2000 №9

ЗВУх

Ларсу фон Триеру III

Его жизнь — что плохо — удалось обозначить штампом: незавидная участь.
А ведь несмотря на то, что рыжий, были надежды,
Были ответные взгляды, были забавы в комнатах,
Которые, как живот, но — от лишней мебели — пучит,
Внутри которых зато почти неприлично иметь избыток одежды,
И где делят тела и незаконные вещества ровно так,
Как ничего никто никогда не делает и не делит.
При этом там висели пошлые красные портьеры,
И бывали с визитами ошарашенные менты,
Которые думали, что такого не бывает в жизни на самом-то деле,
Но с первого взгляда лишились этой дурацкой веры,
А молодые теряли то, что считали своим рассудком, от видимой красоты.
Стало теплее — вместе с этим прошло время подходов спереди,
Теперь ему были ясны, близки и понятны красота спины и уязвимость лиц,
Отогретых кровью плюс высокой температурой воздуха и духа.
Но однажды он услышал летящее вслед без причины “нелюди”,
После чего приснились два раза друзья в виде велосипедных спиц,
И он понял, что утонул под струей воды, как может лишь таракан,
но не может — крылья мешают — муха.

* * *

Будет ли еще в жизни такая опьяняющая радость?
Я увиливаю хвостом — нет ответа.
Замечаю магнит, что своровал десять лет назад
На спинах, дверях — осторожно — повсюду.
Липкая, редкая, красная, верхняя, передняя — ага — подвздошная ость
Из-под поезда: “Как я провел лето”.
Очень плохо, двойка, пиши на новый лад!
На кой ляд? Фикция — моё стремление к чуду,
Выдумка, лесть. Слезть с места для инвалидов,
Выйти, быть внимательным — последняя дверь, последний вагон,
Железо, прутья гнутые, лица, очки битые;
Лавка Сытина; все говорят — я тебя люблю.
Я не причастен к законодательству происхождения видов.
Спереди. Сзади. В зеркале. Крупный план, мелкий, мель; яйца, хлеб, бекон.
“С чем у тебя ассоциируются глаза?” — “С бетонными плитами”.
Враг мне — брат сну — сват министру — кум королю.

Практика

“Кто-то кричит...” Рушится пыль, чужие дрожат колени.
“Так быстро?” — шепотом, дергая за рукав.
Аккуратненький мальчик не хочет идти домой
И выслушивать за обедом запоздалые заявления.
А — вдыхает настои болезненных пряных трав.
Прав: в них и во всем; еще и купание, и погружение с головой.
Я оценил, расценил — благополучно. Освобождается от культуры с...
Многоточие, прочерк. Упреки. Ослабление и необычный тон.
Живот мягкий. Композиция рухнет каплями пота.
Ищу направление им куда-нибудь. Лучше вниз.
Проводник снимает свое белье и закрывает вагон.
Наконец-то он без погон, без звезды, лишь на лбу и плечах блистает
влюбленная позолота.

Ряженка

Этот город убеждает в нелепости наших планов. Лето.
Появился новый фонтан. Издали кажется металлическим.
Но: в чаше скользят счастливые лица. А я смотрю. Дареному коню -
И ношу от жары тюбетейку цветную из шелка.
Ноги месят асфальт и уже удивляются твердости линолеума, паркета.
Читаю про то, как эпителий из плоского сам по себе становится цилиндрическим.
Плаваю, плаваю, плаваю, плаваю, плаваю и люблю.
Засыпаю даже над “Иностранкой” и пью лишь ряженку, от пива не видя толка.
Вспоминаю прошлое, закидываю удочку, вытаскиваю извивающихся из ям.
Боже, как он тогда сказал, что может перейти реку! Рыбак.
А потом долго снимал сапоги, и я у его был ног, и мы хохотали, и от
Усталости мечтали вслух о кулинарных шедеврах и охлажденной влаге...
Как я давно уже не был по-человечески пьян.
От этого даже пропала игра — везенье надо питать, за так — гора; подобия драк.
Вспоминаю еще, как в детстве ел теплый мед из тающих сот;
К счастью, не имею возможности вспоминать пионерский лагерь.
Эта ночь убеждает в неясности планов. Я выспался днем.
Комары рвутся сквозь тернии марли к звездам моих сосудов.
Паралич голосов — сокращение букв привело к росту объёма.
Сегодня у меня опять узнавали путь. Молодые, волнующиеся и, увы, -
Посторонние. Выбрали из толпы, остановили, говорят: “Никак не найдём”,
Потом — “Спасибо”. Понравились. Отвечаю: “Мне абсолютно не трудно в
Этом городе этим летом найти что угодно, определенно.
Я изучал их по школьной карте, я расползался...” Ветер унес подарок, и распугал прохожих,
и разронял все планы из моей головы.