2000 №9

На старой булыжной улочке вязов, лип и осокорей,
В ветхом замшелом флигеле под черепичной крышею
Жил человек неуклюжий, странный, росту высокого,
Драный носил камизол и шляпу, от времени рыжую.

В час, когда горожане пили со сливками кофий,
Он возвращался домой с ночных шатаний по городу
И часто, под нос бормоча какую-то филозофию,
В окна почетных граждан кивал уморительно гордо.

Когда же тяжелая бронза литыми колесами с ратуши
Катила в улицы полдень, но, впрочем, бывало, и полночь,
Тогда на пыльный чердак, как вор, задыхаясь и радуясь,
Он еле влачил глаза свои, как бочки слезами полные.

И так же, как бочки - кильками, латынью стихов наполнен,
Второй пергаментный гроссбух от крыс висел над окном,
А первый, однажды утерянный, давно был издан в Сорбонне
И в узких кругах прославился как анонимный канон.

...В лицо его знали многие, но из брезгливой жалости
Глаза отводили прочь, заслышав шаги сочинителя,
И он это знал и был доволен, поскольку не жаловал
Соседей своих как субъектов разумных эрго действительных.

Любил он только детей, их взоры точные, дивные!
И, спрятавшись между лип, часами блаженно вслушивался
В их разговоры и, кстати же, сравнивал эффективность
Своих исчерпанных глаз с их свежими, непослушными.

Лоскутья плоти его сохли на ребрах, и в щели
Сочилась душа сукровицей, забытая небом самим,
Его не значилось в Списке - вот Божие попущение,
Ему позволявшее делать, что недоступно иным:

Так, по смутным свидетельствам, глухой октябрьской ночью
Он гулко входил по лесенкам в тихие спальни детей,
Бросал им в лицо песок и кровью залитые очи
Вытаскивал ловкими пальцами, как рыбок из влажных сетей.

Подобная чушь по осени нередко детям мерещилась,
И многие, так рыдая, бросались в постель к родителям,
Потом они засыпали, а утром - странная вещь! -
Все им казалось тусклым, что бы они ни видели.

А поелику сей бич владел городком и далее,
Детский взор сочинителя сиял неслыханным гением,
Но чем быстрей и несметней строки с пера бежали,
Тем туже сжималась петля ненависти и презрения.

Уже мостовая качалась, точно канат над пропастью,
Уже почти загоралась земля под ногой захватчика,
И беззащитные синие очи читали с робостью
На тихих лицах слепцов судьбу, ему предназначенную,

Ему и книгам его, равных которым не было,
В которых столько страниц, сколько миров украденных
Хирургом у спящего нищего, что зрелищ для пальцев требовал,
Наощупь зная во сне, что надо поджарить гадину!

Поджарить и быстро съесть - добавил бы я уклончиво,
Поскольку костер горяч, и пятки начали лопаться,
Что, в общем, ужасно больно - а третья книга не кончена,
Но вырастет в них сама, если жаркое слопают.