно, шутить,— сказал я.
Спали лесные берега, еще дремала вода. Спали, кажется, и непод¬вижные серые дымы какого-то завода. Голубев греб осторожно, словно не хотел нарушать покоя. Мягко поскрипывали уключины, тихо попле¬скивала вода. Камыши слабо заколыхались, зашуршали. Из их гущи резко взмыл утиный выводок и, падая косо на крыло, пошел сильно вдоль берега. Тут мы и встали, сбросив два каменных груза, чтобы лодку не потянуло течением.
Гулкий выстрел прокатился над озером и вернулся отброшенный эхом.
Мы оба подняли головы, присматриваясь: откуда? Но ничего не уви¬дели. Кажется, что после выстрела на озере стало еще тише.
— Смотрю, вроде серьезно у вас. Не ошибаюсь? — спросил вдруг Го¬лубев, поднимая на меня спокойные глаза.
— Заметил? — готовно подтвердил я, испытывая облегчение, что сам он начал такой разговор и не надо перед ним таиться.
— Да вы и не скрываетесь...
— Зачем же прятаться?
— Правильно... Женщина она хорошая,— распутывая лески говорил Голубев.— Сразу заметно человека... Не смотри, что старше тебя. Женщине мужчина возраст устанавливает: любит ее — она цветет, перестаёт любить — года прибавляет. Моя-то ведь тоже старше. А заметно? Путают наши возрасты. Редко правильно угадывают. Он дружески тронул меня за колено.
— Храни... Можно прожить, спотыкаясь на каждом тычке, а можно каждый новый день, как песню начинать.
Рыбалка задалась добрая. Мы даже облегченно вздохнули, когда клев, как обрезало. Устали, надергали около сотни красноперых окуней, блестящих чебаков. Да прибавили к ним пару порядочных щук, попавших на спиннинг. Солнце накалило наши спины, от жары горел лица, зудели руки, покрытые волдырями комариных укусов.
Тоня, в светлом платье, повязав голову голубой косынкой, освещенная солнцем, стояла неподвижно на берегу, встречая нас.
Я смотрел на нее и думал: за что же мне выпало такое счастье?
Эти два дня прошли беззаботно, в полном отрешении от всех забот и тревог. Они были наполнены шумом леса, сверканием водной глади бронзовым светом сосен.
Накануне отъезда мы с Тоней забрели куда-то особенно далеко от поселка. Тут уж никаких дорог не виднелось, вились только тропки воде, пробитые зверьем. Вдоль узенького ручья тянулся густой черносмородинник, по пригоркам поднимался рослый сосняк. Под ним земля была покрыта кустами черники. Сюда видно редко кто заходил: никаких следов человека.
— Завтра в город... — сказала протяжно Тоня, вглядываясь в дальний берег, плавившийся в солнечном мареве.— Ты не устал от меня?
— Опять? — запротестовал я.
— Начинаю ревновать,— сказала Тоня, и глаза ее потемнели. Иногда думаю, что тебя можно легко потерять. Что я такое? — Она покачала головой.— Разносторонне необразованная дура. Могу ли был всегда интересной для тебя?
— Тоня...
— Помолчи... Я не собираюсь отказываться от тебя. Слишком нужным ты стал мне. Но если когда-нибудь увижу, что становлюсь тебе в тягость, то найду силы отойти. Постараюсь не быть для тебя обузой.
Она уже не в первый раз так говорила о нашем будущем. Порой меня это пугало. Но чаще все эти разговоры ее казались вздором. Разубеждать себя она просто не позволяла, я обнимал ее и заставил за¬молчать. Так поступил и в этот раз.
Мы сидели на высоком зеленом бугре и молча смотрели, как на даль¬нем берегу садится солнце. Все сейчас пламенело. Закатные краски раз¬горались все ярче и все шире.
В эти минуты Тоня была особенно красивой: вот такая, улыбающаяся чему-то беспечно и задумчиво.
Недели через две из Москвы от Кати пришло письмо, написанное, ви¬димо, на случайно попавшемся под руку листке почтовой бумаги. В левом углу его был напечатан рисунок: под синей елочкой, с красной звездоч¬кой на вершинке, стоял, сгорбившись, Дед Мороз, нагруженный мешком с подарками. «С Новым годом!» — было напечатано под рисунком. Спасибо!
Катя же писала: «Приеду в пятницу. Постарайся быть вечером у Кон¬стантина Григорьевича. У меня всякие важные новости. Они должны заинтересовать тебя. Хочу посоветоваться, как с ними поступить. Только никому, пожалуйста, не сообщай о моем приезде».
Подпись: «Катя».
И больше ничего.
Это странное письмо насторожило меня. Удивила еще одна деталь: словно она знала, что я теперь свободно вхожу в дом Константина Григорьевича.
С Борисом я в эти дни встречался редко, да и то лишь мельком. Я не знал толком, чем он занят. Однако вид у него всегда был чрезвычайно  озабоченный, он жаловался, что не хватает времени, сразу взялся за несколько дел, вот и расплачивается. Мне, после того памятного разговора,   неприятны стали и эти беглые встречи.
           В последний раз, держа меня за пуговицу рубашки, словно боясь, что   я сбегу, Борис хвастливо сказал:
      — Не поедет Надя в отпуск. Сама не захочет. Скоро такие дела начнутся, что ей не до отдыха будет. Волчком все закрутится... Начинается новая эра.
      Я не стал его расспрашивать.

24

Приближался день рождения тети Нади. Ленка затеяла генеральную, уборку дома. Павлика она гоняла в магазины на заготовки всяких закусок и продуктов. На меня смотрела, как на пустое место. Казалось, что исчезни я, она и не заметит. Наши отношения так и не восстановились с того злопамятного дня. Возможно, что Ленка ждала моего первого шага, мне же представлялось, что это следует сделать ей.
     Добралась она и до моей комнаты.
— Исчезни на несколько часов,— сердито потребовала Ленка.
      Так я в разгаре дня оказался в лесу.
Очень хороша наша лесная дорога по правой стороне пруда, где густые осинники и березняки перемежаются ягодными полянами. Но по¬чему-то здесь в воскресные дни обычно не бывает такого многолюдья, как на левом гористом берегу. День стоял на редкость яркий и тихий, в просторах неба то возникали, то таяли легкие холмы облаков. Целыми плантациями на полянах цвели ромашки — последние белые цветы в наших местах.
Я шел, останавливался иногда возле муравейников и подолгу наблю¬дал за хлопотливой жизнью маленьких тружеников миллионных колоний. Смотрел, как деловито снуют они среди травостоя по своим проспектам, волокут к дому — высоченному конусу возле елки — хвоинки, па¬рализованных гусениц, мошек. Часто натыкался я на грибы. Не выдержал и тройку особенно крепеньких и красивых подосиновиков подобрал.
В том месте, где лесная дорога сворачивает в сторону развалин кирпичного завода, я неожиданно увидел человека. Спиной ко мне, на тол¬стом стволе старой березы, сраженной ветровалом, сидел мужчина. Я хотел осторожно обойти его стороной, но он услышал треск веток под ногами и обернулся. Николай Иванович!
На лице его мелькнуло разочарование, словно он ожидал увидеть  кого-то другого. Я остановился.
—Меня ищешь? — спросил тревожно Николай Иванович, поднимаясь и отмахиваясь веткой от комаров.
— Случайно набрел,— сказал я, удивленный его вопросом.— Просто брожу. Ленка из дому прогнала.
    — Вон что! — Кажется, он даже обрадовался такому ответу.— При¬саживайся, коли так. Покоротаем время вместе,— пригласил он, опускаясь на свое место.
Мне стало неловко, что я нарушил уединение Николая Ивановича. Выглядел он неважно. Глаза пасмурные, невеселые. Весь он какой-то понурый. Не видел его таким.
— Давно не встречались,— сказал Николай Иванович.
— Редко стали у нас бывать,— уточнил я.
— Да уж так...— неопределенно ответил он.— Чем занимаешься? - спросил он. В тоне вопроса не было особого интереса.
— Какие мои занятия,— беспечно ответил я.— Вожу пассажиров через Уральский хребет, да развлекаюсь по возможности. Вот и все занятия.
— Похвально,— начал он и оборвал себя, внимательно взглянув на меня.— Подожди-ка, мне что-то рассказывала Надежда Степановна... Про твой трудный роман. Это правда?
— Почему трудный? — возразил я.— Его делают трудным.
— Кто? Верно, что эта женщина старше тебя, с каким-то темным прошлым и темным поведением?
Это было мне, как удар ножа в сердце.
— Даже тетя Надя так говорит? Не зная человека?
— Да не она,— досадливо отбросил Николай Иван01вич.— От кого-то другого слышал. Жалеют тебя.
— Спасибо всем за такую жалость. Вы слышите и дальше передаете. Тоже меня жалеете?
— Смотри-ка! — воскликнул Николай Иванович.— Рассердился... Ничего я не передаю. И тебя не жалел, и даже не собираюсь. Не до этого. Своих забот хватает. Подумал только, что ты человек, вроде, не легкомысленный. Наверное, у тебя это серьезно. Не ошибаюсь?
— Сложно у нас.
— У меня и самого тоже очень сложно, — вдруг признался Николай   Иванович.— Сложнее придумать трудно. Ищу выход из положения. Вот, друг мой, чем занят я.
— Надо выбрать наилучший выход, самый разумный.
— Это ты мудро посоветовал,— иронически похвалил Николай Ива¬нович. — Но что значит самый разумный? Какой разумный? Представь, на море шторм, теплоход кренит под углом в сорок пять градусов. Тогда или хватаешься за поручни, чтобы удержаться у борта, или невольно, от страха перед набегающими валами, кидаешься к другому борту.— Он невесело усмехнулся.— Порой кажется, что я похож на такого вот пасса¬жира. Нужно решить: стоять на месте, ухватившись покрепче за опору, или, может, лучше кинуться к другому борту. А я медлю, медлю... А волна все ближе и ближе, уж почти не остается времени на раздумья.
— Может, можно выстоять перед волной, не кидаться к другому борту?
— Чушь я порю! — вырвалось у Николая Ивановича. Он оглянулся и глубоко вздохнул, словно только сейчас увидев летний лес.— Эко прелестное место! Ведь забываем, что вокруг нас растут леса, высятся горы, текут реки. Хорош мир? Правда? Везде хорош. Вот бы и переменить мне Крутогорск на иное место. И черт бы драл все эти дурацкие обстоятель¬ства!
— А может, они не такие уж сложные?
Он опять вздохнул, а потом горячо, словно его прорвало, заговорил.
— Представь себе такую ситуацию. Двое начинают новое большое дело. Оно требует упорных усилий, настоящего подвижничества, кото¬рому конца не видно. Один не выдерживает характера. Выходит, как говорится, из игры. Другой продолжает этот труд в полном одиночестве. В буквальном — в душевном и трудовом.
Проходят годы такого труда. И проблема решена. Победа? Да! Она принадлежит Надежде Степановне. Все? Нет!.. Для отважного человека настали еще более трудные дни. Может, решение ошибочно? Новые опы¬ты, проверка, проверка проверенного, еще проверка и еще перепроверка. Нет, все правильно! Имеются, правда, еще некоторые частные сомнения. Их надо, конечно, снять. Опять опыты, поиски... В такие дни и появляет¬ся отступник!
          — Борис? — уверенно спросил я.
— Да,— подтвердил Николай Иванович, кинув на меня беглый взгляд.— Твой брат...
— Он говорит Надежде Степановне: «Начинали вместе. Я пришел к тебе помочь завершить многолетний труд». Как должен поступить че¬ловек, который только на своих плечах вынес весь нелегкий груз?
— Пусть решает тетя Надя,— уклонился я от ответа.— Как я могу отвечать на такие вопросы?
— Если бы только это,— с горечью сказал Николай Иванович.— Соч¬темся славою, мы свои же люди... Ведь так говорится? Есть дополни¬тельные тягостные обстоятельства. Они были в прошлом не просто сотоварищами по труду. Что мне тебе об этом рассказывать. Про те годы ты знаешь лучше меня. Не кажется ли тебе, что твой брат совершил двойное, а может, тройное предательство? Даже неизвестно, какое из трех наиболее тяжкое. Вот в чем сложность отношений...
Я подавленно молчал. Мне стало больно за брата. Но я не мог за него вступиться. Николай Иванович ничего не преувеличивал.
— Можете ли вы быть справедливым к Борису? — все же сделал попытку жалкой защиты.— Можете ли вы правильно судить его поступки? Ведь вы любите тетю Надю!
— Поэтому и хочу защитить ее от нового возможного несчастья. Только это и дает мне силы держаться.
— Почему вы решили, что тетю Надю ждет новое несчастье?
— Борис — подлец, — хладнокровно сказал Николай Иванович. — Самый банальный подлец.
— Ну, знаете! — вскинулся я. Все запротестовало во мне. Я не мог позволять ему так отзываться о Борисе.— Вы забыли, что он мне родно брат!
— Остынь! — спокойно посоветовал Николай Иванович.— Меня такое обстоятельство ничуть не тревожит. Я и ему сказал то же самое. Мы свои отношения с Борисом успели выяснить. Ты, может, думал, что у меня всего и смелости, что тебе сказать? Так? — Он снисходительно смотрел на меня.— Защищай брата... Посмотрю, как у тебя получится
— А как сказать о человеке, который примазался к чужому открытию? — неожиданно для себя вдруг сказал я.
— Песня с чужого голоса.— Губы Николая Ивановича чуть дрогнули.— Тебя туда же повело? Чужой пирог? Да кто его делить собирается? В этом ли дело? Подумай...
— Так бескорыстны? — Я даже засмеялся. Позже мне было стыдно вспоминать этот свой смех.— Ничего не хотите? А тетя Надя? Ничего не надо...
— За это хлещут по морде,— очень спокойно предупредил Николай Иванович.— Другой такую оплеуху уже имел бы без предупреждения. Много на себя берешь. Скажи спасибо, что я к тебе хорошо отношусь. Просто понимаю твои чувства к брату.
— Не я затеял этот разговор. Зачем вы его завели? Мне приятно разбираться?
— Дурной!..— Он весело хлопнул меня по колену.— Только из дове¬рия. Только потому, что ты славный парень... Хоть и с ветром в голове. Только из желания чуточку прочистить и свои мозги.
— Мне самому в Борисе многое не нравится,— угрюмо признался я.— Отношусь к нему достаточно критически. Столько тут сплелось, что...
— Но расплетать надо? Как думаешь? Надо? — настаивал Николай Иванович на ответе.
— Не так бы...
— А как?
— Наверное, это вы посоветовали тете Наде не допускать Бориса в дом? — вдруг догадался я.
— Возможно... Считаешь, что поступил неправильно?
— Все и осложнили.
— А может, упростил? Уж поверь, что я Надежду Степановну знаю лучше, чем ты. Все сделаю для ее защиты,— твердо заключил он.— Никто мне в этом не сможет помешать.
Он вдруг стремительно поднялся. Я оглянулся в ту сторону, куда смотрел Николай Иванович. От леса к нам, минуя тропинку, по высокой луговой траве в цветах шла тетя Надя. Вот почему тут сидит Николай Иванович. По его вине я попал в глупое положение. Разве не мог он предупредить, что у него тут свидание?
— Давно ждете? — спросила тетя Надя, протягивая руку Николаю Ивановичу.— Еле вырвалась,— добавила она, виновато оглядываясь.— Давно не бывала в этих местах. Смотрите, бревнышко все на том же месте. Не спалили его туристы на костре. Да и ничего тут не измени¬лось.— Она тихо и довольно рассмеялась.
Николай Иванович молчал. Он просто смотрел на тетю Надю. Лицо у него было покорное и счастливое. Она заслонила для него все. Тетя Надя взглянула на меня.
— Гриша, нам с Николаем Ивановичем надо посоветоваться. Мож¬но? — Она открыто смотрела на меня. И была очень хороша сейчас.— Не обижайся... Так?
На опушке я оглянулся. Они сидели рядом на стволе березы. Нико¬лай Иванович держал ее руки в своих ладонях. Тетя Надя что-то гово¬рила ему. Они больше не делали секретов из своих отношений.

25

Тоня приехала вечерней электричкой.
Она показалась на платформе, выделяясь в толпе светлым пальто, и медленно шла навстречу, чуть наклонив голову, издали, улыбаясь мне. Я облегченно вздохнул, мое волнение — приедет или не приедет? — улеглось.
Мешая пассажирам, мы остановились, я обнял Тоню и поцеловал в щеку. Потом, подхватив ее тяжелую сумку с продуктами, взял под руку. Мы двигались в толпе, но были как бы одни, обменивались быстрыми взглядами, словно хотели удостовериться, что опять вместе.
Попалось несколько знакомых. С беззастенчивым любопытством они оглядывали нас. С некоторыми я поздоровался.
— Нагрузилась! — сказал я ей о сумке.
— Поэтому чуть не опоздала. Ну и мчалась!
— Никогда не опаздывай. Извелся бы от тревоги.
— Этого и боялась. Приехала твоя хорошенькая? Ужасно хочется увидеть, проверить твой вкус. Она, правда, хорошенькая?
Тоня весело шутила, глаза смеялись.
— Наберись терпения, увидишь. Должна быть сегодня. Если верить письму.
— Как же я могла опоздать? Вдруг без меня встретитесь.
В передней дома Базовского Тоня сняла пальто и прошла в комнату.
— Прибыла! Рад,— услышал я голос Константина Григорьевича. — Этот — с тобой?
— Ждет разрешения войти.
— Прячется? Пусть входит, если выкуп принес,— милостиво произ¬нес Константин Григорьевич.
Это была одна из наших общих невинных шуток. Я разыгрывал роль виноватого перед грозным, но смирившимся отцом.
Вытащив из сумки Тони бутылку коньяка,— в Крутогорске его в про¬даже не бывает — и, держа ее на отлете, я вошел в комнату.
— На таких основаниях можно,— удовлетворенно произнес он, заби¬рая коньяк.
Мы больше не таились перед Константином Григорьевичем. Ко мне он относился ровно, но сдержанно. Какая-то преграда все-таки стояла между нами. Не ревность, скорее он не мог преодолеть своего неверия в то, что я буду надежным спутником его дочери.
Однажды я сделал попытку стать в этом доме полностью своим. Но Тоня решительно отвела мое домогательство и не разрешила остаться с ней тут на ночь.
Мы были тогда одни, ожидая с минуты на минуту Константина Гри¬горьевича, задержавшегося на заводе. Я опустился перед Тоней на ко¬лени и обнял ее ноги. Жар ее тела входил в меня. Я почувствовал, как вся она ослабла.
И все же она поднялась со стула и отвела мои руки.
— Прости...— сказала она. — Не сердись... Тут я с тобой не могу. Поверь...
Она всегда уступала моим желаниям, охотно шла навстречу им. По¬этому я взял себя в руки и смирился, стараясь щадить ее чувства.
Мы встречались с Тоней только в ее городской квартире.
В те дни я только единственный раз говорил с Константином Гри¬горьевичем о нашем с Тоней будущем.
— Перебирайтесь ко мне,— предложил он сам.— Зачем Тоне в сарае ютиться? Тут же целый дом пустует. Мне что? Хватит одной комнаты. Живите по-своему, в ваши дела не встряну.
— Помогите мне,— попросил я.— Вы же знаете Тоню — упряма, Предлагал жить вместе — отказывается.
— Настаивай,— посоветовал он.— От мужчины зависит многое. Женщина, если ей хорошо, не будет, как порой наш брат, портить жизнь Они мягче, воск, если поверят...
Тоня ушла разбирать сумку с продуктами. Я взглянул на часы.
— Будет ли Катя? Она уже приехала?
— Забыл сказать... Звонила Катя. Обещала зайти.
К дому была пристроена застекленная веранда. В ней мы и устрои¬лись пить чай.
Константин Григорьевич взглянул на стол, покачал головой осуж¬дающе и вышел.
Тоня быстро провела рукой по моим волосам.
— Ты мне рад?
Я молча поцеловал ее теплую ладошку.
Вернулся Константин Григорьевич с бутылкой коньяка. Разлил его в три рюмки.
— Ухаживай, Тоня, за нашим кавалером,— шутливо сказал Констан¬тин Григорьевич.— Что он у нас всегда, словно в гостях. А пора ему быть, как дома. Давно уж пора.
Он опять коснулся больного. Я мог вести себя здесь, как дома, но моим, из-за упрямства Тони, дом не становился. Если бы... Я вопроси¬тельно посмотрел на Тоню, надеясь, что, может, она сейчас поддержит отца. Тоня опустила глаза.
— Стучат, кажется? Катя?
Константин Григорьевич вышел с веранды и тут же вернулся с Катей.
— Моя дочь,— представил он, ласково держа Катю за плечи.— Зна¬комьтесь...
Катя протянула Тоне руку и бегло, словно желая сразу все понять, взглянула на меня.
Тоня, усаживая ее за стол, не скрывала своего интереса к ней.
— Гриша! — Тоня повернулась ко мне.— Принеси бумажные сал¬фетки. И захвати для Кати голубенькую чашку, она в левом шкафчике.
Я выполнил ее просьбу и подумал, что Тоня нарочно послала меня на кухню: хотела показать, какое место я занимаю в доме Базовского,  какие у нас с ней отношения.
Отец и Кате налил коньяку.
      — Выпьешь с нами? — спросил он.
Катя оглянулась на всех и решительно протянула руку за рюмкой.  Мы все чокнулись. Катя выпила до дна и от неумелости чуть поперхнулась, но справилась. Лицо ее сразу покраснело.
— Как дома? — участливо спросил  ее  Константин  Григорьевич.—     Здоровье матери?
—Лучше...— Катя застенчиво улыбнулась из-под очков.— Она   у меня терпеливая. Думала, что будет просить вернуться. Нет... Даже и не заикнулась. Еще и обо мне беспокоится. Не верит, что мне тут хорошо.
Несколько общих фраз были вступлением к большому разговору. Катя, очевидно, торопилась скорее покончить с тем, ради чего прислала мне то письмо.
— Не знаю, как быть. Хотела посоветоваться,— сказала она, поправ¬ляя очки.— В Москве зашла в свой институт и узнала странные вещи...— Она чуть помедлила.— Борис отложил защиту диссертации. Она о новых рудных месторождениях. Всякие общие проблемы... Есть большая глава и о Каштайских рудах. Он доказывает, что они в настоящее время бес¬перспективны.
Ее лицо пошло от волнения пятнами. Константин Григорьевич вскинул черные брови.
— Какие же основания?
— Дело в том, что этот институт и вынес такое заключение. Отказал¬ся от дальнейших работ. Борис провел цикл контрольных опытов. Ему там очень верят. Ведь он с Каштайскими рудами долго работал.
— Да!..— крякнул Константин Григорьевич.— Но почему же он от¬ложил защиту диссертации? Когда это произошло?
— В самую последнюю минуту. Попросил отсрочку на полгода: И уже получил.
— Там знают, как идут дела в Крутогорске, у Надежды? — опросил Константин Григорьевич.
— Смутно... Просто слышали, что будто бы получены положитель¬ные результаты. Но ничего больше. Пока этим слухам никто серьезно не верит. Профессор Тихомиров... Знаете, что он был главным против¬ником? Только посмеивается... Пусть, говорит, тешатся... Обычные мест¬нические колумбы...
— Ты ему рассказала?
— Константин Григорьевич!..— Катя с упреком посмотрела на него.
—Как можно? Какое у меня право? Спрашивали многие, но я от¬малчивалась.
— Может, напрасно?
— Без разрешения Надежды Степановны? Ведь это ее работа. Да и сумею ли убедительно...
— Сложный переплет... Весьма...— Константин Григорьевич задумал¬ся — А?— Он обвел нас глазами.— Не понимаю позиции Бориса. Тем¬нит...
— Мне все ясно, — сказала решительно Катя.— Испугался. За дис¬сертацию... Достаточно одного выступления в пользу Каштайских руд и его на защите провалят.
Карусель! Вот, оказывается, о чем толковал Борис. Но как он думает помочь тете Наде? Как думает вскочить на своего коня? С какими ж целями приехал Борис? Как мне понимать его?
— Что же он теперь собирается делать? — задал такой же вопрос Константин Григорьевич.
— Легко все поправит,— презрительно сказала Катя.— Ну, скажем, перепишет главу по-другому. На основе новых материалов. Может, даже сноску сделать, что в самое последнее время получены новые данные. Даже поблагодарит Надежду Степановну, что она предоставила эти материалы.
— Позволь, позволь...— поднял протестующе руку Константин Григорьевич.— Разве так принято? Ведь не его исследования. Они принадлежат Надежде Степановне. Ее личная собственность.
Катя молчала.
— Сама как думаешь?
— На эту работу у него никаких прав нет,— решительно сказал Катя.— Он крадет на глазах у всех чужой труд.
— Подожди...— остановил ее Константин Григорьевич.— Ведь Борис занимался этими рудами. Не один год...
— Да, занимался... И бросил... Теперь хочет забрать готовое. Да у Николая Ивановича больше прав на эту работу, чем у него.
— Не торопись, Катя. Может, нет у Бориса таких намерений.
— Нет? — Она гневно полыхнула глазами.— За тем и приехал. Сначала в разведку... В Крутогорске убедился, что все правда.— Она мель¬ком посмотрела в мою сторону: — О Надежде Степановне и не вспом¬нил, если бы не...— Катя замолчала, не решаясь, видимо, продолжать. Подлость...
— Не торопись, не торопись,— попытался успокоить Катю Константин Григорьевич.— Может, о таком Борис и не думает. Есть же у него элементарная порядочность?
— Не верю.
— Как будешь вести себя, горячка?
Катя вздохнула.
— Пришла к вам за советом.
— Какой же совет можем тебе дать? Ведь не вытерпишь и при первой встрече все ему выложишь. Знаю твой характер.
— Должна Надежда Степановна об этом знать?
— Вне всякого сомнения,— подтвердил Константин Григорьевич.
— Трудно решиться,— призналась Катя.— Даже страшно...
— Но надо...
— Тогда завтра,— решительно сказала Катя.— Не буду тянуть. Тя¬жело в глаза ей смотреть и молчать. Да и спросит Надежда Степановна сама.
— Постой...— остановил ее Константин Григорьевич. Он повел пле¬чами.— Послезавтра день ее рождения. Повремени, Катя, не порти пра¬здника. Сможешь выдержать?
Катя виновато смотрела на него.
— Не знаю...
— Нужно,— сурово сказал Константин Григорьевич.— На другой день скажешь. Какой уж день рождения, если она такое узнает. Лучше, Катя, перетерпеть, — он ласково и ободряюще погладил ее руку.
— Наверное, — покорно согласилась Катя. Глаза ее мне показались усталыми.
— Ты очень расстроился? — впервые за весь вечер Катя обратилась ко мне.

— Пытаюсь осмыслить,— сказал я.— Не услышал о Борисе ни одного доброго слова. Неужели он такой?
Катя, словно была в чем-то виновата передо мной, жалко и сочувст¬венно улыбнулась.
— Можно, я пойду? — спросила она.— Нужно с дороги себя в поря¬док привести.
Мы с Тоней пошли ее проводить. На улице Тоня взяла меня под руку.    Катя шла с ее стороны, словно остерегаясь быть рядом со мной.
    Разговор у нас не очень вязался. Катя спросила о домашних. Я ко¬ротко ей ответил.
На обратном пути Тоня сказала:
— Ты прав: она хорошенькая. Должна нравиться. Только один раз был с ней на острове?
— Приревнуй, Тоня,— весело поощрил я.
— Зачем же…— мрачно сказала Тоня.— Такой можно увлечься. Неудивительно, что она тебя привлекает. Весь вечер глаз с нее не сводил.
— Тоня! — я испугался, услышав в ее голосе злые нотки.— Что ты думаешь?
— Просто, что она тебе нравится. Разве это не правда? Признайся... не бойся...

26

Катастрофа началась в день рождения тети Нади. В самом конце праздничного ужина.
Ленка расстаралась. Везде навела чистоту. Во всех комнатах стояли свежие букеты цветов.
К семи часам все собрались в большой комнате. Тоня сдержала слово и пришла. Мы садились за стол, когда раздался оглушительный зво¬нок, перекрывший голоса всех. Мы недоуменно переглянулись.
Павлик, загадочно улыбаясь, стоял в дверях.
Звонок стих, зазвучала музыка. Что-то вроде марша. Марш перешел в лирическую мелодию и вдруг, на фоне этой музыки, раздался припод¬нято-торжественный голос Павлика:
— ВНИМАНИЕ!.. НАЧИНАЕМ ПРАЗДНИЧНУЮ ПЕРЕДАЧУ, ПОСВЯЩЕН¬НУЮ ЮБИЛЕЮ НАДЕЖДЫ СТЕПАНОВНЫ ВИТЯЗЕВОЙ!..
Оказывается, Павлик установил магнитофон и незаметно включил пленку. Неплохо придумал. Что там будет дальше? Мы смотрели на Павлика. Он скрестил руки и по-прежнему загадочно улыбался. А голос его гремел, набирал силу.
— СЕГОДНЯ МЫ, БЛИЗКИЕ ДРУЗЬЯ НАДЕЖДЫ СТЕПАНОВНЫ, СОБРАЛИСЬ В ЭТОМ УЮТНОМ И ВСЕМИ ЛЮБИМОМ ДОМЕ... ВИНОВНИЦА, КАК И      ПОЛАГАЕТСЯ, СКРОМНО ПОТУПИЛА ГЛАЗА... ПОСМОТРИТЕ НА НЕЕ.
Тетя Надя смеялась. Все, действительно, смотрели на нее.
МУЖЧИНЫ ПОБРИЛИСЬ, НАДЕЛИ ЛУЧШИЕ РУБАШКИ, ТУГО ЗАВЯЗАЛИ ГАЛСТУКИ... А ЖЕНЩИНЫ... ДО ЧЕГО ЖЕ ОНИ СЕГОДНЯ НАРЯДНЫ И ХОРОШИ! НА НИХ СТРАШНО СМОТРЕТЬ НЕВООРУЖЕННЫМИ ГЛАЗАМИ. МОЖНО ОСЛЕПНУТЬ. ЧЕСТНОЕ СЛОВО!.. ВОТ, НАПРИМЕР, НАДЕЖДА СТЕПАНОВНА!.. ВЗГЛЯНИТЕ, КАК ХОРОШО СИДИТ НА НЕЙ ПЛАТЬЕ СТАЛЬНОГО ОТЛИВА. С КАКИМ ВКУСОМ ПОДОБРАНЫ НИТКИ КЕРАМИЧЕСКИХ БУС!.. А КАК СВЕР¬КАЮТ ГЛАЗА НАДЕЖДЫ СТЕПАНОВНЫ! ОНИ СВЕРКАЮТ НЕДАРОМ: ЗАВЕР¬ШЕНА МНОГОТРУДНАЯ, МНОГОЛЕТНЯЯ РАБОТА...
ВЗГЛЯНИТЕ НА ВСЕХ ЧЛЕНОВ СЕМЬИ ВИТЯЗЕВЫХ. УХ!.. МОЖНО ПОДУ¬МАТЬ, ЧТО ЭТО ЛИЧНЫЙ И ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК КАЖДОГО.
А КАКОЙ СТОЛ! ВЫ ТОЛЬКО ПОСМОТРИТЕ! КАКОЙ СТОЛ!.. ОСОБЕННО ШИРОКО ПРЕДСТАВЛЕНЫ НА НЕМ ДАРЫ СТРАН СОЦИАЛИЗМА. УЖ ОНИ ПОСТАРАЛИСЬ... СКОЛЬКО ВСЯКИХ, САМЫХ РАЗНООБРАЗНЫХ МАРИНАДОВ И СОЛЕНИЙ!..
ВЫСТАВЛЕНА, СМОТРИТЕ ЖЕ, ЗАВЕТНАЯ КОЛЛЕКЦИЯ ЗНАМЕНИТЫХ НАСТОЕК ХОЗЯИНА ДОМА — САМОГО СТАРШЕГО ВИТЯЗЕВА. ОНА, НЕСОМНЕННО, БУДЕТ ВСЕМИ ПО ДОСТОИНСТВУ ОЦЕНЕНА.
ОДНАКО Я НЕСКОЛЬКО ОТВЛЕКСЯ...
ИТАК, ТЕМА НАШЕЙ ПРАЗДНИЧНОЙ ПЕРЕДАЧИ — НАДЕЖДА СТЕПАНОВНА ВИТЯЗЕВА.
ЭТО ЕЙ ПОЭТЫ ВСЕХ ВРЕМЕН ПОСВЯЩАЛИ ЛУЧШИЕ СТИХИ. ЕЩЁ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН, С КОТОРЫМ НАДЕЖДА СТЕПАНОВНА ПОЗНАКОМИЛАСЬ В ВОЗРАСТЕ ЧЕТЫРЕХ ЛЕТ, ПОСВЯТИЛ ЕЙ ТАКИЕ ПЛАМЕННЫЕ СТРОКИ:
ЧТО МОЖЕМ НАСКОРО СТИХАМИ МОЛВИТЬ ЕЙ?
                         МНЕ ИСТИНА ВСЕГО ДОРОЖЕ.
  ПОДУМАТЬ НЕ УСПЕВ, СКАЖУ: ТЫ ВСЕХ МИЛЕЙ;
                         ПОДУМАВ, Я СКАЖУ ВСЕ ТО ЖЕ...
НЕ ОБОШЛИ НАДЕЖДУ СТЕПАНОВНУ ВНИМАНИЕМ И НАШИ СОВРЕМЕННЫЕ ПОЭТЫ. ОДИН ИЗ НИХ, НАПРИМЕР, НАПИСАЛ...
                          ТАК ИДЕТ, ЧТО ВЕТКИ ЗЕЛЕНЕЮТ,
                          ТАК ИДЕТ, ЧТО СОЛОВЬИ ЧУМЕЮТ!
                          ТАК ИДЕТ, ЧТО ОБЛАКА СТОЯТ.
                          ТАК ИДЕТ, ПШЕНИЧНАЯ ОТ СВЕТА,
                          БОЛЬШЕ ВСЕХ ЛЮБОВЬЮ РАЗОГРЕТА,
                          В СОЛНЦЕ ВСЯ ОТ МАКУШКИ ДО ПЯТ...
Все зааплодировали. Павлик, гордый чрезвычайно, оставался недвижим. Опять зазвучал его голос.
— ТЕПЕРЬ НЕБОЛЬШОЙ КОНЦЕРТ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТИ. В ЭТОМ МА¬ЛЕНЬКОМ СКЕТЧЕ ЗАНЯТЫ... ВПРОЧЕМ, УЧАСТНИКОВ УЗНАЕТЕ САМИ.
После короткой паузы я услышал собственный голос, ворчливый и не¬довольный.
Я: СЧИТАЮ ТАК, ЧТО ЕСЛИ ЕСТЬ ПЯТНА НА СОЛНЦЕ... ТО ОНИ ЕСТЬ И НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ.
ЛЕНКА: ОХ, ПОВЕЗЛО НА БРАТА.
ТЕТЯ НАДЯ: А МОЖЕТ, НЕ НАДО ЗАТЕВАТЬ, ЛЕНА?
ЛЕНКА: РЕШЕНО... НЕ СЛУШАЙ, ТЕТЯ НАДЯ, ЭТОГО ОБОЛТУСА...
Все хохотали.
Я: ЭТОТ ОБОЛТУС ЗА ЛЫТКАМИ НА БАЗАР НЕ ПОЙДЕТ. НЕ НАДО, ТЕТЯ НАДЯ, ЗАЛИВНОГО, СПРАВЕДЛИВО. ТОЛЬКО ЛИШНИЕ ХЛОПОТЫ И РАСХО¬ДЫ. НУ, НАБЕЖИТ ОРАВА ГОЛОДНЫХ ГОСТЕЙ, ПОСИДЯТ ЧАСА ТРИ, НА¬ЕДЯТСЯ, СМОТРИШЬ, И АЛКОГОЛЯ СВЕРХ МЕРЫ ПРИМУТ, И УЙДУТ... А НА СТОЛЕ ПОСЛЕ НИХ ОСТАНЕТСЯ ГОРА ГРЯЗНОЙ ПОСУДЫ.
ЛЕНКА: КОТОРУЮ ТЫ БУДЕШЬ МЫТЬ.
Я: НЕ ВЫЙДЕТ...
ЛЕНКА: А КТО ТЕБЕ БУДЕТ ГЛАДИТЬ РУБАШКИ И БРЮКИ?
Я: ВЕЧНАЯ ТЕМА В ДОМЕ ВИТЯЗЕВЫХ... НАВЕРНОЕ, ПЕРЕЙДУ НА ДРУ¬ГУЮ ФОРМУ ПОВСЕДНЕВНОЙ ОДЕЖДЫ. СКАЖЕМ, ТРУСЫ...
Ах, скот такой! Как это Павлик исхитрился записать нашу невинную перебранку? Надо же!
Передача не закончилась. Павлик объявил:
— ЭТОТ РОМАНС ЛЕНА ПОСВЯЩАЕТ ВИНОВНИЦЕ ТОРЖЕСТВА!
И вдруг зазвучал сильный голос Ленки. Пела будто не она, сидевшая напротив меня сестренка, поставив острые локти на стол и склонив пу¬шистую голову, а совсем другой человек. Пела она старинный русский романс. Ее голос наполнял комнату, разливался по ней, а Ленка слушала его и тихонько шевелила губами. Удивительно, но в голосе Ленки  была  какая-то  мудрая страсть, обыкновенные слова приобрели щемящую выразительность. Меня они просто били по сердцу. Все, казалось, забыли о праздничном ужине и слушали. Я видел, как отец украдкой вытер слезу. Опустил бритую голову Константин Григорьевич. Тетя Надя пристально всматривалась в Ленку. О чем-то задумался и Борис. Тоня глядела через окно куда-то вдаль. А я, как всегда, не верил, что так хорошо может петь моя сестра, с которой я недавно смертельно поссорился.
  В последнем любовном признании затих голос Ленки.
  Все задвигались, зашумели. Только Ленка сидела, потупив глаза, неподвижная.
  Но тут опять заговорил вроде больше и ненужный магнитофонный голос Павлика.
- ТЕПЕРЬ ДАВАЙТЕ ВСЕ ДРУЖНО СПОЕМ. ПРОШУ ВСЕХ ПОДТЯГИВАТЬ!  НАЧАЛИ... РАЗ!.. ДВА!..
ВЫПЬЕМ МЫ ЗА НАДЮ, НАДЮ ДОРОГУЮ,
   А ПОКА НЕ ВЫПЬЕМ, НЕ НАЛЬЕМ ДРУГУЮ...
  Павлик вышел на середину комнаты и громко продолжил:
Выпьем мы за Надю, Надю дорогую...
Все мы дружно подхватили величание. С бокалами подходили к тете Наде и чокались с ней. Первой к ней кинулась Ленка. Тетя Надя обхватила Ленку и крепко расцеловала. Павлика тетя Надя поцеловала в лоб и он, негодяй, победоносно оглянулся на меня.
Вечер пошел так, как и должно в доме Витязевых, Мирно и весело.
Уж не помню, сколько раз и с кем я чокался, какие кому говорил слова. Шутки летели с одного конца стола на другой, как мячики при игре в пинг-понг.
Николай Иванович весь вечер открыто держался возле тети Нади, как самый близкий ей человек, открыто ухаживал за ней. Это все заметили. Значит что-то, в ту лесную встречу, между ними решилось.
Я столкнулся с Ленкой и крепко схватил ее за руку.
           — Можешь быть чуточку любезнее с Тоней?
Она высокомерно вздернула голову.
— Отстань!..— и умчалась.
Ленка встретила сегодня Тоню холодно. Весь вечер держалась так, словно не видела ее. Все остальные приняли Тоню в свой круг. Она была то с Катей, то с тетей Надей. И этот холодный Ленкин прием тревожил меня.
Несколько минут мы посидели с Тоней рядом.
  — Тебе хорошо? — спросил я Тоню.— Не жалеешь, что пришла?
   — В первые минуты жалела. Сейчас — нет. Ступай ко всем, — посо¬ветовала Тоня.
Борис громко разговаривал с Константином Григорьевичем. Я подо¬шел к ним поближе.
— Зачем нам нужен космос? — возбужденно говорил Борис.— У нас и на земле много всякого дела. На Луну мечтаем лететь, а земные дела не можем устроить.
— Какие? — прищурился Константин Григорьевич.
          — Многие... Например, в деревне. Запутали мужика, отняли у него любовь к земле. Страна получает хлеба все меньше и меньше. Молодые бегут из деревни в города. Кому там работать?
— Тебя это с какой стороны трогает? — в голосе Константина Гри¬горьевича была явная ирония.
— Мы воспитаны так, что за все в ответе. Нас все тревожит. Мы не можем равнодушно смотреть на безобразия.
— Похвально... Только не верится... А насчет космоса — может практически сейчас нам это не очень нужно. Но людям будущего космос нужен. Каждое поколение живет не только для себя, но работает и на будущее. Не будь такого — пришла бы смерть цивилизации. Движение не может остановиться. Вот почему мы лезем в космос.
В углу послышались звуки гитары. Там собрались Павлик, Ленка и Катя. На гитаре играл Павлик.
Они запели шуточную песенку. Возбужденные веселые лица, в глазах прыгают чертенята.
Борис, сидевший в одиночестве, поднялся и перешел к поющим. Он, включаясь в пение, обнял за плечи Ленку и Катю. Ленка только огляну¬лась, а Катя отодвинулась.
— Молодцы! Весело поете...— громко воскликнул Константин Гри¬горьевич.
Борис отошел от поющих, пересел к тете Наде, и они начали о чем-то разговор, сразу заспорив. Николай Иванович не принимал в нем уча¬стия, только вслушивался. Я, хоть хмель и ударил в голову, все же не мог освободиться от чувства неприязни к брату. Меня даже не трогало то, что тетя Надя весь вечер так пренебрежительна к нему. Мы же с Бо¬рисом не перекинулись и десятком слов.
Начались танцы. Я протанцевал с Тоней, потом с Катей. Кавалеров на всех не хватало.
Но все-таки постепенно накапливалось и сгущалось на этом вечере ощущение какого-то неблагополучия. Шло оно от тети Нади и Бориса. Сначала даже мы, близкие им люди,— я, отец, Ленка,— старались не замечать, бессознательно отмахивались от него, надеясь, видно, что оно пройдет, рассеется. Однако оно не проходило, а росло, охватывая все больший круг людей.
То один, то другой тревожно взглядывал в сторону тети Нади и Бориса, и общее веселье постепенно таяло.
Смолкла музыка. Кто-то хотел поставить новую пластинку, но воз¬держался.
Тетя Надя сидела у маленького стола и нервно разглаживала какие-то листы.
— Пойми, Надя, как это важно,— ласково говорил Борис, кажется, даже не заметивший, что музыка умолкла и нам слышно каждое слово их разговора.— Нельзя кидаться такой возможностью. Это областная газета. Завтра о статье везде заговорят. Она будет первым ударом по противнику.
— Какой удар? По какому противнику? Кто противник? О чем ты говоришь? Можно и нужно подождать с ее печатанием.
— До каких пор? — вскинулся нетерпеливо Борис.— Сейчас самый  удобный момент. Пора готовить общественное мнение.
— Возьми статью, — сказала решительно тетя Надя, протягивая Бо¬рису листки бумаги.— Мы говорим на разных языках. Столько тут бах¬вальства! Читать стыдно.
— Во-первых, не скромничай,— решительно отвел руку тети Нади Борис.— Во-вторых — это же твоя обычная мнительность. Какая в статье неправда? Ведь только факты, голые факты. Они сами за себя говорят.
— Это еще не все,— тетя Надя оглянула всех невидящими глазами.— Почему тут только две подписи? Моя и твоя?
Она в упор холодно смотрела на Бориса.
— Какие еще нужны подписи? — покорно спросил Борис.
— Ты представляешь, сколько людей работало с нами? Это наш об¬щий труд. Почему они забыты?
— Двадцать подписей? Смешно! — Борис нервно рассмеялся.— Ведь статья пойдет в газете. В газете, а не в журнале. Статья! А не коллек¬тивный рапорт. Теперь даже выдвижение больших коллективов на Ле¬нинские премии вызывает улыбки. Поняли, что все же личности решают. Наука — это индивидуальное творчество.
— Личности? — горячо заговорила тетя Надя.— Почему же нет под¬писи Николая Ивановича? Не личность? Как так можно? — презритель¬но бросила она.
Отец устало и горестно вслушивался в эту перепалку. Николай Ива¬нович сидел в некотором отдалении с таким отчужденным лицом, словно его этот разговор никак не касался. Лишь иногда он вскидывал голову и внимательно вглядывался в разгоряченное лицо тети Нади. Борис дер¬жался внешне спокойно, его состояние выдавали только нервные подергивания губ.
— Под такой статьей моей подписи не будет,— вдруг четко сказал Николай Иванович.
— Не в этом сейчас дело,— сердито сказала ему тетя Надя, словно он ей помешал, и круто повернулась к Борису.— Почему только две подписи? Моя и твоя? Ну почему?
— Надя! — голос Бориса зазвучал с лирической нежностью.— Ты помнишь, как все начиналось? Вспомни! Как все было? Мы напечатали с тобой статью об этих рудах. Доказывали в ней необходимость разра¬ботки этих руд. Поднялся шум. Нашлись у нас истинные друзья, но по¬явились и серьезные противники. Пришлось выступить еще раз. Мы на¬чали работу вопреки прогнозам скептиков. Они оказались тогда сильны¬ми. Как трудно давалась нам всякая малость! Какие высокие барьеры приходилось одолевать! Ты же помнишь? — воззвал он патетически. — Теперь все свершилось. Как символически прозвучит статья. Мы начи¬нали — вы нам не верили. Теперь смотрите — вот результат. Таков смысл статьи. Завершилось! Давай так и назовем ее. Очень хорошо!.. Вот почему две подписи.
Логика железная.
— Герои! — иронически рассмеялась тетя Надя.— Как все это тро¬гательно! Сколько лирики!.. Нет! — сказала она непреклонно.— Коли статья необходима, то будут три подписи. Должна стоять подпись Николая Ивановича. Только так! Тогда он должен внести в статью свои поправки.
— Повторяю,— возвысил голос Николай Иванович.— Моей подписи не будет. И вообще, с вами,— обратился он к Борису,— никаких дел иметь не собираюсь. Моя позиция вам известна. Больше того, считаю, — под   статьей должна быть только одна подпись — Надежды Степановны. Вы напрасно заявляете какие-то свои права. Ценность вашего участия рав¬на нулю.
Борис резко повернулся в его сторону, глаза его сузились.
— Вы! — крикнул он, задыхаясь, утрачивая над собой власть.— Могли бы помолчать. Что вы суетесь?
           — Борис! — прозвенел голос тети Нади.— Не забывайся. Ты в гостях на моем дне рождения.
— Прости, Надя,— мгновенно смирился Борис.— Я думал только о тебе. Надеялся порадовать тебя в день рождения, торопился со статьей. Хотел успеть ко дню рождения.
Катя порывисто вскочила, но Константин Григорьевич удержал ее за руку.
— Не надо, Катя,— удержал он.— Потом, по¬том... Не сегодня... Сядь!..
Катя покорно подчини¬лась.
— Извините, час позд¬ний, — сказал Николай Иванович, поднимаясь. — Разговор о статье считаю  ненужным. Позвольте попрощаться... Он кивнул всем и подошел к тете Наде. Она слегка подалась к нему.
— Идите,— согласилась она.— Ни о чем не беспокойтесь.  У  меня хватит твердости.
После ухода Николая Ивановича в комнате во¬царилось тяжелое молча¬ние. Константин Григорье¬вич шумно задвигался, поднял графин, налил вод¬ки себе и отцу. Молча под¬нял рюмку и залпом опро¬кинул ее.
— Кажется, недопил,— пробормотал он. И тут же опять наполнил рюмку водкой.
— Зачем ты нам испор¬тил вечер? — вдруг зло спросила Ленка, обращаясь к Борису.
Он даже вздрогнул.
— Неправда... Хочу хорошего для Нади. Она не понимает, от чего отказалась.
— Не верю я тебе! Не верю! — истерически закричала Ленка.— Ты весь изолгался. Каждое твое слово — ложь. Я хотела тебе верить. И не могу! Ты — лжец!
— Дурочка! — нежно сказал Борис. Он поднялся и подошел к ней, протягивая к ее плечам руки, желая привлечь к себе.— Какая же ты ми¬лая дурочка!
— Не трогай! — Ленка брезгливо передернула плечами.— И не смей называть меня дурочкой. Слышишь? Ты...— она чего-то не договорила и опрометью кинулась из комнаты. Павлик молча, из-подо лба глянул на Бориса и двинулся за Ленкой.
Борис огорченно пожал плечами.
— Довели девочку,— упрекнул он неизвестно кого.
Константин Григорьевич выпил налитую водку. Лицо его, как обыч¬но, несколько побледнело.
— Отойти бы вам от всего этого, Борис,— миролюбиво посоветовал он, поднимаясь.— Самое лучшее, что можете сделать для этого дома. Отойти тихо, без шума и смешных мелодрам. Не идут они вам. Не того вы плана человек.
Голос у него был трезвый.
— Как вы-то такое можете советовать? Я считал вас человеком бо¬лее разумным.
— Спасибо... Потому и советую, что и сам считаю себя разумным. Вам, Надежда Степановна, хочу сказать, пользуясь правом старшего. Воздержитесь пока от окончательных решений. Сто раз подумайте, сто раз посоветуйтесь... Вам есть с кем советоваться. Там вас не обманут и не предадут. Простите, если сказал лишнее. Все же выпил. И — спокой¬ной ночи...
Медленно, тяжелой походкой, опираясь на палку, вместе с Тоней, он пересек комнату, покидая праздничный вечер. В коридоре к ним присое¬динился Павлик.
Нас осталось четверо. Тетя Надя мрачно теребила бахрому скатерти, глядя на разоренный стол. Отец сидел хмурый и молчаливый.
— Как тебе все нравится, отец? — добродушно воскликнул Борис.— Пришел с желанием помочь — и вот признательность.— Он огорченно развел руками.
— Не нравится,— отрезал отец.— Всех разогнал...
— Ах, какой бяка! — скорбно произнес Борис, наливая себе большую рюмку водки.
— Не паясничай,— с болью попросила тетя Надя.
Все молчали. Отец поднял глаза на Бориса, внимательно разгляды¬вая его, словно до этого не успел насмотреться. Потом подошел к столу, выпил водку, налитую ему Константином Григорьевичем, и вышел из комнаты.
— Надя! — позвал Борис и сделал к ней два шага.— Позволь...
— Не надо и молчи, — поспешно сказала тетя Надя. — Больше ни о чем сегодня говорить не станем. К статье вернемся завтра. Действительно уже поздно.
— Как тебя понять? Мне пора уходить?
— Да,— твердо сказала тетя Надя.
— Хорошо, — покорно протянул Борис.— Только я не понимаю, как ты можешь...
— Завтра, завтра, Борис. Сегодня больше ни слова. Ты запрешь дверь? — спросила меня тетя Надя.
Борис еще стоял у стола. Тетя Надя взглянула на него. Глаза ее вспыхнули.
— Вспомни, Борис, все свои поступки последних лет. Найди хоть один порядочный. Разве в чем-нибудь ты посчитался со мной? Какое ты имеешь право теперь что-либо спрашивать с меня? Тебя интересовало, как я живу, чем дышу, есть ли у меня близкий человек? Почему только теперь у тебя проснулась ревность? Ведь ты не вспоминал меня в эти годы. Просто: я не была для тебя нужной женщиной. Ты перестал счи¬тать себя мужем. Так и я перестала считать себя твоей женой. Теперь иди...
Ох, какое нехорошее стало лицо у Бориса. Оно налилось кровью, я думал, что он поднимет крик. Однако Борис нашел в себе силы сдер¬жаться.
— Ясно... Спокойной ночи, Надя.
— Спокойной ночи, — ответила беззвучно тетя Надя. Я вышел следом за Борисом запереть дверь
— Выгнала! — пробормотал у калитки Борис.— Выгнала...— и шаг¬нул в темноту.

27

Гроза, разразившаяся в нашем доме, не принесла облегчения. События развертывались.
Через два дня статья о Каштайских рудах появилась в областной га¬зете. Она занимала чуть не половину третьей страницы и называлась. «Трудная победа!» Под ней стояла одна подпись — Борис Витязев. В пе¬редовой, посвященной науке, говорилось о большом значении проблемы обогащения Каштайских руд. Ни одного имени в ней не называлось. Да и в статье Бориса тоже не было тех, кто выполнял эту работу. Упомина¬лась только какая-то группа «энтузиастов», «верная своему делу».
Я увидел газету в городе, вернувшись из очередного рейса.
— Поезжай домой,— сказала Тоня.— Представляю, что у вас сей¬час происходит.
Просто не верилось, что Борис против воли тети Нади все же решил¬ся напечатать статью. Как же он теперь посмотрит в глаза ей, Николаю Ивановичу? А ведь тетя Надя еще не знает о диссертации Бориса. Хотя, может быть, Катя уже и рассказала ей.
Я понимал, что теряю брата. Последним поступком он окончательно разрушил все добрые отношения.
Дома я никого не застал. Переодевшись и наскоро закусив, я направился к Константину Григорьевичу. Сейчас он мне был нужен больше других.
— Читал? — был его первый вопрос.
— Что будет?
— Ничего хорошего для Бориса. Жаль его. Уж слишком сильны в нем эгоистические начала. Встречались мне такие люди. Вроде способ¬ные, как говорится, перспективные. Да как-то не умели свои душевные силы направить в нужную сторону. Начинали всячески ловчить, интри¬говать, ну и довольно грустно все у них кончалось. Жизнь — баба стро¬гая. В конце концов, хоть с опозданием, но разбирается в человеке. Беда вот в чем: пока разберется, сколько другим достанется от такого вот способного.
— Катя о диссертации рассказала?
— Не успела...— Может, напрасно я ее тогда остановил. Статья бы не появилась. Теперь еще круче все заваривается. Надежду Степановну жаль. Так у нее с Борисом все нескладно. Не люблю несчастливых бра¬ков. Что Тоня? — спросил он неожиданно.
— Все хорошо... Завтра к вам приедет.
— О вас задумываюсь... Чего скрывать — порой тревожно бывает. Выдержите ли испытание временем? Если нет — у тебя, может, и легко пройдет, а у нее рубец останется. Женщинам разрывы даются тяжелее.
— Как вас убедить?
— Не надо меня убеждать. Умей ценить человека, с которым соеди¬нил жизнь. Старайся не причинять ей боли. Научись уважать достоин¬ства. Увидишь недостатки — а кто без них? — старайся понять их и помочь избавиться. В любви педагогика тоже нужна. При взаимном уважении можно и недостатки смягчить.
Всякое сомнение в моих чувствах к Тоне вызывало во мне желание оборвать человека. Но от Константина Григорьевича я мог выслушать все. Я чувствовал его доброжелательное, в основном, отношение ко мне, понимал отцовскую тревогу за дочь. Даже лучше, что он не скрывал ее, он возбуждал во мне желание доказать, что я способен сделать жизнь Тони счастливой.
— Можете какие-то поступки не одобрять, — сказал я.— Не все во мне вам нравится. В одном могу заверить: Тоня мне дорога, как и вам.
Наш разговор был гораздо длиннее, чем я его передаю. Он дал мне главное. Я стал смотреть на Константина Григорьевича не только как на отца Тони и на человека, близкого нашему дому вообще, но и как на человека, близкого именно мне. Он стал необходим лично мне. Отец, Ленка, тетя Надя не стали от меня дальше. Мое чувство к ним не изменилось. Но они потеснились и дали место Константину Григорь¬евичу.
— Затаскивай сюда почаще Тонюрку,— попросил он.— Помехой вам не буду. Иногда одиночество заедает, хочется возле себя живые души видеть. Может, на рыбалку вместе сплаваем?
И то и другое я ему охотно пообещал. Я хотел приучить Тоню поча¬ще бывать в Крутогорске.
— Пошли к вашим,— предложил по-родственному Константин Гри¬горьевич.— Надежда Степановна просила подойти. Наверное, и Борис будет. Веселый, верно, разговор предстоит,— добавил он со вздохом огорчения.
Дома все были в сборе, пришел и Павлик. Не хватало только Бори¬са. Его и ждали.
Я вышел на кухню, где Ленка готовила чай.
— Один? — удивилась она.— Как же ты решился покинуть ее? Ведь ты теперь только с ней.
Она нарочно зло дразнила меня. Я решил держать себя в руках.
— Даже не подозреваешь,— сказал я спокойно,— как оскорбляешь. Тебе это доставляет удовольствие?
— Очень большое...— Она повернулась ко мне от кухонного стола.— Знаешь, на кого ты похож? На Бориса... Вы страшно похожи друг на друга. У вас даже что-то общее в походке. И оба вы непорядочные.
— Что дальше? — угрюмо сказал я.— Договаривай...
— Может быть, опять закричишь на меня? — иронически спросила она.— Способен, знаю. Но ведь не запретишь говорить то, что думаю.
— Мне жаль тебя,— сказал я и замолчал, переводя дыхание, боясь, что брошу такие слова, после которых между нами оборвется все доброе. Я не хотел терять сестру.
— Ну-ну,— возбужденно поощрила Ленка.
— Ты мне казалась лучше, тоньше. Теперь вижу,  что ты просто дрянь,— всё же не удержался я и, круто повернувшись, вышел из кухни.
В эти минуты я просто ненавидел ее. Сколько же в ней лицемерия, ужаснейшего ханжества, тупоумия, наконец. Откуда она все даже в пении Ленка просто ломается, искусно подделывается под чужие чувства, сама, оставаясь к ним холодной. Просто ее научили ловкому притворству. И сама ее манера держаться при пении была, конечно же, неестественной. А я-то сравнивал ее с лебедь-птицей! Какая уж лебедь.
У меня не нашлось сил войти в комнату, откуда слышались возбуж¬денные голоса. Какой-то кровавый туман стоял в глазах.
Я вышел на крыльцо и закурил.
Появилась темная фигура. Я узнал Бориса.
Он поднялся на крыльцо.
— Ты? — сказал Борис. Он вгляделся.— Что с тобой?
— Устал...
— Меня там ждут? — показал он в сторону комнат.
— Конечно,— подтвердил я.— Как ты мог?
— Что именно? — набычился Борис.
— Напечатать статью... Да еще одна подпись... Ни слова о тете Наде. О других...
— И ты туда же? — с досадой сказал Борис.— Я должен и перед тобой отчитываться в своих поступках?
— Никаких отчетов не надо. Не хотел больше молчать. Вот и ска¬зал.
— Выкладывай и остальное.
— Не нравятся твои фокусы. Ведь я наивняк. Думал, что ты наукой занимаешься. Твоя карусель, Борис, не нравится. Закаруселился ты...
— Я ведь не девушка. Это они должны стараться быть во всем при¬ятными.
Он держался так уверенно, что я снова заколебался. Может быть, не все мне известно? Иначе откуда у него такое твердое и непоколебимое спокойствие? Что-то тихонько засвистав, Борис направился в дом. Он вошел в большую комнату, и голоса там смолкли. Потом снова заговорили.
Я докурил сигарету. Постоял еще немного. Очень не хотелось идти туда.
В комнате никто не обратил на меня внимания.
— Во всем ты сама виновата, Надя,— говорил трагически Борис, облокотившись на рояль.— Как ты встретила меня? Чужих теплее встречают. С самого приезда заняла непонятную враждебную позицию. Наверное, тебе помогли занять такую позицию... Что я ни предлагал, ты все отвергала. Не хотела прислушаться ко мне. Ни в чем не доверяла. Во всем искала скрытый смысл. Почему?
— Что статья? Ты вынудила меня подписаться. Сама-то ты отказа¬лась. Решительно... Да, я не хотел ее печатать. Но какие убедительные доводы мог привести редактору? Ведь статью набрали. Пошли с редак¬тором на компромисс — никого не назвали. Это еще успеется. Будут в газете статьи о Каштайских рудах. Решена важнейшая экономическая проблема края.— Он перевел дыхание. Снова заговорил, теперь в его голосе зазвучали металлические нотки.— Хочу сразу отвести разговоры, что якобы не имею отношения к этой работе. Отвечаю вам, Николай Иванович,— счел нужным выделить Борис.— Ведь вы об этом очень тревожитесь. Так вот... Ваша доля, Николай Иванович, действительно весьма невелика. Я же вместе с Надей прошел самый трудный и самый сложный этап. Тогда мы почти ничего не знали о Каштайских рудах. Начали от нуля. Не так ли, Надя?
— Что мы делим? — спросила тетя Надя.
— Устанавливаем истину. Разве тебе не помогли московские мате¬риалы? Ты же получила заключение института. В приложениях тебе послали технические отчеты. Они избавили тебя от излишних работ. А ведь эти работы проводил я. Значит, в Москве я продолжал думать о Каштайских рудах, помогал в поисках верного пути как только мог, сколько мог.
— Каков демагог! — изумленно произнес Константин Григорьевич.— Как ловко все обернул.
Борис спокойно взглянул на Базовского.
— Демагог? Не пугайте таким словом. Говорю о фактах, кто их опровергнет?
— Борис! — остановила его тетя Надя.— Я считала тебя более поря¬дочным человеком. Ты забыл о диссертации.
— Тебе она стала известна? — Борис улыбнулся.— Зачем же для этого посылали в Москву Катю? Мог тебе сам рассказать. Каштайские руды занимали крошечную часть диссертации. Приводил те материалы, которые тогда были бесспорны. Теперь все изменилось. Я лишь под¬тверждаю твой успех. Будет хорошая новая глава. Рассказ, как могут решаться безнадежные проблемы. Новое доказательство, что наука — коллективное творчество. На некрасивое дело вас толкнули, Катя. На шпионаж!..
— Оставь Катю в покое! — гневно воскликнула тетя Надя.— Какой шпионаж? Мне давно прислали твой автореферат. Показать? — Тетя Надя поднялась.
— Не надо, — остановил ее Борис. — Верю.
— Ты хоть извинись перед Катей, — сказала брезгливо тетя Надя.
— Ну, сорвалось, — пробормотал Борис. — Катя извинит...
Он как-то сразу поблек на глазах, утратил самоуверенность. В вол¬нении Борис достал сигареты и закурил.
— Сколько времени держала от меня в секрете? — упрекнул он тетю Надю.
— Борис! — Тетя Надя нервно рассмеялась. — Ты все переверты¬ваешь... Разве я держала в секрете? Ты же скрывал... Все ждала, что сам скажешь. Не знала, что защиту отложил. Самого себя испугался? Ведь я не собиралась тебе мешать. Институту не ответила, не хотела от¬вечать. Мог от меня узнать и успокоиться. Сам себе все испортил. Ты думаешь, меня волнует, что ты станешь кандидатом наук?
— Старался быть честным перед наукой. О диссертации ты узнала бы.
— Спасибо и на этом. — Тетя Надя громко засмеялась. — Ах, Бо¬рис! — горестно сказала она.— Как тебя сокрушило... Понимаешь ли, что наделал?
— Ты могла держаться честнее,— Борис разозлился.— Хотелось увидеть меня на коленях? Женская месть! И помощников себе на¬шла.— Он оглянулся на Николая Ивановича.— Ни одной минуты не верила, что я твой друг. Я протянул тебе руку помощи! — с пафосом вос¬кликнул Борис.— Ты отвергла ее. Раскаешься, Надя!..
Борис выламывался. Неприятно стало смотреть на него. Ленка, сидевшая на диване, согнулась, спрятала лицо в ладонях. Отец внима¬тельно, с каким-то недоумением всматривался в Бориса.
— Выходит, ты во всем прав? — пробормотал он. Борис словно ничего не замечал.
Он стоял, все также, облокотившись о рояль, о чем-то раздумывая. Лицо его оставалось спокойным.
— Подвели итоги? — насмешливо спросил Борис. — Какие выводы? Кто будет заключать? Вы, Николай Иванович?
— Борис! — гневно вскинулся отец. Он шагнул к нему и, взяв за пле¬чо, притягивая к себе, сказал, тяжело дыша, в лицо: — Ты где все это говоришь? В родном же доме. Ведь ты тут вырос. Оглянись! Есть у тебя стыд?
Борис осторожно снял руку отца с плеча.
— Мой последний вечер в родном доме? — сказал он вызывающе.— Вам этого хочется? Могу доставить такое удовольствие.
Так по-актерски Борис подвел черту.




28

На площади у почты я увидел Бориса. Он ожидал нашего автобуса, чтобы добраться до города. Самолетом Борис улетал в Москву. Я помог ему внести чемоданы.
— Твоя служба пригодилась, — пошутил Борис. — Никогда не мог подумать, что придется ехать автобусом, который поведет брат. Будь осторожнее.
Он поздоровался с Тоней, внимательно посмотрев на нее.
— Хорошо вам так? Всегда вместе, неразлучно, — сказал он Тоне.
— Не жалуемся, — спокойно ответила она. — С вас за проезд и ба¬гажные места.
— Даром не повезете? Ведь водителем-то родной брат.
— Никаких льгот, — сказала Тоня, получая с него деньги и перехо¬дя к другим пассажирам.
В автобусе было много свободных мест и Борис сел в одном из кресел в самом конце. В пути я увидел в зеркало, как он поманил Тоню на место рядом с собой. Она перешла, и они о чем-то заговорили.
Борис доехал с нами до гаража. Оформив сдачу машины, я вышел  за ворота, где брат ожидал меня. На такси мы поехали с ним в аэропорт.
До вылета его самолета оставалось порядочно времени. Заняв столик  в кафе на открытой площадке, мы заказали закуску и некоторое время  молча наблюдали за жизнью аэропорта, за взлетами и посадками самолетов, пассажирами.
Погода стояла серенькая. Небо над широким аэродромным полем все темнело. В любую минуту мог начаться дождь.
Разные настроения владеют пассажирами на железнодорожных вок¬залах и в аэропортах. Длинные составы пассажирских поездов, люди, уезжающие с тяжелыми чемоданами, с детьми, настраивают на продол¬жительные разлуки, на грусть и печаль расставания. В аэровокзалах у пассажиров более деловой вид. На взлетное поле они выходят с неболь¬шими чемоданчиками, сумками. Кажется, что все рвутся на большие расстояния и большие дела. Разлуки тут кратковременные. Для печали нет места.
Печали я действительно не чувствовал, расставаясь с Борисом. Но разлука с ним представлялась мне длительной. Я даже думал, что, на¬верно, никогда он больше в Крутогорск не приедет.
Оглядывая прищуренными глазами летное поле, он, легко вздохнув, сказал:
— Через два часа в Москве... Как-то и не верится... Миг, и Урал где-то позади. Уже начинаю жить московскими делами. В поезде по-другому — там не сразу отрываешься от родных мест, постепенно пони¬маешь, что уехал... А тут я еще на Урале, а уже думаю, что сегодня на¬до поговорить о туристической путевке. Ведь я в Италию собираюсь. Не знал — смогу ли поехать. Хочется там побывать. Посмотрю итальянские города, Венецию, попробую знаменитые итальянские макароны и кьян¬ти. Хемингуэя вспомню. Отличный писатель... Любишь «Прощай, ору¬жие»? «За рекой...». Так у нас писать не умеют.
Я слушал и удивлялся. Ничто его не задело? Или намеренно хочет показать полное равнодушие к тому, что произошло с ним здесь, в Крутогорске? Стоило ли для этого просить меня проводить его в аэропорт? Я ведь подумал, что, может быть, он собирается откровенно поговорить со мной. С кем еще он может быть предельно откровенным?
— Борька, что ты сейчас обо всем думаешь? — сказал я.
— О чем ты? — лениво спросил Борис.
— Не притворяйся, понимаешь.
— Ясность — самое лучшее, — сказал Борис. — Теперь все опреде¬лилось. Наде я не нужен. Мои иллюзии рассеялись. Главное, никаких трагедий, никаких переживаний.
— И все? А Каштайские руды?
— Ты опять об этом? Ну, пусть утверждают свой приоритет. Кто на него посягает? Я ведь искренне хотел ей помочь. Увидишь, как будет. Уве¬дут ее открытие. Из рук вынут. Да еще так обставят, что она сама его в другие руки положит. Но уж я встревать не буду. Пусть теперь все идет своим путем. Одно полезное успел сделать. О статье заговорили. Поло¬жил начало. Пусть и за это скажут спасибо.
Он лениво закинул ногу за ногу, выпил и закурил сигарету. Нет, он не играл. Хорошее настроение владело им. Он явно наслаждался жизнью. Все доставляло ему удовольствие — гудящее над нами небо, вид суетливой толпы.
Борис задумчиво посмотрел на меня.
— Будешь писать? — спросил он.
— Стоит ли?
— Почему же... Мы — братья. Обязательно пиши... Сообщи, как бу¬дет у Лены в консерватории. Жалею, что не успел с ней поговорить. На¬до бы убедить ее в Москве попробовать себя. Напрасно она так на меня окрысилась.
— Напрасно? Ты что? Не понял, как обидел ее?
— Ну-ну... — Он поморщился. — Тебе советую: брось ты свой авто¬бус. К чему тебе шоферство. Искренне советую. Веришь в мою искрен¬ность?
— Все советуют, — миролюбиво сказал я.
— Значит, все хотят тебе добра. И еще, — он помолчал и поднял на меня добродушные глаза.— Тоня — женщина эффектная. Такими ув¬лекаются. Но надолго ли это у вас? Не обожги свои крылышки. Она первая бросит тебя. Это уж точно. Поверь мне... Не дожидайся этого.
— Перестань, — попросил я. — Как у тебя все просто.
— Друг мой,— доброжелательно усмехнулся Борис. — Ничего не усложняй. Ничего!.. Только те, кто умеют смотреть просто, могут рас¬считывать на счастье и долголетие. Смотри проще и практичнее. Таков наш век. Я же говорил тебе, что главная мудрость — уметь извлекать пользу из каждого поступка.
Он прислушался к голосу дежурного по аэропорту.
— Нас приглашают на посадку.
Он подозвал официантку и расплатился.
В толпе пассажиров, сбившихся у прохода на летное поле, Бориса окликнул знакомый. Брат, обернувшись к нему, обрадовано улыбнулся. Они заговорили о своих делах. Про меня Борис позабыл. Я напомнил о себе. Борис поставил чемоданы, мы поспешно поцеловались.
— Спасибо, что проводил. Ну, самого доброго! — сказал он тороп¬ливо, и пошел в толпе пассажиров догонять своего ушедшего вперед знакомого.
Недели через три мы с Ленкой провожали в Москву тетю Надю, Ни¬колая Ивановича и Катю. Они улетали на коллегию министерства для доклада о Каштайских рудах.
Предсказания Бориса поразительно сбывались. В эти дни, после его статьи на завод приезжали обкомовские работники, побывало на нем немало всяких комиссий, даже московская. Про отпуск тетя Надя и не заикалась. Еле успевала проводить одних гостей, как появлялись новые.
Опять было то же летнее кафе, где мы заняли столик, то же напря¬женно гудящее над нами небо, непрерывное встречное движение пас¬сажиров — улетающих и прилетающих. И то же ощущение кратковре¬менности разлуки, дальности пути и больших дел.
И все же была разница. Даже в погоде. Сегодня стоял яркий солнеч¬ный день, с легким ветерком, который разгонял духоту. Четкие тени ле¬жали на земле. Тогда меня подавляло равнодушие расставания. Мы говорили с Борисом вроде об очень важном и были страшно далеки друг от друга. Он словно начал полет с той минуты, как ступил в аэро¬вокзал и все больше отдалялся от меня.
Наши улетали с таким настроением, словно отправлялись не на кол¬легию министерства, где будут решать важное, определять практиче¬ское значение исследования Каштайских руд, а в интересное и непродол¬жительное путешествие.
О цели поездки даже не заговаривали.
— О чем мечтаю,— говорил благодушно за столом Николай Ива¬нович.— Сходить за грибами... Знаете, подняться раненько, когда чуть светать начинает, надеть рванину, корзину в руки и в лес. Люблю это занятие. Вернусь, непременно — по грибы. Как смотрите? — весело об¬ратился он ко всем. — Найду попутчиков? Сотворим обязательно грибницу в лесу. Умеете делать? Научу. Ты, Надя, не возражаешь?
— Подожди загадывать, — попыталась охладить его пыл тетя Надя. — Как в Москве будет. Намнут нам шею, тогда о грибах забыть при¬дется.
— Что Москва! — отмахнулся беспечно Николай Иванович. — Ничто меня не тревожит. Ведь яснее ясного.
Катя, дождавшись удобной минуты, когда мы оказались наедине, попросила:
— Постарайся помириться с Леной.
— Да разве это я виноват?
— Знаю... Говорила с ней. Но сделай сам первый шаг.
— Думаешь, она что-нибудь поняла? Катя неопределенно качнула головой.
— Готов хоть сто шагов сделать, — заверил я.
С Ленкой мы проводили наших до выхода на летное поле и дожда¬лись, когда самолет взлетел в воздух и, круто сверля небо, взял направ¬ление на Москву.
Из аэропорта в город мы возвращались в такси.
На горизонте появились клубы синеватых туч. Беззвучно посверки¬вали молнии. Открывалось странное по красоте зрелище отдаленной грозы.
Момент для разговора с Ленкой казался подходящим. Но она по¬мешала мне его начать самому.
— Ты, конечно, домой не поедешь — вызывающе спросила она.
— Сожалею, но не смогу. Ленка на это ничего не сказала.
Она сидела молчаливая и враждебная.
— Почему ты не хочешь понять меня? — мягко начал я. — Даже не пытаешься. Изменить ты ничего не изменишь. Тебе с этим придется при¬мириться. Даже и сейчас не понимаю, почему у тебя такое отношение к Тоне.
— У каждого свои понятия добродетели, — сказала Ленка.
Я только рассмеялся.
— Ну и носись с ними... Но, сожалею, Ленка, что мы с тобой теперь будто враги.
— По твоей вине, — возразила Ленка.
— Перестань... Ты закрыла дорогу Тоне в наш дом.
— Почему?
— Не слепая же она.
На этом и оборвался наш разговор. Всю остальную дорогу мы молча¬ли.
Я довез Ленку до вокзала и на той же машине поехал к Тоне, как мы условились с ней заранее.
Над городом плыли темные тучи, порывами налетал ветер. Вихри пыли взметывались на улицах. Все чаще и все звучнее погрохатывал гром.
Тоня спала.
Я присел к столу и смотрел на ее спокойное лицо.
За окном почернело, дождь с силой ударил в стекло. В комнате сра¬зу стало сумрачно. Полыхнул резкий свет молнии и от грома, раздав¬шегося над крышей, стекло задребезжало.
Тоня вскинулась.
— Кто тут? — тревожно вскрикнула она. Я подсел к ней.
— Ближе, — Тоня потянула меня настойчиво за руку.
Я придвинулся к изголовью. Она судорожно прижалась ко мне, слов¬но искала от чего-то защиты. Я слышал частые и гулкие удары ее сердца.
— Что с тобой, Тоня? — тихо спросил я.
— Молчи, молчи... Какая гроза!..
Мы сидели прижавшись. Одна молния следовала за другой, мгно¬венным светом озаряя комнату. Словно кто-то включал и выключал электричество. Сильные удары грома обрушивались на крышу и потом гулкими раскатами уходили куда-то вдаль.
— Ты тут давно? — спросила Тоня. — Не слышала, как вошел... Снился страшный и нелепый сон. Открыла глаза, а возле меня какая-то тень, молнии, гром... Как хорошо, что ты пришел. Могла с ума сойти... без тебя... одна...
Губами я коснулся ее лба. Он был холоден и влажен.
— Тебе плохо? — спросил я.
— Не знаю... Просто нездоровится...
Гроза уходила. Молнии сверкали уже где-то в стороне, и гром доно¬сился отдаленными раскатами. Только дождь все с той же буйной силой стучал в стекло, и слышалось клокотание ручьев.
— Знаешь, — тихо сказала Тоня, —  у меня сердце оборвалось... Пом¬нишь в «Медном всаднике»? Буря... ливень... как будто бури грохо¬танье... тяжелозвонкое скаканье...
— Но что тебя пугает?
— Не знаю... не знаю... может, просто нездоровье. Не обращай вни¬мания...
Она глубоко вздохнула, словно пытаясь освободиться от какого-то наваждения.
— Какое счастье, что ты рядом.
— Зажечь свет?
— Зачем? Посидим так.
Гроза ушла, за окном посветлело, ручьи теперь певуче журчали.
Мне хотелось вывести Тоню из ее странного и непонятного для меня тревожного состояния. Может, это просто минутное настроение? Оно может быстро пройти.
— Поднимайся, — предложил я. — Самое лучшее. Сейчас на улице должно быть хорошо. Пройдемся, тебе станет легче. Ну, встряхнись! — Я наклонился и поцеловал отдельно в каждый глаз.
Она покорно поднялась и молча стала одеваться.
Улица остро пахла тополями. Электрический свет от фонарей дробился в мелких лужицах, где плавали сбитые листья. Гроза вымыла и освежила город.
— Тебе лучше? — спросил я, заглядывая в лицо Тони.
Она кивнула.
В городском саду скамейки стояли еще сырые, и мы зашли в маленькое кафе. Заказали легкую еду и кофе.
Наверное, ей стало легче. Глаза потеплели, она мягко улыбалась.
— Тоня, — сказал я. — Хватит тебе ютиться в этой конуре. Так мне все труднее. Мне хочется заботиться о тебе, всегда тебя видеть.
— Разве ты не заботишься? — улыбаясь, она смотрела на меня.— Мне пока ничего не хочется менять.
— В мою любовь ты веришь?
— И не сомневаюсь... — Она быстро погладила мою руку. — Пока... — добавила она с той же улыбкой.
— Почему с таким добавлением?
— Разве есть вечная любовь? — Она шутила.
— Моя такая.
—Тогда у нас все впереди, — сказала Тоня. Она поежилась.
— Прохладно... Пойдем?
Мы поднялись, и Тоня вдруг сказала:
— Поеду к отцу. Что-то знобит, захотелось в ванну.
Я не стал возражать, хотя предполагалось, что я сегодня остаюсь у Тони.
На вокзал мы попали удачно, к самому отходу электрички. И через час были в Крутогорске. Тоне, в самом деле, нездоровилось, я уже упре¬кал себя, что вытащил ее из дому, настоял на прогулке.
У Базовского еще горел свет. Мы простились у калитки и услови¬лись, что я приду к Тоне утром.

29

Около десяти часов утра я пошел к Тоне. На двери висел замок. Константин Григорьевич на заводе. А где Тоня? Знала, что приду. Мог¬ла приколоть записку. Может, отлучилась на короткий срок? Я посидел с полчаса на скамейке у ворот, надеясь увидеть ее на улице.
Потом пошел домой. Часа через два опять заглянул к ним на двор. Дверь по-прежнему заперта.
Странно и непонятно.
Я позвонил Константину Григорьевичу на завод.
— Уехала чуть свет,— сказал он.— Просила передать, что вечером вернется.
Меня это задело. Что за внезапная необходимость поездки в город? Разве не могла сказать об этом в записке? Вечером Тоня не вернулась.
Встревоженный, я ринулся в город. Десятки самых нелепых предпо¬ложений одолевали меня. Я не мог найти ее поведению уважительных причин.
Поездка в город ничего не дала. Тони дома не застал. В первом часу ночи я вернулся в Крутогорск.
Свет в доме Базовского обрадовал. Не спят... Сейчас увижу Тоню, все узнаю.
На стук в дверь вышел Константин Григорьевич.
— Ты? — удивился Константин Григорьевич.— Без Тони? А я не ложусь, жду.
Он пригласил войти.
В комнате на столе стоял чайник, накрытый полотенцем.
— Видишь,— показал Константин Григорьевич,— держу горячим. Думал, Тоня с дороги захочет чаю. Теперь уж не приедет. Присядешь?
Он забеспокоился, узнав, что я из города.
Смутная надежда еще жила во мне. Следующая электричка прихо¬дила через сорок минут. Может, Тоня вернется с ней? Я остался у Базовского.
Он разлил в стаканы чай, придвинул тарелку с бутербродами. Я взял, было, бутерброд, но отложил. Какая сейчас еда!
— У вас вчера ничего не случилось? — спросил Константин Гри¬горьевич.
— На нездоровье она пожаловалась. Знобило... Я же ее до вашего дома проводил. А почему вы спрашиваете?
— Показалось мне... Вроде что-то неладное у вас. Нехорошей была Тоня. Знобило — да, но настроение подавленное. Такой давно не видел.
— Как же вы могли отпустить ее утром?
— Знал бы... Да и как удержишь.
— Не понимаю, ничего не понимаю,— пробормотал я.
В самом деле, я ничего не понимал. Ведь мы расстались по-доброму, спокойно. Что же потом могло случиться?
Сорок минут минули. Значит, не приехала. Я поднялся. Константин Григорьевич не стал меня удерживать.
— Не крути себе голову. Завтра все узнаем,— сказал он мне в уте¬шение.
Не появилась Тоня в Крутогорске и на следующий день. Я побывал у нее: комната по-прежнему была на запоре.
Несчастье? Я отбрасывал мысль об этом. Оставалось одно. Вечером, простившись со мной у дома Базовского, она решила уехать рано утром из Крутогорска. Куда? Зачем? Почему не предупредила меня об этом? Даже не захотела видеть. Ведь знает, что я должен встревожиться. Сознательно так поступила? Почему? Я терялся в догадках. Никакой вины у меня перед ней не было. Что все это могло значить? Откуда вдруг такая жестокость?
Все ее прошлое вспоминалось мне. Всякие мельчайшие детали. Вся прошлая жизнь до меня, все темные обстоятельства. Но ведь она могла и не все рассказать, что-то могла и утаить. Может, она раскаивается в том, что стала близка со мной? Разочарована? Ведь любила она кого-то раньше. Не может быть, чтоб все ее связи с мужчинами остались бес¬следными. Другие мужские руки ласкали ее. Не оставалась же она без¬участной к ним. Может, вспоминая теперь, она увидела, что ошиблась во мне. Не тот, не тот.... Может, я для нее только эпизод? Она могла уехать к одному из тех, кого знала раньше. Может, кто-то нашел ее, и она вернулась к нему? Таким мог быть и Сизон. Неужели Борис может быть прав? И это конец всему?
Голова у меня шла кругом.
Отец и Ленка заметили мое исступленное настроение. Но ни о чем не расспрашивали. Ленка вела себя подчеркнуто внимательно, обра¬щалась со мной словно с больным. Сочувствуя мне, она торжествовала свою победу, готовясь плясать на моих костях.
В мрачном настроении, с тяжелой после бессонной ночи головой, я ехал ранней электричкой в город. Сегодня наш рейс. Несмотря ни на что я надеялся встретиться с Тоней. Что мы скажем друг другу? Что вообще будет?
Я обходил автобазу, выглядывая Тоню.
Меня окликнули. Я оглянулся. От толпы шоферов отделился Голу¬бев. Мы поздоровались.
— Сегодня Тони не будет,— сказал он.— Другая с нами поедет. У Тони освобождение по болезни.
— Тебе откуда известно?
— Да она же к нам в Бобровку приехала. Разве не знал? У нас отдыхает.
Я не стал задавать ему вопросов. Но мне стало чуточку легче. У Го¬лубевых. Не то, что я думал. Голубев ничего больше не добавил к ска¬занному. Я ждал, что может она, просила мне что-либо передать. Нет, ничего. Он не забыл бы.
На конечной остановке я, между прочим, спросил Голубева:
— Долго собирается пробыть у вас?
— Не знаю... Вы что, поссорились? — Он внимательно смотрел на меня.
— Почему так решил?
— Показалось... Вроде она чем-то сильно расстроена.
Вот и весь разговор. Мне не хотелось посвящать Голубева в по¬дробности. Да и что я мог, собственно, ему сказать?
Только на автобазе, по возвращении из рейса, я предупредил его.
— Сейчас пойду к Тоне домой. Не окажется ее там — прикачу к тебе в Бобровку. Не возражаешь?
— Валяй,— согласился он.
Я торопился к ее дому. Мне стало несколько спокойнее. Теперь хоть знаю, где ее можно найти. Самые мрачные подозрения, самые мрачные мысли оставили меня. Мне даже стало стыдно, что я так плохо мог думать о ней. Самым важным стало — увидеть Тоню.
Дверь ее комнаты была полуоткрыта. Я рывком распахнул ее и встал у порога.
Тоня гладила. В комнате стоял запах мокрого белья и горячего пара. Я видел спину, с желобком, заметным сквозь легкое платье, скло¬ненную голову, завитки волос. Легко двигались ее руки.
Я смотрел на нее с волнением и думал, что мне без нее совсем не¬возможно. Не могу я оставить ее. Не могу! Если она сейчас скажет, что я должен ее покинуть, то я способен на самое решительное. Я по¬думал, что в таком состоянии человек и совершает преступление. Так, наверное, и происходят убийства из-за любви и ревности. В такие ми¬нуты может подняться рука на человека, которого ты любишь.
Она обернулась, увидела меня и поставила на кафельную плитку утюг.
Движения ее были спокойными. На меня она смотрела просто, слов¬но ничего не произошло.
      — Так и надеялась,— сказала Тоня.— Ждала, что после рейса сразу зайдешь.
Всем своим внешним видом, безучастным тоном, она словно отгоро¬дилась от меня. Все во мне рухнуло.
— Тоня! Как понять? Что случилось? Я шагнул к ней, протянув руки.
Она отвела их и отступила.
— Не надо,— попросила Тоня.— Не надо, прошу...
— Я ищу тебя все эти дни... Ничего не могу понять. Как можно? Что ты со мной делаешь?
— Все скоро узнаешь,— сказала Тоня все тем же безучастным то¬ном.— Подожди... Присядь, пока наведу порядок.
Стул был занят бельем, я присел на кровать. Не торопясь, она все убрала со стола, со стула. Потом сняла с себя блузку и стала надевать другую. Никогда до этого она не переодевалась при мне. Я поднялся, подошел, положил руки на обнаженные плечи и поцеловал в шею. Осторожным, но решительным движением Тоня высвободилась из моих рук и опять попросила:
— Не надо же... Еще раз говорить... Она вышла из комнаты.
Я понимал — что-то случилось! Мне это еще предстояло узнать. Но страха не было. Я не верил, что сижу в этой комнате в последний раз, что Тоня может сказать такие слова, которые воздвигнут меж нами непреодолимые преграды. Нет, до этого я не допущу. На все пойду...
Появилась Тоня. Она молча постояла. Глаза ее были странно от¬решенными.
— Не хочется тут разговаривать,— сказала она.— Увези меня куда-нибудь.
Я даже обрадовался такой просьбе.
Мы поехали в городской парк. Он тянулся на несколько километров вдоль реки, крутым откосом спускаясь от аллей к берегу.
Мы зашли в самую малолюдную часть парка. У берега увидели за¬кусочную. Тут и остановились. Я был очень голоден и заказал обиль¬ный ужин.
Я бодрился. Но ожидание беды томило меня.
— Выпьем? — непринужденно сказал я, думая, что, может быть, этим выведу Тоню из ее странного состояния.
Она отказалась.
Она смотрела на реку, и в глазах ее была все та же пугающая пу¬стота. Я ждал, когда она заговорит.
Налил себе водки и выпил. Она обожгла пищевод, огнем разошлась в желудке. Мне стало жарко.
Тоня повернулась ко мне лицом, рассеянно оглядела пустую заку¬сочную.
— Я — беременна,— просто и резко сказала она.
До меня как-то не сразу дошел смысл этих слов. Потом что-то под¬ступило к сердцу. Я смотрел на лицо Тони и не верил сказанному. Не¬ужели, подумалось мне, в этой женщине уже есть частица моего я? В ней сейчас бьются два сердца. В том, что застучало второе — мое участие?
Радость охватила меня. Передо мной сидела не просто любимая женщина, но и мать, мать моего ребенка. И вся разгадка? А я-то в эти дни мучился всякими страшными предположениями, чернил ее, выду¬мывал самое невероятное.
— Это правда? — еще не веря, спросил я.
— Никогда до такого не допускала,— с жестокой прямотой сказала Тоня.— Впервые случилось.
— Что тебя испугало? Это же хорошо. Просто отлично. Будем ждать ребенка. Тонька, милая!
— Ни за что,— решительно сказала она.— Мы расстаемся. Это я хотела сказать. Свидание наше последнее.
Лицо ее стало мрачным. Она наглухо отгородилась от меня.
— Ты не имеешь права все решать одна. Что же я — ничто?
— А что ты такое? — сказала Тоня, холодно смотря мне в лицо.
— Надо говорить, как я отношусь к тебе? Что ты для меня?
— Это ничего не решает.
Я залпом выпил большую стопку водки.
— Мы не расстанемся,— сказал я твердо.— Не позволю... Мы встре¬тились не на один день и не на один час. Мы — связаны. Теперь еще сильнее.
— Помнишь, когда я привела тебя в первый раз,— медленно ска¬зала она.— Ты ещё наливал мне водку. Я говорила, что никогда не меняю решений. Такова... Не изменю и этого решения.
— Объясни же!.. Разве я преступник пред тобой? Почему все так? Убеди меня. Разве ты не любишь? Что случилось в эти дни? Мы же не лгали друг другу. Были правдивы во всем.
— Не думай, что все так просто для меня,— заговорила Тоня.— Я верю тебе и не лгала тебе сама. Но так будет лучше для обоих. По¬верь... Ведь я старше тебя. Ничего у нас не получится. Найдешь еще свое верное счастье. А со мной все зыбуче. Рвать же надо сразу... Не стоит тянуть. Давай простимся...
Легко и просто она кидала все эти слова.
Я отодвинул стопку и налил водку в стакан по самый край. Она не сдерживала меня, смотрела спокойно и равнодушно. Я выпил водку, и она не замутила разума. Он оставался ясным. Только глаза стали вроде более зоркими, и обострился слух. Я различал лица людей, плывущих на прогулочном катере, ясно слышал слова песни, которая неслась, наверное, из репродуктора.
Мне стало непереносимо горько. Все мои слова ударялись, как кам¬ни о стену. Некоторое время мы сидели молча. Изредка я взглядывал на Тоню и встречал ее наблюдающие и все такие же опустошенные глаза.
— За что? — спросил я.— В чем моя вина? Как я буду жить завтра? Она взяла из моей коробки папиросу и закурила.
— Так нужно,— сказала она.— Мне мое решение далось не просто. Но так нужно. Позже ты это поймешь, и будешь рад, что расстались вовремя.
— Ничего я не пойму. Ты мне нужна,— упрямо повторял я.— Ты не имеешь права так поступать со мной. Я — отец ребенка. Он — мой.
Она не ответила, повернувшись лицом к реке. Мои слова как бы летели в пустоту, не задевая ее слуха. В этом равнодушии и пренебре¬жении было столько оскорбительного, что меня охватил гнев. Я сжал руки в кулаки и бросил в ее сторону:
— Тогда уходи... Сейчас... Оставь меня...
Она кинула короткий взгляд на меня и поднялась. Я думал лишь образумить ее, но она уже пробиралась между столиков к выходу. Даже не оглянулась. Лишь задержалась на площадке у закусочной, потом повернула вправо по аллее, которая уходила в гору. И скрылась за кустами.
Все!.. Ушла!..
Отчаяние овладело мною. Я представил, как она идет одинокая по улице. О чем она думает? Не может быть правдой, что она так легко разорвала наши отношения. Неужели раньше лгала? Не любила? Те¬перь во всем раскаивается?
Я подозвал официантку и попросил наполнить графин. Алкоголем мне хотелось убить разум.
— Может, хватит? — рассудительно сказала девушка.
— Очень прошу.
— Хорошо...— Кажется, она подозревала, в каком я состоянии. Позже я долго сидел на скамейке и смотрел на реку в огоньках.
Голова гудела. Не хотелось двигаться. Никого не хотелось видеть. Ни¬кто не мог мне помочь. Меня швырнули в одиночество.
Я вспоминаю тот вечер кусками, картинами. Не помню, как я ока¬зался возле дома Тони, как добрался до него. Но помню, как обошел двор, пробрался в сад и по-воровски заглянул в окно ее комнаты. Тоня сидела за столом и разбирала какие-то тряпки. Она подняла нахму¬ренное лицо, со сведенными бровями, и посмотрела в мою сторону. Я отступил в глубину сада.
Помню сидящим себя в вокзальном ресторане. Наверное, я держал¬ся прилично. Мне и тут дали выпить. Мои соседи все время менялись. Они присаживались к столику, торопливо что-то заказывали, спеша к поезду. Самые разные люди. Два солдата, взявшие на двоих стакан вина. Трое приятелей, распивших на прощание бутылку шампанского. Парень, провожающий девушку в командировку. В руках она держала букет красных цветов. Когда подсел загулявший пожилой мужчина, в грязноватой рубашке, с обесцвеченными глазами, я поднялся и вышел на платформу.
Торопливая вокзальная жизнь обтекала меня. Я был, как камень в реке, которого омывает вода. Все бежало мимо.
На вокзале в Крутогорске я направился к дверям буфета. Оттуда навстречу вывалились трое парней. Я их сразу признал. Приятели Маиры.
— Поздно,— пожалели они меня.— Закрывается буфет.
— Ребята,— взмолился я.— Помогите... Можете?
— Сообразим,— сказал сочувственно рослый.— Друзей надо выру¬чать. Давай деньгу.
Я протянул бумажку в двадцать пять рублей.
— На все? — одобрительно спросил он.— Крупно пошел.
Он исчез в дверях буфета, а мы вышли на улицу.
Мы уселись в маленьком садочке на старых шпалах. Рослый явил¬ся с бутылками, стаканом и пакетом лимонного мармелада. Бутылка и стакан пошли по кругу. Я даже не соображал, что пью. Мне стало легче, что я не один.
— Ребята,— сказал я миролюбиво.— По-честному, кто вы?
— Мы? — Рослый засмеялся, сверкая зубами.— Мы — тунеядцы.
— Брось,— остановил его маленький и рыжеватый.— Рабочие... Не хуже других.
— Какие вы рабочие,— озлился я.— Самые обыкновенные подонки.
— Тебя не хуже,— возразил рыжеватый.— Ты за баранкой и я за баранкой. Ты — автобусник, я — автокарщик. Может, видел — молоко, овощи по ларькам развожу.
— Гниды вы, а не рабочие,— держался я своего.
— Ребята,— предупредил рослый.— Дружинники... Мы поднялись.
Я презирал их, но страшным казалось опять остаться в одиноче¬стве.
— Еще можете? — спросил я, вытаскивая деньги.
— Подожди,— сказал рослый.— Мы тебе еще должны. Есть тут рядом берлога. Пойдешь?
— Показывай дорогу...— Рослый начинал мне нравиться. Смотри-ка, деньги не зажулил.— Ты — хороший парень,— сказал я ему и потре¬пал по плечу.— Только постригись.
— Мешают? — он поправил волосы. Я засмеялся.
— Носи на здоровье.
Берлогой оказалась крошечная комнатенка в доме барачного типа.
— Канарейки, принимайте гостей! — бодро приветствовал рослый двух девушек.
У «канареек» были явно потрепанные крылышки. Одна — крашеная блондинка, а у другой — голова черненькая, в мелких кольчиках, как в шкурке молодого каракуля. На столе, накрытом изрезанной клеенкой, появились стаканы, бутылки и нехитрая снедь.
Комната начала кружиться перед глазами. Я смутно различал лица, голоса сливались в общий гул. Рослый сидел рядом, обняв меня за плечи, и усердно подливал в стакан. Одна из девиц — не помню, какая — села на колени и прижалась мокрыми губами. Я решительно оттолк¬нул ее.
— Хочешь, позовем Маирку? — сочувственно спросил рослый.— Девка — отличная.
— Придет? — усомнился я.
— Только свистнуть.
Отодвинув его, я вышел по своим делам в черноту улицы и сразу запутался на пустыре задних дворов пристанционного поселка.
В темноте я натыкался на вонючие помойки, коты или крысы про¬бегали между ног, несколько раз облаяли собаки. Наконец я выбрался, выломав доску в заборе, на улицу, плохо представляя, в какой стороне наш дом.
Колени подгибались от усталости, все вокруг меня кружилось, я часто прислонялся к заборам. Потом увидел зарево над заводом и по¬нял, что все же иду правильно.
Это зарево над заводом и длинная, плохо освещенная, улица, со¬вершенно пустынная, с бесконечным забором — последнее, что помню.
И еще помню боль — обо что-то сильно ударился головой.

30

Я проснулся в незнакомой комнате на раскладушке. Нечто вроде кладовки. На полках стояли банки, лежали пакеты, на вешалке — вся¬кая поношенная одежда, старая шляпа, в углу — две лопаты, грабли. В окно виднелись кусты. Судя по блеску солнца, было не очень рано.
Слегка побаливала голова. Я закрыл глаза и задумался. Стал вспо¬минать все, что было вчера. Мне все еще не верилось, что между нами все порвано. Глухая боль с прежней силой подступила к сердцу.
Скрипнула дверь, я повернул голову и увидел... Катю.
Не алкогольный ли у меня бред? Ведь всего несколько дней тому назад я провожал ее в Москву. Ей еще рано быть в Крутогорске. По¬чему она здесь? Где я?
Меньше всего мне хотелось видеть Катю. Сейчас она во всем раз¬берется! Не скажет прямо — что я скотина, но видом своим, тоном убедит в этом. А мне — наплевать на все... Побыть бы только одному.
Мы молчали.
Катя все еще стояла у порога, держась одной рукой за дверь. Свет, падающий из окна, как бы отделял ее от меня, лежащего в тени. Она — сама ясность и разумность, я — никчемный, запутавшийся в своих по¬роках человек.
«Тоже мне — ангел хранитель...» — подумал я, разглядывая ее зо¬лотящиеся в лучах солнца волосы надо лбом, серые глаза, чистую, удивительно чистую бело-розовую кожу лица и свежее, вроде накрах¬маленное, платьице в голубой горошек.
Я натянул одеяло до подбородка, чтобы прикрыть свою помятую, испачканную чем-то рубашку и со злостью подумал: «Сейчас нач¬нется...»
Но она все молчала.
Только тени раздумья проплывали по ее лицу. «Должно быть, раз¬мышляет, как это человек может так низко пасть...»
— С приездом! — не выдержал я.— Что это ты так скоро вернулась?
— Все вернулись. В Москве нас долго держать не стали. На ученом совете только трое попытались опровергнуть доклад Надежды Степа¬новны, да и те потом от своих слов отказались.
— А-а...— протянул я, успокоенный ее ответом.— Это хорошо. А я уж подумал, случилось что-нибудь...
— У меня ничего не случилось. А как ты себя чувствуешь? — холодно спросила Катя.
Стыд, какой...— пробормотал я.
— И только? — удивилась Катя.— Да и почему стыд?
— Ничего ты, Катя, не знаешь,— с отчаянием сказал я.
— Многое знаю, почти все,— возразила она.— Почему ты себя так повел?
Катя осталась верной себе. Сейчас начнется проработочка...
— Не стоит, Катя! — взмолился я.— Помолчи... Никаких поучений, никаких советов. Не нужны мне сейчас твои слова. Мне они не помогут.
— Но и так нельзя! Разве это решение? Может быть, у тебя нет никакой любви? Только поиграл в это чувство?
— Молчи, Катя. Не трогай...
Я умоляюще смотрел на нее.
— Почему ты не подумал о Тоне? Тоже мне, мужчина!
— Катя!..
— Как ты посмел прогнать ее? Да еще в такую для нее трудную пору?
— Разве ты знаешь?
— О ребенке? Знаю... Ты же все рассказал Константину Григорье¬вичу. О встрече, о разговоре в кафе... Как вы расстались... Где ты по¬бывал... Обо всех шатаниях... И о «берлоге»...
У меня голова пошла кругом.
— Приведи себя в порядок, и пойдем,— сказала Катя.— Константин Григорьевич ехать собирается.
Я вопросительно посмотрел на нее.
— К Тоне,— объяснила она.
— Потерпи,— попросил я, опускаясь на раскладушку.— Дай поду¬мать. Что я должен сделать?
— Да если любишь... Что тут раздумывать? — горячо вырвалось у Кати.— Только, если любишь! Тогда ты должен знать, что тебе делать. Не бойся, не буду тебя учить. Так идем? Или тебе еще надо решить любишь, или нет?
— Задай какие-нибудь другие вопросы.
— Попозже... Ты уже пришел в себя? Очнулся?
— Смотря от чего. Мне теперь, наверное, долго приходить в себя.
— И всегда таким способом? — язвительно поинтересовалась Катя.
— Какими получается. Где я?
— Забыл? У Константина Григорьевича.
— Что? — Я испуганно приподнялся.— Как я сюда попал?
— Валялся в канаве,— брезгливо сказала она.— Тебя дядя Степа подобрал. Возвращался с ночного дежурства и наткнулся на тебя. Хотел отвести домой, а ты заупрямился. Сюда рвался. Он и привел к Константину Григорьевичу...
Я поднялся с раскладушки. Вот это да! Этого только мне и не хватало. Остатки хмеля вылетели из головы.
— Помнишь, о чем с ним говорил?
— Говорил? Если бы я помнил... Хоть что-нибудь...
— Ладно. Потом вспомнишь. Идем! — потянула меня Катя за руку.
— Подожди, подожди, Катя! — взмолился я, вырывая руку. — Как и что я рассказывал Константину Григорьевичу? Ничего не помню. Выслушай... Может, это она не любит меня?
Я взглянул на Катю. Она ждала.
— Это ведь Тоня прогнала меня... Пряталась... Потом прогнала... Я ничего не могу понять. Катя! Я люблю ее. Почему она со мной так? Я просил... Ради нее готов был на все. Она ни о чем слушать не хочет. Катя! Как мне ее вернуть?
— Вытри глаза,— сказала Катя.
Она подошла ко мне и положила на плечо руку.
— Пойми, ей сейчас тяжело... Она еще ни во что не может поверить до конца. Ты должен был поддержать ее, твердо, по-мужски поддер¬жать. А ты сразу сдался. Ее резкость — это знаешь что? Она хотела помочь тебе порвать с ней, если ты заколебался. Не хочешь — уходи!.. Вот что, наверное, решила она. Нечего тянуть! А ты словно обрадовал¬ся. Ушел... Или дал ей уйти. Теперь она окончательно утвердилась в мысли, что ты — трепач...
Я попросил таксиста подождать меня у дома Тони.
Она   стояла   посредине   комнаты   в   плаще.   Видно собралась куда-то уходить. Она выглядела спокойной. Только под глазами лежала синева.
— Ведь я просила... Мы все решили,— сказала она растерянно.
— Это было только твое решение,— возразил я.— И очень поспеш¬ное... А ведь мы должны думать о нашем ребенке. Ты нужна теперь и ему. И я ему необходим. Обо всем остальном ты просто должна за¬быть.
Она молчала.
— Все равно я не отступлюсь,— продолжал я.— Тебе не справить¬ся со мной. Не пытайся... Вчера ты застигла меня врасплох, я расте¬рялся. Но теперь...
Она дрогнула... Я почувствовал это по ее вдруг повлажневшим гла¬зам, по торопливости, с какой она отвернулась от меня. Я шагнул и обнял ее.
Она не отстранилась, но и не сделала ни одного ответного движения.
— Вот! — облегченно сказал я. — Зачем ты все это затеяла? Таким и должен был быть наш разговор вчера. А ты только все запутала. Теперь будешь слушаться меня!
Я отошел от нее, выдвинул из-под кровати чемодан и стал бросать в него ее вещи.
— Что ты делаешь? — спросила она.
— Молчи!..— Я оглянулся.— Что делать с постелью, остальными вещами? — А! Шут с ними! После сообразим.
— И куда? — спросила она.
— У меня же есть дом!
Я защелкнул замки чемодана и потянул Тоню к двери.
— С ума сойти...— пробормотала она.— Я боюсь...
— Дурочка... Все будет хорошо. Сейчас убедишься...
— В худшем? — она весело засмеялась.— В этом у меня опыт до¬статочный. Даже слишком...
— Идем, идем! — решительно потянул я ее.
Она подчинилась. Однако у самой машины сомнения, видно, снова одолели ее. Она замерла. Слишком все оказалось для нее неожидан¬ным. Шофер, уже спрятавший чемодан в багажник, смотрел на нас с нетерпением.
— Садись...— тихо сказал я ей.
Тоня вздохнула и, нагнувшись, вошла в машину. Я сел рядом, захлопнул дверцу.
Машина миновала предместье, где вырастал новый большой жилой город. Около недостроенных пяти- и девятиэтажных домов торчали вы¬сокие ажурные краны. Началось шоссе, блестевшее накатанными полосами, знакомое всеми поворотами, подъемами и спусками. Замель¬кали деревья, уже начавшие наливаться осенней желтизной.
Тоня молчала, откинувшись к спинке сиденья. Я догадывался, о чем она думала. Я и сам испытывал волнение. Как нас встретят? Тетя Надя отнесется спокойно, это ясно. Отец? Не знаю. Но что может выкинуть Ленка?
Машина продолжала наматывать километры. Я взял Тоню за руку.
— Может быть, мы все-таки поторопились...— мягко сказала она.— Могли пожить и у меня...
Я промолчал, но повеселел.
«Мы»,— сказала она. «Мы поторопились...» Значит, она больше не  отделяет себя от меня. А это — главное... Все остальное чепуха, все остальное я выдержу! Посмотрим... Не выйдет дома, устроимся у Константина Григорьевича, на время. Тяжесть, лежавшая на душе, исче¬зала.
Мои мысли перекинулись к будущему. Брошу водительскую работу и пойду на завод. Все-таки там мое настоящее, место. Потом сдам на вечернее... и дело пойдет. Главное — Тоня рядом. Сынище родится! А может,— дочка... Все равно здорово!
Я привлек к себе Тоню. Она с какой-то неуверенной, грустной улыб¬кой посмотрела на меня. Как ей хотелось счастья! И как она боялась, что жизнь снова щелкнет ее...
Показались дымы и дома нашего города.
Я загадал, что если Тоня первая откроет калитку нашего дома, то все будет хорошо. Мне даже стало весело от такого тайного сговора с собой.
Я нарочно замешкался, пропуская ее. Но калитка распахнулась перед нами сама. За ней стоял отец.
— Входи, Тоня,— пригласил он, пропуская ее, словно знал, что мы приедем.
Ленка попала навстречу только в доме. Она посторонилась, про¬пуская нас в коридоре, и сдержанно поклонилась Тоне.
В моей комнате Тоня устало села на диван. Мы вдруг оба почувст¬вовали какую-то неловкость. Она оглянулась, будто хотела увидеть что-то знакомое, сбросить скованность.
— Ну вот... Привыкай к нашей комнате,— сказал я.— Устраивайся, как тебе удобнее.
— Подожди с этим...— попросила Тоня.
Я попытался обнять ее, но она отвела мои руки.
Ясно, что ей тут пока было не по себе. Она сидела, словно гостья, которая в любую минуту может подняться и уйти. Что-то нужно было сделать, чтобы помочь ей почувствовать себя здесь своим человеком! Но что?
Нет, подумал я, все равно не позволю ей уйти отсюда. Может, при¬дется перешагнуть сначала через какие-то препятствия. Но потом все устроится, все обойдется! Может, даже со смехом будем вспоминать вот эти первые наши трудные минуты. Надо подбодрить Тоню, внушить ей чувство уверенности. С неприязнью я вспомнил о Ленке. Не может она себя переломить. Не дорого ей мое чувство...
Я решил произвести разведку.
— Потерпи,— попросил я Тоню.— Сейчас вернусь.
Я вышел из комнаты и постоял в коридоре. Дом молчал, лишь на кухне слышались негромкие голоса.
Ленка и Катя были там. Обе оглянулись на меня.
- Есть хочешь? — спросила Ленка.— Сейчас сядем обедать. Салат готовим. Приглашай Тоню. Что же она там одна?
Мне даже не поверилось. Ленка! Я крепко стиснул ее руку. Она вырвала ее.
— Сломаешь, обормот...
— Ленка,— начал я, не веря, что она согласится.— Позови ее сама. Понимаешь, так будет лучше.
Она заколебалась. Посмотрела на Катю.
— Идем...
И потянула меня за руку.
Она первая вошла в мою комнату.
— Тоня,— сказала она.— Сейчас придет тетя Надя, и мы садимся за стол. Помогите нам на кухне. Можете?
Тоня поднялась.
— Конечно.
Она встала у зеркала и быстрым движением поправила волосы. Оглянулась на меня и вышла.
Мне стало легче. «Молодец Катюха! — с восторгом подумал я. Ясно было, что Ленку обработала она.— Молодец!»
А через несколько минут ко мне заглянул отец.
— Все хорошо? — спросил он.— За столом женщины лучше поймут друг друга. — Отметим? Новый человек входит в наш дом. Сходи-ка за Костей. Не сидеть же ему одному. Да и беспокоится, небось...
Я заглянул в кухню. Катя, держа на весу большой противень, что-то рассказывала, и они, все трое, смеялись, как ни в чем не бывало. Лен¬ка — аж до слез. Незамеченный ими, я осторожно отступил и вышел на улицу.
Хотелось петь. Нет, не будет сначала просто! Ну и что ж! Пере¬мелется!... Главное сделано. Главное — сделано... Нет, жизнь не кару¬сель. Это Борька врет... Карусель сами себе устраивают такие, как он. Я предпочитаю дороги попрямее. Прямее, прямее! — пелось у меня в душе. Мы пойдем с Тоней прямыми дорогами. С Тоней и с сыном. А может, с дочерью? Может, и с дочерью! Все равно хорошо. Прямо, по жизни. Вон нас сколько Витязевых! Разве с такими пропадешь?
...Я почти бежал. Мелькали дома и сады, знакомые с детства, све¬тило солнце над моим городом, над всем миром.

Конец.