1968 №3

1

— Здравствуйте, тетя... мама, — сказала Надя и ступила в комнату, как в воду.
Варвара Степановна не ответила. Она долго вытирала о фартук руки, задевая карман с шуршащей бумагой, потом, словно вспомнив что-то, быстро сунула руки в таз, доверху наполненный мыльной водой.
Вошел и Алексей с чужим чемоданом, с полосатым узлом: тащит его по полу, видать, тяжелый. У сына виноватое лицо и лоб в испарине. А на дворе не лето...
— Мама, это Надя.
Будто мать ослепла и не видит, кто стоит перед ней!
— Мы расписались, мама...
И это не новость: в поселке каждый знал о каждом больше, чем о самом себе.
Расписались-таки! До последней минуты Варвару Степановну не покидала надежда: вдруг да одумается сын, поймет, что нельзя идти матери наперекор. Если б другую невестку в дом привел, слова бы не сказала, на руках бы ее носила, босой ногой на пол стать не позволила бы. А как на эту смотреть, да еще жить в одном доме?
Когда на прошлой неделе Алешка заикнулся о свадьбе, зашлось у Варвары Степановны сердце. Так заколотилось бедное, что больно стало.
— Не быть по-твоему! — твердо сказала она.
— Быть! — сказал сын.
— Нет! Или я, или она!
— И ты, и она.
Поженились! Лучше вовсе не иметь детей, чем дожить до такого.
Варвара Степановна помахала пальцами, стряхивая мыльную пену, сняла с табуретки таз, поставила на пол. В пояснице так кольнуло, что еле разогнулась. Но не охнула. Провела ладонью по влажной табуретке — шершавой, с трещиной на середине. Нет Федора, некому новую крышку набить.
Села. А руки-то куда девать? Кажется, первый раз в жизни рукам нечего делать, и лежат они неподвижно на коленях, расписанные жилистыми узорами.
Алексей и Надежда склонились над раскрытым чемоданом, голова к голове. У сына будто буря по рыжине прошлась, а тут еще борода! Да хоть бы черная, а то медь медью, чем не поп? У Надежды — прядка к прядке, каждый волосок в толстенную косу забран, хорошо, хоть под моду не оболванена. Платье натянулось на лопатках, как на распялке,— в чем только душа держится! А, вишь, окрутила Алексея. Точь-в-точь как в свое время ее мать, Лидия, окрутила Василия. Порода у них, что ли, такая медовая?
Двадцать три года тому назад вошла через эту дверь, в эту же самую комнату, в жизнь Варвары Степановны, приехавшая в гости к соседям густокосая Лидия. Заглянула незванная, вся в радости, будто в солнце, а потом и увела Василия, Варвариного жениха...
Взвизгнула дверца шкафа.
— Здесь платья можно развесить,— сказал Алексей.— Места хватит.
— Аха!..— Надежда будто в счастье задыхается. Глазам бы не видеть, ушам бы не слышать!..
Растревожилась, разболелась старая рана. Если б можно было выключить неприятные воспоминания, как электрический свет: нажал на кнопку — и все в темноте.
Ушел тогда Василий за Лидией, забыл, что Варваре в вечной любви клялся, что уже о свадьбе было говорено. Все позабыл, как только поманила его Лидия своей мелкозубой, змеиной улыбкой.
Не прошло тогда и недели, как Василий с Лидией справляли свадьбу. Да только не одна свадьба справлялась в тот день на Первомайской улице. Как узнала Варвара, что Василий с Лидией в воскресенье собираются в загс, сама пошла к Федору Хатунцеву и сама напросилась: «Хочешь, пойду за тебя?»
Федор ошалел от радости, он и надеяться, не смел. Только заведет, бывало, разговор о своих сердечных чувствах, как Варвара его — на смех. Сам понимал, что не пара они. Варвара высокая, статная, а он рядом — пенек с березкой, невзрачный, а тут еще нос одно название: нашлепка и две дырки. Зато музыкант Федор был первостатейный! Как возьмет баян, да как заиграет что-то свое, неслыханное, так не одна Варвара, бывало, слезу утрет.
— Хочешь, пойду за тебя? — повторила Варвара. Федор знал про измену Василия и все понял.
— Может, на Енисей подадимся? Брат у меня там бакенщиком. Варвара вскинула голову:
— Тут родилась, тут и помру.
А как пела, как плясала она на своей свадьбе! Соседи диву давались: «Быстро Варька переключила свое сердце. Вот ветрогонка!»
Ни в чем не хотела уступить Варвара Степановна своему прежнему жениху Василию. Выкрасит он ставни в голубой цвет, на другой день выкрашены ставни и у Варвары, тоже в голубой, да только с белыми зубцами. Люди идут — останавливаются: нравится. Пристроил Василий веранду, появилась веранда и у Варвары, да только немного пошире, посветлее. И колодцы во дворах поставили, и дорожки цементные от калитки до крылец провели, и фруктовые деревья понасажали. Соревновались соседи, да только горькое это было соревнование... От воспоминаний Варвара Степановна даже застонала.
— Ты чего, мама?
Она почувствовала тепло сыновней руки, но резко дернула плечом, стряхнула руку:
— Ничего, голова болит...
— У меня тройчатка есть,— с готовностью откликнулась Надежда.
— Обойдемся как-нибудь без посторонних...
Невестка всхлипнула, а сын сказал, будто в комнате были глухие:
— Устраивайся, Надюша, не обращай внимания, теперь это и твой дом... Теперь ты Хатунцева.
«Рано бы еще меня хоронить, рано!.. И не здесь ее дом. Ее дом с другой стороны, за забором, провалиться бы той половине в тартарары!»
Родители Надежды — Василий и Лидия — жили стена в стену: когда-то старики купили дом на две семьи, перегородили участок, сделали двое ворот, два двора. Старики жили дружно, а вот молодые... Будто никогда знакомыми не были, обходили друг дружку стороной и своим детям водиться не разрешали. Да куда там! Не веревками же их привязывать. Сколько раз матери растаскивали игравших детей, сколько реву было, от людей стыдно. Но ни подзатыльники, ни бранные слова не действовали. Чуть отвернешься — а Надежда с Алешкой. У нее в руках кусок пирога, что Алешке был даден, или, наоборот, Алешка сосет конфету или бублик: Надежда угостила.
Стали ходить в школу — водой не разольешь. Удерут куда-нибудь с книжками, попробуй найти. А уроки вовремя делались, не придерешься. В школе их дразнили женихом и невестой. Да все как горох об стенку!
Варвара Степановна только и надеялась, что на время да еще на армию. А вышло, что трехлетняя армейская разлука сомкнула их дороги...
Варвара Степановна безучастно смотрела, как на полках и в шкафу рядом с ее простынями легли чужие простыни, как отдовинули к стенке ее шелковое черное платье, что надевалось только по праздникам, и повесили оборчатые, пестрые, надушенные платья. На комоде разместились баночки-скляночки, тут же голубела круглая, как печать, расческа.
— А это вам...
Отдать в руки Надежда не посмела — раскинула на подушке кремовый шерстяной платок с цветами по углам. Такой платок и невесте подарить не стыдно. Да только не нужен он Варваре Степановне, не нуждается она в подарках. Отвернулась к стене.
— Ничего, Надюша, ничего,— вздыхая, успокаивал Алексей. Вздохнула и Надежда.
— Зачем вы так?.. Что я вам плохого сделала?
Ага, первая не утерпела, раскрыла рот! Василий тоже первым пошел было на мир, остановил как-то, дорогу загородил:
— Не имей на меня сердца, Варя. И Лидию не вини. Любовь у нас...
— Чего столбом стал? Давай проходи! — сказала тогда Варвара Степановна и ушла, до боли в суставах распрямляя плечи.
Убежала бы, уехала куда глаза глядят, да куда денешься из своего гнезда? Тут и дом, и огород, и сад. В каждой кочке земли свой пот и свои слезы.
— Если б отец был жив,— упрекнул ее Алексей,— разве позволил бы такое?...
— Не он тут хозяин! — зашумела Варвара Степановна.— У него всего-то своего было: баян да кальсоны в заплатах!
Хороший был человек Федор, ничего не скажешь. Да ведь и она платила ему добром за добро. Бывало, муж чихнуть не успеет, как она ему «Бывай, здоров!» кричит.
И все же Федор боялся поднять на нее глаза, вспугнуть боялся, думал, что видится ему во сне семейная жизнь. А сам расцвел весь, поправился и даже как будто ростом повыше стал. Надо было, чтоб Алешка в отца угодил, пускай бы тогда увидел, как Надежда нос от него отворотила!
Алексей высок, статен, к спине хоть доску прикладывай, да и лицом ничего, только больно рыж и патлат. Беда! Федор говорил, что его дед таким был, почему их по-уличному Пожаркиными звали.
Один раз Федор осмелился откровенно поговорить с женой:
— Не люб я тебе, Варюша, знаю, тяжело тебе, голубка...
— Молчи, Федя, молчи,— горячо зашептала Варвара Степановна.— Нет у меня на свете человека роднее тебя, молчи, Федя...
А иногда глаза ее зеленели от ненависти:
— Пропади ты пропадом, ирод постылый! Растоптал ты душу мою!
Федор, понурившись, уходил в сад, но не успевал выкурить папиросу, как жена звала его к столу, подкладывала лучшие куски, виновато заглядывала в глаза:
— Прости меня, дуру бестолковую...
Когда Федор, обласканный, засыпал, Варвара тихонько вставала, выходила во двор и долго стояла там, с тоской глядя на огонек в соседнем окне.
В прошлом году Варвара Степановна мужа похоронила. Уехал Федор в райцентр по колхозным делам, стало ему там нехорошо с сердцем, упал...
— Мама, пойдем с нами,— позвал Алексей.— Дядя Василий и тетя Лидия просили... Соседей позвали, посидим, как люди, как положено, раз свадьбу не сделали...
Варвара Степановна медленным взглядом обвела комнату. Возле комода стоял чужой чемодан, на столе — чужая скатерть с острыми складками от утюга, видать, сто лет лежала, дожидалась своего часа, чтоб на чужом столе покрасоваться! У кровати приткнулся полосатый узел, будто человек пригорюнился.
И как будто не жила Варвара Степановна в этой комнате многие годы, будто только что вошла сюда, никому не нужная, лишняя, и словно кто-то другой сказал ее ослабшим голосом:
— Идите. Я потом.
Как только дверь за молодыми закрылась, Варвара Степановна стала собираться. Куда денешься? Достала черное платье, пускай не думают, что она пришла с радостью! Повязала платок, накинула пальто и вышла на улицу.
Мартовский снег слепил глаза, как солнце. Над редкими проталинами, выпуклыми и влажными, издали похожими на муравьиные кучи, курился легкий, чуть приметный пар. Пальто вдруг стало тяжелым, и Варвара Степановна принялась расстегивать пуговицы, с трудом выталкивая их через узкие петли. Вот что значит купить вещь без примерки. Алексей по пути домой из армии купил ей это пальто.
Послышался паровозный гудок, жалобный и протяжный. Варвара Степановна вдруг затревожилась: «Куда я собралась? Зачем? Чтоб осмеяли?»
Повернула назад в дом, разделась и стала собираться в дорогу. Все равно здесь житья не будет. Достала из-за зеркала давнишнее письмо Федорова брата, бакенщика с Енисея, сунула его в паспорт. Вытащила из сундука большой темно-зеленый платок с редкими светлыми разводами. Мужнин подарок. Расстелила его на кровати. Повертела в руках теплые ботинки, еще ни разу не надеванные, магазином пахнут — их сын привез. Как только он ухитрялся в армии денег накопить, разве что не тратил те, что она посылала? Сунула в ботинки по чулку, чтоб кожа не смялась, привязала один к другому шнурком — не потеряются! Положила ботинки на расстеленный платок, затем — два платьишка, юбчонку, белую кофточку, а сверху — паспорт с письмом Федорова брата.
Глянула Варвара Степановна на портрет мужа — не оставлять же! Федор смотрел на нее, как в жизни: ласково и виновато. Фотограф переснял его с паспортной карточки и подрисовал белую рубашку с галстуком.
Подсунула пальцы под портрет — не снимается. Крепко прибит. Поставила табуретку, взобралась на нее, подергала рамку, потом заглянула: шляпка гвоздя больше, чем петелька на рамке. Крепко вцепился Федор в стенку родного дома, не хочется ему, видать, никуда.
Варвара Степановна слезла с табуретки, постояла, задумавшись, перед мужниным портретом. Смахнула слезу. Потом мотнула головой, будто стряхнула с себя что-то тяжелое, и стала бросать в чемодан Надежды ее платья, простыни, наглаженную скатерть, а за ней баночки-скляночки и голубую расческу, похожую на печать.
Чемодан не закрывался, тогда Варвара Степановна сняла веревку, что висела над плитой — добрая еще веревка, в любом хозяйстве могла пригодиться — и перевязала чемодан. А - потом взялась за Алешкины вещи. Не прошло и пятнадцати минут, как она уже выставила на крыльцо два чемодана. Следом за ними полетел полосатый узел. Хотела вынести и мужнин баян, да вовремя одумалась. Скрутила дулю, сунула ее соседнему двору:
— Вот тебе, получай, и скатертью дорога!
Сгорбившись, она вошла в дом, заперлась на крючок, опустилась на колени возле кровати. И, сунув голову в мягкий бок перины, той самой перины, что еще для Василия готовилась, горько заплакала...

2
— Ух, и глазищи! — восхитился он.— Куда путь держите, русалочка? Она ответила голосом диктора:
— По месту жительства — на дно реки.
— Откуда вы взялись, красивая? Да я такую и во сне не видал! Неужто, как звездочка, с неба упали?
— Жалко, что не вам на голову.
— Именно на мою!
Девушка выскочила под дождь. Быстрый стук ее каблучков мгновенно утонул в шелесте дождя.
Женька спрятал газету, достал из пачки вялую папиросу, сунул в рот. Табак попал на язык, а сплюнуть неудобно — кругом люди. Морщась, проглотил горькую слюну, наклонился над зажженной спичкой. Тяжелая капля ударила по шее. Он отодвинулся. И тут же его место занял вбежавший бородач в колпаке из газеты. Капли отрывисто зашлепали по бумаге. Женька поднял голову: откуда в арке дыра? Просвета никакого, а капает.
— Эх, сейчас бы стаканчик перцовки и душевно пропотеть! — засмеялся он, подмигивая бородатому парню. Ну и волос же наросло у этого рыжего! И лицо в золотой оправе. Подсолнух, да и только! Приезжий, видать.
Струи дождя разбивались об асфальт, брызги подпрыгивали высоко, и Женьке подумалось, что эта водяная свистопляска протянется сутки, если не больше. Он уже хотел было уйти — наплевать на дождь, не сахарный,— но его задержал устремленный на него изучающий взгляд рыжего бородача. Чуть склонив голову, он смотрел на Женьку так, будто собирался в чем-то уличить его.
— Фотографируешь меня, что ли? Может, улыбочку сделать?
— Зачем? Улыбка у тебя на лице постоянна, как нос.
— Сказанул! Да ну тебя! — Женька потерял охоту разговаривать с этим типом, а тем более оставаться с ним под одной крышей. «Улыбка постоянна, как нос!..» Глупее не придумаешь.
Он съежился и шагнул на тротуар. Холодная струйка, попав за воротник, поползла по спине. Женька пошевелил лопатками. Говорила мать: «Возьми плащ!» — отказался, а теперь вымок, как подзаборный пес.
Дождь утихал, тучи кое-где расползлись, появились голубые просветы. И сквозь эти просветы солнце ударило в землю множеством мягких, лучистых прожекторов.
— Красота какая!..— восхитился, догоняя Женьку, бородатый парень.— Кажется, раскинь руки — и тут же взлетишь.
— Без перышка не выйдет,— сострил Женька.
— Эх, ты! — только и сказал парень. А потом спросил: — Кто это тебя под пуделя обкарнал?
Женька потрогал свою голову:
— Причем тут пудель? Обыкновенный ежик.
— Со стороны-то видней!
— Верно, И мне со стороны видней, что ты на подсолнух похож. Свеженький. Только с грядки.
Парень спокойно шагал рядом с Женькой. Несмотря на чрезмерную рыжесть и «заросли» на лице, он был красив: карие глаза, прямой нос, в меру выпуклые губы, только лицо белое, как у девчонок, да веснушки. Но зато рост что надо. Рост для мужчины, по мнению Женьки, немаловажная деталь.
Он искоса наблюдал за своим попутчиком. С какой стати увязалась за ним «борода»? Не утерпел, спросил:
— Слышь, Подсолнух, ты не знаком с той... русалкой?
— Не имею привычки приставать к девушкам.
— Только давай без «брешешь». Ко мне же ты прилип, как смола к подметке?
— Я бы мог о тебе сказать то же самое.
— Выходит, нам по пути?
— Увидим.— Помолчав, рыжий вдруг сказал: — А ты мне нравишься: задиристый...
Женька захохотал так, что старик с авоськой, полной зеленого лука, остановился и, приглядываясь, поднял на лоб очки.
— Ха, удивил! Я многим нравлюсь. А вот ты мне что-то не очень.
— Спасибо за откровенность.
— Рад услужить.
Они вошли в квартал новой застройки. К желтым домам-близнецам прижимались асфальтированные дорожки. Всюду красовались кучи строительного мусора и разной домашней рухляди. Тут были и ржавые ведра, и тряпки, и бумага, заляпанная краской. Из дождевых озер, будто хвастаясь блеском, выглядывали консервные банки.
— Почему все фальшивое так сверкает? — как бы вслух подумал бородатый.
Женька нахмурился:
— Этого больше не будет.
— Ты о чем?
— Мусорных куч во дворах не будет. Пока территорию не приведем в порядок, не будем сдавать дома. А то как в Венеции: хочешь не хочешь, а плавай.
— Ты, видать, строитель?
— Он самый. А ты?
— Пока никто. До армии немного работал, в вуз хотел — не вышло. Сейчас работу ищу. Все равно какую.
— Работать — лишь бы не работать? — ухмыльнулся Женька.
— На стройке люди, наверно, нужны?
— Угадал. Советую тебе пойти в бригаду Шишигина.
— А кто он такой, Шишигин?
— Э, да ты, видать, газет не читаешь, радио не слушаешь, телевизор не смотришь!
— Я же сказал, что только приехал. С матерью не поладили. Она не хотела, чтобы я женился.
— А моя никак не заставит меня! Что я, дурак — руки связывать? На что мне такая роскошная жизнь?
— Мать выставила за порог наши вещи. Пришлось чемодан — в одну руку, жену — в другую, и — куда глаза глядят.
— А моей мамаше только крылышки пришей — ангел. В розовых очках живет. Из-за жалости замуж за слепого пошла...
Минуту спустя Женька заявил:
— Беру тебя к себе. Не пожалеешь. Наша бригада лучшая во всем городе. Мы фундаменты монтируем.
— А я сумею?
— Захочешь — сумеешь.
— Согласен.
— Тогда давай знакомиться. Я и есть Шишигин. Евгений. Зови Женькой. А ты?
— Алеша.
— Попович?
— Хатунцев.
— Только вот что, Хатунцев, давай договоримся сразу. Ребята у меня простые, рабочие, без всяких этих...— он ткнул Алеше в бороду — шевелюр на лице.
— Думаешь, для красоты отрастил? Это ожоги. В армии случилось. Работал на аэродроме, а самолет приземлялся — в воздухе загорелся. Кинулись летчика вытаскивать, а дверцу заклинило. Хорошо, что лом в руках был. Только вытащили летчика из кабины, а тут — взрыв. Все в госпиталь попали. Обошлось...
— Это другое дело. Только без «брешешь»?
— Я никогда не вру и тебе не советую. Женька покашлял в кулак и сказал:
— Я сегодня иду в бригаду просто так. Завтра отпуск кончается. Считай, тебе повезло, что со мной встретился.
Они молча прошли на территорию стройки. У стены готового дома Алеша увидел застекленную Доску почета, а на одном из портретов узнал Женьку Шишигина.
— Я ж тебе говорил, газеты надо читать.— Женька достал было из внутреннего кармана пиджака газету, но тут же засунул ее обратно. Прыгнул на доску, перекинутую через лужу. Вода чмокнула, и грязь плеснулась Алеше на ботинки.
Женька извинился и терпеливо ждал, наблюдая, как Алеша чистился и обтирал руки таким белым, в тонких кружевах платочком, что им не то что руки, а лицо жалко вытереть.
Алеша перехватил Женькин взгляд:
— Надя подарила. Случайно в кармане оказался.
— Надя? Кто такая?
— Жена.
— А-а,— разочарованно протянул Женька.— Меня бы уже сто раз женили и двести раз отцом семейства сделали, если б я лопоухим был. Я загса боюсь, как клоп хлорофоса. Зря ты завяз!
— Не-ет... Без Нади я полчеловека.
— Полдурака! Все они, бабулечки, умного слова не стоят, разве что сегодняшняя русалка... Заметил, какие у нее ножки? На всемирной выставке не подкачали бы!
Алеша с интересом осматривался. Непривычные звуки — грохот, лязг, захлебывающийся вой моторов. Стрела монтажного крана оторвала от земли панель с уже застекленными, в бумажных крестах двумя окнами и понесла на четвертый этаж, где ее ждали, приманивая к себе руками, два парня в беретах. В разрытых траншеях лежали трубы, бережно спеленатые изоляцией. Девушка в красном платье, как факел, перемахнула через траншею и скрылась за грудой кирпичей.
— Все равно отыщу русалку,— глядя вслед девушке, сказал Женька.— Задела она мое сердце.
Алеша усмехнулся:
— Любовь с первого взгляда?
— А ты не веришь в такую любовь?
— Один старик сказал, что истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто ее видел.
— Это старик так считает, а ты?
— Я родился вместе со своей любовью.
— Чудак! Скучный ты, видать, тип.
Они остановились возле кирпичной стены.
Высокий рабочий в синем комбинезоне спокойно и размеренно вел кладку. Брал кирпич, вдавливал его в шевелящийся раствор, чиркал мастерком и снова брал кирпич, услужливо протягиваемый ему чьей-то заботливой рукой с золотым колечком.
— Чем у нас не завод? — похвастался Женька.— Дома собирают, как машины на конвейере. Только что на открытом воздухе. Но и кирпичу, как видишь, отдается должное. Как-никак, именно с кирпича началась цивилизация.
За углом стоял грузовик с опущенными бортами. Рабочий в серой кепке, нахлобученной на уши, не разгибаясь и не поднимая головы, вышвыривал пачки паркета, не заботясь, куда они падают. А падали они в грязь.
— Эй, ты, сундук! — крикнул Женька. Рабочий резко выпрямился и тут же ссутулился:
— Привет, товарищ Шишигин! Как в отпуске погулял? Не женился?
— Брось трепаться! Ты что делаешь, дурья башка? Совесть у тебя есть или собаки сожрали?
— Сейчас, сейчас, я мигом...— Рабочий слез с машины и засуетился над раскиданным паркетом.
— Не хватает рабочих рук,— пожаловался Шишигин, когда они с Алешей отошли подальше от машины.— Приходится брать кого попало. А сколько участку убытка от такого вот паразита?
Прошли мимо роющегося в земле экскаватора. Он гудел, сердито замахивался ковшом и совал его в землю с тяжелым выдохом. Немного поодаль отчаянно буксовал панелевоз. Заднее колесо вертелось вхолостую, разбрызгивая комья грязи. Рабочие силились плечами вытолкнуть машину из ямы. Человек средних лет, в новом, наверное в первый раз надетом, черном плаще и белой рубашке, размахивал руками, выкрикивая:
— И-и-эх, раз!.. И-и-эх, два!
— Это наш прораб, дядя Костя Матусов,— сказал Женька.— Мужик он ничего, но в войну полицаем был. Теперь хоть из кожи лезет, а прошлое — как печать на лбу. Толкнем?
— Давай!
Они встали рядом. Машина тяжело оперлась на Алешино плечо и тут же оторвалась от него, качнулась мягко и перевалила через бугорок в грязи.
— Есть! Вышла на орбиту! — крикнул дядя Костя и, увидев Женьку, обрадовался: — Наконец-то, орел! Я тут без тебя — как без рук. Как отдыхалось? Что новенького?
Женьку мгновенно окружили рабочие. Кто-то потянул Алешу за рукав. Невысокий, похожий на подростка парень с сигаретами, заложенными за уши, спросил:
— Будешь у нас работать?
— Думаю.
Парень повертел головой и зашмыгал носом, будто принюхивался к чему-то:
— Шишигин дает хорошо заработать. Мы — в передовых... Слышь, борода? Дай пятерку взаймы. Невесте подарок нужно купить, а получка завтра. Выручишь?
У Алеши была пятерка. Он не хотел ее брать, думал рублем обойтись, но Надя настояла: «Как же без денег в чужом городе?»
— Вот она, моя «кабальная книжка»! — парень вытащил из кармана потрепанную школьную тетрадку.— Тут все долги регистрирую. За Кузей Дудкиным и копейка не пропадет! Не боись!
— Бояться-то ему, конечно, нечего,— сказал, подходя к ним, кудрявый парень в телогрейке.— Зря ты ему деньги дал. Пропьет.
— Ха, не серди мой кулак, Серега! — Кузя Дудкин потряс кулачком у носа кудрявого парня и отвернулся.
— Женька сказал, что ты в армии горел и из-за этого бороду носишь? — спросил кудрявый.
— Было такое.
— А я осенью призываюсь. Ты мне как-нибудь расскажешь про армию?
— Расскажу.
— Ну, вот и познакомились: зови меня Сергеем. А ты — Алеша? Я знаю: Женька сказал.
Они посторонились, уступая дорогу монтажному крану. Машина двигалась важно, степенно, выдавливая гусеницами на влажной земле полосатый узор и выбросив стрелу вперед.
Вдали, чуть правее стрелы, виднелись трубы химического завода. Надя пошла туда устраиваться в цех, где делают люминофоры — светящийся порошок для ламп дневного света. Надя говорила, что он применяется в телевидении, в радиолокационных трубках, рентгеновских экранах и еще где-то. Ценный порошок. Хорошо ли будет там Наде? Разве о такой бродячей жизни они мечтали? Сегодня спали на полу. Комнату сняли сырую, окнами на сарай. Хозяйка даже кровати не поставила. Хорошо — Надина мать посоветовала взять теплое одеяло и две подушки. «Вы еще не раз спасибо мне скажете!» Как в воду глядела. А мама провожать не пошла и даже не выглянула, когда он постучался в окошко. Притаилась, конечно, а потом плакала. Что за характер! А отец никогда не жаловался. Мать налетала на отца — он отмалчивался, а когда Алеша как-то попытался посочувствовать ему, сказал: «Что ты понимаешь, сынок? Такой матери, как у нас с тобой, на всем белом свете не сыщешь!» Действительно, не сыщешь...
— Эй, Подсолнух! Топай сюда!
Алеша с радостью обернулся на Женькин голос.

3
Шофер заводского автобуса, курносый парень в кепке, надетой задом наперед, весело приглашал толпившихся рабочих:
— Давай, полезай! Места всем хватит! А кому не хватит, коленки одолжу!
Надя с трудом втиснулась в переполненный автобус, и он тут же рванул с места, будто ожидал именно ее. Люди, плотно прижатые друг другу, качнулись назад, потом вперед, потом снова назад. Кто-то взвизгнул, кто-то охнул, а толстый дядя крикнул женским голосом:
— Не огурцы-помидоры везешь!
Надю веселило такое дружное покачивание, тем более, что не упадешь: некуда. Но тут кто-то устроил на ее плечо скрипучий портфель, и он стал довольно-таки чувствительно почесывать ей голову железным уголком. И не пошевелишься, руки прижаты к бокам.
Пришлось терпеть. Надо привыкать ко всему, Раньше в поселке Надя редко ездила на автобусе: любила ходить пешком. Казалось, пешком дойдешь быстрее.
От мамы нет ничего… Как они там? Как Варвара Степановна? Мама хоть вдвоем с отцом, а Варвара Степановна совсем одна. Это мама посоветовала им с Алешей уехать в город.  «Места много, жили бы у нас, так ведь Алешина мать изведет себя! Лучше ни у нас, ни у нее. Так легче. Начинайте самостоятельно жить, потом видно будет».
Парень в странной шляпе без полей, скорее похожей на котелок, игриво подтолкнул Надю локтем. Она повернула к нему голову и вежливо сказала:
— Извините, пожалуйста, я вас толкнула. Тесно очень, извините.
— Ничего, ничего,— пробормотал, смутившись, парень.— Ничего... Ага, смутился! Значит, не такой уж... Сколько раз Надю выручала сдержанность. А Алеша с этим никак не может согласиться: вспыльчивый, как и Варвара Степановна. Только Алеша добрый, отзывчивый, а Варвара Степановна жесткая. Попадало Алеше из-за Нади. Родители не разрешали им дружить, приходилось прятаться на чердаке. Туда их приглашала Ольгушка, племянница человека, которого почему-то весь поселок звал Кащеем Бессмертным. Ольгушка жила в Москве, а летом приезжала к дяде «на волю». Чердак был ее любимым местом для игр. У Ольгушки никогда не выводились вкуснейшие мятные пряники. Она угощала ими Алешу и Надю.
На чердаке стоял большой фанерный ящик с мохнатыми книгами. Прямо на него из единственного окошка падал круглый солнечный луч, в нем плавали золотые пылинки, и Алеша все пытался поймать их.
Ольгушка любила читать старые книги. Ляжет на стареньком одеяле у окна, обопрется щекой на кулаки и читает вслух о приключениях добрых и красивых разбойников, о вечной и безумной любви.
Монотонный голос Ольгушки убаюкивал — и дети клевали носами.
Заметив, она сердито кричала:
— Бессовестные, от такой книги уснуть! Сказано — деревня! Тогда давайте в театр играть! Надя, залезай на ящик!..
— Не хочу! — сопротивляется Алеша.
— А, не хочешь? Тогда забудь сюда дорогу! Отсиживайся в кладовке, мама как узнает, что ты с Надей играл, возьмет и в кладовку! И про пряники забудь.
— Ладно, — соглашался он и по требованию Ольгушки делал все, что она диктовала.
— А теперь ты отвечай! — приказывала Ольгушка Наде.
— О, мой повелитель правоверных! — говорила Надя, ковыряя в носу.— Наши сердца начинены вулканом, все сметающим на своем пути.— Подумав, она спрашивала: — И наш чердак тоже сметет?
Ольгушка сердилась:
— Тоже мне еще — бестолковые артисты!.. А теперь целуйтесь, истуканы! Живо! После объяснения все целуются, иначе не в счет!
Надя слезала с ящика, и Алеша носом клевал ее в щеку.
— Антракт! — объявляла Ольгушка и мечтательно говорила: — Ах, если бы меня кто-нибудь украл!.. Ты, Алеша, когда вырастешь, обязательно укради Надю. Вы уедете



далеко, далеко и там поженитесь... А ты, Надя когда он придет тебя выкрадывать, не забудь окинуть отцовский дом печальным взором. И порог поцелуй...
Ольгушкины труды не пропали даром.
Однажды на рассвете к Надиному открытому окошку подкрался Алеша в пальто и шапке-ушанке, с мешком за спиной, в котором болтался сверток — хлеб и сало. Оглянувшись по сторонам, он взобрался на завалинку и толкнул, спящую у окна Надю:
— Вставай! Слышишь?
Надя открыла глаза и сонно спросила:
— А зачем?
— Как зачем? Я тебя сейчас украду! Собирайся поскорей! Не забудь про порог отцовского дома!
Надя, сидя на кровати, натянула платьишко, голова ее попала в рукав, и она долго не могла выпутаться. Алеша поторапливал, Надя подошла к двери в соседнюю комнату, где спали родители, окинула все вокруг печальным взором и поцеловала порог. Ей захотелось еще и поплакать, но Алеша увел ее из родительского дома. Под петушиную перекличку они вышли в поле.
— У меня есть двадцать семь копеек,— важно сообщил Алеша, поправляя мешок.— Прокормлю тебя. Не бойся.
— А куда мы идем? — поинтересовалась Надя.
— Ты иди себе и молчи.
Когда показалось солнце, Алеша предложил:
— Давай поспим. Ольгушка, помнишь, говорила, что путники всегда спят на дороге?
Наде только того и надо. Она тут же опустилась на траву у обочины дороги. Но Алеша снял пальто, разостлал:
— Переходи сюда...
Они лежали спиной друг к другу, свернувшись комочками. Засыпая, Надя спросила:
— Алеша, а ты меня не бросишь?
— Что ты! — басом ответил он.— Я тебя на сто мятных пряников не променяю!
А потом их, крепко спящих, увидел проезжавший мимо на телеге Кащей Бессмертный и отвез домой. Надя отделалась тем, что постояла в углу, но Алеше влетело здорово.
— В школу еще не пошла, а уже что вытворяет. Ева-искусительница, — долго бранилась Варвара Степановна.— Из дома выманивает!
На другой же день на чердаке Ольгушка восторгалась своими артистами:
— Вот это да! Любовь — так любовь! Попались — не беда! Повезет в другой раз...
Теперь, в автобусе, Надя улыбнулась воспоминаниям и подумала: «Может быть, с того побега из родительского дома и началась наша любовь?»
Автобус лихо обогнул угол сплошь застекленного здания и не успел еще остановиться, как дверцы с треском распахнулись. По ногам пробежал освежающий ветерок.
— Порядок, вылезай! — весело объявил водитель.— Прибыли на кольцо, а у кольца, как вы сами знаете, нет ни начала, ни конца!
— Да он просто пьян! — возмутился толстый дядя с женским голосом.— Как такому машину доверили?
— Пьян — это точно,— смеясь, подтвердил шофер.— От счастья пьян! Только что из больницы позвонили! Маня моя — двух сыновей сразу!.. Вот! Пять лет не получалось...
На проходной завода Надя развернула пропуск, и вахтер, хмурый старик, задержал его, изучая. Она со страхом подумала: «Отказали. Не приняли».
— Новенькая? — возвращая пропуск, спросил вахтер.— Входи, входи! Накануне Надя старалась запомнить — который ее цех, но сейчас с трудом нашла его среди одинаковых зданий, выстроившихся за огромной трубой. Раньше она считала, что заводские трубы стоят на крышах.
Цех был скорее похож на больницу: светло и чисто. Девушки в белых халатах и белых докторских шапочках мельком ответили ей на приветствие. Бригадирша Тася, с которой Надю познакомили накануне, повела ее в кладовую:
— Работать без халата нельзя.
Тася разговаривала почти не раскрывая рта: цедила слова. Они пошли по темному коридору, заставленному ящиками с бутылями. Надя то и дело спотыкалась, уже перед выходом больно ударилась коленкой о ящик, ойкнула. Но Тася и глазом не моргнула: шла, вскинув голову, сжав губы, суровая и неприступная.
«Как с такой работать?» — подумала Надя.
В кладовке пахло хозяйственным мылом.
— Нет у меня халатов! — отрезала кругленькая, пожилая кладовщица, узнав, зачем они пришли.— В стирку сдала.
— Мне хоть какой-нибудь старенький...
— Да что вы! — вмешалась Тася.— Человек первую смену на заводе, а мы ему тряпье?
— Нету! Не по-французски же говорю!
Тася, рассердившись, удалилась, а у Нади совсем испортилось настроение.
— Меня не допустят к работе,— жалобно сказала она. Кладовщица выпрямилась. Короткая прическа еще больше подчеркивала ее круглое лицо.
— Вот народ! Один за другим идут, один за другим, надоели!
— Такая у вас работа,— заметила Надя.
Кладовщица метнула на нее сердитый взгляд, выпустила из рук крышку ящика, и она захлопнулась, прищемив ей полу халата. Выдергивая его, она выругалась, схватила с подоконника замок и отвернулась. Так они и стояли, пока кладовщица не потеряла терпение:
— Ты ночевать здесь собираешься? — спросила она.
— Мне же некуда,— тихо сказала Надя.— Без халата...
— На работу поступаешь? Или на практику к нам?
— Работать...
— «Работать, работать!..» — передразнила кладовщица.— С пеленок уже все хотят работать.
Надя вздохнула:
— Мы с мужем... Н-ну... позавчера приехали...
— Удрали? От родителей удрали?
— Нет. Его мама — сама... Она выбросила наши вещи.
— Видать, хорошие, если мать вещи выкинула!
— Вы ж ничего не знаете! — обиделась Надя.— Зачем так говорить? Мы с Алешей с детства любим друг друга, а родители в ссоре. Мать у него гордая... Мой отец должен был на ней жениться, а женился на маме. Понимаете? И Варвара Степановна не может простить этого.
— Я бы твоей маме космы повыдергивала! Я со своим двадцать семь лет живу, а не выпускаю с поля зрения. Бабы сейчас нахальные, проморгаешь — уведут.
— А мы-то с Алешей причем? Мы же не виноваты, что у них так вышло.
— Не виноваты, — подумав, подтвердила кладовщица.— А ты, часом, не того?.. Может, ребеночка ждешь?
У Нади вспыхнуло лицо, шея, загорелись уши:
— Нет, нет... Н-не знаю...
— Эх, ты, бедолага! Так вот все вы, молодежь нынешняя: сначала сделаете, потом думаете. Какая семья без кола, без двора?
Кладовщица сняла с себя халат, протянула Наде:
— Держи! Перебудешь до завтра, а там чистый дам. Халат не стирай, менять буду. Всем меняю, порядок такой.
— Спасибо.
— Зовут меня Грушей.
— Спасибо, тетя Груша.
Кладовщица достала из ящика белую шапочку и резиновые перчатки. В одной перчатке поместилось бы две Надиных руки.
— Косы-то не влезут под шапочку. Придется платочек носить,— заметила тетя Груша.— Свой, что ли, дать? — Она достала из сумки платок.— Бери, бери, потом спасибо скажешь. Вот тебе талоны на обед — ешь на здоровье, у нас бесплатно. И молоко. Сегодня ты опоздала, а завтра с утра выдам. Бутылку свою принесешь. Зовут-то тебя как?
— Надя Хатунцева.
— Надежда? Жить-то где устроились? Или родственники есть?
— Никого у нас тут. Сняли комнату, чтоб прописаться и на работу поступить.
— Муж в рюмку заглядывает?
— Алеша-то? В компании — да, но он такой...
— Как никто?
— Ага!
Кладовщица засмеялась:
— Вот что, Надежда. У меня времянка пустует: две комнатки, побеленные, два окошка. До зимы проживете, а там подумаете. Постель дам, посуду. Кровать есть. Переезжайте — и вся недолга. — Она написала на клочке бумаги свой адрес и протянула Наде.— Держи.
— Спасибо, тетя Груша, большое вам спасибо...
— Ладно, ладно, нечего сырость разводить, у меня ревматизм...
Надя обрадовалась, увидев возвращающуюся Тасю, хотела рассказать ей о тете Груше, но та удовлетворенно хмыкнула, повернулась и пошла вперед, как проводник, указывающий дорогу.
В цехе Надя надела халат и едва не потонула в нем: широк, на троих хватило бы. Тася молча протянула ей бинт вместо пояска:
— Присматривайся, привыкай. В моей бригаде будешь.
Надя обошла весь цех, заглянула во все уголки. Помещение небольшое, трехъярусное. Аппаратчиц — шесть. Если взбежать по крутой железной лестнице на третий ярус, то увидишь оттуда весь цех: просматривается насквозь.
На третьем ярусе котлы с растворами. Тася что-то доливала в эти котлы, включала электромешалку, брала в колбочку пробу. Совсем как в лаборатории.
Наде хотелось знать, что находится в каком котле и что из этого получится. Но Тася отвечала нехотя: каждое свое слово она будто продает и боится продешевить. И Надя решила больше не расспрашивать.
«Ничего, привыкну. Ознакомлюсь — сама пойму».
Полистала журнал приема-сдачи дежурств — весь в химических формулах. Не знаешь химии — нечего здесь делать. Ей понравилось в этом цехе, понравились работницы, вежливые и спокойные, понравилась и заводская столовая. Но смешным показалось, что заставляют принимать витамины, хочешь не хочешь, а принимай. У входа в столовую сидела за маленьким столиком строгая женщина и не впускала до тех пор, пока подошедший не отправлял себе в рот предложенные витамины.
Во время обеда Надю спросили, любит ли она петь.
— Петь-то я люблю, но голос у меня...
— У нас и безголосые поют,— успокоили ее.— Так что приходи в клуб, хор у нас на всю область славится.
— Приду,— пообещала Надя.— Обязательно. С квартирой устроимся, и приду.
Надя с радостью бралась за все, что умела и чего не умела: ставила в печи противни с серым порошком — осадком хлористого кальция, включала насос, когда ее просили об этом, вытирала пыль, отзывалась на телефонные звонки и даже, надев синие очки, присматривалась, как работницы изучают порошок под синим светом.
— Надя, иди сюда!..
Надя бежала вниз, еле удерживаясь от желания проехаться по перилам. Она делала то, что ей говорили: пересыпала белоснежный порошок из ящика в канистры. Потом заметила возле насоса разлитую воду, схватила ведро, тряпку, вытерла пол, подобрала ящики, аккуратно сложила их у стены.
И в конце смены услышала, как Тася кому-то сказала:
— Подойдет, работы не боится.
И забылся невеселый отъезд из дома, и мамины слезы, и постель на полу. Хотелось поскорее увидеть Алешу и рассказать ему о девочках, с которыми она работает, о тете Груше и новой квартире, о хоре, в котором она непременно будет петь. И еще она скажет, что надо повторить химию. Снова взяться за учебники.
Вот Алеша обрадуется, что она так хорошо устроилась!

4
Бульдозер ползал гигантским тупоносым жуком. Еще раз обшарил дно котлована, подмял и стер оставшиеся песчаные кучки, потом остановился, пофыркал, будто отдувался после непосильного труда. И, наконец, с оглушающим ревом выкарабкался наверх.
Монтажный кран живо развернул стрелу – трос заколыхался над штабелем бетонных подушек. Парень поймал трос, ловко застропил подушку – и бетонная глыбка, слегка покачиваясь, как доверху наполненная водой бадья, поплыла к котловану.
Там ее ждали, воздев к ней руки, Алеша и Арон. Алеша быстро освоился со своей работой, чувствовал себя уверенно. Сначала на песчаное основание лягут бетонные подушки – их называют танкетками. На них монтируются блоки – один на другой. Все это засыпается грунтом или песком для того, чтобы основание под фундаментом не промерзло. Потом монтируются из панелей стены подвала, а на них уже кладутся перекрытия из железобетонных плит.
Денька не раз говорил, что монтажники фундаментов не имеют права работать тяп-ляп. Иначе может деформироваться здание.
— Фундамент — основа основ,— любил повторять бригадир.— Без надежного фундамента все полетит к едреной бабушке!
А вчера сам принял плиты перекрытий в трещинах и отколах. И никто из ребят этого не заметил. А может быть, просто сделали вид, что не заметили.
Дернуло же Алексея вмешаться:
— Если ты ослеп — очки носи! — взорвался Женька.— Не видишь отметку ОТК!
— Да ведь тут явный брак!
Шофер, тот, что привез с завода железобетонных изделий плиты перекрытий, откровенно посмеялся над Алешей:
— Каким ветром тебя сюда придуло? Мне что? Повернул и поехал дальше. Найдутся, которые не из брезгливых... А вы тут посидите на голодном пайке, может, поумнеете.
— Я, что, из-за твоей провинциальной наивности должен бригаду на простой посадить? — возмущался Женька.— На что мне такая роскошная жизнь?
— Так ведь на панелях отколы и трещины! — не сдавался Алеша.— Что, если?..
— Заткнись! — перебил Женька.— Не лезь, куда тебя не просят! Парень, которого звали Крохотуля, сказал Алеше, когда все ушли:
— Тебе, что, больше всех надо? А с Женькой лучше не задирайся: всегда виноватым останешься.
— А тебе на все наплевать?
Крохотуля пожал плечами. Вообще-то он Крохин Толя. Это Женька прозвал его Крохотулей: забавляло, видно, что такой детина спокойно отзывается на прозвище. Толе впору в баскетбол играть: рост — метр девяносто восемь.
Но больше всего Толю волнует жизнь насекомых и футбол: увлекается энтомологией, хочет стать ученым. А если футбол показывали по телевидению, в красный уголок общежития приходили посмотреть не только на игру, но и на болельщика Толю: он взвизгивал, подскакивал, рычал, смеялся и отбивал ладони от восторга.
— Погиб во мне отменный футболист,— сокрушался Толя.— Куда мне с такой комплекцией? Ворота затыкать?
Он пришел на стройку, как сам говорил, заработать — подготовить материальную базу для учебы в университете.
— Куплю приличную одежду, накоплю на книжке, а потом буду понемногу добавлять к стипендии.
— Внимание! — перебил кто-то Алешины мысли.— На горизонте — «огнетушитель»! Перерыв!
Арон, работавший рядом с Алешей, откровенно поморщился: опять приехала его мама. Он просил ее, уговаривал, умолял не привозить ему завтраки, она же появлялась каждый день ровно в двенадцать. Она бережно прижимала к груди красный термос, похожий на огнетушитель, и, увидев ее, все бросали работу. Гонг, извещавший о перерыве, не был таким точным.
— Мама, ты же обещала!..— возмущался Арон.— Мне стыдно. Разве ты этого не понимаешь?
— Нет, вы только послушайте, что он говорит! — обижалась женщина.— Родная мать его позорит! Я нездорова, у меня больное сердце, я переехала через весь город, чтобы привезти ему поесть, а он!.. Ночи не сплю, душа болит за него: он же не привык к тяжелой работе. «Позоришь!..» Нет, вы мне скажите, где вы такое еще видели? Родная мама позорит своего единственного сына?!
— Мама, перестань,— просил Арон.— Это смешно!
— Кто может над матерью смеяться? Они, твои товарищи? Не поверю! Это тебе никого не жалко!.. Я его позорю!..
Алешу так и подмывало вмешаться. Но он не верил, что это поможет. И разве он не знает, что и его мать любит его: живет сейчас только Алешкиными письмами. А сама еще не ответила ни на одно. Сын ей вовсе не нужен... А как он скучает по матери! Как хочется домой!
Алеша присматривался к ребятам в бригаде. Арон говорит, что будет архитектором, для этого и на стройку пришел. Сережа осенью уходит в армию, только тем и живет: «В училище поступаю, офицером стану». Крохотуля собирается в университет.
Все о чем-то мечтают, к чему-то стремятся. А он — Алеша? Стоит на одном месте? Не знает, куда повернуть? Какую звезду выбрать в путеводители? И виной всему материнская ненависть к Надиным родителям? Не мог же он поехать учиться, а Надю оставить: и так три года разлуки. Но как же теперь думать об учебе, если с семьей не налажено? Ну и характер у мамы! Только один отец и мог приспосабливаться к нему, да, кажется, ему и приспосабливаться не надо было: молился на жену. Хорошо было бы с отцом! Рано он умер, мало о себе думал, мало заботился. А душа была у него щедрая... Мать понимала.
Когда мать Арона ушла, Алеша подсел к нему и сказал:
— Ты не очень расстраивайся: все мамы одинаковы... По себе знаю. А вообще-то, если разобраться, ничего плохого она не делает.
— Еще бы! Она редкий человек, а тут... сам видишь...
— Да...
— Дудкин иначе меня и не называет, как маменькиным сынком...
— Не обращай внимания.
— Стараюсь...
— А я сегодня странный сон видел,— сказал Крохотуля, аккуратно складывая пустой полиэтиленовый мешочек: — Будто Женька подарил мне ящик с сеткой...
— А ты туда бабочек наловил? — ввернул Сережа.
— Цветы собирал,— добродушно уточнил Толя.— Полный ящик — корм для пчел...
— Такой Илья Муромец козявками увлекается! — опять не сдержался Сережа.— Даже во сне видит. Век кибернетики и космонавтики, а он — такой чепухой...
— Чепухой? — возмутился Толя.— Конечно, не каждый понимает, что такое энтомология...
— «Раздел зоологии, изучающий насекомых»... Успели запомнить. Арон укоризненно глянул на Сергея и дипломатично спросил:
— Толя, ты прошлый раз говорил, что муравьи слепы. А как же они?..
— У них свой язык,— оживился Крохотуля. — Язык запахов! Они выделяют такие вещества — ферономы и по этим запахам находят не только друг друга, но отмеченную пищу. Найдет какой-нибудь муравей пищу, оставит при ней запах — ее и найдут потом. У них, что особенно удивительно, есть особый фероном тревоги! Почуял муравей опасность — выделяет специальный запах — и все на ноги — тревога! Даже мертвые муравьи и те выделяют фероном — сигнал к «удалению покойника». Разве это не интересно?
— Очень интересно,— согласился Алеша.— Я не знал.
— А что мы вообще знаем? — раздумчиво произнес Арон.
— Верно,— подхватил Крохотуля.— Возможно, насекомые в тысячу раз умнее людей, возможно, у них мудрые и сложные отношения.



Кузя Дудкин потянул Алешу за рукав, пошмыгал носом и просительно сказал:
— Слышь, Подсолнух, дай взаймы пятерку! Хотел невесте подарок... Не хватило... В получку отдам, чтоб я в пса превратился!
Алеша хотел выдернуть у него из-за уха сигарету, но Кузя увернулся.
— Ты мне уже должен пять рублей. Или забыл?
— Я? Тебе? Пятерку?— Дудкин выпучил глаза, достал из  кармана «кабальную книжку», быстро полистал ее.— Ни слова не отмечено. Двадцать пять лет на свете живу, а такого нахальства не видел! Ну, Подсолнух, лучше не серди мой кулак.
— Плакали твои денежки,— заметил Арон.— Дудкин выше рубля долгов не помнит. Зато копейки отдает при свидетелях.
— Погоди, Кузя,— сказал Крохотуля.— Чего тебе еще хочется, кроме того, что выпить?
Кузя Дудкин хохотнул:
— Пожрать! Киевских котлет. Или цыплят-табака с лимончиком.
— Я бы на Женькином месте давно выгнал из бригады этого трутня,— сказал Сергей.
— Когда будешь на моем месте, тогда и прогонишь,— сказал, подходя, Женька.— Дудку надо перевоспитать, человеком сделать.
— А ты уверен, что он человек? — спросил Крохотуля.
— А кто я, по-твоему? — обиделся Кузя.— Что у тебя есть, то и у меня есть.
— Ко всему прочему, ты еще и дурак, — заметил Арон.
— Он не дурак, — возразил Крохотуля. — Это мы дураки, что терпим его нахальство, работаем за него, а он в ведомости расписывается!
Женька тронул Крохотулю за плечо:
— Ты вот спрашивал Дудку, чего он хочет? А сам ты чего хочешь? Только без «брешешь»!
Такой вопрос застал Крохотулю врасплох:
— Жить,— сказал он.
— Только-то и всего? — усмехнулся Женька.
— А чего же еще?
— А как жить?
— Как все.
— А разве все живут одинаково?
— Нет, конечно, но большинство живет правильно.
— А как, по-твоему, надо жить правильно? Не красть, не убивать, почитать родителей? И это все?
— Не все. Не считать, что главное — еда, питье, сон. Ну, и бесцельно время не убивать.
— А разве это не главное? — прищурился Женька.— Разве мы работаем не для того, чтобы пожить в свое удовольствие: вкусно поесть, сладко поспать, отдохнуть и вдоволь повеселиться?
Крохотуля задумался.
— Но и сытая еда, и сон, и одежда, и праздность в конце концов надоедят. Наступит пресыщение.
— Тогда и при коммунизме будет пресыщение? — предположил Сергей.— Если всего вдоволь, бери, пользуйся...
В разговор вмешался Алеша:
— Один старик сказал, что все труды человека — для рта его, а душа его не насыщается.
— А одна старуха сказала, что без труда не выловишь и рыбку из пруда,— сказал Женька.— Хватит трепаться! Так до ночи можно разводить говорильню. Вы — как хотите, а я — как знаю. Вот еще что: кто хочет подзаработать? Халтурка есть. После работы останемся?
Алеша тоже решил остаться. Оказалось, надо срочно разобрать старый двухэтажный дом. Он торчал на стройплощадке, как гнилой зуб во рту. Долго ждали разрешения на его снос, и, когда уже перестали ждать, оно пришло. Решили разделаться с ним сегодня же. И не успел Женька распорядиться, как появились лопаты, кирки, ломы, и бригада двинулась на штурм. Начали с крыши.
Казалось бы, с крыши любого дома можно взглянуть окрест, а тут ничего не видно. Старый дом с почерневшими бревенчатыми стенами съежился, сник. Даже трубы застенчиво присели перед высокими соседями новой постройки.
Кузя Дудкин отказался от сверхурочной работы. Но когда бригада раскидала крышу, он появился. Покачиваясь, он запел:

Взял железную пилу,
Пойду яблоки копать.
Не поедешь ли, милаха,
Со мной сено боронить?

— Опять набрался? — Женька со злостью плюнул себе под ноги.— Что возьмешь с оглоеда!
Дудкин каким-то образом забрался наверх, вытащил из кармана бутылку водки и, размахивая ею, крикнул:
— Выпьем за мое здоровье! Чтоб я...
Он не договорил, провалился, оставив после себя жиденькое облачко пыли. Охающего, взлохмаченного, с бутылкой в руке, его еле нашли на куче тряпья в подвале.
— Ты сам можешь двигаться? — спросил, наклонясь над ним, Женька.— Если можешь, бери ноги в руки и проваливай! А то несчастный случай на производстве будет. На что мне такая роскошная жизнь?
После работы Алеша не стал дожидаться ребят, заспешил домой. Надя ведь беспокоится: не предупредил, что задержится. Последние дни Надя с тетей Грушей что-то там затевают: шепчутся, какие-то свертки прячут. К чему-то готовятся?
Возле автобусной остановки Алеша увидел сидящего в кювете Кузю Дудкина:
— Ты что здесь делаешь?
— Думаю, как бы поменять местами эти столбы.
— Так меняй, чего сидишь?
— А ты бы хотел, чтоб я лежал?
Сигареты, как всегда, торчали за ушами Дудкина. Неужели они не выпали и тогда, когда он провалился в подвал?
— Зачем ты сигареты за ушами держишь? Для красоты, что ли?
— У меня без них уши мерзнут.
— Пойдем или посидишь еще?
— Нога болит, наверное, вывихнул. Сгоряча прошелся и... вот.
Алеша заметил свободное такси и остановил.
— Ты что? — удивился Кузя.— Для меня? Алеша распахнул дверцу такси:
— Прошу!..
Кузя Дудкин съежился на заднем сиденье. От него до того несло водкой, что даже шофер поморщился. Поехали на окраину.
Возле Кузиного дома, обнесенного забором с колючей проволокой, их встретил собачий лай.
— На кого хвост поднимаешь? — лениво ругнулся Кузя.— Своих не узнаешь?
Просунув руку в щель калитки, он отодвинул засов и спросил Алешу:
— Зайдешь или не зайдешь?
— Потом как-нибудь,— сказал Алеша и уехал.

5
Надя смеялась.
Как хорошо она смеялась!
Алеша открыл глаза – а в комнате глухая темень. Не сразу догадался, что Надя плотно завесила окно.
Он откинул одеяло с окна и нахмурился: солнце ударило прямо в глаза. Ну и поспал! Прилег после обеда на часмок и выключился.
В соседней комнате разговаривали. Надя и тетя Груша.
— Ты слушай, что старшие говорят, слушай и не вступай с мужем в разговоры, пока он утром наводит туалет. Лучше за это время стол накрой, да газетку подсунь, они это любят!
— Так мы всегда помогаем друг другу! — смеялась Надя. — Один раз я завтрак приготовлю, другой раз Алеша: у кого больше времени.
— Э, нет! Бери правление домом в свои руки. Знаем мы эти дружеские отношения! Они только до загса да в медовый месяц. Всегда на страже стой, если хочешь, чтоб муж любил. И, смотри, никогда при нем слезы не лей! Мужьям тошно становится — из дома вон бегут.
Надя снова засмеялась.
— Так и быть, — сказала тетя Груша. — Открою тебе еще один секрет. Никому не говорила, а тебе скажу. Чекушку поставишь?
Обязательно!
— Старик мой меня любит. Каждый скажет! А за что, спроси, он меня любит? За то, что я при нем стараюсь на пятьдесят процентов веселее казаться, чем мне хочется. И ты так будь. Пускай твой не знает, что у тебя на душе тоска, пускай думает, что тебе хорошо, довольно живется, тогда ему легче будет. А самое главное вот что…
Голос тети Груши снизился до шепота, а потом раздался такой веселый, такой безудержный смех, что Алеша рассмеялся.
Когда он оделся и вышел в соседнюю комнату, там уже никого не было. Раздвинутый посреди комнаты стол был похож на цветник. В центре — салат-мозаика, рядом селедка, обсыпанная желтыми, зелеными, белыми кубиками и кружочками. Фаршированная рыба широким хвостом упиралась в тарелку со студнем. Из оыбьего рта язычком выглядывал вырезанный ломтик моркови. Надина работа! И жалко будет разрушать эту съедобную оранжерею.
Алеше захотелось есть, даже под ложечкой заныло. Он наклонился  над столом: что можно взять, не нарушив живописности? Но не решился. Отошел к зеркалу, пригладил бороду. С какой радостью он сбрил бы ее. Хоть бы черная была, а то — бронзовая. Видать, от деда!
Он сунул за воротник пальцы, потянул, повертев головой. Не хотелось надевать галстук: мешает дышать. Но Надя же упросила: «Наш первый семейный праздник, Алешенька! Свадьбы-то не было...»
Увидел Надю в зеркале рядом с собой. В белом платье, с косой, перехваченной на затылке белым бантом, она казалась совсем юной.
— Ты на жену никак не похожа: школьница!..
— Может быть, невеста? — спросила Надя лукаво.
— И нет! — в зеркале появилась тетя Груша с полотенцем на голове, как в чалме.— Русские невесты испокон веков венчались в красных платьях. А опосля католики навязали нам белое. Надежда наша сегодня и впрямь как невеста. Смугляночка! Я как увидела ее первый раз, подумала, что она из цыган. Цыгане красивый народ. А песни поют — заслушаешься!
— Мне хочется понравиться твоим друзьям,— сказала Надя, поправляя матерчатую розу на пояске.
— Понравишься,— успокоил Алеша.
Первыми пришли Надины подруги — Тася и еще одна девушка со странным, длинным именем, Алеше оно не запомнилось. Девушки принесли цветов, помогли расставить стулья, а потом прихорашивались у зеркала. Тетя Груша, словно румяный шарик, каталась вокруг них и что-то советовала. Надя и девушка со сложным именем смеялись, а Тася сурово молчала.
Из ребят первым пришел Арон. Он нарядился, как на свадьбу: в черном костюме, белой рубашке с бабочкой и волосы пригладил, блестят не меньше, чем его черные глаза. Он принес Наде керамический кувшин и духи «Красная Москва». То-то он спрашивал у Алеши, какие духи любит его жена! Отдавая подарки, он поцеловал Наде руку, и она приняла это как должное, будто ей всю жизнь целовали руки.
Крохотуля и Сергей пришли вместе. Сережа тоже в черном костюме и в белой рубашке. Крохотуля — в неизменном пиджаке, из которого он уже вырос. Брюки ему тоже были коротки, и он, добродушно улыбнувшись, сказал:
— Извините, что я не в смокинге и что далеко просунул руки и ноги. Крохотуля подарил Наде книгу «Жизнь насекомых»:
— Бесценная вещь! Преподношу от всего сердца!
— Спасибо.— Чтобы разговаривать с ним, Наде пришлось задирать голову.— Алеша мне рассказывал о вас. Хотите ученым стать?
— Да, энтомологом,— просиял он.— Наблюдать за насекомыми — это такое захватывающее зрелище, интересней любого спектакля! На сцене — игра, здесь — жизнь! Тысячи вопросов, тысячи загадок. Под каждым камнем, в траве, на ветвях — всюду кишит жизнь насекомых. Куда-то они торопятся, чем-то взволнованы, что-то тащат. Куда? Отчего? Почему? Зачем?
Сергей отозвал Алешу в сторону и сунул ему в карман пиджака сверточек:
— Когда все уйдут, отдашь жене. Алеша обещал.
— А возьмите муравьев...— продолжал Крохотуля. Он увлекся, наконец-то встретив внимательную слушательницу.— Ведь все действия у них осознаны. А как они готовятся к боям? Заранее эвакуируют свои куколки. Но что еще поразительнее — они делают операции своим раненым...
— А вот и я! — воскликнул, входя и потирая руки при виде праздничного стола, прораб дядя Костя.— Шишигин не приходил? — осведомился он. Затем вытащил из кармана бутылку водки и поставил на стол.
— Придет,— заверил Крохотуля.— Наверное, бегает по магазинам, подарок ищет.
За дверью послышался шорох и покряхтывание: кто-то долго не решался постучать.
— Войдите! — сказала тетя Груша.
Дверь приоткрылась, и показался Кузя Дудкин. Он будто принюхался к чему-то, потом осторожно вошел. Пошарил в карманах и, отыскав, подал Наде катушку черных ниток и наперсток.
— На память. От меня.
Кашлянув, он тщательно пригладил волосы и сел рядом с дядей Костей. Тот удивился:
— Ты, кажется, еще трезв?
— Если пить, так пить,— сказал Кузя Дудкин, покосившись на стол.— Чего каплями желудок томить?
Не заставил себя долго ждать и Женька Шишигин. Пришел и выставил на стол батарею бутылок.
— Квас — мой,— предупредил он.— Я водку квасом запиваю.
— Раз все в сборе — за стол! — приказала тетя Груша. Она появилась в зеленом платье, принаряженная. Длинные серьги — стеклянные капли,— когда она поворачивала голову, колыхались, задевая щеки. На полной шее красовались две нитки черных бус-горошин.
Женька сел напротив Нади и, откровенно любуясь ею, сказал Алеше:
— Ну, Подсолнух, отхватил ты себе жену. И рыжая борода не помешала. Я таких даже во сне не видел!..
— Когда мы подружились, у него не было бороды,— улыбнулась Надя.— Но рыжиком он был всегда! Самым рыжим рыжиком.
Подвыпив, Женька разговорился:
— Ко Дню строителя получим классное место в соревновании. Верно, дядя Костя?
Прораб кивнул.
— Ну и салат! — восхитился Арон.— Вкуснотища! Маму бы мою сюда, она бы по достоинству оценила его. Люблю вкусно поесть! Ну и молодец вы, Надя.
— Я не умею готовить, это тетя Груша. А вы, Женя, почему ничего не едите? — Надя взяла Женькину тарелку и наполнила ее закуской.
Арон рассказал, что в Японии есть такой закон: если жена готовит невкусно, на нее накладывается штраф. Женщины развеселились. Тетя Груша похвасталась, что ее муж никогда не обижался на стол, а Надя сказала, что если бы они с Алешой жили в Японии, то у нее не хватило бы денег на штрафы.
Алеша поймал под столом Надину руку и пожал:
— Важно не как готовят, а кто. Я не знаю, чтобы кто-нибудь вкуснее варил картошку, чем Надя!
Тетя Груша принесла проигрыватель, поставила старинный вальс «Опавшие листья» и жеманно пригласила танцевать Крохотулю. Ее голова оказалась у него чуть повыше пояса, но кружились они легко и весело, смеясь сами и смеша всех.
Женька пригласил Надю, Арон — Тасю.
Сережа подсел к Алеше и спросил:
— Ты когда-нибудь стыдился себя? Его вопрос удивил.
— Для этого надо совершить подлость.
Сергей покачал головой:
— Ни-ни... Раньше я тоже так думал. А теперь, как выпью, тоска изводит. Да и не только когда выпью. Алеша, друг, что я такое, а? Песчинка в кузове машины? Бесполезный я человек! Дурак, одним словом...
— Ты, Сережа, ешь побольше, ешь,— посоветовала тетя Груша.— На пустой желудок тоска часто-густо наваливается. А как подзаправишься, сразу посветлеет!
— Читал я много, Алеша. Может быть, слишком много. Да все по диагонали. Увлекался приключенческой литературой. И про любовь, конечно... А руководства для души нигде не вычитал. Душа у меня — как у мятежника, но я сам себя посадил в клетку и теперь не могу вырваться. Как выберешься, если за душой всего-то семь классов? Опоздал...
— Это в твои-то годы? Вернешься из армии — и за парту. А теперь вот что: хватит тебе плакаться.
— Эх, тетя Груша, тетя Груша! Вам-то что? Живете вы просто, понятно.
— И ты живи понятно.
Кузя Дудкин крякнул, вышел на середину комнаты и, топнув ногой, хрипловато запел:

Давай-ка, милая моя,
Нескладушки пропоем!
Машина свистнула, пошла.
Поцелуй в ребро кирпич!

— Замечательно! — засмеялась Надя. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели.— Какой хороший праздник у нас получился, правда, Алешенька? — шепнула она мужу.
— Я же тебе говорил, какие у меня друзья!
— За стол! Давайте за стол! — опять распорядилась тетя Груша.— Танцы не уйдут, а картошка остынет!
Налили еще по рюмке.
— Давайте — знаете за что? — предложил Сергей. Его кудрявые волосы разметались по лицу, закрывая глаза, но он и не думал убирать их.— Давайте выпьем за Алешину семью, чтоб им жилось хорошо, чтобы счастье... Как, Алеша, выпьем?
Когда выпили, Сергей снова обнял Алешу:
— Я тебе не надоел? Нравишься ты мне, Алеша! Смелый ты! За свою любовь борешься, горой стоишь. А мне вот худо. Познакомился недавно с девчонкой, влюбился по уши, а говорить нам с ней, вышло, не о чем. А тут музыка откуда-то... Спрашивает, люблю ли я музыку, и назвала имя композитора. А я понятия о нем никакого. Тогда она говорит: «Это Дебюсси». А я, дурак, обрадовался, возьми и ляпни: «А, знаю! Это такая радиостанция, где врут». Ты бы видел, Алеша, как она шарахнулась от меня! Если б посмеялась, легче было бы...
— А ты забыл, кто блоху подковал? — встрял в разговор Женька.— Дипломированный кузнец, что ли? Пусть учится тот, у кого голова большая. Илья Муромец наш, например. Или мамин сынок. А я захочу, так больше любого ученого получать буду! Халтурка — выручалочка! Без ремонта ни одна квартира больше трех лет не продержится. А где ремонт — там деньги.
— Я тоже заработать могу! — важно сказал Кузя Дудкин. — Захочу — матрац свой деньгами набью.
— А пока что в долгах плаваешь,— заметил Арон.
— Чья б ворчала, а твоя б молчала, мамин сынок! — окрысился Кузя.— Тебе мамочка завтраки в салфетках таскает да кофеечек в термосах. Может, когда спишь, и мух прогоняет, чтоб не укусили за одно место! Думаешь, я не знаю, что ты на стройку пришел жир сгонять?
— Один старик сказал, что если бог не дал ума, то в аптеке не купишь,— ответил ему Алеша.
— Есть дураки добродушные, — поддержал Арон. — А ты, Кузьма, вредный дурак, лодырь, живешь — лишь бы жить. Говоришь, я жир пришел сгонять? А где он, этот жир? Нечего мне сгонять. Я хочу стать архитектором, хочу строить дома-долгожители, чтобы природа входила во внутрь помещения, чтобы в каждой квартире было много солнца, воздуха, а на крышах — цветники, площадки для игр. Поднялся на лифте — и гуляй перед сном. Ни пыли, ни машин... И я начал с самого начала...
— С фундамента,— подсказал Женька.— Правильно начал, валяй дальше. У каждого свое, каждый по-своему.
— Если бы я так умел, как не могу!..— вырвалось у Сергея.
— Вы думаете, прораб ничего не видит, ничего не знает? — вдруг громко сказал дядя Костя.— И шепотки ваши... Эх, вы!.. Полицаем меня считаете, презираете? А хоть бы кто из вас спросил меня...
Дядя Костя подождал, пока все утихли, и продолжал:
— Когда началась война, мне не было еще и восемнадцати. Мальчишка! Казалось, что это продолжается игра, но только с настоящим оружием. Я пошел в народное ополчение. Верил, что в первом бою проявлю себя героем. Но наш взвод попал в окружение. Выходили группами. Мы пробирались втроем. По пути одного ранило в бедро. Меня тоже задело, но я мог самостоятельно передвигаться, а товарища приходилось почти нести. Он начал бредить и все время повторял: «Только бы домой добраться, только бы домой!..» Нашим домом теперь стала воинская часть... Шли только ночью. Днем отсиживались в кустах. Ох, и мучила же нас жажда! Мы-то могли терпеть, а товарищ терял сознание.
Никто не перебивал его.
— На третью ночь вышли мы из лесочка, а тут немцы фонари на нас направили. «Рус, сдавайся!..» Они будто вынырнули из-под земли. От неожиданности мы подняли руки и наш товарищ упал. Его тут же... Немец, что пристрелил раненого, посмотрел на мою перевязанную ногу и велел идти вперед. Ну, думаю, все, был на свете Костя
Матусов, и никто не узнает, куда он делся. Ждал выстрела в спину... Поместили нас в концлагерь. Били нас так, что мы перестали обращать на это внимание... Видали, как сытый конь вскидывается даже от легкого удара? А если бьют истощенную, голодную лошадь, она и не пошелохнется, только кожа вздрогнет...
Дядя Костя закурил и помолчал. Сделав несколько затяжек, он, видно, захотел загасить папиросу, но рука задрожала, и окурок не сразу попал в огуречный кружочек на тарелке.
— Ну, потом наши нас освободили... Много теперь времени прошло. А вот появилось в характере такое... какое-то... Равнодушие, что ли?.. Аж самому себе бывает противно...




— Но то, что вы сдавались, подняв руки,— это факт,— жестко сказал Арон.
— Факт,— сухо и отчужденно подтвердил дядя Костя.— Я об этом во всех анкетах пишу.

6
Алеша удивился, увидев у своего дома Женьку Шишигина. В новом костюме, в голубой рубашке, стрелки на брюках отутюжены... Женька сказал:
— Мир?
Алеша не сразу взял Женькину руку. Но все же взял. И только потому, что был счастлив. Врач сказал Наде: «Четыре недели...» Открылся счет новой жизни будущего человека, и эта жизнь, пока еще такая неопределенная и такая зыбкая, властно заявила о себе. Она даже приказала простить Женьке его подлость!
Женька, было, подружился с Тасей — Надиным бригадиром. В кино ходили вместе, танцевали. Был, кажется, он в гостях у Таси. А потом стал говорить о ней такие пошлости, что если бы Арон не вмешался, завязалась бы у Женьки с Алешей драка.
Но ссора на этом не кончилась. Алеша через жену все передал Тасе. И Тася, видно, выставила Женьку за порог. На другой день он прибежал на работу сам не свой и при всех назвал Алешу треплом и доносчиком.
Разгорелся спор. Крохотуля заявил, что и он теперь будет попридерживать язык при Алеше:
— Как баба! Что услышит, то и передаст, кому не надо. Арон сказал, что Алеша поступил правильно:
— Это не сплетни и не трепотня. Девушка должна была знать, чего стоит ее «друг».
Сергей как бы подвел итог общему мнению:
— Вы все передо мной, как на театральной сцене. Я скажу свое после армии: пока — не знаю. Говорить о девушке плохо, конечно, подло. Но и передавать, что слышал, не лучше...
И словно черная кошка пробежала между Алешей и бригадой. Он пытался поначалу доказывать свою правоту, но потом бросил, устал. Его не слушали. Отворачивались, когда он заводил разговор на эту тему.
«А, да что меня тут держит? Уеду!» — решил тогда Алеша. Но теперь уезжать было нельзя. Теперь в его жизни появилось нечто такое, что не позволяет ему что-либо решать очертя голову. «Четыре недели!..» Потом счет начнется заново: четыре дня, четыре недели, четыре месяца, четыре года...
Тетя Груша, узнав новость молодоженов, заявила:
— Родим — и к Варваре Степановне. Поглядим, куда денется ее кураж?
Вчера Алеша с Надей были в театре. И даже во время спектакля нежность так переполняла

Алешу, что он не мог сидеть спокойно: то обнимал жену, то касался губами ее щеки, то прикладывал голову к ее плечу. Позади их кто-то скрипуче возмущался:
— До чего нравы упростились! И девушке нравится такая вольность!..
А Наде, в самом деле, нравились такие вольности. За каждое ласковое движение Алеши она благодарила его сияющим, преданным взглядом.
И как жалко, что она не смогла пойти на выставку Врубеля; тетя Груша расхворалась, с утра поднялась температура. Алеше не хотелось идти в музей без Нади, но в бригаде установили закон: ходить всем вместе — в кино, театр, на лекции и выставки.
— Мы должны развиваться всесторонне и гармонично! — безоговорочно требовал Женька.— Наша бригада должна быть на высоте.
По дороге в музей Женька разговаривал с Алешей спокойно и весело, будто никакой ссоры и вражды между ними не возникало. Рассказал, что отыскал, наконец, «русалку»:
— Два месяца гонялся, как ищейка по следу! Экскурсоводом в музее работает... Адрес свой дала, прямо с ходу, просила сегодня после экскурсии — прямо к ней домой...
— Пойдешь домой, а потом опять — как с Тасей? — не удержался и заметил Алеша.
— Ну и зануда же ты! — беззлобно сказал Женька.— Брось старое вспоминать!
— Один старик сказал, что дружба крепка не лестью, а правдой и честью.
— Брось ты своего старика! Лучше выручи. Пойдем со мной вместе к Виктории. Я тебе не сказал, что ее Викторией зовут? Имя-то какое, а? Пойдем, сделай одолжение. Такое, учти, не забывается... С Тасей получилось несерьезно... А тут любовь. Сам знаешь. Искал ее...
Женька, когда ему надо, любого уговорит. К тому же Алеше надоело играть с бригадой в молчанку, и он согласился.
— Ладно, так и быть...— Хотелось ему рассказать о Наде, да не посмел. Чего-то он боялся. Женька мог, не подумав, ляпнуть такое!..
В сквере перед музеем вертелся Кузя Дудкин. От него привычно несло вином, рубашка несвежая, волосы всклокочены, только постоянное украшение — сигареты за ушами были чистые и тугие.
— Ты хоть когда-нибудь заглядываешь в зеркало? — поинтересовался Алеша.— На кого похож? Лицо деформировалось даже, нос сдвинулся на сторону, щетиной оброс!
— А может, я бороду хочу отрастить, под тебя?.. Что касается морды, так ее я не вижу! Кому не нравится, пускай не смотрит.
— Мать, наверное, замучилась с тобой,— вздохнул Алеша.
— А, ей все до лампочки! Лишь бы получку отдавал.
— И ты отдаешь честно?
— Честно. Любую половину.
— Не надо тебе в музее показываться: стыдоба!
— Арон меня прогнал. Напали на меня с Крохотулей, как цепные собаки. А за что, спрашивается? Рабочий человек выпил на свои кровные, в выходной день! Теленок не пил, так его взяли да зарезали. В выходной я сам себе комитет: хочу — сплю, хочу — пью, хочу — что хочу... А Крохотуля с Ароном налетели: «Ты мелкий собственник, с мамашей проволокой от людей загородились, собак развели, торгуете на рынке!» Мы же свои овощи продаем, не краденые. Какое им дело? «Дом свой, дом свой!» Будто им в общежитии — хуже, чем мне дома. Они в кино захотели — воспитатель за билетиками сбегает. Телевизор понадобился — шефы поднесли. Ремонт и то сами не сделают! Пикнут — начальство сразу людей пришлет!
— Ладно, ладно, иди домой, отоспись,— посоветовал Алеша, отдирая от своего рукава Кузины пальцы.— Иди поспи.
— Ха, охота была! А что я на том свете буду делать? Мозоли на мослах натирать? Дай на маленькую, пойду.
Алеша сунул руку в карман, но его остановил Женькин окрик:
— Я тебе, Дудка, что велел? Пей хоть досиня, но чтоб не на людях! Залазь в какую-нибудь дыру и свинячь!
Женька вытащил из кармана трешку и не отдал их Кузе в руки, а бросил в траву. Кузя рванулся за деньгами, а Женька выругался:
— Вот они — человеческие отходы. Мразь!..
— Осторожней,— одернул его Алеша.— Он тоже — человек. И твой Друг...
— Ты псих, Подсолнух! Кипишь, как полковая кухня! Перестань держать фигу в кармане и не строй из себя ангелочка.— Женька пересчитал всех, кто пришел на выставку, и совсем расстроился: — Всего двенадцать гавриков! Остальные дрыхнут, черт бы их подрал! Вот народец! За уши тащишь их в культуру, а они упираются, да так, что уши остаются в руках! На что мне такая роскошная жизнь?
— Экскурсовод ждет,— напомнил Крохотуля и вежливо кивнул Алеше.
— Ты помирился с Женькой? — спросил, подойдя ближе, Арон.— Давно бы так: не люблю, когда люди ссорятся.
— Пошли,— позвал Женька, критически оглядывая складки на своих брюках.
Алеша сразу узнал «русалочку», хотя ничего русалочьего в девушке не было. Гладко причесана, в строгом светлом костюме, она походила на учительницу. Ее даже не смущал Женька, который старался показать всем, что знаком с нею, вертелся рядом и заглядывал ей в глаза, как пес, которого хозяин сначала побил, а потом приласкал.
Удивляло — с чего это Виктория сразу пригласила Женьку к себе домой. Не знать человека и — в гости? Или он до того ей понравился, что она боится его упустить? Или уступает Женькиной навязчивости?
Они вошли в зал, где экспонировались картины Врубеля.
— Противоречия эпохи были восприняты художником с особой остротой и нашли свое отражение в образах, рожденных могучей врубелевской фантазией...
Алешино внимание привлекла «Сирень». На фоне темно-синего вечернего неба — сирень, сирень, сирень. Не разобрать ни лепестков, ни листьев: цветочное наводнение затопило холст.
А Виктория как бы откликнулась на Алешины мысли:
— Цель художника была не только в том, чтобы предельно тонко и сложно воспроизвести колорит цветов. Он стремился передать «душу» сирени, вникнуть в тайный смысл природы, слиться с ней...
Сирень — любимые Надины цветы. И грустная девушка на полотне тоже чем-то напоминает Надю. Вспомнилось Алеше, как она однажды прислала ему в часть пять рублей и просила на все деньги купить сирени: «Если сам не сможешь, попроси кого-нибудь. Если в казарме нельзя цветы держать, подари кому-нибудь. Но обязательно купи сирень, обязательно: это я побуду с тобой, Алеша...»
Виктория в плотном людском окружении перешла к другой картине.
— «Сирень» и «К ночи» — по сюжету пейзажи,— сказала  она.—
Необычайная тонкость и точность в наблюдениях природы сочетаются со своеобразным мифологическим отношением к ней...
Если бы Алешу спросили, часто ли он бывает в музеях, он постыдился бы сказать правду, хотя никогда не врал. Редко заглядывал. Очень редко. Времени не находилось. Для всего было время, только не для музеев. А ведь как обкрадывал себя!
— Спасибо, что привел сюда,— растроганно сказал он Женьке.— Я считал, что Врубель — это так...
— Думаешь, ему нужен был Врубель? — усмехнулся Сережа.— В экскурсовода влюбился. Сейчас мы на все выставки ходить будем, просветимся до костей. Когда официанткой увлекался — таскал нас в ресторан на товарищеские ужины. Начисто разорил! А в прошлом году с ума сходил по эстрадной певице, так мы сто раз ходили на ее концерты...
— Заткнись,— шепнул Женька.
— А вы знаете, что у леонардовской мадонны, у всех мадонн бритые лбы? — спросил Крохотуля.— Тогда в моде были высокие лбы, и женщины сбривали волосы...
— Причем тут мадонны? — удивился Алеша, разглядывая картину. Это был вечер в степи. Горят на заходе солнца красные и розовые чертополохи, мирно пасутся кони. Но что-то настораживает, беспокоит. Кажется, что крадется какая-то беда вместе с полураздетым чернобородым человеком в отблесках заката. Если он пастух, зачем тогда крадется?
— Наш Подсолнух, только бороду выкрасил! — сострил Женька. Но на него дружно зашикали, и он втянул голову в плечи.
— Прелесть картины в ее сказочности, в непринужденном слиянии правды и вымысла, совсем как в народных поверьях...
Голос у Виктории мягкий, даже вкрадчивый. Если она понижает его, все притихают: боятся что-то упустить из ее рассказа.
Алеша старался слушать внимательно. Однако мысли о Наде, о будущем новом человечке уводили его из музея.
«А как отнесется к этому известию мама? Или ей пока не надо ничего говорить? Она же вернула два денежных перевода и нина одно письмо не ответила. Гордая-то она гордая, но это больше — упрямство, и — неумное. А ведь страдает... Надины родители пишут, что она устроилась работать в поселковом Совете, а с ними так и не разговаривает... Ящик для писем приколотила к калитке, чтобы получать письма не из рук почтальона...»
— «Демон сидящий», «Демон летящий», «Демон поверженный»... В легендарном бунтаре, восставшем против самого бога, проклятом небесами, но не покорившемся, Лермонтов раскрыл свою мятежную душу, свою ненависть к порабощению личности, жажду подвига. В «Демоне» протест поэта переведен в морально-философский план, он приобретает черты символические, общечеловеческие. Именно это и оказывается близким Врубелю...
Алеша улыбнулся и сразу же поймал на себе недоумевающий взгляд экскурсовода. Но не мог же он объяснить ей, почему улыбнулся. Вспомнилось, как однажды, еще в детском садике, Надя сказала: «Моя мама говорила, что твоя мама ведьма. Давай попросим ее покатать нас на метле?»
— Идея разлада человека с обществом, трагедия одиночки, не принимающего общества, но и не могущего жить вне его, постоянно мучила художника...
И Алешу приковал к себе крылатый «Демон». Тот сидел, обняв колени, и смотрел на цветущую долину. Такой страдающий, по-человечески понятный — невольно сочувствуешь ему. Его тянет вниз, к людям. Он устал от одиночества.
— «Какое горькое томленье — жить для себя, скучать собой»,— прочитал Арон и заработал быструю, одобрительную улыбку Виктории.
После экскурсии Алеша с Женькой решили пройтись пешком, чтобы не опередить Викторию. А перед Алешиными глазами все еще стояли картины Врубеля. «Обязательно придем сюда с Надей,— решил он.— Обязательно».
— А ты заметил, что и сам Демон, и одежда, и даже цветы, как будто из мозаики составлены?
— Нет,— признался Женька.— Не заметил. Я ничего, кроме Вики, не увидел. Влип, как щепка в асфальт...
— Даже облака и те самоцветами кажутся... Жизнь в каменном мире... Тосчища!.. Не знал я, что Врубель такой... Надо еще раз сходить...
— Хватит тебе бормотать,— возмутился Женька.— Я на такое дело иду, а ты... Может, здесь моя судьба решится, может, женюсь: за русалку мне и умереть не жаль...
У двери квартиры, которую Женьке назвала Виктория, они остановились. Женька одернул пиджак, пригладил без того прилизанные бриолином волосы. И нажал кнопку звонка.
Дверь им открыл пожилой человек в халате.
— Вас пригласила Виктория? — спросил он, любезно улыбаясь.— Я ее отец... Значит, вы и есть товарищи строители? Эти дома — дело ваших рук?
— Наших! — с гордостью подтвердил Женька.— Мы сейчас новый квартал застраиваем.
— Что же это мы на лестнице ведем разговор? — спохватился отец Виктории.— Прошу! Входите!
Женька подтолкнул — Алеша вошел первым и ойкнул: ударился головой о притолоку.
— Есть одна шишка на голове бородатого строителя! — засмеялся хозяин квартиры.— Так вам и надо...— Он заглянул в комнату и кого-то спросил: — С чего начнем? Товарищи строители пришли.
В переднюю вышла немолодая женщина и повела всех на кухню. Там хозяин пальцем ткнул в стену над краном. Добросовестно начищенный кран насмешливо сверкал медью среди цементных нашлепок, потеков от краски и побитого кафеля:
— И это называется законченной работой? Месяца не живем, а и паркет выскакивает, ремонт нужен!
— Причем тут мы? — недоумевал Женька.— Наше дело фундаменты.
— Но вы же эти дома строите? Сами говорили...
— Мало ли что мы строим, — огрызнулся Женька. — Наше дело — фундаменты.
— А где же виноватого искать? — посмеивался хозяин квартиры. — Получается, что Иван кивает на Петра, а Петр кивает на Ивана? Нет, дорогие товарищи строители, тут и ваше равнодушие к своим обязанностям, к людям, для которых вы строите свои «шедевры».
— Вы так думаете? — многозначительно произнес Женька и глаза его превратились в щелочки. — А кто стоял над нашей душой, торопил? Кто ордер из рук вырывал и обещал кое-что подкрасить да подмазать, лишь бы поскорее переехать в новый дом?
— Позвольте! — хозяин квартиры шагнул вперед.
— Не позволю! — шагнул ему навстречу Женька.
— То есть как?
— А вот так!
Алеша поспешил вмешаться.
— Погоди, Евгений, ты же видишь, сколько тут недоделок... Сделано наспех, небрежно... Позовите, пожалуйста, Викторию,— попросил он, уверенный, что только она сможет остудить Женькин пыл.
— Викторию? — переспросил хозяин квартиры. — Она не живет здесь. Они с мужем кооперативную купили, двухкомнатную. Как ребенок родился, они и переехали...
Женька вылетел на лестничную площадку, словно им выстрелили. Внизу он набросился на Алешу:
— Чего ты его под защиту взял? Ишь, барин какой! В халат вырядился и права качает!
— А ты бы въехал в такую квартиру? — спросил Алеша. Женька не ответил.
— Я не хочу тебя учить, но думай: ты сам знаешь больше меня по работе... И я уже успел у тебя кое-чему научиться. Но посоветовать тебе хочется. Если ты думаешь что-то сделать для других, примерь сначала к себе. Другим — только то, что взял бы или сделал для себя.
— Катись ты знаешь, куда со своей моралью! — оборвал Женька.— Меня надули, как последнего, как лягушонка через соломинку: я лопнуть от злости готов. А ты критиканством занялся. Первая такая мне попалась — обкрутила вокруг пальца, как собственную волосину...
Вид у Женьки был смешной и жалкий, казалось, он вот-вот заплачет, как ребенок, у которого отняли новую игрушку. Улыбнувшись, Алеша протянул ему конфету.
Тот, не глядя, развернул ее, сунул в рот, но тут же со злостью выплюнул себе под ноги, будто вместо конфеты ему подсунули горький перец.

7
Чуть свет Женьке принесли телеграмму. Он схватил ее, прочитал, смял и зашвырнул за шкаф. Когда он ушел на работу, Серафима Антоновна достала телеграмму, расправила, прочла. Едет какая-то Лена, получила расчет и едет. Просит встретить и целует. Подписалась: «Твоя Лена».
Что за Лена? По какому делу? Вдруг сын женится? Скорее бы...
Целый день думала, гадала Серафима Антоновна. А вечером сын пришел домой с подбитым глазом. Ужинать не стал, приложил к синяку пятак и лег. Раньше никогда до двенадцати не ложился, а тут десяти нет.
— Про отца забыл? — робко напомнила Серафима Антоновна.— Два года сегодня...
Женька не отозвался.
Серафима Антоновна вздохнула. Сын — не дочь: далек от матери, как от земли звезда, только и того что светится, а тепла от нее никакого. Принесет зарплату, поест, переоденется и был таков. Все это, конечно, можно понять, дело молодое. Но только с тех пор, как умер отец, Серафима Антоновна живет в своей собственной квартире, как чужая: не с кем словом перемолвиться.
Она погасила свет, разделась и легла потихоньку. Положила голову на подушку мужа. Подушка холодная и кажется влажной. Два года, как нет Гриши, а его подушка, как и раньше, с правой стороны. Часто, сонная, потянется Серафима Антоновна к мужу, а рука уткнется в стенку...
Уже без Гриши они с Женей переехали в новый дом: получили отдельную квартиру вместо снесенного собственного дома. Ничего от старого родного района не осталось. А жалко было расставаться: все-таки—садик, огород...
В том, снесенном, растертом в пыль доме Серафима Антоновна и родилась. Родился там и Степан. Вместе росли, вместе учились, думали, что никогда не расстанутся, да война разлучила. Степан ушел на фронт.
Серафима поступила в госпиталь санитаркой. И там судьба свела ее с танкистом Гришей. Привезли его ночью, обгоревшего, без сознания. Поместили в палату, где дежурила Сима: голова в бинтах, только щель для рта, страшно было с ним ночью. Ноги у него обгорели — сплошная мокнущая рана, а руки и грудь сильные, загорелые.
Раненый танкист так привязался к Симе, что даже во время перевязок требовал, чтобы она держала его за руку.
«Если б не ты, — шептал он, — я бы этого не вынес...»
Зрение Грише вернуть не удалось. Серафиму командировали сопроводить его к родственникам, к тетке, родителей у него не было. И ночью Серафима случайно услышала, как теткин муж сказал: «Вот тебе и свалилась на голову слепая обуза!»
С тяжелыми мыслями вернулась Сима в госпиталь. Жалела Гришу. На его койку положили раненого грузина, совсем еще мальчика. Глаза большущие, блестящие, черные, никогда Сима не видела таких красивых глаз. И паренька этого ранило в живот. Он страдал от жажды, а пить ему не разрешали, и Сима омачивала ему губы марлевым тампоном. Он требовал воды, ругался, угрожал, называл ее своим заклятым врагом, а она только плакала от жалости к нему. И к Грише. И ко всем умирающим парням, таким молодым, красивым, еще только вчера сильным и смелым.
Грузин, вопреки всяким предсказаниям, выжил. И снова Сима плакала, теперь от радости.
— Если ты будешь на все так реагировать, тебя надолго не хватит,— сказал ей как-то врач. — Возьми свое сердечко в руки и держи покрепче.
Сказал и погладил по голове.
Паренька отправили домой. Прощаясь, он назвал Симу своим другом, приглашал после войны в Грузию и переживал, что нечего ему оставить ей на память.
На койку грузина лег безногий артиллерист. Палата ожила от его веселых рассказов и анекдотов. Сима смеялась вместе со всеми. А о Грише забыть не могла. Его же там приняли как «слепую обузу»! Не могла забыть, как он прощался с ней: рук не оторвать. Вспоминались его рассказы. Ночью в палатке тихо, все спят, стонут потихоньку во сне или бормочут что-то. А Гриша рассказывает, рассказывает: хотел геологом стать, альпинизмом до войны увлекался. Рассказывал, что последний раз видел ромашки в поле сквозь пробоины танка. Белое поле ромашек и колесо от телеги. А потом все исчезло: взрыв. Друг вытащил его, раненого, из горящего танка, а сам погиб.
Гриша стал часто сниться Серафиме во сне. То он учился ходить: расставлял широко ноги, протягивал вперед руки, а на глазах повязка, будто в жмурки играл... А то они вдвоем бегали по лугу, белому от ромашек. У Гриши глаза голубые, голубые, только какие-то стеклянные, и в них смотришься как в зеркало...
Сима только и думала, только и тревожилась о Грише. Если он жив, то несладко ему живется: «слепая обуза!..» И она отпросилась съездить к нему, проведать. Отпустили.
— Только ты там не плачь, — предупредил врач. — Ему и без твоих слез нелегко.
— Приехала — а на дверях замок. Испугалась. Опоздала? Но тут какой-то мальчишка влез на забор и спросил:
— Вам кого? Хозяина? Дома нету. Хозяйку? Она возле кладбища цветами торгует.
— Мне Григория... Слепой танкист...
— Обойди со двора, там новая дверь на сарае.
Серафима обошла дом, увидела сарайчик с дверью из желтых досок. Толкнула дверь и очутилась в темноте, пахнущей клеем и гнилыми фруктами. Глаза различили и вторую дверь. Открыла ее и увидела Гришу. Он сидел за столом в темных очках, похудевший, желтый. Закинув голову, он к чему-то прислушивался, потом, не поворачивая головы, сказал:
— Сима... Сима приехала... Сима... Приехала...
Серафима огляделась. Оконце с давно не мытыми окнами, по углам паутина и отчаянный мушиный звон. На стене, как на выставке,— венки из бумажных цветов. На столе — коробки с разной бумагой: красной, желтой, зеленой, фиолетовой, тут же моток медной проволоки.
— Присаживайся, Сима, присаживайся, родная, — спохватился Гриша, встав. — Что ж это я? Смотрю на тебя, смотрю...
Он достал из пачки папиросу, зажег спичку, огонек колыхался в его пальцах, как от ветра.
— Живу ничего, — он сощурился, будто дым попал ему в глаза.— Зарабатываю...
— Я за тобой! — крикнула Сима, с трудом отводя взгляд от венков на стене. — Не могу... Как ты уехал, жизни не стало, изболелась душа...
Она бросилась к нему на грудь и заплакала. Ей было стыдно, что она здорова, что оставила его здесь, «слепую обузу», что он делает мертвые цветы.
Одного она боялась: как встретиться со Степаном? Он уже дома, писал, что демобилизовался после ранения и ждет ее не дождется: «Уцелел, Сима, уцелел-таки, хотя сто раз с жизнью прощался. Сама знаешь, что такое разведчик на войне...»
Серафима вскоре встретилась с ним. Побежала в магазин за солью и увидела Степана: шагал навстречу. И ни свернуть никуда нельзя, ни спрятаться. Подкосились ноги, и как будто язык отнялся.
Он подошел вовремя. Поддержал и сказал таким голосом, что до сих пор звучит в памяти:
— Доброты своей стыдишься, Сима? Я не в обиде, значит, не судьба...
Погоревала, поплакала втихомолку и всем сердцем повернулась к Григорию. Да разве ж на неистовую радость да на такую любовь не откликнется женское сердце?..
Потом Гришу похоронили... Она возвращалась с кладбища одна: оставила на могиле свое сердце и пустая брела домой. И возле дома ее кто-то вдруг окликнул. Остановилась: знакомый голос, далекий-далекий, звал ее. Обернулась и увидела Степана. Увидела и закрыла лицо руками. Померещилось?
А он:
— Здравствуй, Сима... Будет трудно, позови, не стесняйся: всегда помогу.
— Ты ждал, пока Гриша умрет? — вырвалось у Серафимы Антоновны.
— Эх!..— только и произнес Степан. И ушел.
А ей стыдно стало. Хотелось вернуть, да сил не было. Так и не извинилась...
— Женя,— позвала она сейчас сына.— Вставай, отца помянем. Я маленькую тебе купила. Вставай, сынок!
Женька не отозвался.
Серафима Антоновна встала, подсела на кровать к сыну. Старая сетка прогнулась под ней чуть ли не до пола.
— Может, ты Лену хочешь пригласить? Ту, что... Телеграмма... Посидим втроем.
— На что мне такая роскошная жизнь? — закричал Женька, вскакивая.— Ты про нее лучше не вспоминай! Сговорились вы все, что ли? Лучше бы мне подохнуть, чем так...
— Что с тобой, сынок?
— Отойди! — прорычал Женька.— Отойди, лучше будет!.. Серафима Антоновна испуганно попятилась.

8
Кузя Дудкин первый раз пришел в общежитие трезвым. Шел и оглядывался, прислушивался, будто попал в чужой дом в чужом городе.
Из-за каждой двери просачивались звуки. Бренчала гитара, слышался топот: танец, что ли, разучивали — с присчетом, с прихлопом? В двадцать первой комнате кто-то бубнил:
— Предметам и явлениям материальной действительности присущи внутренние и внешние противоречия... Присущи противоречия... и явлениям...
За приоткрытой дверью другой комнаты, что рядом с медпунктом, какая-то девчонка звонко тараторила:
— Борьба вкусов, товарищи, идет вовсю. Но не все, к сожалению, видят прекрасное в простом...
Кузя покрутил головой и усмехнулся: «Надо же, чем они тут занимаются!»
Мимо него пробежали девушки с ворохом цветастых одежек. Пробежали, а запах духов после них остался.
Возле тридцатой комнаты Кузя заколебался. Женька, как-никак, ему друг. Правда, от этого друга в любую минуту можно было получить оплеуху, зато денег всегда перехватишь. Кузя вернулся бы, если бы Подсолнух не пообещал пятерку. Так и сказал: «Придешь, дам денег». Подсолнух, конечно, не соврет. А если Женька обо всем узнает?.. Будь что будет!.. И Кузя решительно открыл дверь.
Его ждали давно: пепельница полна окурков. И Крохотуля закричал:
— Тебя только за смертью посылать! Через полчаса матч начнется, а ты прохлаждаешься.
— Через полчаса «Божественная комедия» начинается,— сказал Арон.— Притом   меня девушка ждет...
— Девушка никуда не денется,— возразил Крохотуля.— А сегодня московское «Динамо» и московский «Спартак». Две любимые команды играют — хуже нет. Хоть надвое перервись! Хоть вничью сыграли бы!
— Хватит тебе, Крохотуля! — Арон сел к столу и потянул за рукав Дудкина.— Давай, Кузьма: что ты хотел сказать?
— А мне нечего...
— Есть чего, — строго сказал Алеша.— Повтори все, что говорил мне.
Присаживаясь, Кузя сказал:
— В пятницу, помните, Женька весь день психовал. Мы думали из-за простоя, а совсем нет. Подходит ко мне после смены и говорит: «Айда, Дудка, со мной на вокзал! Надо разделаться с одной...» В отпуске познакомились, потанцевали, погуляли. И он  шутя вызвал ее. А она — бац — телеграмму отбила: «Встречай, твоя...» Ну, Женька и скис: «Выручай, Дудка, в долгу не останусь!..» Приехали, значит, мы на вокзал. Поезда ждем. Приходит поезд. Ждем, пока лишние люди разойдутся. Разошлись. Одна девчонка осталась: зырк, зырк глазами по сторонам. Чемоданчик держит. И сумка у нее. Женька мне: «Иди. Она». Пока ехали на вокзал, мы все обмозговали. Подхожу: «Вы Лена?» Обрадовалась: «Вас Евгений прислал?» А я и выкладываю ей: «Нет больше вашего Евгения Шишигина, а нашего знатного бригадира: погиб на посту при выполнении служебных обязанностей!..» Дую, значит, без роздыху, чтоб она слово не успела вставить. Мое дело — выложить все и — ходу. Девчонка испугалась, побледнела, затряслась, а я заливаю: «Стоял, дескать, наш бригадир под монтажным краном, панель сорвалась ему прямо на голову — и в лепешку». — «А где его похоронили?» — спрашивает. «Нигде, говорю. Нет у него могилы: пепел по стройке развеяли. Он еще раньше завещание приготовил. Как Мичурин. Попросил, чтобы его сожгли, а пепел в саду... Так и Женьку по стройке развеяли. Поворачивайте, говорю, назад, откуда прибыли, жизнь — злая штука». Она — в слезы: «Я сказала, что к мужу еду. Женя говорил, что поженимся, писал, просил приехать...» Тут все и случилось. Она увидела Женьку. Он же любопытный: высунулся из-за угла камеры хранения, а она как раз туда глянула. Увидела — и к нему! А он — от нее. Она — к нему, а он — от нее... Пятился, пятился да шмяк спиной об стенку. Загнала его девчонка в угол и говорит: «Здравствуй, живой труп!» И давай его — по морде: с одной стороны, с другой, с третьей, да все кулаками, да промеж глаз. Женька даже присел. Ну, я — драла оттуда, а то и мне бы... Она вон — мастер спорта, оказывается. Потом Женька догнал меня — рожа распухла, под глазом фонарь — и ну меня дубасить: «Это ты меня продал, шкура!» А я никого и не продавал. Что я ему? Барабан для его кулаков? Спасибо Подсолнуху — заступился. На том и кончилось...
— Кончилось? — переспросил Алеша.— А может быть, только началось?
— Что началось? — спросил Крохотуля.— Женька заработал и получил свое. А потом — это его личная жизнь. Тебе-то чего?
— Копаться в грязном белье противно,— поддержал его Арон.— Нечистоплотно!
— Вот как? — удивился Алеша.— Выходит, вам наплевать, что за человек ваш бригадир? Женька подлец: девушка из-за него уволилась с работы...
— Она сумела за себя постоять,— засмеялся Арон.— Она мастер спорта не по боксу?
— А я-то думал — несчастье какое, — сожалеюще произнес Сергей.— Ее надо было отвести в милицию, оштрафовать за мелкое хулиганство — и все.
— Эх, вы,— вырвалось у Алеши. Он хотел сказать что-то еще, но только махнул рукой и ушел.
Кузя Дудкин бросился за ним: — А пятерка как же? Обещал?..
Алеша пошарил в кармане и, не глядя, сунул Кузе бумажку.

9
Сначала никто ничего не понял.
Алеша о чем-то разговаривал с Женькой, а потом оказался лежащим на земле. К нему подскочил Сергей, но Алеша отстранил его руку, поднялся сам и, размазывая по губам кровь, направился в конторку прораба.
— Доносить пошел! — сквозь зубы процедил Женька и выругался.
— Что случилось? — спросил Арон.
— Ничего, — буркнул Женька.
— Ничего не случилось, — подтвердил Крохотуля, хотя он видел, как Женька ударил Алешу, и знал, за что ударил. — Пустяки, натолкнулся случайно на подставленный кулак.
— Опять придирался, что ли? — спросил Сергей.— Не понимаю...
— Хватит! — резко оборвал бригадир.— Забыли, какой сегодня день, что ли?
День был тяжелый. Особенно для бригадира: он пообещал к концу рабочего дня закончить сотый, юбилейный, фундамент. Будет торжество, приедет начальник управления.
Женька носился по строительной площадке. Он то покрикивал, то подбадривал, то так ругался, что даже видавшие виды парни присвистывали от изумления.
Все успели сделать за пятнадцать минут до конца рабочего дня. Женька велел всем быстро вымыться, переодеться и приходить к дяде Косте в контору.
Алеша, злой, насупленный, пристроился на подоконнике. Все делали вид, что ничего не произошло.
Приехал начальник управления, поздоровался с каждым за руку и не сел за стол, а занял стул в углу — так, чтобы всех было видно. Разговаривая, он наклонял голову и угрюмо поглядывал по сторонам, будто выбирал — кого боднуть. Но голос у него был тихий, глуховатый, и слушали его с удовольствием, тем более, что он поздравил бригаду с юбилейным фундаментом, похвалил, что слово сдержали, и объявил благодарность от имени управления.
Потом он сообщил, что бригаде поручается расширить здание подстанции. Это надо сделать поскорей, чтобы подключить электроосвещение в новый жилой квартал.
— Работать придется вручную. С механизмами — только три часа в сутки, ночью. На это время будет специально отключаться действующая линия электропередач. Остальное время — под током. Нужна осторожность, внимание, повышенное чувство ответственности. Мы посоветовались и решили доверить эту работу вам, товарищи...
— Можете не сомневаться! — пообещал Женька, опередив прораба.— Надо? — Сделаем!
Перед уходом начальник управления спросил: у кого есть какие вопросы, замечания, пожелания. Парни молчали. Все казалось ясным и понятным, а если и были вопросы, так их привыкли разрешать на участке. Тут и поспорить можно, и высказаться без стеснения.
— Я бы хотел!..— попросил Женька.— Разрешите?
— Пожалуйста!
И тут Женька, как заправский прокурор, напал на директора завода железобетонных изделий. Когда он вошел, никто не заметил, а когда Женька заговорил о нем, тот подошел к столу и сел на кем-то предложенный стул.
Женька вспомнил об отметках ОТК на бракованных деталях, вспомнил и про бетонные подушки, которыми завод стал частенько наводнять строительную площадку, в то время как другой строительный материал выдается, словно по аптечным рецептам. А сколько дорогих рабочих часов пропадает из-за проклятых простоев?!
Заметив, что начальник управления слушает с интересом, Женька стал еще пуще критиковать директора завода. Сказал, что номер с засылкой бетонных подушек мог сойти ему раз, другой, а на третий — шалишь! Бригада передовая и никому не позволит ставить ей палки в колеса! Пусть товарищ директор не думает, что никто не понимает, почему он штампует дорогостоящие детали! О своем плане радеет? А на других ему начихать? Но как бы товарищ директор не прочихался!
Директор то посмеивался, то одобрительно кивал, то раскрывал рот в недоумении. А Женька грозился взяться и за тех, кто пляшет под указания директора, бригада найдет средство борьбы против всяких махинаций-комбинаций:
— Люди, связанные одним делом, не имеют права не понимать друг друга! — на высокой ноте заключил он.— Представьте, что вы работаете в швейпроме, вас завалили тканью, а нитки прислать забыли! Кому нужна такая роскошная жизнь? — Тут Женька обвел всех прищуренным, хитрым взглядом и добавил — Наша бригада... наш участок... Мы посоветовались и решили. Вызываем завод на соцсоревнование!
Ни на участке, ни в бригаде об этом и разговора не было. Но все парни поняли, что предложение бригадира высказано ко времени, и теперь завод — хочет не хочет — подумает, прежде чем заменять одни строительные материалы другими.
— Молодец, товарищ Шишигин,— похвалил начальник управления.— Настоящий вы молодец!
Алеша громко кашлянул. В наступившей тишине это прозвучало как бы предостережением. Все повернулись к нему, ожидая чего-то. А Женька так посмотрел на него, что если бы взглядом можно было сжигать, то от Алеши осталась бы жалкая горстка пепла.

10
Давно закончился рабочий день, давно бы пора домой. Дома ждет дядю Костю теплая ванна, вкусный обед и свежие газеты. Уже пятнадцать минут десятого, а у прораба в конторе даже свет еще не включался. Так и сидит он в темноте.
Тяжело на душе, тяжело... Пытался объясниться с мальчишками, убедить их, что ничего плохого он в войну не сделал. Но...
Где бы дядя Костя ни жил, ни работал, всегда находился кто-нибудь, презиравший его за прошлое. Одна только Ксения — жена — все понимала, одна только она верила ему до конца... А тут еще неприятности на работе, одна за другой, одна за другой. До праздника — Дня строителя — рукой подать, а с планом дела неважные, без приписки еще не завершенных работ не вытянуть. Выбились из месячного графика, и войти в него пока нет никакой возможности. Всегда месяц начинается хорошо: на каждый день наряд бригаде — получай дневное задание. И к концу смены своими глазами можешь увидеть, что сделано и кем сколько заработано... Так на же тебе! Поломался экскаватор — вовремя не починили. А тут пресловутые бетонные подушки! Завезли лишку, а из-за плит для перекрытий бригада гуляла на простое.
А ведь людям платить надо! Что им, здоровым парням, пятьдесят процентов тарифной ставки за простои? Вот и приходится прорабу хитрить, ловчить: то у постройкома просить разрешения на сверхурочные часы, то грешить припиской, то воскресные дни прихватывать. Куда денешься?
Организация труда на участке, конечно, никудышная. А как ее наладишь, если от тебя не зависит ни ремонт механизмов, ни поставка материалов?
А сколько на участке прогульщиков? Особенно в дни зарплаты. Пьют один день, а опохмеляются три, а то и больше, в зависимости от аппетита. Бригадиры покрывают прогульщиков, а прораб, хоть и видит все, делает вид, что не видит. Выгонишь, где взять замену? Мало рабочих рук, ой, как мало! И вот пришлось-таки уволить хорошего парня, Алексея Хатунцева. Выгнали «по собственному» желанию да еще и зуб выбили. Он не сказал, кто ему выбил зуб, но догадаться нетрудно.
Алексей пришел и заявил, что Шишигин сплошь уложил фундаментные блоки и опять не оставил отверстий для водопровода. Спешили закончить к приезду начальства. Алексей требовал, чтобы немедленно переделали, и поплатился зубом.
Не первый раз Шишигин исправлял ошибку после того, как сдаст работу. Потом — это значило пробивать отверстия в бетоне при помощи компрессора бурильным молотком.
— Так ведь фундамент ослабляется! — выходил из себя Алексей. Конечно, у Женьки была на руках схема раскладки блоков, мог бы проследить. Но не ко времени завел Алексей этот разговор, не ко времени. На пятницу было намечено общее участковое собрание. Приедут представители управления и постройкома, разговор пойдет не только о выполнении участком квартального плана, но и о классном месте бригады Шишигина в соревновании.
— Ладно, после разберемся,— сказал Алексею дядя Костя.— Сейчас не в наших интересах ворошить такое.
Бородатый мальчишка! Как он взбеленился!
— Как это не в наших? Вы что, Шишигина не знаете? Зачем же тянете его в передовики? Какая же мы передовая бригада, если у нас один Кузя Дудкин чего стоит? А сам бригадир? Душонка у него мелкая!..
— Плевать мне на его душу! — вырвалось у прораба.— Душа, что ли, план выполняет?
Сказал и как будто бензину плеснул в огонь.
— Вам действительно на все плевать,— согласился Алексей.— Только я затем и пришел, чтобы предупредить вас: если вы не выступите на собрании и всего не скажете, я сам скажу.
Дядя Костя рассердился:
— Чего ты под ногами мешаешься? Ты, что ли, заменишь Женьку? Кишка тонка! Сам знаешь, какой он бригадир! Гремит по всему городу.
Алексей стоял на своем.
— Мое дело предупредить по-хорошему, честно, а на собрании — я знаю, что сказать.
Дядя Костя понимал, что правда на Алешиной стороне. Водятся за Шишигиным грязные делишки, был случай, когда даже он продал налево доски от разобранной опалубки. Продал и пустил деньги на пропой бригаде. Конечно, за него горой стоят. Работает, подлец, хорошо, безотказно. Надо, и во вторую смену, попросишь,— выйдет. Со временем никогда не посчитается, да и командовать умеет, парни слушаются его.
Про него в строительной газете очерки пишут. Корреспондент опять недавно был на участке.
А как Женька Шишигин распинался перед ним!..
«Нам доверили расширить подстанцию. Труд этот нелегкий, круглые сутки вкалываем вручную, как при царе Горохе. С механизмами — только три часа. Наша задача — дать новоселам свет. Это — в наших руках. Нужна подстанция? Дадим подстанцию! Надо временно забыть об отдыхе и развлечениях? Забудем! Мы живем не для себя, мы — для людей, для счастья тех, кто живет с нами рядом. Твое мое — отжило свой век, все наше, братское, общее. Я заверяю: мы не подкачаем...»
Дядя Костя не стал вызывать Женьку после разговора с Алексеем, но Женька пришел сам и привел с собой всю бригаду.
— Или я, или Хатунцев! — с порога крикнул он.— Тесно нам в одной бригаде! С ребятами я уже договорился: не нужен нам такой... Хочет, пусть уйдет по-хорошему, по собственному желанию.
Алексей сперва обмяк, но потом взял себя в руки.
— Хорошо, я уйду,— почти совсем спокойно сказал он.— Я все равно ушел бы... Противно с вами: каждый по себе, каждый для себя, дальше своего носа ничего не видите. Если бы каждый из вас не проходил мимо подлости, всем жилось бы в сто раз лучше!.. А ты, Женька, фундаменты возводишь, а своего фундамента у тебя нет: на болоте держишься...
Женька поперхнулся каким-то словом, а остальные и рта не раскрыли. Алексей ушел.
«Жалко парня: хороший, хотя и горяч больно. Но что он по сравнению с Шишигиным? Сырой материал! За такого бригадира, как Женька, каждый руками и ногами стоять будет... И что мне за дело до всяких тонкостей? Был бы план, остальное приложится», — сам себя успокаивал дядя Костя.
Это показалось ему настолько убедительным, что он облегченно вздохнул и встал. Стоило терзать себя, искать выход, если выход найден: уедет Алексей Хатунцев — и дело с концом. Главное сейчас — во что бы то ни стало сделать план. А Алексей — он еще молодой, потолкается, оботрется среди людей и перестанет кулаками размахивать после драки.
Закрывая за собой двери конторки, дядя Костя даже что-то замурлыкал себе под нос.

11
Жара не спадала. Вокруг ни души, даже тени спрятались от жары.
Стояла умиротворенная тишина, только свои шаги отдавались у Нади в висках, да назойливо повизгивала у Алеши чемоданная ручка.
Надя шла за мужем по тропинке, отшлифованной ногами добела. Тепло нагретой земли ощущалось сквозь подошвы босоножек. Рядом, по шоссе, залитом душным гудроном, шурша колесами, проскакивали машины. И каждый раз у Нади что-то переворачивалось внутри, и во рту становилось противно. Она не могла теперь выносить запах отработанного бензина. Но когда Алеша оглядывался и спрашивающе смотрел на  нее, она улыбалась. I
У Алеши странная, вздрагивающая походка: он, казалось, не переставлял ноги, а отрывал их от земли. Никогда раньше он так не ходил. И сутулиться стал, что ли?
Капроновая сумка с едой врезалась Наде в ладонь, рука онемела. Но Надя же сама уговорила Алешу идти на вокзал пешком в этакую жару. А в автобусе разве ей было бы легче? Ее часто тошнило, кружилась голова, хотелось лежать, не двигаясь. «Старушечьи желания!» — подумала она.
Нет, она не жаловалась: Алеше и без ее жалоб несладко. Как Надя ненавидела Женьку Шишигина! И за Алешу ненавидела, и за Тасю. Тася как-то говорила: «Такая я хохотушка была — на пятачке вертелась, все считали меня легкомысленной; вот я и взялась за свой характер...»
Женька ей нравился, она все рассказала ему о себе: как был у нее парень, как чуть не поженились. Тася, поверив жениху, осталась у него ночевать до свадьбы. А он потом сказал: «Я тебя проверял. Если ты со мной такая доступная, то с каждым можешь...» На том и кончилась любовь. Но Женька ничего не понял и поступил не лучше, чем тот «жених». Тася даже поцеловать себя не позволила, а он про нее гадости рассказывал.
И как Женька с Алешей поступил?.. Получается, что хороший человек наказан, а подлец процветает. Разве правда на стороне Женьки?
Надя о себе думала меньше всего, хотя ей никак не хотелось расставаться с девочками, с Тасей. А как плакала добрая тетя Груша!.. Тревожно было Наде за Алешу: чересчур он прямой, резкий. Выходит, надо приспосабливаться, ловчить, поддакивать? Разве Алеша сможет стать таким? А что, если там, куда они поедут, тоже найдется подобный Женьке Шишигину? Тогда что делать? Снова уезжать? А куда? Алеша ни за что не вернется сейчас к матери. Упрямый, как и Варвара Степановна.
Они подошли к вокзалу. Старое здание, длинное и узкое, казалось дровяным сараем, рядом с новым, сплошь застекленным, с легким крылатым навесом. В тени деревьев сидели люди с вещами. Пахло яблоками и дынями. У старика, сидевшего на толстом мешке, висело на шее ожерелье из красного перца. Рядом с ним парень наигрывал на гитаре и пел, сопровождая свое пение ужимками и притопыванием. Возле него пританцовывали две обнявшиеся девушки с оголенными спинами. И Надя вдруг подумала, что и для них, этих веселых девушек, настанет такое время, когда не захочется ни танцевать, ни двигаться, что запах бензина или еще чего-то подобного будет мучить их.
Алеша, повернувшись к ней, улыбнулся: держись, мол.
Надю удивила толпа на перроне: казалось, если сама никуда не едешь, то и люди дома сидят. А все куда-то едут, едут, спешат, спешат. Едут и днем и ночью, без выходных и праздничных дней. Едут старые и малые, и больные, и здоровые, будто не сидится им на одном месте. Катится поезд по рельсам, как и сама жизнь, задержится где-то на очередной станции, чтобы выпустить кого-то или подобрать, и снова дальше и дальше, без начала и конца...
Подошел поезд. Перрон ожил. Люди забегали, отыскивая свои вагоны. Надя схватила Алешу за рукав.
— Это же не наш поезд, наш вечером...
Люди толкали их и не извинялись, да и смешно было бы извиняться в такой суетне и суматохе: времени у каждого в обрез. Кто-то звал «Катьку-паразитку», кто-то плакал навзрыд. Промчалась, жужжа, почтовая тележка, доверху загруженная посылками. Хлопнулась о цемент литровая бутылка с молоком, и все обходили растекающуюся белую лужу, а зеленоватое горлышко бутылки косо торчало в луже, как разинутый рыбий рот.
Голоса, топот — все смешалось в каком-то негромком встревоженном гуле. Наде снова стало плохо, она с трудом держалась на ногах, ей казалось, что если она сделает шаг, то сразу упадет. Поэтому она и стояла неподвижно на солнцепеке в душном воздухе. Казалось, можно было руками потрогать этот воздух, оттолкнуть от себя, как тяжелое, ненужное покрывало.
— Хочу домой, к маме,— сказала Надя, вцепившись Алеше в рукав.
— Пойдем в тень, — спохватился Алеша.— Там поговорим. Надя, всхлипнув, покорно потащилась за ним.
Алеша поставил вещи возле широкой скамейки, на ней, охая и спеша, возилась с чемоданом молодая женщина в войлочной шляпе. Переполненный, он никак не закрывался. Это злило хозяйку, и она то пинала чемодан, то хлопала ладонями по крышке, то уминала вещи кулаками, будто месила тесто. Алеша подошел к ней, молча вынул из чемодана клетчатый сверток, и крышка спокойно закрылась.
— А куда я костюм дену? — совсем растерялась женщина.
Алеша молча засунул клетчатый сверток в авоську, где желтели две маленькие, ароматные дыни.
Молодая женщина посмотрела на Алешину бороду и сказала:
— Спасибо, папаша. Жарища! Устала безбожно...— И снова уставилась на бороду.
Надя привыкла, что на Алешу оглядываются, а как-то в магазине один человек подошел к нему и сказал: «Куба — да, янки — нет!» Алеша сел рядом с Надей, обнял ее.
— Ты хочешь домой, так? Я понимаю, золотко... Но что это будет за жизнь? Разве ты не знаешь мою маму? Потерпи, пожалуйста, устроимся не хуже, чем здесь. Главное — мы вместе...
— А ты меня не бросишь? — сквозь слезы спросила Надя: ей это удалось сказать почти шутя.
— Да что ты! — в тон ей воскликнул Алеша.— Да я тебя на двести мятных пряников не променяю!..
Надя положила голову Алеше на плечо, закрыла глаза, и перед ней возникла проселочная дорога. Надя неловко сидит на велосипеде, Алеша учит ее кататься. Она спокойно едет, если Алеша держит велосипед. Но вот она оторвалась от Алеши и с разгона врезалась в телеграфный столб. Как Алеша тогда испугался! Догнал ее, поднял, вытер платком ссадину на ноге. Потом неожиданно наклонился и поцеловал больное место. И оба они смутились: это был первый поцелуй...
К вокзалу подкатило такси. Из машины выскочили суматошные парни в белых рубашках и помчались по залам, ища кого-то.
— Смотри, это, кажется, Арон, — сказала Надя. — И Крохотуля...
— Показалось,— неуверенно возразил Алеша. Но вскочил с места.— Погоди, я сейчас...
Она попыталась удержать его.
— Не ходи. Не надо.
— Не бойся, ничего со мной не случится.
— Стихи сочиняет? — спросила Надю женщина в войлочной шляпе, когда Алеша ушел.— Я сразу догадалась. По бороде...
Надя не ответила. Она боялась за Алешу.
«Что им от нас надо? А что, если нападут на Алешу? Может быть, у них ножи... Они же как сумасшедшие подъехали!»
Больное Надино воображение рисовало картину — одну страшнее другой. Она больше не могла оставаться в неведении и, попросив женщину в войлочной шляпе присмотреть за вещами, решила идти на выручку. Но не успела сделать несколько шагов, как увидела Алешу в окружении Крохотули, Сережи и Арона. Они весело переговаривались. У Нади отлегло от сердца.
— Никуда мы не едем! — издали крикнул Алеша.— Свадебного путешествия не будет!..
12
В ящике что-то белело.
И, как всегда, у Варвары Степановны закололо в сердце. Приложила руки к груди: письмо. От Алексея. Кто же еще напишет? Никого у нее нет, кроме Алексея. Хорошо хоть писать письма матери ему не запретили...
Достала конверт в полосатой красно-синей рамке и забоялась: вдруг с Алексеем что-нибудь... Никогда не слал письма самолетом. Может, беда какая?
Варвара Степановна читала письма сына только вечерами. Управится по дому, завесит окна, да поплотнее, чтобы соседи, чего доброго, не подглядели, засветит настольную лампочку — зеленый гриб — и празднует над письмами сына. Короткими были письма, скупыми и схожими, будто их загодя заготовили на весь год, а в положенное время по одному несли на почту: «Живы, здоровы, работаем. Живем дружно».
Вот она тебе, мать, благодарность детей! Доживай свой век в одиночестве! А  добра накопила — полон погреб. И капуста квашеная, и грибки, и варенья-соленья разные. А сколько компотов да салатов собственноручно в консервных банках закатала? Сала целый ящик в соли томится. Вишневая настойка в десятилитровой бутыли крепнет. Для себя, что ли, припасала?
Вымыла руки, завесила окна — и за стол. Отрезала ножницами тоненькую полосочку, осторожно, чтоб письмо не повредить, и вытащила листок,
Раз перечитала, другой, третий, четвертый... Не зря самолетом отправлено письмо: Надежда родила, внучку Варькой назвали... Хитрющие!
И тут же забеспокоилась: получили соседи такое письмо, или ей первой дети открылись?
Глянула на часы. Лидия обычно в это время по хозяйству хлопотала. Накинула Варвара Степановна на плечи шаль — Федоров подарок — и вышла во двор. За стенкой как раз Лидия загремела ведрами. Варвара Степановна, будто невзначай оступилась, охнула погромче и оперлась на забор.
— Ты чего? — спросила Лидия.— Ушиблась?
— Ногу маленько подвернула.
— Помочь, может?
— Не надо. Справлюсь.
— Дети что пишут? — поинтересовалась Лидия. Варвара Степановна насторожилась:
— Будто тебе не пишут! Лидия вздохнула:
— Давненько ничего нет.
Варвара Степановна всплеснула руками:
— А на плите-то у меня молоко забыто!
Никакого молока на плите не было. Просто не о чем стало говорить с Лидией. «Ага!.. Значит, им не сообщили?.. А Варькой назвали!.. А?.. Варькой ведь!..»
Ночью Варваре Степановне приснилось, будто Лидия с Василием забрали к себе внучку и назвали Лидией.
Варвара Степановна проснулась и больше не могла уснуть. Тяжко одной жить...
Только под утро вроде забылась, но вдруг стало мерещиться, что Надежда заморила Варьку. Умеет она, что ли, с дитем? А кто подскажет, кто научит, если матери нет рядом? Алешка, что ли? Все они, отцы, одинаковые: пришел с работы, поел, да на боковую с газеткой в руке.
А что, если ее обманули? Что, если никакой внучки и в помине нет? Посчитала на пальцах: по закону все правильно, все вовремя. И решила круто: «Поеду сама, увижу, узнаю».
На работе слова поперек не сказали. Раз нужна человеку неделя за свой счет, дали без разговору. И не стали расспрашивать, куда да зачем? Знают, что не из тех Варвара Степановна, что ничего на языке не удержится.
Заперла двери на висячий замок, к калитке со стороны улицы камень привалила и отправилась на вокзал. А чтобы никто не догадался, что уезжает, не взяла даже чемоданчика. Гостинцы — банку варенья, банку грибков да кусок сала завернула в ситцевую тряпицу, сверху газетой обмотала, потом сунула в полиэтиленовый мешочек — и под шаль.
Проходила мимо двора Лидии и Василия не спеша, будто прогуливалась, даже приостановилась на минуту, грязь с подошвы ботинка отковыряла щепкой. Тут делое такое: поспешишь — догадаются!
И все же им про Варьку не написали!
Варвара Степановна свернула с Первомайской улицы и пошла уже быстрей, наискосок, мимо старого фонтана.
По вечерам к фонтану собирается молодежь потанцевать да языки почесать. Алешка с Надеждой тоже сюда бегали...
На вокзале билетная кассирша сказала, что в общем вагоне места есть только на верхние полки, но можно взять в купейном...
— На что он мне сдался? — возмутилась Варвара Степановна.— Давай верхнее место!
В вагоне ей услужливо отдал нижнюю полку парень с длинными волосами.
— Ты, что, в духовной семинарии? — полюбопытствовала она.
— И не думал.
— А волосы тогда зачем?
Парень не ответил, забрался на верхнюю полку и поднес к носу книжку.
Варваре Степановне спать не хотелось, и она долго наблюдала за игравшими в домино. Сидящий с ней рядом, так хлопал костяшками по крышке чемодана, что та прогибалась. А другой, что напротив, переживал очень, все отражалось на его лысой голове: выигрывал — лысина бледнела, проигрывал — лысина розовела.
Женщина, что ехала с мальчонкой, которому было не больше годика, заявила, что пора спать.
— Можно,— дружно согласились игроки.
Варвара Степановна, отодвинув занавеску, посмотрела в окно. Но ничего там не увидела: только летят по ночи редкие огоньки. И как хорошо, что ты не среди этих огоньков, а в тепле, среди людей, и едешь не куда глаза глядят, а к сыну, к внучке.
Когда женщина с мальчонкой устроились на своей полке, Варвара Степановна постелила и себе. Паренек с длинными волосами спал. Его рука неловко откинулась и покачивалась ладонью вверх, будто просила: «Дай, дай, дай!..»
Варвара Степановна хотела поднять ему руку, положить удобнее, но, увидев выше кисти татуировку, придвинулась ближе глазами и разобрала слова: «Нет в жизни счастья».
Перевела взгляд на спокойное, курносое лицо паренька и усмехнулась. Скоро в вагоне стало тихо, только поскрипывала распахнутая дверца фонаря над проходом. Мягко стучали колеса. Женщина, что расположилась напротив Варвары Степановны, подставила мальчонке стеклянную баночку и ласково уговаривала:
— Ну, ну, детка, ну!.. Тоненько зажурчала струйка.
— А я к внучке еду,— сказала Варвара Степановна.
Женщина не отозвалась. Может, не расслышала, а может, ничего особенного не увидела в том, что пожилой человек едет к внучке. Она уложила мальчишку и стала убаюкивать его, напевая что-то.
Варвара Степановна силилась вспомнить: какую же песню она пела для маленького Алеши?
Вспомнила и потихоньку затянула:

Баю-баюшки-баю.
Колотушек надаю,
Колотушек двадцать пять,
Будет Алеша... Будет Варя
крепко спать!