1968 №3

1

— Здравствуйте, тетя... мама, — сказала Надя и ступила в комнату, как в воду.
Варвара Степановна не ответила. Она долго вытирала о фартук руки, задевая карман с шуршащей бумагой, потом, словно вспомнив что-то, быстро сунула руки в таз, доверху наполненный мыльной водой.
Вошел и Алексей с чужим чемоданом, с полосатым узлом: тащит его по полу, видать, тяжелый. У сына виноватое лицо и лоб в испарине. А на дворе не лето...
— Мама, это Надя.
Будто мать ослепла и не видит, кто стоит перед ней!
— Мы расписались, мама...
И это не новость: в поселке каждый знал о каждом больше, чем о самом себе.
Расписались-таки! До последней минуты Варвару Степановну не покидала надежда: вдруг да одумается сын, поймет, что нельзя идти матери наперекор. Если б другую невестку в дом привел, слова бы не сказала, на руках бы ее носила, босой ногой на пол стать не позволила бы. А как на эту смотреть, да еще жить в одном доме?
Когда на прошлой неделе Алешка заикнулся о свадьбе, зашлось у Варвары Степановны сердце. Так заколотилось бедное, что больно стало.
— Не быть по-твоему! — твердо сказала она.
— Быть! — сказал сын.
— Нет! Или я, или она!
— И ты, и она.
Поженились! Лучше вовсе не иметь детей, чем дожить до такого.
Варвара Степановна помахала пальцами, стряхивая мыльную пену, сняла с табуретки таз, поставила на пол. В пояснице так кольнуло, что еле разогнулась. Но не охнула. Провела ладонью по влажной табуретке — шершавой, с трещиной на середине. Нет Федора, некому новую крышку набить.
Села. А руки-то куда девать? Кажется, первый раз в жизни рукам нечего делать, и лежат они неподвижно на коленях, расписанные жилистыми узорами.
Алексей и Надежда склонились над раскрытым чемоданом, голова к голове. У сына будто буря по рыжине прошлась, а тут еще борода! Да хоть бы черная, а то медь медью, чем не поп? У Надежды — прядка к прядке, каждый волосок в толстенную косу забран, хорошо, хоть под моду не оболванена. Платье натянулось на лопатках, как на распялке,— в чем только душа держится! А, вишь, окрутила Алексея. Точь-в-точь как в свое время ее мать, Лидия, окрутила Василия. Порода у них, что ли, такая медовая?
Двадцать три года тому назад вошла через эту дверь, в эту же самую комнату, в жизнь Варвары Степановны, приехавшая в гости к соседям густокосая Лидия. Заглянула незванная, вся в радости, будто в солнце, а потом и увела Василия, Варвариного жениха...
Взвизгнула дверца шкафа.
— Здесь платья можно развесить,— сказал Алексей.— Места хватит.
— Аха!..— Надежда будто в счастье задыхается. Глазам бы не видеть, ушам бы не слышать!..
Растревожилась, разболелась старая рана. Если б можно было выключить неприятные воспоминания, как электрический свет: нажал на кнопку — и все в темноте.
Ушел тогда Василий за Лидией, забыл, что Варваре в вечной любви клялся, что уже о свадьбе было говорено. Все позабыл, как только поманила его Лидия своей мелкозубой, змеиной улыбкой.
Не прошло тогда и недели, как Василий с Лидией справляли свадьбу. Да только не одна свадьба справлялась в тот день на Первомайской улице. Как узнала Варвара, что Василий с Лидией в воскресенье собираются в загс, сама пошла к Федору Хатунцеву и сама напросилась: «Хочешь, пойду за тебя?»
Федор ошалел от радости, он и надеяться, не смел. Только заведет, бывало, разговор о своих сердечных чувствах, как Варвара его — на смех. Сам понимал, что не пара они. Варвара высокая, статная, а он рядом — пенек с березкой, невзрачный, а тут еще нос одно название: нашлепка и две дырки. Зато музыкант Федор был первостатейный! Как возьмет баян, да как заиграет что-то свое, неслыханное, так не одна Варвара, бывало, слезу утрет.
— Хочешь, пойду за тебя? — повторила Варвара. Федор знал про измену Василия и все понял.
— Может, на Енисей подадимся? Брат у меня там бакенщиком. Варвара вскинула голову:
— Тут родилась, тут и помру.
А как пела, как плясала она на своей свадьбе! Соседи диву давались: «Быстро Варька переключила свое сердце. Вот ветрогонка!»
Ни в чем не хотела уступить Варвара Степановна своему прежнему жениху Василию. Выкрасит он ставни в голубой цвет, на другой день выкрашены ставни и у Варвары, тоже в голубой, да только с белыми зубцами. Люди идут — останавливаются: нравится. Пристроил Василий веранду, появилась веранда и у Варвары, да только немного пошире, посветлее. И колодцы во дворах поставили, и дорожки цементные от калитки до крылец провели, и фруктовые деревья понасажали. Соревновались соседи, да только горькое это было соревнование... От воспоминаний Варвара Степановна даже застонала.
— Ты чего, мама?
Она почувствовала тепло сыновней руки, но резко дернула плечом, стряхнула руку:
— Ничего, голова болит...
— У меня тройчатка есть,— с готовностью откликнулась Надежда.
— Обойдемся как-нибудь без посторонних...
Невестка всхлипнула, а сын сказал, будто в комнате были глухие:
— Устраивайся, Надюша, не обращай внимания, теперь это и твой дом... Теперь ты Хатунцева.
«Рано бы еще меня хоронить, рано!.. И не здесь ее дом. Ее дом с другой стороны, за забором, провалиться бы той половине в тартарары!»
Родители Надежды — Василий и Лидия — жили стена в стену: когда-то старики купили дом на две семьи, перегородили участок, сделали двое ворот, два двора. Старики жили дружно, а вот молодые... Будто никогда знакомыми не были, обходили друг дружку стороной и своим детям водиться не разрешали. Да куда там! Не веревками же их привязывать. Сколько раз матери растаскивали игравших детей, сколько реву было, от людей стыдно. Но ни подзатыльники, ни бранные слова не действовали. Чуть отвернешься — а Надежда с Алешкой. У нее в руках кусок пирога, что Алешке был даден, или, наоборот, Алешка сосет конфету или бублик: Надежда угостила.
Стали ходить в школу — водой не разольешь. Удерут куда-нибудь с книжками, попробуй найти. А уроки вовремя делались, не придерешься. В школе их дразнили женихом и невестой. Да все как горох об стенку!
Варвара Степановна только и надеялась, что на время да еще на армию. А вышло, что трехлетняя армейская разлука сомкнула их дороги...
Варвара Степановна безучастно смотрела, как на полках и в шкафу рядом с ее простынями легли чужие простыни, как отдовинули к стенке ее шелковое черное платье, что надевалось только по праздникам, и повесили оборчатые, пестрые, надушенные платья. На комоде разместились баночки-скляночки, тут же голубела круглая, как печать, расческа.
— А это вам...
Отдать в руки Надежда не посмела — раскинула на подушке кремовый шерстяной платок с цветами по углам. Такой платок и невесте подарить не стыдно. Да только не нужен он Варваре Степановне, не нуждается она в подарках. Отвернулась к стене.
— Ничего, Надюша, ничего,— вздыхая, успокаивал Алексей. Вздохнула и Надежда.
— Зачем вы так?.. Что я вам плохого сделала?
Ага, первая не утерпела, раскрыла рот! Василий тоже первым пошел было на мир, остановил как-то, дорогу загородил:
— Не имей на меня сердца, Варя. И Лидию не вини. Любовь у нас...
— Чего столбом стал? Давай проходи! — сказала тогда Варвара Степановна и ушла, до боли в суставах распрямляя плечи.
Убежала бы, уехала куда глаза глядят, да куда денешься из своего гнезда? Тут и дом, и огород, и сад. В каждой кочке земли свой пот и свои слезы.
— Если б отец был жив,— упрекнул ее Алексей,— разве позволил бы такое?...
— Не он тут хозяин! — зашумела Варвара Степановна.— У него всего-то своего было: баян да кальсоны в заплатах!
Хороший был человек Федор, ничего не скажешь. Да ведь и она платила ему добром за добро. Бывало, муж чихнуть не успеет, как она ему «Бывай, здоров!» кричит.
И все же Федор боялся поднять на нее глаза, вспугнуть боялся, думал, что видится ему во сне семейная жизнь. А сам расцвел весь, поправился и даже как будто ростом повыше стал. Надо было, чтоб Алешка в отца угодил, пускай бы тогда увидел, как Надежда нос от него отворотила!
Алексей высок, статен, к спине хоть доску прикладывай, да и лицом ничего, только больно рыж и патлат. Беда! Федор говорил, что его дед таким был, почему их по-уличному Пожаркиными звали.
Один раз Федор осмелился откровенно поговорить с женой:
— Не люб я тебе, Варюша, знаю, тяжело тебе, голубка...
— Молчи, Федя, молчи,— горячо зашептала Варвара Степановна.— Нет у меня на свете человека роднее тебя, молчи, Федя...
А иногда глаза ее зеленели от ненависти:
— Пропади ты пропадом, ирод постылый! Растоптал ты душу мою!
Федор, понурившись, уходил в сад, но не успевал выкурить папиросу, как жена звала его к столу, подкладывала лучшие куски, виновато заглядывала в глаза:
— Прости меня, дуру бестолковую...
Когда Федор, обласканный, засыпал, Варвара тихонько вставала, выходила во двор и долго стояла там, с тоской глядя на огонек в соседнем окне.
В прошлом году Варвара Степановна мужа похоронила. Уехал Федор в райцентр по колхозным делам, стало ему там нехорошо с сердцем, упал...
— Мама, пойдем с нами,— позвал Алексей.— Дядя Василий и тетя Лидия просили... Соседей позвали, посидим, как люди, как положено, раз свадьбу не сделали...
Варвара Степановна медленным взглядом обвела комнату. Возле комода стоял чужой чемодан, на столе — чужая скатерть с острыми складками от утюга, видать, сто лет лежала, дожидалась своего часа, чтоб на чужом столе покрасоваться! У кровати приткнулся полосатый узел, будто человек пригорюнился.
И как будто не жила Варвара Степановна в этой комнате многие годы, будто только что вошла сюда, никому не нужная, лишняя, и словно кто-то другой сказал ее ослабшим голосом:
— Идите. Я потом.
Как только дверь за молодыми закрылась, Варвара Степановна стала собираться. Куда денешься? Достала черное платье, пускай не думают, что она пришла с радостью! Повязала платок, накинула пальто и вышла на улицу.
Мартовский снег слепил глаза, как солнце. Над редкими проталинами, выпуклыми и влажными, издали похожими на муравьиные кучи, курился легкий, чуть приметный пар. Пальто вдруг стало тяжелым, и Варвара Степановна принялась расстегивать пуговицы, с трудом выталкивая их через узкие петли. Вот что значит купить вещь без примерки. Алексей по пути домой из армии купил ей это пальто.
Послышался паровозный гудок, жалобный и протяжный. Варвара Степановна вдруг затревожилась: «Куда я собралась? Зачем? Чтоб осмеяли?»
Повернула назад в дом, разделась и стала собираться в дорогу. Все равно здесь житья не будет. Достала из-за зеркала давнишнее письмо Федорова брата, бакенщика с Енисея, сунула его в паспорт. Вытащила из сундука большой темно-зеленый платок с редкими светлыми разводами. Мужнин подарок. Расстелила его на кровати. Повертела в руках теплые ботинки, еще ни разу не надеванные, магазином пахнут — их сын привез. Как только он ухитрялся в армии денег накопить, разве что не тратил те, что она посылала? Сунула в ботинки по чулку, чтоб кожа не смялась, привязала один к другому шнурком — не потеряются! Положила ботинки на расстеленный платок, затем — два платьишка, юбчонку, белую кофточку, а сверху — паспорт с письмом Федорова брата.
Глянула Варвара Степановна на портрет мужа — не оставлять же! Федор смотрел на нее, как в жизни: ласково и виновато. Фотограф переснял его с паспортной карточки и подрисовал белую рубашку с галстуком.
Подсунула пальцы под портрет — не снимается. Крепко прибит. Поставила табуретку, взобралась на нее, подергала рамку, потом заглянула: шляпка гвоздя больше, чем петелька на рамке. Крепко вцепился Федор в стенку родного дома, не хочется ему, видать, никуда.
Варвара Степановна слезла с табуретки, постояла, задумавшись, перед мужниным портретом. Смахнула слезу. Потом мотнула головой, будто стряхнула с себя что-то тяжелое, и стала бросать в чемодан Надежды ее платья, простыни, наглаженную скатерть, а за ней баночки-скляночки и голубую расческу, похожую на печать.
Чемодан не закрывался, тогда Варвара Степановна сняла веревку, что висела над плитой — добрая еще веревка, в любом хозяйстве могла пригодиться — и перевязала чемодан. А - потом взялась за Алешкины вещи. Не прошло и пятнадцати минут, как она уже выставила на крыльцо два чемодана. Следом за ними полетел полосатый узел. Хотела вынести и мужнин баян, да вовремя одумалась. Скрутила дулю, сунула ее соседнему двору:
— Вот тебе, получай, и скатертью дорога!
Сгорбившись, она вошла в дом, заперлась на крючок, опустилась на колени возле кровати. И, сунув голову в мягкий бок перины, той самой перины, что еще для Василия готовилась, горько заплакала...

2
— Ух, и глазищи! — восхитился он.— Куда путь держите, русалочка? Она ответила голосом диктора:
— По месту жительства — на дно реки.
— Откуда вы взялись, красивая? Да я такую и во сне не видал! Неужто, как звездочка, с неба упали?
— Жалко, что не вам на голову.
— Именно на мою!
Девушка выскочила под дождь. Быстрый стук ее каблучков мгновенно утонул в шелесте дождя.
Женька спрятал газету, достал из пачки вялую папиросу, сунул в рот. Табак попал на язык, а сплюнуть неудобно — кругом люди. Морщась, проглотил горькую слюну, наклонился над зажженной спичкой. Тяжелая капля ударила по шее. Он отодвинулся. И тут же его место занял вбежавший бородач в колпаке из газеты. Капли отрывисто зашлепали по бумаге. Женька поднял голову: откуда в арке дыра? Просвета никакого, а капает.
— Эх, сейчас бы стаканчик перцовки и душевно пропотеть! — засмеялся он, подмигивая бородатому парню. Ну и волос же наросло у этого рыжего! И лицо в золотой оправе. Подсолнух, да и только! Приезжий, видать.
Струи дождя разбивались об асфальт, брызги подпрыгивали высоко, и Женьке подумалось, что эта водяная свистопляска протянется сутки, если не больше. Он уже хотел было уйти — наплевать на дождь, не сахарный,— но его задержал устремленный на него изучающий взгляд рыжего бородача. Чуть склонив голову, он смотрел на Женьку так, будто собирался в чем-то уличить его.
— Фотографируешь меня, что ли? Может, улыбочку сделать?
— Зачем? Улыбка у тебя на лице постоянна, как нос.
— Сказанул! Да ну тебя! — Женька потерял охоту разговаривать с этим типом, а тем более оставаться с ним под одной крышей. «Улыбка постоянна, как нос!..» Глупее не придумаешь.
Он съежился и шагнул на тротуар. Холодная струйка, попав за воротник, поползла по спине. Женька пошевелил лопатками. Говорила мать: «Возьми плащ!» — отказался, а теперь вымок, как подзаборный пес.
Дождь утихал, тучи кое-где расползлись, появились голубые просветы. И сквозь эти просветы солнце ударило в землю множеством мягких, лучистых прожекторов.
— Красота какая!..— восхитился, догоняя Женьку, бородатый парень.— Кажется, раскинь руки — и тут же взлетишь.
— Без перышка не выйдет,— сострил Женька.
— Эх, ты! — только и сказал парень. А потом спросил: — Кто это тебя под пуделя обкарнал?
Женька потрогал свою голову:
— Причем тут пудель? Обыкновенный ежик.
— Со стороны-то видней!
— Верно, И мне со стороны видней, что ты на подсолнух похож. Свеженький. Только с грядки.
Парень спокойно шагал рядом с Женькой. Несмотря на чрезмерную рыжесть и «заросли» на лице, он был красив: карие глаза, прямой нос, в меру выпуклые губы, только лицо белое, как у девчонок, да веснушки. Но зато рост что надо. Рост для мужчины, по мнению Женьки, немаловажная деталь.
Он искоса наблюдал за своим попутчиком. С какой стати увязалась за ним «борода»? Не утерпел, спросил:
— Слышь, Подсолнух, ты не знаком с той... русалкой?
— Не имею привычки приставать к девушкам.
— Только давай без «брешешь». Ко мне же ты прилип, как смола к подметке?
— Я бы мог о тебе сказать то же самое.
— Выходит, нам по пути?
— Увидим.— Помолчав, рыжий вдруг сказал: — А ты мне нравишься: задиристый...
Женька захохотал так, что старик с авоськой, полной зеленого лука, остановился и, приглядываясь, поднял на лоб очки.
— Ха, удивил! Я многим нравлюсь. А вот ты мне что-то не очень.
— Спасибо за откровенность.
— Рад услужить.
Они вошли в квартал новой застройки. К желтым домам-близнецам прижимались асфальтированные дорожки. Всюду красовались кучи строительного мусора и разной домашней рухляди. Тут были и ржавые ведра, и тряпки, и бумага, заляпанная краской. Из дождевых озер, будто хвастаясь блеском, выглядывали консервные банки.
— Почему все фальшивое так сверкает? — как бы вслух подумал бородатый.
Женька нахмурился:
— Этого больше не будет.
— Ты о чем?
— Мусорных куч во дворах не будет. Пока территорию не приведем в порядок, не будем сдавать дома. А то как в Венеции: хочешь не хочешь, а плавай.
— Ты, видать, строитель?
— Он самый. А ты?
— Пока никто. До армии немного работал, в вуз хотел — не вышло. Сейчас работу ищу. Все равно какую.
— Работать — лишь бы не работать? — ухмыльнулся Женька.
— На стройке люди, наверно, нужны?
— Угадал. Советую тебе пойти в бригаду Шишигина.
— А кто он такой, Шишигин?
— Э, да ты, видать, газет не читаешь, радио не слушаешь, телевизор не смотришь!
— Я же сказал, что только приехал. С матерью не поладили. Она не хотела, чтобы я женился.
— А моя никак не заставит меня! Что я, дурак — руки связывать? На что мне такая роскошная жизнь?
— Мать выставила за порог наши вещи. Пришлось чемодан — в одну руку, жену — в другую, и — куда глаза глядят.
— А моей мамаше только крылышки пришей — ангел. В розовых очках живет. Из-за жалости замуж за слепого пошла...
Минуту спустя Женька заявил:
— Беру тебя к себе. Не пожалеешь. Наша бригада лучшая во всем городе. Мы фундаменты монтируем.
— А я сумею?
— Захочешь — сумеешь.
— Согласен.
— Тогда давай знакомиться. Я и есть Шишигин. Евгений. Зови Женькой. А ты?
— Алеша.
— Попович?
— Хатунцев.
— Только вот что, Хатунцев, давай договоримся сразу. Ребята у меня простые, рабочие, без всяких этих...— он ткнул Алеше в бороду — шевелюр на лице.
— Думаешь, для красоты отрастил? Это ожоги. В армии случилось. Работал на аэродроме, а самолет приземлялся — в воздухе загорелся. Кинулись летчика вытаскивать, а дверцу заклинило. Хорошо, что лом в руках был. Только вытащили летчика из кабины, а тут — взрыв. Все в госпиталь попали. Обошлось...
— Это другое дело. Только без «брешешь»?
— Я никогда не вру и тебе не советую. Женька покашлял в кулак и сказал:
— Я сегодня иду в бригаду просто так. Завтра отпуск кончается. Считай, тебе повезло, что со мной встретился.
Они молча прошли на территорию стройки. У стены готового дома Алеша увидел застекленную Доску почета, а на одном из портретов узнал Женьку Шишигина.
— Я ж тебе говорил, газеты надо читать.— Женька достал было из внутреннего кармана пиджака газету, но тут же засунул ее обратно. Прыгнул на доску, перекинутую через лужу. Вода чмокнула, и грязь плеснулась Алеше на ботинки.
Женька извинился и терпеливо ждал, наблюдая, как Алеша чистился и обтирал руки таким белым, в тонких кружевах платочком, что им не то что руки, а лицо жалко вытереть.
Алеша перехватил Женькин взгляд:
— Надя подарила. Случайно в кармане оказался.
— Надя? Кто такая?
— Жена.
— А-а,— разочарованно протянул Женька.— Меня бы уже сто раз женили и двести раз отцом семейства сделали, если б я лопоухим был. Я загса боюсь, как клоп хлорофоса. Зря ты завяз!
— Не-ет... Без Нади я полчеловека.
— Полдурака! Все они, бабулечки, умного слова не стоят, разве что сегодняшняя русалка... Заметил, какие у нее ножки? На всемирной выставке не подкачали бы!
Алеша с интересом осматривался. Непривычные звуки — грохот, лязг, захлебывающийся вой моторов. Стрела монтажного крана оторвала от земли панель с уже застекленными, в бумажных крестах двумя окнами и понесла на четвертый этаж, где ее ждали, приманивая к себе руками, два парня в беретах. В разрытых траншеях лежали трубы, бережно спеленатые изоляцией. Девушка в красном платье, как факел, перемахнула через траншею и скрылась за грудой кирпичей.
— Все равно отыщу русалку,— глядя вслед девушке, сказал Женька.— Задела она мое сердце.
Алеша усмехнулся:
— Любовь с первого взгляда?
— А ты не веришь в такую любовь?
— Один старик сказал, что истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто ее видел.
— Это старик так считает, а ты?
— Я родился вместе со своей любовью.
— Чудак! Скучный ты, видать, тип.
Они остановились возле кирпичной стены.
Высокий рабочий в синем комбинезоне спокойно и размеренно вел кладку. Брал кирпич, вдавливал его в шевелящийся раствор, чиркал мастерком и снова брал кирпич, услужливо протягиваемый ему чьей-то заботливой рукой с золотым колечком.
— Чем у нас не завод? — похвастался Женька.— Дома собирают, как машины на конвейере. Только что на открытом воздухе. Но и кирпичу, как видишь, отдается должное. Как-никак, именно с кирпича началась цивилизация.
За углом стоял грузовик с опущенными бортами. Рабочий в серой кепке, нахлобученной на уши, не разгибаясь и не поднимая головы, вышвыривал пачки паркета, не заботясь, куда они падают. А падали они в грязь.
— Эй, ты, сундук! — крикнул Женька. Рабочий резко выпрямился и тут же ссутулился:
— Привет, товарищ Шишигин! Как в отпуске погулял? Не женился?
— Брось трепаться! Ты что делаешь, дурья башка? Совесть у тебя есть или собаки сожрали?
— Сейчас, сейчас, я мигом...— Рабочий слез с машины и засуетился над раскиданным паркетом.
— Не хватает рабочих рук,— пожаловался Шишигин, когда они с Алешей отошли подальше от машины.— Приходится брать кого попало. А сколько участку убытка от такого вот паразита?
Прошли мимо роющегося в земле экскаватора. Он гудел, сердито замахивался ковшом и совал его в землю с тяжелым выдохом. Немного поодаль отчаянно буксовал панелевоз. Заднее колесо вертелось вхолостую, разбрызгивая комья грязи. Рабочие силились плечами вытолкнуть машину из ямы. Человек средних лет, в новом, наверное в первый раз надетом, черном плаще и белой рубашке, размахивал руками, выкрикивая:
— И-и-эх, раз!.. И-и-эх, два!
— Это наш прораб, дядя Костя Матусов,— сказал Женька.— Мужик он ничего, но в войну полицаем был. Теперь хоть из кожи лезет, а прошлое — как печать на лбу. Толкнем?
— Давай!
Они встали рядом. Машина тяжело оперлась на Алешино плечо и тут же оторвалась от него, качнулась мягко и перевалила через бугорок в грязи.
— Есть! Вышла на орбиту! — крикнул дядя Костя и, увидев Женьку, обрадовался: — Наконец-то, орел! Я тут без тебя — как без рук. Как отдыхалось? Что новенького?
Женьку мгновенно окружили рабочие. Кто-то потянул Алешу за рукав. Невысокий, похожий на подростка парень с сигаретами, заложенными за уши, спросил:
— Будешь у нас работать?
— Думаю.
Парень повертел головой и зашмыгал носом, будто принюхивался к чему-то:
— Шишигин дает хорошо заработать. Мы — в передовых... Слышь, борода? Дай пятерку взаймы. Невесте подарок нужно купить, а получка завтра. Выручишь?
У Алеши была пятерка. Он не хотел ее брать, думал рублем обойтись, но Надя настояла: «Как же без денег в чужом городе?»
— Вот она, моя «кабальная книжка»! — парень вытащил из кармана потрепанную школьную тетрадку.— Тут все долги регистрирую. За Кузей Дудкиным и копейка не пропадет! Не боись!
— Бояться-то ему, конечно, нечего,— сказал, подходя к ним, кудрявый парень в телогрейке.— Зря ты ему деньги дал. Пропьет.
— Ха, не серди мой кулак, Серега! — Кузя Дудкин потряс кулачком у носа кудрявого парня и отвернулся.
— Женька сказал, что ты в армии горел и из-за этого бороду носишь? — спросил кудрявый.
— Было такое.
— А я осенью призываюсь. Ты мне как-нибудь расскажешь про армию?
— Расскажу.
— Ну, вот и познакомились: зови меня Сергеем. А ты — Алеша? Я знаю: Женька сказал.
Они посторонились, уступая дорогу монтажному крану. Машина двигалась важно, степенно, выдавливая гусеницами на влажной земле полосатый узор и выбросив стрелу вперед.
Вдали, чуть правее стрелы, виднелись трубы химического завода. Надя пошла туда устраиваться в цех, где делают люминофоры — светящийся порошок для ламп дневного света. Надя говорила, что он применяется в телевидении, в радиолокационных трубках, рентгеновских экранах и еще где-то. Ценный порошок. Хорошо ли будет там Наде? Разве о такой бродячей жизни они мечтали? Сегодня спали на полу. Комнату сняли сырую, окнами на сарай. Хозяйка даже кровати не поставила. Хорошо — Надина мать посоветовала взять теплое одеяло и две подушки. «Вы еще не раз спасибо мне скажете!» Как в воду глядела. А мама провожать не пошла и даже не выглянула, когда он постучался в окошко. Притаилась, конечно, а потом плакала. Что за характер! А отец никогда не жаловался. Мать налетала на отца — он отмалчивался, а когда Алеша как-то попытался посочувствовать ему, сказал: «Что ты понимаешь, сынок? Такой матери, как у нас с тобой, на всем белом свете не сыщешь!» Действительно, не сыщешь...
— Эй, Подсолнух! Топай сюда!
Алеша с радостью обернулся на Женькин голос.

3
Шофер заводского автобуса, курносый парень в кепке, надетой задом наперед, весело приглашал толпившихся рабочих:
— Давай, полезай! Места всем хватит! А кому не хватит, коленки одолжу!
Надя с трудом втиснулась в переполненный автобус, и он тут же рванул с места, будто ожидал именно ее. Люди, плотно прижатые друг другу, качнулись назад, потом вперед, потом снова назад. Кто-то взвизгнул, кто-то охнул, а толстый дядя крикнул женским голосом:
— Не огурцы-помидоры везешь!
Надю веселило такое дружное покачивание, тем более, что не упадешь: некуда. Но тут кто-то устроил на ее плечо скрипучий портфель, и он стал довольно-таки чувствительно почесывать ей голову железным уголком. И не пошевелишься, руки прижаты к бокам.
Пришлось терпеть. Надо привыкать ко всему, Раньше в поселке Надя редко ездила на автобусе: любила ходить пешком. Казалось, пешком дойдешь быстрее.
От мамы нет ничего… Как они там? Как Варвара Степановна? Мама хоть вдвоем с отцом, а Варвара Степановна совсем одна. Это мама посоветовала им с Алешей уехать в город.  «Места много, жили бы у нас, так ведь Алешина мать изведет себя! Лучше ни у нас, ни у нее. Так легче. Начинайте самостоятельно жить, потом видно будет».
Парень в странной шляпе без полей, скорее похожей на котелок, игриво подтолкнул Надю локтем. Она повернула к нему голову и вежливо сказала:
— Извините, пожалуйста, я вас толкнула. Тесно очень, извините.
— Ничего, ничего,— пробормотал, смутившись, парень.— Ничего... Ага, смутился! Значит, не такой уж... Сколько раз Надю выручала сдержанность. А Алеша с этим никак не может согласиться: вспыльчивый, как и Варвара Степановна. Только Алеша добрый, отзывчивый, а Варвара Степановна жесткая. Попадало Алеше из-за Нади. Родители не разрешали им дружить, приходилось прятаться на чердаке. Туда их приглашала Ольгушка, племянница человека, которого почему-то весь поселок звал Кащеем Бессмертным. Ольгушка жила в Москве, а летом приезжала к дяде «на волю». Чердак был ее любимым местом для игр. У Ольгушки никогда не выводились вкуснейшие мятные пряники. Она угощала ими Алешу и Надю.
На чердаке стоял большой фанерный ящик с мохнатыми книгами. Прямо на него из единственного окошка падал круглый солнечный луч, в нем плавали золотые пылинки, и Алеша все пытался поймать их.
Ольгушка любила читать старые книги. Ляжет на стареньком одеяле у окна, обопрется щекой на кулаки и читает вслух о приключениях добрых и красивых разбойников, о вечной и безумной любви.
Монотонный голос Ольгушки убаюкивал — и дети клевали носами.
Заметив, она сердито кричала:
— Бессовестные, от такой книги уснуть! Сказано — деревня! Тогда давайте в театр играть! Надя, залезай на ящик!..
— Не хочу! — сопротивляется Алеша.
— А, не хочешь? Тогда забудь сюда дорогу! Отсиживайся в кладовке, мама как узнает, что ты с Надей играл, возьмет и в кладовку! И про пряники забудь.
— Ладно, — соглашался он и по требованию Ольгушки делал все, что она диктовала.
— А теперь ты отвечай! — приказывала Ольгушка Наде.
— О, мой повелитель правоверных! — говорила Надя, ковыряя в носу.— Наши сердца начинены вулканом, все сметающим на своем пути.— Подумав, она спрашивала: — И наш чердак тоже сметет?
Ольгушка сердилась:
— Тоже мне еще — бестолковые артисты!.. А теперь целуйтесь, истуканы! Живо! После объяснения все целуются, иначе не в счет!
Надя слезала с ящика, и Алеша носом клевал ее в щеку.
— Антракт! — объявляла Ольгушка и мечтательно говорила: — Ах, если бы меня кто-нибудь украл!.. Ты, Алеша, когда вырастешь, обязательно укради Надю. Вы уедете



далеко, далеко и там поженитесь... А ты, Надя когда он придет тебя выкрадывать, не забудь окинуть отцовский дом печальным взором. И порог поцелуй...
Ольгушкины труды не пропали даром.
Однажды на рассвете к Надиному открытому окошку подкрался Алеша в пальто и шапке-ушанке, с мешком за спиной, в котором болтался сверток — хлеб и сало. Оглянувшись по сторонам, он взобрался на завалинку и толкнул, спящую у окна Надю:
— Вставай! Слышишь?
Надя открыла глаза и сонно спросила:
— А зачем?
— Как зачем? Я тебя сейчас украду! Собирайся поскорей! Не забудь про порог отцовского дома!
Надя, сидя на кровати, натянула платьишко, голова ее попала в рукав, и она долго не могла выпутаться. Алеша поторапливал, Надя подошла к двери в соседнюю комнату, где спали родители, окинула все вокруг печальным взором и поцеловала порог. Ей захотелось еще и поплакать, но Алеша увел ее из родительского дома. Под петушиную перекличку они вышли в поле.
— У меня есть двадцать семь копеек,— важно сообщил Алеша, поправляя мешок.— Прокормлю тебя. Не бойся.
— А куда мы идем? — поинтересовалась Надя.
— Ты иди себе и молчи.
Когда показалось солнце, Алеша предложил:
— Давай поспим. Ольгушка, помнишь, говорила, что путники всегда спят на дороге?
Наде только того и надо. Она тут же опустилась на траву у обочины дороги. Но Алеша снял пальто, разостлал:
— Переходи сюда...
Они лежали спиной друг к другу, свернувшись комочками. Засыпая, Надя спросила:
— Алеша, а ты меня не бросишь?
— Что ты! — басом ответил он.— Я тебя на сто мятных пряников не променяю!
А потом их, крепко спящих, увидел проезжавший мимо на телеге Кащей Бессмертный и отвез домой. Надя отделалась тем, что постояла в углу, но Алеше влетело здорово.
— В школу еще не пошла, а уже что вытворяет. Ева-искусительница, — долго бранилась Варвара Степановна.— Из дома выманивает!
На другой же день на чердаке Ольгушка восторгалась своими артистами:
— Вот это да! Любовь — так любовь! Попались — не беда! Повезет в другой раз...
Теперь, в автобусе, Надя улыбнулась воспоминаниям и подумала: «Может быть, с того побега из родительского дома и началась наша любовь?»
Автобус лихо обогнул угол сплошь застекленного здания и не успел еще остановиться, как дверцы с треском распахнулись. По ногам пробежал освежающий ветерок.
— Порядок, вылезай! — весело объявил водитель.— Прибыли на кольцо, а у кольца, как вы сами знаете, нет ни начала, ни конца!
— Да он просто пьян! — возмутился толстый дядя с женским голосом.— Как такому машину доверили?
— Пьян — это точно,— смеясь, подтвердил шофер.— От счастья пьян! Только что из больницы позвонили! Маня моя — двух сыновей сразу!.. Вот! Пять лет не получалось...
На проходной завода Надя развернула пропуск, и вахтер, хмурый старик, задержал его, изучая. Она со страхом подумала: «Отказали. Не приняли».
— Новенькая? — возвращая пропуск, спросил вахтер.— Входи, входи! Накануне Надя старалась запомнить — который ее цех, но сейчас с трудом нашла его среди одинаковых зданий, выстроившихся за огромной трубой. Раньше она считала, что заводские трубы стоят на крышах.
Цех был скорее похож на больницу: светло и чисто. Девушки в белых халатах и белых докторских шапочках мельком ответили ей на приветствие. Бригадирша Тася, с которой Надю познакомили накануне, повела ее в кладовую:
— Работать без халата нельзя.
Тася разговаривала почти не раскрывая рта: цедила слова. Они пошли по темному коридору, заставленному ящиками с бутылями. Надя то и дело спотыкалась, уже перед выходом больно ударилась коленкой о ящик, ойкнула. Но Тася и глазом не моргнула: шла, вскинув голову, сжав губы, суровая и неприступная.
«Как с такой работать?» — подумала Надя.
В кладовке пахло хозяйственным мылом.
— Нет у меня халатов! — отрезала кругленькая, пожилая кладовщица, узнав, зачем они пришли.— В стирку сдала.
— Мне хоть какой-нибудь старенький...
— Да что вы! — вмешалась Тася.— Человек первую смену на заводе, а мы ему тряпье?
— Нету! Не по-французски же говорю!
Тася, рассердившись, удалилась, а у Нади совсем испортилось настроение.
— Меня не допустят к работе,— жалобно сказала она. Кладовщица выпрямилась. Короткая прическа еще больше подчеркивала ее круглое лицо.
— Вот народ! Один за другим идут, один за другим, надоели!
— Такая у вас работа,— заметила Надя.
Кладовщица метнула на нее сердитый взгляд, выпустила из рук крышку ящика, и она захлопнулась, прищемив ей полу халата. Выдергивая его, она выругалась, схватила с подоконника замок и отвернулась. Так они и стояли, пока кладовщица не потеряла терпение:
— Ты ночевать здесь собираешься? — спросила она.
— Мне же некуда,— тихо сказала Надя.— Без халата...
— На работу поступаешь? Или на практику к нам?
— Работать...
— «Работать, работать!..» — передразнила кладовщица.— С пеленок уже все хотят работать.
Надя вздохнула:
— Мы с мужем... Н-ну... позавчера приехали...
— Удрали? От родителей удрали?
— Нет. Его мама — сама... Она выбросила наши вещи.
— Видать, хорошие, если мать вещи выкинула!
— Вы ж ничего не знаете! — обиделась Надя.— Зачем так говорить? Мы с Алешей с детства любим друг друга, а родители в ссоре. Мать у него гордая... Мой отец должен был на ней жениться, а женился на маме. Понимаете? И Варвара Степановна не может простить этого.
— Я бы твоей маме космы повыдергивала! Я со своим двадцать семь лет живу, а не выпускаю с поля зрения. Бабы сейчас нахальные, проморгаешь — уведут.
— А мы-то с Алешей причем? Мы же не виноваты, что у них так вышло.
— Не виноваты, — подумав, подтвердила кладовщица.— А ты, часом, не того?.. Может, ребеночка ждешь?
У Нади вспыхнуло лицо, шея, загорелись уши:
— Нет, нет... Н-не знаю...
— Эх, ты, бедолага! Так вот все вы, молодежь нынешняя: сначала сделаете, потом думаете. Какая семья без кола, без двора?
Кладовщица сняла с себя халат, протянула Наде:
— Держи! Перебудешь до завтра, а там чистый дам. Халат не стирай, менять буду. Всем меняю, порядок такой.
— Спасибо.
— Зовут меня Грушей.
— Спасибо, тетя Груша.
Кладовщица достала из ящика белую шапочку и резиновые перчатки. В одной перчатке поместилось бы две Надиных руки.
— Косы-то не влезут под шапочку. Придется платочек носить,— заметила тетя Груша.— Свой, что ли, дать? — Она достала из сумки платок.— Бери, бери, потом спасибо скажешь. Вот тебе талоны на обед — ешь на здоровье, у нас бесплатно. И молоко. Сегодня ты опоздала, а завтра с утра выдам. Бутылку свою принесешь. Зовут-то тебя как?
— Надя Хатунцева.
— Надежда? Жить-то где устроились? Или родственники есть?
— Никого у нас тут. Сняли комнату, чтоб прописаться и на работу поступить.
— Муж в рюмку заглядывает?
— Алеша-то? В компании — да, но он такой...
— Как никто?
— Ага!
Кладовщица засмеялась:
— Вот что, Надежда. У меня времянка пустует: две комнатки, побеленные, два окошка. До зимы проживете, а там подумаете. Постель дам, посуду. Кровать есть. Переезжайте — и вся недолга. — Она написала на клочке бумаги свой адрес и протянула Наде.— Держи.
— Спасибо, тетя Груша, большое вам спасибо...
— Ладно, ладно, нечего сырость разводить, у меня ревматизм...
Надя обрадовалась, увидев возвращающуюся Тасю, хотела рассказать ей о тете Груше, но та удовлетворенно хмыкнула, повернулась и пошла вперед, как проводник, указывающий дорогу.
В цехе Надя надела халат и едва не потонула в нем: широк, на троих хватило бы. Тася молча протянула ей бинт вместо пояска:
— Присматривайся, привыкай. В моей бригаде будешь.
Надя обошла весь цех, заглянула во все уголки. Помещение небольшое, трехъярусное. Аппаратчиц — шесть. Если взбежать по крутой железной лестнице на третий ярус, то увидишь оттуда весь цех: просматривается насквозь.
На третьем ярусе котлы с растворами. Тася что-то доливала в эти котлы, включала электромешалку, брала в колбочку пробу. Совсем как в лаборатории.
Наде хотелось знать, что находится в каком котле и что из этого получится. Но Тася отвечала нехотя: каждое свое слово она будто продает и боится продешевить. И Надя решила больше не расспрашивать.
«Ничего, привыкну. Ознакомлюсь — сама пойму».
Полистала журнал приема-сдачи дежурств — весь в химических формулах. Не знаешь химии — нечего здесь делать. Ей понравилось в этом цехе, понравились работницы, вежливые и спокойные, понравилась и заводская столовая. Но смешным показалось, что заставляют принимать витамины, хочешь не хочешь, а принимай. У входа в столовую сидела за маленьким столиком строгая женщина и не впускала до тех пор, пока подошедший не отправлял себе в рот предложенные витамины.
Во время обеда Надю спросили, любит ли она петь.
— Петь-то я люблю, но голос у меня...
— У нас и безголосые поют,— успокоили ее.— Так что приходи в клуб, хор у нас на всю область славится.
— Приду,— пообещала Надя.— Обязательно. С квартирой устроимся, и приду.
Надя с радостью бралась за все, что умела и чего не умела: ставила в печи противни с серым порошком — осадком хлористого кальция, включала насос, когда ее просили об этом, вытирала пыль, отзывалась на телефонные звонки и даже, надев синие очки, присматривалась, как работницы изучают порошок под синим светом.
— Надя, иди сюда!..
Надя бежала вниз, еле удерживаясь от желания проехаться по перилам. Она делала то, что ей говорили: пересыпала белоснежный порошок из ящика в канистры. Потом заметила возле насоса разлитую воду, схватила ведро, тряпку, вытерла пол, подобрала ящики, аккуратно сложила их у стены.
И в конце смены услышала, как Тася кому-то сказала:
— Подойдет, работы не боится.
И забылся невеселый отъезд из дома, и мамины слезы, и постель на полу. Хотелось поскорее увидеть Алешу и рассказать ему о девочках, с которыми она работает, о тете Груше и новой квартире, о хоре, в котором она непременно будет петь. И еще она скажет, что надо повторить химию. Снова взяться за учебники.
Вот Алеша обрадуется, что она так хорошо устроилась!

4
Бульдозер ползал гигантским тупоносым жуком. Еще раз обшарил дно котлована, подмял и стер оставшиеся песчаные кучки, потом остановился, пофыркал, будто отдувался после непосильного труда. И, наконец, с оглушающим ревом выкарабкался наверх.
Монтажный кран живо развернул стрелу – трос заколыхался над штабелем бетонных подушек. Парень поймал трос, ловко застропил подушку – и бетонная глыбка, слегка покачиваясь, как доверху наполненная водой бадья, поплыла к котловану.
Там ее ждали, воздев к ней руки, Алеша и Арон. Алеша быстро освоился со своей работой, чувствовал себя уверенно. Сначала на песчаное основание лягут бетонные подушки – их называют танкетками. На них монтируются блоки – один на другой. Все это засыпается грунтом или песком для того, чтобы основание под фундаментом не промерзло. Потом монтируются из панелей стены подвала, а на них уже кладутся перекрытия из железобетонных плит.
Денька не раз говорил, что монтажники фундаментов не имеют права работать тяп-ляп. Иначе может деформироваться здание.
— Фундамент — основа основ,— любил повторять бригадир.— Без надежного фундамента все полетит к едреной бабушке!
А вчера сам принял плиты перекрытий в трещинах и отколах. И никто из ребят этого не заметил. А может быть, просто сделали вид, что не заметили.
Дернуло же Алексея вмешаться:
— Если ты ослеп — очки носи! — взорвался Женька.— Не видишь отметку ОТК!
— Да ведь тут явный брак!
Шофер, тот, что привез с завода железобетонных изделий плиты перекрытий, откровенно посмеялся над Алешей:
— Каким ветром тебя сюда придуло? Мне что? Повернул и поехал дальше. Найдутся, которые не из брезгливых... А вы тут посидите на голодном пайке, может, поумнеете.
— Я, что, из-за твоей провинциальной наивности должен бригаду на простой посадить? — возмущался Женька.— На что мне такая роскошная жизнь?
— Так ведь на панелях отколы и трещины! — не сдавался Алеша.— Что, если?..
— Заткнись! — перебил Женька.— Не лезь, куда тебя не просят! Парень, которого звали Крохотуля, сказал Алеше, когда все ушли:
— Тебе, что, больше всех надо? А с Женькой лучше не задирайся: всегда виноватым останешься.
— А тебе на все наплевать?
Крохотуля пожал плечами. Вообще-то он Крохин Толя. Это Женька прозвал его Крохотулей: забавляло, видно, что такой детина спокойно отзывается на прозвище. Толе впору в баскетбол играть: рост — метр девяносто восемь.
Но больше всего Толю волнует жизнь насекомых и футбол: увлекается энтомологией, хочет стать ученым. А если футбол показывали по телевидению, в красный уголок общежития приходили посмотреть не только на игру, но и на болельщика Толю: он взвизгивал, подскакивал, рычал, смеялся и отбивал ладони от восторга.
— Погиб во мне отменный футболист,— сокрушался Толя.— Куда мне с такой комплекцией? Ворота затыкать?
Он пришел на стройку, как сам говорил, заработать — подготовить материальную базу для учебы в университете.
— Куплю приличную одежду, накоплю на книжке, а потом буду понемногу добавлять к стипендии.
— Внимание! — перебил кто-то Алешины мысли.— На горизонте — «огнетушитель»! Перерыв!
Арон, работавший рядом с Алешей, откровенно поморщился: опять приехала его мама. Он просил ее, уговаривал, умолял не привозить ему завтраки, она же появлялась каждый день ровно в двенадцать. Она бережно прижимала к груди красный термос, похожий на огнетушитель, и, увидев ее, все бросали работу. Гонг, извещавший о перерыве, не был таким точным.
— Мама, ты же обещала!..— возмущался Арон.— Мне стыдно. Разве ты этого не понимаешь?
— Нет, вы только послушайте, что он говорит! — обижалась женщина.— Родная мать его позорит! Я нездорова, у меня больное сердце, я переехала через весь город, чтобы привезти ему поесть, а он!.. Ночи не сплю, душа болит за него: он же не привык к тяжелой работе. «Позоришь!..» Нет, вы мне скажите, где вы такое еще видели? Родная мама позорит своего единственного сына?!
— Мама, перестань,— просил Арон.— Это смешно!
— Кто может над матерью смеяться? Они, твои товарищи? Не поверю! Это тебе никого не жалко!.. Я его позорю!..
Алешу так и подмывало вмешаться. Но он не верил, что это поможет. И разве он не знает, что и его мать любит его: живет сейчас только Алешкиными письмами. А сама еще не ответила ни на одно. Сын ей вовсе не нужен... А как он скучает по матери! Как хочется домой!
Алеша присматривался к ребятам в бригаде. Арон говорит, что будет архитектором, для этого и на стройку пришел. Сережа осенью уходит в армию, только тем и живет: «В училище поступаю, офицером стану». Крохотуля собирается в университет.
Все о чем-то мечтают, к чему-то стремятся. А он — Алеша? Стоит на одном месте? Не знает, куда повернуть? Какую звезду выбрать в путеводители? И виной всему материнская ненависть к Надиным родителям? Не мог же он поехать учиться, а Надю оставить: и так три года разлуки. Но как же теперь думать об учебе, если с семьей не налажено? Ну и характер у мамы! Только один отец и мог приспосабливаться к нему, да, кажется, ему и приспосабливаться не надо было: молился на жену. Хорошо было бы с отцом! Рано он умер, мало о себе думал, мало заботился. А душа была у него щедрая... Мать понимала.
Когда мать Арона ушла, Алеша подсел к нему и сказал:
— Ты не очень расстраивайся: все мамы одинаковы... По себе знаю. А вообще-то, если разобраться, ничего плохого она не делает.
— Еще бы! Она редкий человек, а тут... сам видишь...
— Да...
— Дудкин иначе меня и не называет, как маменькиным сынком...
— Не обращай внимания.
— Стараюсь...
— А я сегодня странный сон видел,— сказал Крохотуля, аккуратно складывая пустой полиэтиленовый мешочек: — Будто Женька подарил мне ящик с сеткой...
— А ты туда бабочек наловил? — ввернул Сережа.
— Цветы собирал,— добродушно уточнил Толя.— Полный ящик — корм для пчел...
— Такой Илья Муромец козявками увлекается! — опять не сдержался Сережа.— Даже во сне видит. Век кибернетики и космонавтики, а он — такой чепухой...
— Чепухой? — возмутился Толя.— Конечно, не каждый понимает, что такое энтомология...
— «Раздел зоологии, изучающий насекомых»... Успели запомнить. Арон укоризненно глянул на Сергея и дипломатично спросил:
— Толя, ты прошлый раз говорил, что муравьи слепы. А как же они?..
— У них свой язык,— оживился Крохотуля. — Язык запахов! Они выделяют такие вещества — ферономы и по этим запахам находят не только друг друга, но отмеченную пищу. Найдет какой-нибудь муравей пищу, оставит при ней запах — ее и найдут потом. У них, что особенно удивительно, есть особый фероном тревоги! Почуял муравей опасность — выделяет специальный запах — и все на ноги — тревога! Даже мертвые муравьи и те выделяют фероном — сигнал к «удалению покойника». Разве это не интересно?
— Очень интересно,— согласился Алеша.— Я не знал.
— А что мы вообще знаем? — раздумчиво произнес Арон.
— Верно,— подхватил Крохотуля.— Возможно, насекомые в тысячу раз умнее людей, возможно, у них мудрые и сложные отношения.



Кузя Дудкин потянул Алешу за рукав, пошмыгал носом и просительно сказал:
— Слышь, Подсолнух, дай взаймы пятерку! Хотел невесте подарок... Не хватило... В получку отдам, чтоб я в пса превратился!
Алеша хотел выдернуть у него из-за уха сигарету, но Кузя увернулся.
— Ты мне уже должен пять рублей. Или забыл?
— Я? Тебе? Пятерку?— Дудкин выпучил глаза, достал из  кармана «кабальную книжку», быстро полистал ее.— Ни слова не отмечено. Двадцать пять лет на свете живу, а такого нахальства не видел! Ну, Подсолнух, лучше не серди мой кулак.
— Плакали твои денежки,— заметил Арон.— Дудкин выше рубля долгов не помнит. Зато копейки отдает при свидетелях.
— Погоди, Кузя,— сказал Крохотуля.— Чего тебе еще хочется, кроме того, что выпить?
Кузя Дудкин хохотнул:
— Пожрать! Киевских котлет. Или цыплят-табака с лимончиком.
— Я бы на Женькином месте давно выгнал из бригады этого трутня,— сказал Сергей.
— Когда будешь на моем месте, тогда и прогонишь,— сказал, подходя, Женька.— Дудку надо перевоспитать, человеком сделать.
— А ты уверен, что он человек? — спросил Крохотуля.
— А кто я, по-твоему? — обиделся Кузя.— Что у тебя есть, то и у меня есть.
— Ко всему прочему, ты еще и дурак, — заметил Арон.
— Он не дурак, — возразил Крохотуля. — Это мы дураки, что терпим его нахальство, работаем за него, а он в ведомости расписывается!
Женька тронул Крохотулю за плечо:
— Ты вот спрашивал Дудку, чего он хочет? А сам ты чего хочешь? Только без «брешешь»!
Такой вопрос застал Крохотулю врасплох:
— Жить,— сказал он.
— Только-то и всего? — усмехнулся Женька.
— А чего же еще?
— А как жить?
— Как все.
— А разве все живут одинаково?
— Нет, конечно, но большинство живет правильно.
— А как, по-твоему, надо жить правильно? Не красть, не убивать, почитать родителей? И это все?
— Не все. Не считать, что главное — еда, питье, сон. Ну, и бесцельно время не убивать.
— А разве это не главное? — прищурился Женька.— Разве мы работаем не для того, чтобы пожить в свое удовольствие: вкусно поесть, сладко поспать, отдохнуть и вдоволь повеселиться?
Крохотуля задумался.
— Но и сытая еда, и сон, и одежда, и праздность в конце концов надоедят. Наступит пресыщение.
— Тогда и при коммунизме будет пресыщение? — предположил Сергей.— Если всего вдоволь, бери, пользуйся...
В разговор вмешался Алеша:
— Один старик сказал, что все труды человека — для рта его, а душа его не насыщается.
— А одна старуха сказала, что без труда не выловишь и рыбку из пруда,— сказал Женька.— Хватит трепаться! Так до ночи можно разводить говорильню. Вы — как хотите, а я — как знаю. Вот еще что: кто хочет подзаработать? Халтурка есть. После работы останемся?
Алеша тоже решил остаться. Оказалось, надо срочно разобрать старый двухэтажный дом. Он торчал на стройплощадке, как гнилой зуб во рту. Долго ждали разрешения на его снос, и, когда уже перестали ждать, оно пришло. Решили разделаться с ним сегодня же. И не успел Женька распорядиться, как появились лопаты, кирки, ломы, и бригада двинулась на штурм. Начали с крыши.
Казалось бы, с крыши любого дома можно взглянуть окрест, а тут ничего не видно. Старый дом с почерневшими бревенчатыми стенами съежился, сник. Даже трубы застенчиво присели перед высокими соседями новой постройки.
Кузя Дудкин отказался от сверхурочной работы. Но когда бригада раскидала крышу, он появился. Покачиваясь, он запел:

Взял железную пилу,
Пойду яблоки копать.
Не поедешь ли, милаха,
Со мной сено боронить?

— Опять набрался? — Женька со злостью плюнул себе под ноги.— Что возьмешь с оглоеда!
Дудкин каким-то образом забрался наверх, вытащил из кармана бутылку водки и, размахивая ею, крикнул:
— Выпьем за мое здоровье! Чтоб я...
Он не договорил, провалился, оставив после себя жиденькое облачко пыли. Охающего, взлохмаченного, с бутылкой в руке, его еле нашли на куче тряпья в подвале.
— Ты сам можешь двигаться? — спросил, наклонясь над ним, Женька.— Если можешь, бери ноги в руки и проваливай! А то несчастный случай на производстве будет. На что мне такая роскошная жизнь?
После работы Алеша не стал дожидаться ребят, заспешил домой. Надя ведь беспокоится: не предупредил, что задержится. Последние дни Надя с тетей Грушей что-то там затевают: шепчутся, какие-то свертки прячут. К чему-то готовятся?
Возле автобусной остановки Алеша увидел сидящего в кювете Кузю Дудкина:
— Ты что здесь делаешь?
— Думаю, как бы поменять местами эти столбы.
— Так меняй, чего сидишь?
— А ты бы хотел, чтоб я лежал?
Сигареты, как всегда, торчали за ушами Дудкина. Неужели они не выпали и тогда, когда он провалился в подвал?
— Зачем ты сигареты за ушами держишь? Для красоты, что ли?
— У меня без них уши мерзнут.
— Пойдем или посидишь еще?
— Нога болит, наверное, вывихнул. Сгоряча прошелся и... вот.
Алеша заметил свободное такси и остановил.
— Ты что? — удивился Кузя.— Для меня? Алеша распахнул дверцу такси:
— Прошу!..
Кузя Дудкин съежился на заднем сиденье. От него до того несло водкой, что даже шофер поморщился. Поехали на окраину.
Возле Кузиного дома, обнесенного забором с колючей проволокой, их встретил собачий лай.
— На кого хвост поднимаешь? — лениво ругнулся Кузя.— Своих не узнаешь?
Просунув руку в щель калитки, он отодвинул засов и спросил Алешу:
— Зайдешь или не зайдешь?
— Потом как-нибудь,— сказал Алеша и уехал.

5
Надя смеялась.
Как хорошо она смеялась!
Алеша открыл глаза – а в комнате глухая темень. Не сразу догадался, что Надя плотно завесила окно.
Он откинул одеяло с окна и нахмурился: солнце ударило прямо в глаза. Ну и поспал! Прилег после обеда на часмок и выключился.
В соседней комнате разговаривали. Надя и тетя Груша.
— Ты слушай, что старшие говорят, слушай и не вступай с мужем в разговоры, пока он утром наводит туалет. Лучше за это время стол накрой, да газетку подсунь, они это любят!
— Так мы всегда помогаем друг другу! — смеялась Надя. — Один раз я завтрак приготовлю, другой раз Алеша: у кого больше времени.
— Э, нет! Бери правление домом в свои руки. Знаем мы эти дружеские отношения! Они только до загса да в медовый месяц. Всегда на страже стой, если хочешь, чтоб муж любил. И, смотри, никогда при нем слезы не лей! Мужьям тошно становится — из дома вон бегут.
Надя снова засмеялась.
— Так и быть, — сказала тетя Груша. — Открою тебе еще один секрет. Никому не говорила, а тебе скажу. Чекушку поставишь?
Обязательно!
— Старик мой меня любит. Каждый скажет! А за что, спроси, он меня любит? За то, что я при нем стараюсь на пятьдесят процентов веселее казаться, чем мне хочется. И ты так будь. Пускай твой не знает, что у тебя на душе тоска, пускай думает, что тебе хорошо, довольно живется, тогда ему легче будет. А самое главное вот что…
Голос тети Груши снизился до шепота, а потом раздался такой веселый, такой безудержный смех, что Алеша рассмеялся.
Когда он оделся и вышел в соседнюю комнату, там уже никого не было. Раздвинутый посреди комнаты стол был похож на цветник. В центре — салат-мозаика, рядом селедка, обсыпанная желтыми, зелеными, белыми кубиками и кружочками. Фаршированная рыба широким хвостом упиралась в тарелку со студнем. Из оыбьего рта язычком выглядывал вырезанный ломтик моркови. Надина работа! И жалко будет разрушать эту съедобную оранжерею.
Алеше захотелось есть, даже под ложечкой заныло. Он наклонился  над столом: что можно взять, не нарушив живописности? Но не решился. Отошел к зеркалу, пригладил бороду. С какой радостью он сбрил бы ее. Хоть бы черная была, а то — бронзовая. Видать, от деда!
Он сунул за воротник пальцы, потянул, повертев головой. Не хотелось надевать галстук: мешает дышать. Но Надя же упросила: «Наш первый семейный праздник, Алешенька! Свадьбы-то не было...»
Увидел Надю в зеркале рядом с собой. В белом платье, с косой, перехваченной на затылке белым бантом, она казалась совсем юной.
— Ты на жену никак не похожа: школьница!..
— Может быть, невеста? — спросила Надя лукаво.
— И нет! — в зеркале появилась тетя Груша с полотенцем на голове, как в чалме.— Русские невесты испокон веков венчались в красных платьях. А опосля католики навязали нам белое. Надежда наша сегодня и впрямь как невеста. Смугляночка! Я как увидела ее первый раз, подумала, что она из цыган. Цыгане красивый народ. А песни поют — заслушаешься!
— Мне хочется понравиться твоим друзьям,— сказала Надя, поправляя матерчатую розу на пояске.
— Понравишься,— успокоил Алеша.
Первыми пришли Надины подруги — Тася и еще одна девушка со странным, длинным именем, Алеше оно не запомнилось. Девушки принесли цветов, помогли расставить стулья, а потом прихорашивались у зеркала. Тетя Груша, словно румяный шарик, каталась вокруг них и что-то советовала. Надя и девушка со сложным именем смеялись, а Тася сурово молчала.
Из ребят первым пришел Арон. Он нарядился, как на свадьбу: в черном костюме, белой рубашке с бабочкой и волосы пригладил, блестят не меньше, чем его черные глаза. Он принес Наде керамический кувшин и духи «Красная Москва». То-то он спрашивал у Алеши, какие духи любит его жена! Отдавая подарки, он поцеловал Наде руку, и она приняла это как должное, будто ей всю жизнь целовали руки.
Крохотуля и Сергей пришли вместе. Сережа тоже в черном костюме и в белой рубашке. Крохотуля — в неизменном пиджаке, из которого он уже вырос. Брюки ему тоже были коротки, и он, добродушно улыбнувшись, сказал:
— Извините, что я не в смокинге и что далеко просунул руки и ноги. Крохотуля подарил Наде книгу «Жизнь насекомых»:
— Бесценная вещь! Преподношу от всего сердца!
— Спасибо.— Чтобы разговаривать с ним, Наде пришлось задирать голову.— Алеша мне рассказывал о вас. Хотите ученым стать?
— Да, энтомологом,— просиял он.— Наблюдать за насекомыми — это такое захватывающее зрелище, интересней любого спектакля! На сцене — игра, здесь — жизнь! Тысячи вопросов, тысячи загадок. Под каждым камнем, в траве, на ветвях — всюду кишит жизнь насекомых. Куда-то они торопятся, чем-то взволнованы, что-то тащат. Куда? Отчего? Почему? Зачем?
Сергей отозвал Алешу в сторону и сунул ему в карман пиджака сверточек:
— Когда все уйдут, отдашь жене. Алеша обещал.
— А возьмите муравьев...— продолжал Крохотуля. Он увлекся, наконец-то встретив внимательную слушательницу.— Ведь все действия у них осознаны. А как они готовятся к боям? Заранее эвакуируют свои куколки. Но что еще поразительнее — они делают операции своим раненым...
— А вот и я! — воскликнул, входя и потирая руки при виде праздничного стола, прораб дядя Костя.— Шишигин не приходил? — осведомился он. Затем вытащил из кармана бутылку водки и поставил на стол.
— Придет,— заверил Крохотуля.— Наверное, бегает по магазинам, подарок ищет.
За дверью послышался шорох и покряхтывание: кто-то долго не решался постучать.
— Войдите! — сказала тетя Груша.
Дверь приоткрылась, и показался Кузя Дудкин. Он будто принюхался к чему-то, потом осторожно вошел. Пошарил в карманах и, отыскав, подал Наде катушку черных ниток и наперсток.
— На память. От меня.
Кашлянув, он тщательно пригладил волосы и сел рядом с дядей Костей. Тот удивился:
— Ты, кажется, еще трезв?
— Если пить, так пить,— сказал Кузя Дудкин, покосившись на стол.— Чего каплями желудок томить?
Не заставил себя долго ждать и Женька Шишигин. Пришел и выставил на стол батарею бутылок.
— Квас — мой,— предупредил он.— Я водку квасом запиваю.
— Раз все в сборе — за стол! — приказала тетя Груша. Она появилась в зеленом платье, принаряженная. Длинные серьги — стеклянные капли,— когда она поворачивала голову, колыхались, задевая щеки. На полной шее красовались две нитки черных бус-горошин.
Женька сел напротив Нади и, откровенно любуясь ею, сказал Алеше:
— Ну, Подсолнух, отхватил ты себе жену. И рыжая борода не помешала. Я таких даже во сне не видел!..
— Когда мы подружились, у него не было бороды,— улыбнулась Надя.— Но рыжиком он был всегда! Самым рыжим рыжиком.
Подвыпив, Женька разговорился:
— Ко Дню строителя получим классное место в соревновании. Верно, дядя Костя?
Прораб кивнул.
— Ну и салат! — восхитился Арон.— Вкуснотища! Маму бы мою сюда, она бы по достоинству оценила его. Люблю вкусно поесть! Ну и молодец вы, Надя.
— Я не умею готовить, это тетя Груша. А вы, Женя, почему ничего не едите? — Надя взяла Женькину тарелку и наполнила ее закуской.
Арон рассказал, что в Японии есть такой закон: если жена готовит невкусно, на нее накл�