top-right

2000 №9

Дмитрий Шкарин

Чёрная бабочка

От редакции: cудьба “Черной бабочки” характерна для рукописей такого рода: поскитавшись какое-то время по редакциям, год назад она осела в “Урале”, вызвав некоторый ажиотаж среди сотрудников журнала. Выпустить это чудо из рук было жаль, опубликовать — совершенно немыслимо. Так и осталась бы она редакционным бестселлером, если бы не стало известно (из самых надежных источников в Роттердаме), что повесть номинирована на премию “Форин-Райтер Клаб”, а отделение славистики Оксфордского университета ставит ее в курс современной русской литературы. Ситуация, когда произведение, написанное в России, приходит к российскому читателю из-за границы, несмотря на свою типичность, кажется нам ненормальной. Дмитрий Шкарин живет и работает в Екатеринбурге, и именно “Урал” впервые в России публикует полный текст “Черной бабочки” в молодежном номере.
Редакция предупреждает, что в данном произведении широко используется ненормативная лексика, в связи с чем не рекомендует читать его лицам, не приемлющим маргинальной эстетики, а также несовершеннолетним.


Автор с сочувствием описывает на фоне трех дней современного быта нюансы мыслительных процессов и взаимоотношений наркоманов, мелких мошенников, случайных убийц и полуоткровенных шлюх.
Каждый герой разрешает собственные насущные проблемы, но сообща они напряженно ищут ответы на два вопроса:
«Кто хуже?» и «Какой во всем этом смысл?».
Ищут ответы, а находят судьбу…








Пролог на небесах.



тссс…

тссс…    Чунги шлеп       тссс…

тссс…

На пятом уровне пробуждаются, им бы нет.
Хлюп, человечинка.
Хлюп, еще человечинка.

Жми – не жми, а надо.
Сосцом упроседается.

Глюк маячит.
Можно ли бы.

Чего им?

Тссс…







«Нильс задумчиво умолк и потом сказал: «Нет, смысл жизни заключается в том, что не имеет смысла говорить, что жизнь не имеет смысла. Вот насколько лишено опоры все это стремление к познанию смысла жизни».
Вернер Гейзенберг



Из леса вышел мохнатый, пушистый слон. «Бешеный!» – понимают люди. Слон огромен. В его мудях горят фонарики. Слон медленно мчится навстречу. Сотрясает огненной мудью, ногами криулеты выписывает  и кричит:
- Подожди ж ты меня, продавчиха!
Но продавчиху  уже со всех сторон окружают оголтелые пулеметчики. Они стреляют. Свистят. Плюются. Топают сапогами по отчаянной матушке земле. Строчат из  ста двадцати пулеметов. Закидывают ее гранатами. Бьют из рогаток. Поливают Клавку свинцовым дождем.  А она машет расписным древнерусским платочком и рушится наземь под перекрестным обстрелом. Почему она рушится наземь? Не потому что устала или нашла на земле позолоченный зуб мелкотравчатого ублюдка, поломавшего всю свою зубешницу о косяк народного гнева. Нет, она упала, потому что невероятно тяжело вмещать в себя такую массу горячего свинца. Клава валяется на земле и истекает оранжевой кровью.
Не то в снах, не то в грезах продавчихе постоянно мерещится что-нибудь такое. Электролампыч золотит ее тягломышечные телеса. Морда у Клавки задумчивый. Будь продавчиха на пляже, она бы даже пернула от удовольствия, но на работе ей приходится быть натурой утонченной и возвышенной. Она это умеет, когда надо. А все-равно холостая какая-то.
Водку космонавтам продает.

Был и у ней один взъерошенный хахаль. Но не по путевому у них вышло. Ничего не получилось. Засохло на корню. Погибло в два с половиной годика. Чпокнуло на морозе. Сидели однажды, выпивали, и он ей говорит:
-Да в жизни на тебе не женюсь, потому что ты толстая.
Не такая уж она и толстая была, подцепи быка за пятку, а что поделаешь? Ушел он от нее, сластолюб и душегуб. Судьба, видимо. Кара за все хорошее. Возмездие ада. Венец безбрачия. Черный карма.

-Слышь, Клавка, займи на бутылку, - кричит продавщице космонавт и в дверях околачивается.
-Я тебе щас займу, окаянный, - рявкает на него продавчиха и ржавым шилом ноготь себе расцарапывает.
Это Михайло, летчик всюду известный. Он от нее спирта домогается. Но всех не прокормишь. И денег у него нема,  хоть и пьяный всегда. Куда прутся! Идиоты!
-Слышь, Клава, не жмись, а то акушу щас, допросишься! – не отстает от нее ощетинившийся Михайло и мордой озирается, злыдня поганая.
-Ой, напужал черт рогатый! Ща обкакаюсь, - не дает ему спуску Клава. Она  не из пугливых. Даром, что баба. В наглую харю двинет, - мало не покажется. Многие это знают. Побаиваются. Вот и Михайло достает из кармана своей замызганной куртки пачку «Примы» и размышляет: отстать - не отстать.
-А ну тебя! – сплевывает он добродушно и ретируется, откатывается, отходит во дворы, капитулирует, счищает место. Проще говоря, он выпадает из поля восприятия Клавы, поскольку межатомные дырочки в стене слишком малы относительно прищуренных Клавкиных глаз.
-Поганец. Всю совесть пропил! – орет ему вслед Клавка и жирные семечки щелкает, думает.
В магазине ведь можно подумать.
И подумать в ней можно о мире, - в котором живешь-издыхаешь.
Магазина все-все-все вмещает в себя.

И чудится Клавке, что по африканскому морю кораблики разноцветные плавают. А она про меж них голая плещется. Фыркает. Из ноздрей фонтанчики пускает. Глаза пучит. Мордой о дно стукается. Отдыхает. Загорает. Пятки греет над водою. И груди у нее виноградные-виноградные. Виноградные груди – это что-то с чем-то. Редкостный дар одуревшей природы. Виноградные груди – это молочные слезы запаренного творца.
Вечно Клаве что-то такое мерещится. Не от хорошего жизня, видимо.
Ну да и ладно.

И все б ничего, да повадился к ней в магазин захаживать вечно уштыренный малолетка. Трошка, а иногда и Трофим, но реже. Стоило ему белым проставиться, как тут же на Клавку  прибивало. Запал на нее.
Она  ему в прабабушку годилась!
Ей бы ему подгузники штопать или потнички проодеколоненной ваткой подтирать, а не грубым сексом заниматься.
Сторчавшиеся друзья за это над Трошкой не подшучивали, поскольку у них редко соображалово  работало. А еще и потому, что под кайфом и банан с репчатым луком захавать можно, огурца с шоколадом навернуть, сметаной по вене проставиться, коньки по тихой грусти отбросить, до батарея докопаться, волосы разжевать, уснуть под холодильником.

-Клавка, а прикинь, сколько у слона в жопе говна! Это ж просто пиздец! –  пускался обычно Трошка в свой длинный рассуждений, шифрующий беспричинное естество человека.
-Да никак уже треснулся, - моментально вычисляла его продавчиха и усаживалась поудобней.
-Прикинь, как у него жопа веселится, когда просирается! Это ж все-равно, что окрошку пиздою хлебать. Слон, наверное, даже поет между делом!
-Ну че ты опять белеберду городишь, Трофим! Батяня ж тебя укокошит. Ты  у него  допросишься! – ласково Клавка вставляет Трофима в эту грешную будню, а сама глазьями его голубыми любуется, на клубничку западает, к молоденькой кожице тянется.
-Не, ты только прикинь, как его лихорадит, когда у него понос. Он аж на передние лапы приседает, а задние от пердежа в воздух подлетают. И сверху на него говенный фонтан льется. Прикинь – номер в цирке!  Хоботом по говну хлопает и по полу катается. Прикинь, сколько от него вони по всему цирку. А хули сделаешь, заплатил за билет, так смотри, не хуй выебываться!
-Слышь, Трошка, мне, вроде, пора закрываться, -  говорит ему продавчиха. Обламывает его по третью колену. Издевается. Похоже, она сегодня не в духе.

А потом Трошка ее аж до самого дома провожает, всякий чушь на ходу собирая.   Клавка и сама порой загоняет не хуже, а то и покруче.
Иногда он у ней и ночует. Трахаются как могут. А утречком Клавке в магазинчик идти, на работу переться, жизнь пресногнойную гробить.
Клава как и все училась в школе когда-то. Вот собственно и весь ее порожняковый предысторий. Весь ее отчаянный  биографий. С тех пор она работает в магазине.
В магазине  все люди стоят чуть поближе друг к другу, чем на улице.
Там можно покачаться рядом с человекой, или о чем-то спросить незнакомца.
А можно и потрещать с продавщицей.






День и ночь первый.


Погода - не магазин, ее не построишь. Не каждый день встретишь такой день как этот. Ну и погодка! Все пропало! Спасайся бегством, капитан. Никто не узнает. Ну и погодка. Откуда только такой берется?
Холодно и сыро.
Михайло возле остановки разглядывает двуногих людей. И безошибочно опознает среди них Багра, потому что тот никогда не подходит на коньках к окружающим со словами:
-А где тут собственно в балет записываются, а то я дядя-то хромая вся.
Багор суров и этим заметен. Он как всегда одет в спортивный костюм. Багру идут лампасы. Он просто создан для лампас. Их друг от друга не оторвать.
Михайло подходит к Багру и говорит:
-Прогуливаешься?
Багор жмет тому руку и сердито молчит. Он не из тех людей, что на вопрос: «А что Вы сегодня, к примеру, утром ели?», отвечают: «Яичницу под грибным соусом!». «Ну и как, понравилось?!» – «Да сначала показалось как-то излишне суховато, а потом я кофе хлебнул, и уже легче пошло!»
-Ну что делать-то? Давай тогда уж в складчину возьмем, раз так! – Михайло умеет форсировать левый базар. Он не любит левый базар. Прет напролом. Таранит с места!
По крайней мере Багор реагирует на это прямо и однозначно:
-А хуй с ним, давай возьмем!
И они идут в магазинчик.

А магазина помогает нам жить.
Если есть, конечно же, общепринятые деньги, но  и это лишь мелочи.
В конце-то концов, можно ж что-то и просто стянуть.
В магазине можно согреться, если на улице стужа.
В магазине бывает и весело.
Там почти все понятно.
Там общаются люди.
А люди – это так прикольно. Почти как компьютер, хотя, конечно, компьютер покруче будет.
Но главное не в этом. Главное – не спать. Главное до глубин докопаться. Главное – своего добиться.

-Хуево мне что-то, Михайло, - ругается Багор по пути в магазинчик и злобно морщится, вглядываясь в дневную суету мерзопакостного жизня. - Хуево.
-Так щас выпьем! – утешает  Михайло, удивляясь нетерпеливости Багра.
С Багрой шутки плохи, он весь какой-то сильный и злой. Хватка цепкий. Чутье звериный. Походняк индейский. Резкий мужик!

Клавке мерещится, что в окно магазина таращится Бог. Он подмигивает и что-то жестами ей объясняет. Но она никак не может понять, что ж он хочет сказать-то. А спросить-то и не у кого. Магазинчик пуст.
-Че? - переспрашивает Клавка у Бога. А Бога вертит пальцем у виска и уходит себе восвояси.
Зато открывается дверь и заходят вполне привычные и промерзшие Багор и Михайло.

-Слушай, Клавка, ну и погодка сегодня! Нам бы бутылочку для согрева, мы б тут прям и распили, - говорит Михайло свой ловкий фраз.
Клавка им ставит пузырь. И садится на прежнее теплое место. За окном смятка дурацкого погода, а в магазине уютно. Магазина – она ничья, даже если и есть там хозяин. Магазина – она открыта для прохожих-говнохожих.. И это хорошо. А почему в магазине уютно? А потому что в ней светло и тепло. А свет в магазине дают по бесплатке, и тепло тоже. Там с потолка криво свисает электрический лампыч. Так что темным вечером можно спокойно читать в магазине газетку. Там четко! Магазина!!!

А в морге старикашка голяком валяется под другим старикашкой. Забулдыжный жмурик. Кто-то ему котелок протаранил.
Лежит себе дурак дураком, осел о двух копытах. Ладно, что фигушки не показывает.

-Мне все сон снится, - излишне серъезно говорит Багор, - будто хоронят меня.
-Хорошие люди долго не живут, - успокаивает его Михайла, наливая в стопарик спирт. Они все какой-то градус за зеленоватым облупленным столиком выцеживают. Ищут его везде, жидкости разные пробуют.
-Слышь, Михайло, мне в последнее время кажется, что я, напиваясь, трезвею, - говорит Багор.
-Видно правда – скоро пиздою накроешься, - продолжает Михайло успокаивать товарища, наливая по новой.
-Юмористичный ты мужик, Михайло, - говорит с ядовитым издевком Багор. - Как в этом ебанутом царстве можно жить?
-Да вот, живем, - мудро отвечает Михайло, хорошо познавший все великие тяготы тутошнего жизня; потыкавшийся чайником всюду, где только можно; излазивший все подвалы и помойки, какие только существуют.
-Да ни хуя мы не живем! – злорадно отрезает Багор и ладонью хлопает по столику. – Остопиздело мне все это.
-А че, как Пафнутич? - избирает Михайло новую тему, быстро слизнув  милый сердцу стограмм.

-Пафнутич опездол полнейший. Он зажался просто. Мочить таких надо. Не перевариваю, - довольно резко высказывается Багор, у которого бабушка не был горнолыжницей, не бегал за бутылкой, не калякал по-французски и не выращивал бледномахрового гуся.
-А хули тогда ты с ним шароебишься? – очень в точку и очень умно спрашивает Михайло, у которого папа была умелой, но спившейся токарью, таких еще на телегах раньше возило, когда на машины стоял лилово-багровый дефицит.
-Да хочу из него эту дурь вытрясти, - в досаде на себя Багор обрывает тему, таракашку ему в зубы.
-Багор, хули ты с ним вяжешься. Шел бы к людям, - продолжает отчаянный рыбак Михайло.
-А хули мне у них делать. Пришьют за старое, - злобно отвечает бывшая пионера Багора.
-А тебя так и так пришьют. Что-то ты в последнее время все кипятишься, - смягчает тон бессовестный  Михайло, бессердечная бестия, забившая на все иерархии, насравшая на все масти. Михайло давно отцепил все погоны, прибился по свободам, залупился над всем.
-Ладно, за ее, за етову самую, - произносит Михайло не до конца продуманный тост и опрокидывает стопарик.

Кирлюев, потомственный говнотес по профессии, гребет на помойку. Нюхает, смотрит, копается, кушает и улыбается. От нечего делать на бачке зависает, раскачивается. Глазеет на домашние помои. Слипшиеся гандоны разглядывает. О растрепанных бабах вздыхает. Кудрь вилкой расчесывает. Похвальное действо, по чем за рубь овес говна. Лупоглазый ты наш говнотес. Мужик не злой.

Багор выпивает свой порций и становится проникновенно задумчивым, вонзает перископы в стенку, уезжает в астрал. Ему вдруг очень хочется чьего-нибудь маленького понимания. Он решает побыть хорошим и невольно таким и становится.
-Какая ж ты дура все-таки, Клавка, - обращается он к мечтающей продавчихе.
А Клавка не обращает на него никакого внимания. Нажрутся и прут, куда ни попадя, словно дикий лошадь. Грешники! Грешники!
-Ну ты и дура! – озорничает распоясавшийся Багор.
-Да отвали ты, хрен вяленый, - отшибает она его ко всем чертям с чертовыми бабушками.
-А кого ж хуя ты тогда Трошку покрываешь? Гляди, Пафнутич и ему скоро яйца пообрывает и тебе пизды вломит! – стращает ее вероломный Багор, носитель трех ножевых ранений, любитель мордобоя и кровожадного беспредела, искатель быстрого, но мучительного смертя.
-Хули ты доебался-то до нее? – решает вставить свое слово Михайло, никогда не понимающий,  чего другим людям надо и с трудом фокусирующийся на текущем моменте исторического развития. Одним словом, тупой угол дебильного мироздания.
-А на хуя она Трошку покрывает? Это ж он на отцовскую хату пиздобратию свою навел. Пафнутич его уже второй день разыскивает. Так что отъебись, понял? – обясняет Михайле Багор.
-Ладно, это Ваши разборки, - кивает полуубитый Михайло, лопух вислоухий, и, выливая в стопарик остаток спирта, выпадает в осадок, испаряется, уходит к ангелоидам, затворяется в темнушке.
«Не надо хотеть то, что раньше не хотели, и все будет путем» – проносится через Михайлу какой-то мысль и крылышками хлопает.
-Короче, Клавка, гляди. Греха не оберешься, - досказывает Багор все, что хотел досказать, и больше не обращает на нее никакой особенный вниманий.
Багор и Михайло, пошатываясь, выходят из магазина. Багор сложен неплохо, на тигра смахивает, да только пазырь из кармана обычно торчит.

По улице, раскачиваясь, идет Пафнутич. На нем нет белых гольфиков, и он не скачет с ромашкой в руках. От него как всегда веет каким-то сифаком. Пиджак его печален как жизнь.
-Вон он  - страшный сон, - говорит Багор Михайле, указывая на Пафнутича.
Страшный сон, расплываясь в пьяной улыбке, подходит к мужикам и что-то нескладно лепечет.
-Пафнутич, хули ты все время какой-то заморенный ходишь?! Все люди как люди, а ты как хуй на блюде. От тебя ж нормальные люди просто хуеют! – хохочет Багор, покровительственно похлопывая Пафнутича по плечу. Пафнутич полусмотрит притупленным взглядом и бормочет:
-А я им бу ша! бля! Пить будем?
-Хули ты на лабродорском наречии базлаешь? - говорит Багор про какое-то лабродорское наречие. Откуда только что берется?  Похоже, алкоголя вдаряет прилично, освежает чердак, успокаивает кукушку.

-Эй, мужик, че, по крыше лазаешь?! – кричит Багор, вступая в коммуникацию с мужиком, налаживающим антенну на крыше пятиэтажки.
-Ну! – орет мужик в ответ.
-Правильно, хули! – завершает Багор коммуникацию и радуется жизни всею своею волосатою грудью.

Пафнутич показывает из-под пиджака половину бутылки.
Михайло  блаженным взглядом постигает происходящий цирк и самоуглубленно улыбается, слегонца спя, в предвкушении ласковой пьянки-гулянки.
-Подожди ты пить, - останавливает Багор седого Пафнутича, - сходил бы вначале с Клавкой перепиздел. Она че-то знает, потому что слишком уж щас завыебывалась.

Клавке мерещится огромная зубастая желтая рыба. Это акула.  В глазах акулы холодный тоска, убийственный тоска. Акула висит в воздухе поперек магазины, упираясь мордой в стену, желтою зубою скрежещет, стену кусить пытается.
Вот такая вот, бытия колдобина.

Дверь магазины открывается. Первым входит заморыш Пафнутич, мудило недопиленное, следом идет Багор.
А Михайло решил обождать их на улочке, потому что это Багор так решил.
-Хули ты, пиздорванка ебучая, пиздишь. Трошка ведь у тебя ошивается! А?- с ходу набрасывается на Клавку нервозный Пафнутич.
-Что Вы до меня доебались-то! Я че, пасу твоего Трошку-то?  Делать мне что ли больше нечего? - защищается перепуганный  Клавка.
-Скажи еще, что он в магазин к тебе не заходил? – не отступается Пафнутич, коего жизнь крепко обидела, не понятно только, - чем именно. Наверное, погодка в день рождений была с дождиком или кетчуп не слишком остр, сто пингвинов в вагонетку!
-Ну был он с дружками вчера, сигарет три пачки взяли, да ушли, - говорит продавчиха доверительно-подозрительным голосом.
-Смотри у меня, я ему теперь спокойно жить не дам! – угрожает вечно нелепый Пафнутич, хорохорится, глазницами моргает.
-Слушай, хватит до меня доебываться. Сколько можно?! Сам со своим сыночком разбирайся, меня-то не трогай! – решает высказаться Клава.
-Че ты сказала, прошмандовка ебучая?! – вскипает Пафнутич. - Какой он мне сын. Ни хуя ты, пизда корявая, загнула. Зинка этого долбоеба где-то на стороне нагуляла, спиногрыза ебанного! Сын, блядь!
Пафнутич замахивается костлявой рукой словно для удара, но останавливается и выходит из магазина погулять на улочку.  Багор  пронзает остолбеневшую Клавку хитрым озлобленным взглядом и молча выходит вслед за Пафнутичем.

Клавке мерещится гроб. Новый красивый гроб.  Можно сказать, идеальный гроб. Клавка им даже любуется, до чего совершенный гроб. Любо-дорого посмотреть. Лакированный. С окошечками! Ручки специальные.
Красотища неслыханная.
А если серьезно, то кто живет, тот и прав. А кто еще лучше живет, тот еще лучше прав.

Багор подзывает щенка, тот подходит и отлетает к забору от неожиданного пинка. Багор любит пошутить. Это его коронный шутка!

Клавка представляет картины, которые рисуются сами по себе. Клавка не может понять, почему картины получаются именно такими, какими они получаются. Клавка мысленно разрывает холсты, но за ними стоит пустота, шыш прогуливается.
Дверь хлопает, в магазин заходит рабочий в унылой спецовке.
-Клав, дай Беломора отравиться.

Как высоко летают в небе ракеты! Трошка на подъеме по засранному улочу идет-луноходит, пыль ногами прожевывает, пузыря по грязюке пускает, ботикой чавкает, по лужу пляшет.
А вон и магазинчик. Не, в магазине определенно лучше, чем на вокзале. Вокзала – дерьмо.
-Клавочка ты моя кривожопая, - с ходу изливается Трошка говорливым потоком, - попочку не отсидела? Может укольчика поставить? Грелочку к пизде не приложить? Клавунь, ты когда в последний раз писила? Прикинь, сколько сейчас в морге покойников! Блин, я так люблю, когда свежемытыми полами воняет. Клавчик, когда ж ты наконец закрываться будешь? Я ж седня у тебя ночую.
-Будет время – закрою, - слегка протормаживает Клава, но у нее в глазах радостно щелкает пара прожекторов. – Тебя батяня с Багром давеча искали.
-Да и хуй с ними, - весьма легкомысленно отмахивается Трошка. «Че хочу, то ворочу, а убьют – не повезло» – думает Трошка и закуривает сигарету, оглядывая прилавок.
– Знаешь, почему жопа одна, а глаза два? – говорит он.
-Почему же? – интересуется любопытный Клава.

-Потому что жопа тоже два, а между ними - сральник!
-Не, Пушкин наш мужик! – воодушевленно восклицает Клавка.
-А хули нам, боярам, грустить, коли на душе сплошная Удмуртия, - тараторит Трошка и светится, словно только что солнца дернул. – Знаешь, зачем зайцам длинные уши? Чтобы вошку на спинке хлопать! Что за блядство кругом?! Уведите меня отсюда!
-Ну ты конкретно зажигаешь, - улыбается Клава.
-Зажигаю, Клава! На мопеде по луне!

Клавке мерещится сторукий таракана, с визгом рассекающий по луне на трехколесной ласипеде.
-Шалаш! Бля! – орет таракана. – Шалаш, бля, придурки!
В магазине моют полы.
Так что там чисто.
Не всегда, конечно.
Люди ж заносят с собою и грязь.
Но, когда в магазине уберут, то там чисто.
И вкусно пахнет свежевымытой полой.
И это правильно.

На хате у Пафнутича кругом стоят какие-то древние шкафы с резьбой и узорами. Там даже есть магнитофон и пара засаленных кассет. На одной из них блатняки, а на другой – Маша Распутина. Прикольная музыка! Добрый оперетта! Застолью не повредит. Бывает, весь вечер слушаешь. В комнате стоит огромный черно-белый телевизор. На подоконниках, шкафах и столах лежат грязные граненные стаканы.
А мужики на кухне бухают, отмокают, горлыч полощут.
-Он, блядь, допросится у меня! – зло бормочет Пафнутич и, пережив выхлоп спирта, добавляет:
-Он, блядь, у меня покувыркается, пиздорванец ебучий!

Пафнутич не из тех, кто занимается убийством. Самое большее - по молодости пацана одного со скалы столкнули. Но это за несчастный случай сошло. Вроде как и не и убивали они его. Он  сам всмятку разбился! Погиб бедолага. Канул в лету. Склеил ласты. Зацвел ромашкой.
Да и официальный версий есть официальный версий, против него не попрешь. В убийстве ж главное: чтоб убитый сам помер, без сопротивления, и, чтоб официальный версий был положителен. А когда убиваемый сопротивляется, это ж уже не убийство, а тяжелый убийство. А если еще и официальный версий против, то это уже и на преступлений тянет. А кому этого надо? Никому не надо. Всех преступников в Америку! Пусть там барагозят, идолы шершавые!

-А какого хуя ты ствол ему выказал? – наезжает Багор на Пафнутича, - Трошка ж за дозу твою жопу продаст на первом же углу. Он же и так у тебя постоянно из дому что-нибудь тащит.
-Я-то откуда знал, что так выйдет?! Хули, тут и тащить-то нечего, - уводит Пафнутич разговор немного в сторону, кивая на обшарпанный стен, заблеванный стол, обоссанный пол, замызганный окн, обспусканный штор и битый посуд.
-Ну ты и проебался, надо признать, - сидит на той же феньке Багор, не давая себя отвлечь и подогревая в Пафнутиче злобу.

«Все друг друга  наебывают. Главное об это не пиздеть, и все будет путем!» – проносится через Пафнутича резвый мысль, тихо хлопая крылышком.

Михайло подливает в загаженный стакан пару булей и внимательно слушает, никому не мешая.
-Блядь, не люблю, когда дождь с мокрым снегом! Ебанутая погода, - брюзжит Пафнутич педерастичным голосом, окончательно меняя тему, ломая базар, переводя стрелки на улыч.
А, если серъезно, Пафнутич из-за убийства того пацана, конечно же, мучился, только сам он об этом не знал. Мучился не столько Пафнутич, сколько очень пьяный Пафнутич, периодически в бреду проигрывая прощальный сцен, где пацан, улетая вниз, кричит напоследок:
« Ма-а-ма-а-а!»

-А мне наоборот такая погода нравится. Когда  всем по облому, тогда и заебись! – по инерции продолжает Багор перечить Пафнутичу.
-Когда выпьешь, тогда и заебись, - вставляет свою слову Михайло, большой любитель консенсуса,  и предлагает выпить:
-Давайте выпьем!
Дома, конечно же, лучше, чем в магазине.

Но в магазине пахнет продуктом. Ведь продуктом пахнуть не запретишь. Вот и пахнет продуктом. Совершенно бесплатно и сильно!

-Трошка, ты долго жить собрался? – спрашивает Клавка, протирая прилавок влажным тряпком.
-А я вообще жить не собираюсь. Хули мне. Живется – живу, а как пиздою накроет, так значит пиздою и накроет. Баста.
-И что ж ты дальше-то делать будешь? – не унимает свой допрос Клава.
-Клава, встретились два опездола, и говорит один другому: «Это ты у меня в чулане насрал?», а тот отвечает: «Я, а че?».
«Так, ниче, просто думаю, откуда на мне говно?» – «Ну и откуда?» - «Кажись, из попешника!» - «Ну ты и опездол!» – «Не говори!»
-Ну и че? – спрашивает Клавка, искренне не понимая, что здесь за юмор: или очень простой и понятный, или слишком уж сложный. А Трошке только этого и надо. В магазине уютно. Он откидывается на подоконник и закуривает новую сигаретку:
-Вот и я говорю: Че?  Пиздою нас всех накроет!
Клавка напряженно задумывается над промелькнувшею мыслью, но мысль безвозвратно ускользает, улетучивается, оставляя чувство космической безысходности и пустоты.

В такие мгновения Клавке чудится, что навстречу друг другу мчатся два огромных паровоза, а она лежит на рельсах ровно посередине и смотрит в бинокль на прозрачный небо, ищет там бога или хотя бы ангела какого-нибудь замухрышечного. И сколько бы паровозы ни сталкивались, видений повторяется снова и снова.
В магазин заходит старушка и долго разглядывает прилавки. Потом она уходит. Людей тянет в магазин, даже если нету денег.

А толстомясый мент водки дернул, слегка пожевал и к лягухе своей пакостной пристает. А она отбрыкивается:
-Уйди, у меня менструация!
Мент чешет тыкву и усыпает по тихой грусти. Незадача!

А у Пафнутича дома не смолкает дискуссия.
-Ну ты, Пафнутич, философски на вещи смотришь! Я бы ему уже давно всю жопу пораздирал, - громогласно хохочет тонко иронизирующий Багор, - Я, блядь, с тебя удивляюсь!
-Да я ему еще пиздюлей-то наворочаю! – злобно рычит Пафнутич, черную когтю растопыривая.
-Как бы он сам тебе пизды не вломил! Я,блядь, уссыкаюсь, как ты с Клавкой пиздел! Ты бы ей еще жопку помыл! Она ж хуесоска. У ней пизда по щиколотку. По ушам бы ей хлопнул, чтоб поменьше выебывалась!
-Я и так ей чуть не впиздячил! – пытается сохранить свой лицо Пафнутич.
-Ни хуя ты бы ей не впиздячил! Они щас, наверное, с Трошкой над тобой уссыкаются! Опездол ты и есть опездол, - безоговорочно рушит Багор авторитет Пафнутича и победоносно сморкается на пол.
-Да хули ты до меня доебался-то! – вскипает наконец Пафнутич, который в подростках любил пройтись между  баб  с торчащим из кармана пугачем, задрав к небесам ликовального морда.

-Да так, я же ружье не проебывал, - тихо отвечает Багор с неожиданной, спокойной улыбкой. И голос у него леденяще тверд и сдержан в самом жутком смысле.

А в морг деваху завезли. Шлюха с городской помойки. Куражится на столе, кишки разбрасывая. Помидоров нажралась перед смертью и лежит воняет. Дурочка с переулочка.

На улице уже капитально темнеет. Клавка собирается покидать магазинчик, тушить свет, жать на черные кнопочки. А Трошка ей под ногами мешается.
Трошка любит язык за то, что на нем можно сказать все, что угодно. Если, конечно, думать о том, о чем хочешь сказать.
-Клав, я понял, почему китайцы рынок заполонили, - ни с того ни с сего говорит Трошка. - Потому что их много, у них отдельное сознание не успевает толком развиться. Они же все постоянно скопом живут и подумать им о себе некогда. Вот у них сознание и получается распределенное как у тараканов.
-А что,  у тараканов распределенное сознание? – с заметным недоверием спрашивает Клава.
-Да, - без тени сомнения отвечает Трошка.
- Ну ладно, - пожимает плечами Клава.
-Ведь тараканов же заебешься выводить! – зачем-то добавляет Трошка и победоносно продолжает развитие темы:
-Таракану на себя похуй. Он прется без всяких сомнений!
-Ну ты сегодня и загоняешь! – прерывает Клава Трошкин мыслительный процесс и мягкими ладонями разглаживает белый халат. – Трошка, а знаешь, где рак зимует?
-Ну и где?
-Там же, где и рака! Шел бы луше домой, да разрулил с отцом, - наставляет она Трошку. Но Трошке не очень хочется встречаться с отцом, который, наверняка, забухал щас с Багром.
А они, и в самом деле,  крепкую бухачу закрутили, кинулись в оттяг, устроили выходной среди неделя.

-Багор, а ты когда-нибудь человека ел? – спрашивает Пафнутич.  – Говорят мясо сладкое.
-А я попробовал! – встревает Михайло и поднимает уродливый рук. – Когда мне вот эти пальцы на пиле поотрывало, я маленько кусил от одного. Когда бы еще такая возможность представилась! Но ни хуя не распробовал или не помню. Я ж бухой был.
-Так может ты пальцы не на пиле потерял, а вместо закуски сожрал! – хохотает Багор, сотрясая челюстем.
-А все может быть! Я ж ни хуя не помню! – не менее
искренне хохочет Михайло своим роскошным басом.
-Палец не укусишь, пока не отрубишь! – неожиданно острит Пафнутич несвойственным ему образом, и это всех радует. Растет Пафнутич. Развивается!

« А ты не думай, что ты опездол. А если другие думают, то это хуйня. Они ж постоянно друг друга наебывают!» – проскакивает по шарабану Пафнутича резвый мысль. Пафнутич оглядывается.
«Йо-хо-хо!» – ликует орангутанго и пропадает в вечности.

А вообще-то Михайло когда-то, - когда пальцы были еще целы, - любил играть на самодельной гитаре, но один палец у него (самое меньшее) - струны три за раз зажимал, так что слишком не разыграешься. Впрочем, с его слухом можно было и без гитары петь, все-равно соседи по бараку думали во время странных ночных концертов, что это сама смерть за кем-то пришел.

Дело в том, что, еще будучи ребеночком, Михайло собирал на кладбище землянику и свалился в свежую пустую могилу. А был уже поздний вечер и никто вокруг могилки не ходил. Так что Михайло зря надрывал свою глотку. На пороге маячила долгая темная ночь. Но вдруг, уже среди ночи,  неподалеку раздались голоса. Михайло решил не звать их на помощь, он даже захотел куда-нибудь спрятаться. Но в могилке слишком не спрячешься.
К счастью люди, или кто там был,  не собирались лезть в свежевырытую могилку. Они просто долго шуршали, чмокали друг друга в губы, постанывали, вскрикивали и шептались. Затем мужской голос произнес: «Если хуй в пизде подержать подольше, то будет мальчик, если поменьше, то – девочка». «Хочу девочку» – сказал женский голос, что несказанно обрадовало Михайлу, уверенного в том, что они решают, кого замочить: его или какую-то девочку. Утром Михайло до людей все-таки докричался. С тех пор Михайло был не в меру веселый.

Сохатый Кирлюев, потомственный говнотес по профессии, в небу зырит, лобешник задрав. Попу почесывает, ссыт на ветерке, свежего воздуха хапает. Мужик без комплексов. Козявки по штанам размазывает.

Клавка с Трошкой идут по засранному улычу в сторону Клавкиного дома. Мрачножопие кругом, мрачножопие. Лучше залечь  во гробешнике. Клопа запердулетить. Шлакануться по тихой грусти.
-Он сказал, что тебе все яйца пообрывает, - пересказывает Клавка события трудового дня.
-А знаешь, почему он так сказал? – перебивает  ее Трошка с видом очень глубокого мыслителя.
-Почему? – заражается любопытствой Клавка.
-А потому что есть у него какая-то тяга гнать эту шнягу! –  проникновенно говорит Трошка.
-Не, я серьезно! – допытывается Клавка.
-Серьезно? Нет, ты на газончик писаешь, - грустным голосом  произносит Трофим.
-Не, правда, что случилось? – не унимается Клавка.
-Отгадаешь загадку – скажу. Где у зяблика клюв?
-В пизде! – грубо шутит Клавка.
-Нет, с той стороны пизды, загаси ее гасилкой , нелегкую, - вздыхает Трофим. – Так что хуй его знает, чего они меня ищут.
Дует свежий пронзительный ветер. Да еще и темно. Здесь нечего ловить. Здесь нужно ломиться напролом, прочь от всего.
А в доме Пафнутича пьянка кипит в самой разгаре. Члены торчком, трусы горошком.

-Знаешь, че я думаю, почему наука встала? – говорит Михайло, который в году не по разу справлял свой день рождения  и, в конце концов, совершенно запутался в собственном возрасте. Не дожидаясь ответа, Михайло дает разгадку:
–Они ж формулу мира ищут. А Эйнштейн ее нашел. Вот все и застопорилось. Что им теперь, второй раз ее открывать, что ли?
-А ведь точно, Михайло! Хо-хо! Слышал Пафнутич? – уважительно говорит впечатленный Багор.
Багор же в отличие от Михалы свой день рождений помнил, но стеснялся собственных чувств.
-А пущай другую выдумывают! – находится Пафнутич, который родился в городе лет сорок или пятьдесят назад и узнавал об этом с помощью  обугленного паспорта.
-Ну и че, Михайло, на это скажешь? - весело переключается Багор на Михайлу.
-А на хуй нам другая формула? Так я тебе могу миллион формул придумать, - парирует Михайло и предлагает выпить.

-А прикинь, Михайло, если пожарить на сковородке человечьи яйца! Интересное ведь блюдо получится?! – говорит Багор.
-Да, интересное, - медленно улыбается Михайло.
Да, интересное, - зачем-то подтверждает и Пафнутич.

Мысленно отведав, новое блюдо, товарищи наливают по новому порцию противного жидкостя.
«Если бы у баб были хуи и не было титек, как бы мы различали друг друга?» – задается Михайло любимым вопросом, но до ответа дело пока не доходит. Ищущий мужик.
А Пафнутич смотрит вокруг и думает:
-Наебать бы их всех, сук ебанных!
Но у него одна беда: мозги периодически заплывают, и в сон клонит.
К примеру, сколько   Пафнутичу ни показывай фильмов, он все-р

авно ни один не поймет, но все досмотрит до конца. Он знакомые слова слушает. И иногда ухмыляется: «О чем они говорят! Хуйня какая-то!».
Но актрис он оценивает поразнообразнее: «Какая губастая! Вот ведь как бывает. Офонареть!» или «У нее пизденка, наверное, рыжая, игривая!».

Клавкина хата прост и чист. На стене висят «Три медведя». У окна, что напротив кровати, всегда стоит ведро. Туда Трошка с герыча обычно проблевывается. Он без этого не может. Иначе чувствует себя непроблеванной какой-то. Полоскаться – это в кайф. «ГХЭ, блин», «УВАУ». Поласкаешься бывает, аж шары округляются.

Клавка представляет себя женой президента. Она катается по дому на розовом лошаде и читает газету, посвященную исключительно ей. Из жопы лошадя торчат букеты роз.

Пока Трошка за столом варганит мазалку, Клавка прибивается по хавчику и молча наблюдает процесс, который нисколько не одобряет и даже осуждает.
-Блядь, Клав, проставь мне, пожалуйста, - просит Трошка и кажет ей свой синюшный рук.
-Не могу я уколы ставить, – устало отказывается Клава. И эта ситуация тянется изо дня в день.

Трошка наконец попадает в свою истерзанную вену и просит взять выборку для проверки :
-Клав, оттяни на себя маленько.
Клавка оттягивает поршень, но слишком уж резко.
-Ты че делаешь, дура! На хуя ты иглу-то из вены вытаскиваешь! – бесится Трошка, выдергивает шприц и злобно молчит. Его убивают такие приколы.
-Че ты, не можешь по-человечески что ли взять? – срывает он злость на Клавке.
-Сам свои вены запаганил, хули на меня-то наезжать! – не совсем по делу отвечает разнервничавшийся Клава и уходит в туалету посикать. В туалете на драндулете не покатаешься. Запах не тот.
«Все в этом мире по-ебанутому устроено!» – думает Трошка, сосредотачивается и проставляется самостоятельно.

Клава выходит из туалеты и с облегчением видит, что все уже хорошо.
-Бывает и получше, но и так заебись! – комментирует довольный Трошка свой делириозный наркоулетный состояний.
Клавка готовится ко сну: Чешет за ухом. Пятки майонезом  смазывает. Прыщ на носопырнике уминает.
Трошка в это время согревает чаек и говорит раздевающейся Клавке:
-Во жизнь! Прикинь, как мы эту жизнь потом вспоминать будем!
Он добродушно мечтает о настоящем.
-Как будто у тебя еще и другая жизнь будет?! – обламывает его Клава и неуклюже стягивает с себя относительно свежий плавыч, задрав оба нога над кроватем.
-Клав, думаешь, что я – Трошка? – говорит Трошка, снимая штаны. Он привык снимать джинсы, плавки и носки - сразу, одним движением. Ему всегда противно в этот момент, вот он и базарит, лишь бы базарить.
-Ну, допустим, я думаю так, - включается в базар Клава, подтягивая Трошку к себе за руки. Но он зачем-то отстраняется, закуривает и говорит:
-Не, если по-серьезу, то я – вечный филин в говенной луже! Вот я кто.
-А я тогда кто? – спрашивает Клава.
-А ты – сопливая дура в калошах.
Голая Клава не знает, что и сказать, а потому выхватывает из пальцев Трошки сигарету и до усрачки затягивается крепким дымом.
-Да я пошутил. Ты ржавая  застежка на вчерашнем портфеле!
-Ты мастер делать комплименты, - говорит Клава, тушит сигарету и прижимает к себе тельце Трошки, бабьим пальцем за него хватается, писькой к письке жмется.

А в морг пацана заволокло. Герыч пацану хороший попался, вот он в морг и заехал, отдыхает. Лежит в крапинку, мумия прыщавая, страшило малолетнее.

-Ты такой хорошенький! – шепчет Клава Трошке.
-Хуйня какая! – отвечает Трошка, и загадочно улыбается. Тут ему в голову приходит интересный мысль, и он говорит:
-Клава, а ты можешь покричать мне что-нибудь в жопу. Я хочу послушать, как звук идет. А потом, - если хочешь,-  я и тебе в пизду покричу.
-Правда, что покричишь? – заручается словом Клава и подползает к Трошкиному жопу. Трошка приподымается ракой. Клавка раздвигает его ягодицы и орет:
-Привет, Трошка! Это Я, мохнатое чучело,  на охоту вышло!
-Прикольно! – звонко восклицает Трошка и просит продолжения.
-Эй, чучундра, берегись мохнатого чучела! Отдай мне свои говешки! Отдай немедленно! Раскрой заначку!– продолжает Клава.
-Прикольно! Звук как будто изнутри ушей идет! – делится своим впечатлением Трошка и подползает к влагалищу Клавы. Но Клава вдруг меняет решение.
-А ты можешь пососать мою пятку! – застенчиво спрашивает она.
-Ты че, ебнулась, что ли? – прерывает Трофим похабный эротический фантазий Клавки.
Смущенный Клава отступается:
- Ладно, ладно, давай тогда просто поебемся.
Вонзая член в ее влагалищ, Трошка почти что испытывает счастье, ибо это и есть завершение всякого гона и всяких блужданий. А что еще надо?! Ничего больше не надо! Наконец общими усилиями член утрамбовывается в чулане, попадает, куда следует.

-Хорошенький ты мой! – улыбчиво шепчет продавчиха Трофиму в ухо. – Миленький.
-Ну ты и загоняешь! – презрительно морщится он, плюхаясь полуопавшей членой в склизкой жиже влагалища Клавки.
-А че ты никогда не кончаешь? – спрашивает любознательная Трошка.
-Боюсь пернуть и обосраться, - честно отвечает Клава.
-Клав, а тебе заебись? –  опять спрашивает Трофим.
-Да!
-Ну и хорошо! – радуется Трошка, которого уже сильно утомил этот дурацкий процедур.

-А мазаться лучше! Только поссать потом трудно, - говорит Трошка, вынимая члену из влагалища.
Трошка закуривает сигарету и блаженствует, густо исчесывая свое тело от колена до шарабана.

А магазина вокзал напоминает.
Там можно немного отдохнуть и подумать.
Но на вокзале можно поспать.
В этом вся разница.
Впрочем, если чуть-чуть исхитриться, то можно поспать в магазине.
Ведь ночуют же там крысы и тараканы!
Можно же сделать между дверей наверху антресоль.
Днем отдыхать, а ночью вылазить.
Чем же не жизнь, заспиртуй обасик в саке?!

Михайло спокойно разливает спирт по стопарикам. Он хорошо понимает, кто  тут  чего стоит. Но ему ничего здесь не надо. Он хочет напиться и выпасть. А еще он хочет, чтоб под ногами не путались.
«Михайло, мы не слишком резво под твоими ногами путаемся? А то, если что, так в миг перестанем. Ты только скажи. Намекни как-нибудь. Мы же всю свою жопу пораздираем, лишь бы Вам угодить!» - вот, что он хочет услышать.

-Слушай,  Михайло. Давай куда-нибудь съебемся. Мужик ты хороший, - предлагает ему Багор. – Меня Семен недавно позвал. Там веселее будет.
-Да сколько ж можно съебываться, Багор?! – улыбается Михайло. – Пора б и осесть.
-В тюряге! – хохочет Багор.
-Нет уж, туда я больше не пойду, - спокойно разъясняет Михайло. – Делать что ли не хуй?!
-Хули  тут понты колотить, ебло расфуфыренное?! У тебя ж пизда вместо рта!  – с ненавистью наступает на него Багор-в-голове-топор.
-А хули?! – очень доходчиво объясняет Михайло и, опрокинув стопарь, становится в пьяный стойка. Ура, блин, на фиг!
Багор ударяет его по губе, но Михайло не лось, он умеет сгибаться. Сильный удар головой  под дых валит Багра на пол, бандыхляет беднягу оземь, сшибает с плинтуса.

-Пидор, ебучий! – злится Багор, но смиряет свою гневу и, отряхнувшись, садится за стол на стульчика.
Багор в калошу срать не будет, мужик отходчивый.
Михайло тоже смягчается и наполняет стакан.
-Мутные вы какие-то, - говорит Багор и отпивает спирт, закусывая его сигаретным дымом. И все у него в голове по спирали вращается.

Багор, конечно, начитан, но с годами в нем взросло недоумение: «Спрашивается,  какого хуя я книжки читал, если там поебень всякая понаписана?!».

А Клавке в это время мерещится, что люди куда-то ушли. Их нигде больше нет. «Люди, где вы!» – кричит Клавка, а люди из дальних углов выглядывают, кажут ей фиги и сматываются. «Погодьте меня!» – кричит им вслед Клавка и бежит, громко топая ботой.

Просто Клава не настолько запущен, чтобы ей мерещились говенные горы и говенные реки, но Клава не настолько и возвышен, чтобы ей представлялись россыпи жемчуга в потоках шампанского. Ей обычно мерещится нечто среднее, умеренное: сверкающие  алмазы в слоновьих говенных минах, крокодилья моча в хрустальных бокалах…

-Прикинь анекдот. Слон ебет слониху. Пыхтит. Хуй-то у него громоздкий. Ебаться же слонам тяжело. Короче, слон говорит: «Неужто я в аду снова слоном бегать буду?!». А она ему: «Так ты и так в аду слоном бегаешь!», - повествует Трошка.
Клавка задумывается:
-Ты на что намекаешь? Что мы по-свински живем?
-Не-а! По-человечески! – радостно восклицает Трошка и подпрыгивает, весело болтая писькой. Клава хохочет.
А мужикам совсем не смешно.

-Багор, а че ты такой злой? – спрашивает Михайло, слизывая с губы кровь шершавым языком.
-А хули мне?! Меня однажды уже убивали, но ни хуя не убили. Я тогда еще понял, что человек – это мудило с тремя хуями. Я эту сущность человеческую сразу же по глазам вычисляю. Знаешь, чем люди живут?
-Ну и чем? – спрашивает Михайло, прицеливаясь глазьями в бутылку.
-Да собственные сопли жуют.
-А тебе-то что надо?
-А я хожу, из людей сопли вышибаю! – хохочет Багор, обожающий сказать:
«А я с онанизмом еще лет в тринадцать завязал»,  и расхохотаться перед скромно стихшими собутыльниками.
-Как будто у тебя своих соплей мало?! – иронизирует хитроумный Михайло.
– Ты ж на собственные сопли злишься, а из других их вышибаешь! Клево ты это придумал!
-Пускай так, - соглашается Багор, не видя смысла продолжать эту тему, и разливает по очередному дозу замысловатого жидкостя.

Багор лет с пятнадцати частенько задумывался о том, как пуля его чердак сносит. Задумывался не на шутку, плотнячком.
«Бабах, и в чердак!» «Баум!!!» «Шпонц!» «Бац, на хуй!»
Непередаваемое ощущение. Ковыляешь по улычу и представляешь. Полный улет.
Если посчитать, сколько раз за свой жизнь Багор себе чердак посшибал, то длинная вылезет цифра, очень длинная. Как паравоз. Как кишка глистатая!

-Пафнутич, хули ты все время кемаришь? У тебя ширинка на жопе расстегнулась! Поддержал бы разговор хороших людей! – заражаясь Михайловым благодушием, говорит Багор.
-Да хули вы всякую хуйню городите! – ворчит Пафнутич и поднимает со стола свой хмельной рож. - Попиздеть что ли не о чем?
-А че ты злишься-то, хуй моржовый? - очень органично наезжает Багор, давая Пафнутичу шанс проявиться без особого барагоза.
-Да так, - объясняется Пафнутич. – Меня уже тошнит от ваших базаров. Короче давайте вмажем!

-Вот ведь поруха какая, хуезубая, - украдкой думает Пафнутич, синева беспросветная.

А Кирлюев с бичевками по перону гуляет. Шприцы попинывает. Бутылычи высматривает. За ручку бичевок поддерживает, пока те срут на рельсы. Сам тоже какает. Ночь. Хорошо! Попе свежо.

Полынь – трава горький, но правильный, как говорится.
-Клава, а я в детстве, помню, мне казалось, что если в одну сторону все время бежать или лететь, то это значит куда-то возвращаешься, где вроде бы и не был, но где меня уже ждут, потому что я там точно буду, и, стало быть, я уже там и есть.
-Так это у всех было! – оживляется Клава. – Это же то же самое, что падать с высокого обрыва, когда уже не можешь понять, вверх ты летишь или вниз.
-А как ты думаешь, мы были всегда? – говорит Трошка, злостный нарушитель ментального равновесия окружающих.
-Как это?
-Ну если я в какой-то точке возник, значит я не мог не возникнуть. То есть, почему я возник именно в этой точке?
-Так че тут непонятного? Просто взял, да возник.
-Ебаный енот! Что ты понять-то не можешь?! Да, возник, но ведь мог же и не возникнуть!
-Не, если возник, значит, не мог не возникнуть, или подожди…
-Ну! Если возник, значит, я уже сразу возник.
-Что ты хочешь этим сказать? Ну а если ты просто взял и возник. Случайно.
-Так, значит, мир – это  и есть я. То есть, я – это мой случай. А значит, чтобы он случился, я уже должен был быть! В ином случае меня просто нет.

-Не, тут что-то не совсем так! Ты хочешь сказать, что перед возникновением ты уже был?
-Да нет же! Сколько ж можно-то! Не то, что я уже был, а то, что я есть всегда, когда есть мой случай! А если нет случая, значит, нет и меня. То есть, когда я есть, я всегда есть!
-А вон ты о чем! То есть ты говоришь: «Меня не может не быть».
-Ну! Я могу только быть и все!
-Так, а если ты умрешь?
-Так я же не могу умереть, если только меня не убьют! Я же есть только мой случай. Значит я только существую..
-Ну и что из этого?
-Да так, ничего, - говорит Трошка, не врубаясь в то, чего ж он добился.  Не понимая, чего не понимает Клава, он перестает понимать и себя и почесывает свою носу.

А Клаве мерещится, что стены в доме совсем жидкие.
«Что к чему?» – думает Клава.

-А! Я хочу сказать, что я могу быть сколько угодно я.  Главное - существовать, - вдруг включается Трошка.
-Как будто от тебя зависит существование!
-Конечно, зависит! Ведь я же уже существую. Значит каждый раз, когда я существую, я уже существую и не завишу ни от чего.
-А тогда, когда ты спишь? – подкалывает его Клава.
-Тогда получается, что я и не сплю. Я просто засыпаю или пробуждаюсь!
-А кто ж тогда спит?

-Никто не спит! Короче, я понял, как надо сказать. Я – это гандон. Если его надувать, он есть, если не надувать, - его нет. Но если его потом надуют, то это же будет опять он, потому что другого гандона быть не может! Другой гандон к этому гандону не имеет никакого отношения, потому что он другой. И все перерождения – бред собачий. Дело ж не в памяти о гандоне, а о бытии гандоном!
-А если этот гандон сжечь?
-Ну и хули? Тогда этого гандона не будет до тех пор, пока он снова не сбудется.
-А если его никогда не будет?
-А это его не касается. Он или всегда есть, или его всегда нет. Что одно и то же! Одно и то же! Блядь, люблю, когда все сходится! Это ж просто. Меня эта простота и завораживает и убивает! Прикинь, Клава, если бы свет был твердым, мы бы об лучи спотыкались.
Клава молча курит сигарету. Трошка тоже. В воображении Клавки всплывает пустой тарелка. Абсолютно пустой тарелка. Пустее не бывает.
А мужики бухают, хайлают, шалманят.  Гудят, короче.

-Да вы ж сами ни хуя не поймете то, чего вам тут надо! Если б Бог сделал мир под ваши желания, этот мир сразу бы и наебнулся! – горячится Михайло. – Твой бы мир, Багор, ты бы сам и разьебал к чертовой бабушке, и себе бы шею свернул!
-Харей об асфальт! Еблом о кирпичи! – подтверждает Багор, усиленно кивая тяжелым мордычем.
-А у Пафнутича, вообще был бы не мир, а пьяный сон, где хуй чего разберешь!
-А тебе-то какой мир надо?- задирается в жопу пьяный Пафнутич.
-А мне до пизды до любого мира. Я везде проживу, потому что мне ни хуя не надо!
-Заебачая философия! – хохочет Багор.
Михайла доволен эффектом, лыбится, язык Пафнутичу кажет, Багру подмигивает.  Пафнутич же, – опять вдребодан, -сползает головою на грудь.

«Если всех знакомых на кладбище уносят, значит, и меня туда унесут» – делает в уме строгий вывод Пафнутич и представляет кладбищенский памятник, на котором написано одна только слово: «Пафнутич». Страшное слово, если учесть обстановыч. На этом его осмыслений смерти, как правило, завершается.
-Пафнутич, ты мне это прекрати, - говорит Багор, но Пафнутич, тоскливая трещина шершавого бытия,  даже не напрягается для ответа.
В общем, Багор, Пафнутич и Михайло – большие комики, как вместе соберутся. Один барагозит, другой тоже барагозит, а третьему - лишь бы побарагозить.

Клавке мерещится бал.
-Разрешите, я Вас в ручку поцелую, - говорит Багор и кланяется Клавдии Ивановне.
-Нет. Я не могу позволить Вам так низко пасть!
-И все же позвольте!
-Нет. Не могу! Вы обо мне, верно, дурно подумали, - говорит в слезах Клавдия Ивановна и в отчаянии руки заламывает.
Вот такой ей фантазий приходит на ум.

-Сколько ебл   у дракона? И не говори мне, что – три. Все равно не поверю. Я ж бабенция тонкая! – говорит Трошка, который по замыслу автора является, по-видимому, носительницей светлого отчаяния.
-Ах, какие мы воспитанные! Может Вам еще и на скрипке сбацать? – предлагает Клава, поглаживая свое тело.
-А хули там, сбацайте! – неизвестно кого пародирует Трошка женским голосом. Да никого он не пародирует! Гонит с чистого листа.
-Показать тебе кукуру-мукуру? – предлагает Клава, отрывает ноги от кроватя, растопыривает пальцы на руках и ногах и, сидя на заднице, кричит:
-Кукуру-Мукуру!
Трошка хохочет:
-Полный пиздец!
А Клавке этого мало, она снова растопыривает пальцы и орет:
-Кукуру-Мукуру!
У Трошки начинается новый приступ смеха. Клавка тоже ржет.
Они весело проводят время.

Клавка и Трошка весело проводят время, а на улице черный слякоть. И где-то не очень далеко, в доме Пафнутича, идет шальной разговор.
-Пафнутич, а ты опездол или нет? – спрашивает Багор.
-То как, – косо ворочает скулой Пафнутич, не открывая глаз. – То опездол. То не опездол. То опять опездол. То опять не опездол…
-А Михайло?
-А Михайло всегда опездол. Раз пездол. Два опездол. И снова опездол. А потом еще снова опездол, - бормочет Пафнутич.
-А я опездол? – с хохотом спрашивает Багор.
-А ты полуопездол, но всегда.
-Он опездоленный опезделон, - включается в базар и Михайло.
-Бля, хуево! – вскрикивает Пафнутич и блюет на себя.
-Не, Пафнутич, тебе – заебись! – веселится Багор перед облеванной Пафнутичью.
-Хуево мне! – потеряв всякое чувство юмора, бормочет Пафнутич полным блевотины ртом.
-Не, Пафнутич, тебе – заебись! -  повторяет Багор и вместе с Михайлой умирает со смеху.
-Я ща подавлюсь и умру, - жалобно шипит тупорылый как зюзя  Пафнутич, захлебываясь блевотиной.
-Ты ее или туда, или сюда. Уж реши как-нибудь, - советует Багор.

Пафнутич, однажды в сенях в темноте на Зинку нассал, потому что она, обидевшись после скандала, решила промеж шмоток и рухляди заночевать, то есть из дому ушла. А Пафнутич этого не усек, вот и нассал ей с пьяну на морду, без всякого злого на то умысла.
Но и Зинка не дура! Она до своего ухода любила у Пафнутича посреди комната на ковер нассать. Но смешно даже представить, что Пафнутич стирает ковер или гамашу штопает, репку в огороде засевает, а на ночь печальные стихи сочиняет о хромоногом возлюбленной, уехавшей на пьяной пингвине в Никарагуа. Не, Пафнутич не будет стирать ковер. Это не его стиль.
Так что память о Зинке остается крепкий до сих пор. Этот память можно занюхать, разглядеть и даже потрогать. Но срала Зинка, - как и положено, – на улице с мужиками.

В магазине нельзя сходить в туалету. Это плохо.
Но можно сходить в туалету за магазиной, а это хорошо.
И то, что в магазине нельзя сходить в туалету, тоже хорошо.
Чем бы там пахло в ином случае?!

-Клавка, давай я тебе все объясню. Ты же ебанутая. Мир неправильно понимаешь. Ты думаешь, что это зачем-нибудь надо. А это ни хуя не надо. А если ты думаешь, что это все-таки надо, то все чего-то ждешь. А так как это ни хуя не надо, то ты и ждешь ни хуя!
-Пиздишь ты, Трошка, я не жду, а живу!
-Если бы ты просто жила, у тебя бы базар был другой. Я бы тебя по базару моментом вычислил.
-А ты с понтом дела ни хуя не ждешь!
-Не, просто когда я жду, я не жду там, а жду здесь, а значит, я ни хуя не жду. То есть ждать для меня – точно такой же прикол, как и не ждать! И не хуй меня грузить! Так что думай, о чем говоришь, - кипятится Трошка, объемля мыслью всю плану бытия.
-Короче, когда я что-то говорю, я говорю из вечности в вечность, то есть, я отсюда сюда и говорю. А ты говоришь отсюда туда, хотя на самом деле тоже говоришь отсюда сюда. У тебя одна Клава  какой-то другой Клаве пиздит куда-то туда, а, на самом деле, куда-то никуда. Ты из настоящего говоришь в будущее о прошлом. На хуй это надо! Так же можно всю жизнь пропустить!

В ровном шепоте смиренного чувства вызревают благородные истины. Они просты и чисты. Их блеск безыскусен и чудесен  как  утренняя  роса. Живительный родник, играющий в солнечных бликах. Он так далек от наших проблем, но так близок к нашему совершенству. В мире вся путя остается открыта.

Трошка в детстве гостил у бабушки. Однажды ему очень захотелось и спать и срать одновременно. И он пошел в туалет. Там он и уснул во время каканья мокрой какашкой. Когда Трошка проснулся, он очень испугался, потому что лежал в унитазе, вымазавшись своею мокрой какашкой, и не мог понять, что происходит.  Он закричал и в туалет прибежал встревоженный бабушка в желтом сорочке. Этот случай оставил на Трошке большой впечатлений, и на бабушке тоже. «Или спать, или срать» – говорил после этого бабушка, а потом как-то умер…

-Как будто жизнь можно пропустить! Какая разница, откуда куда говорить?
Ведь, если по-твоему подходить, я есть такая, какая я есть, потому что я всегда, когда я, – я и есть, - тараторит Клава, захлебываясь в неистовстве и поражаясь тотальному умопомешательству, обуявшему  скудоумного шалопута.
-Нет, Клава. В том-то и дело, что когда ты отсюда туда говоришь, ты собой не являешься, потому что, если бы ты являлась собою, ты бы просто пиздела отсюда сюда себе, потому что на самом деле все только и делают, что пиздят отсюда сюда, хотя и думают, что пиздят туда. Вот, например, возьми батяню. Думаешь, что он ни хуя не рубит?! Все он рубит! Но для него удобней делать вид, что он опездол, потому что в этом случае он здесь не при чем! Более того, в его глазах – мы сами какие-то ебанутые. Получается, что Пафнутич живет в мире, который ебанут, а значит – все хуйня! Спрашивается: о чем батяня разговаривает? У него что, другой мир есть? Да ни хуя у него нет! Просто он отсюда куда-то туда пиздит, а на самом деле тута и барахтается! Хули себя-то наебывать! Раз уж пиздеть, так самому себе и пиздеть, -распаляется Трофим, пропадая в дремучих абстракциях. – Человек так устроен, что привык думать, что если пиздеть могут все, то и слушать могут все. А ни хуя! Пиздеть могут все, а слушать может только один! И этот один – ты сама. Слышала у викингов про ОДИНА?  Вот они про то же самое пиздели, это точно. Один ОДИН все и слушает. Поняла, блядь, или нет?! Только ты одна слышишь! Только ты одна! ТОЛЬКО ТЫ ОДНА! ВО ВСЕЙ ЭТОЙ ЕБАННОЙ ВСЕЛЕННОЙ - ТОЛЬКО ТЫ ОДНА СЛЫШИШЬ! Так уж напизди себе, будь добра! Больше ж спиздеть-то и некому! НЕКОМУ!!! Блядь, как я люблю, когда мысль до конца доходит! – победоносно завершает восхищенный Трошка, этот почти неистребимый  двуногий придурок на фоне хорошо прозомбированных участников общечеловеческого забега, искренне удивляясь монументальности собственного реча.

-Как это? – спрашивает ошарашенный Клава.
-Заебись! Это полный пиздец! Ты хоть маленько-то думаешь, когда я говорю?! А, Клава? Ну понимаешь, дурочка,  когда я начинаю говорить, я пускаюсь в путь, но если я говорю отсюда сюда, то круг должен замкнуться, то есть я должен вернуться обратно к себе, - разжевывает ей Трошка, ловя опийный приход. - Если  же я не возвращаюсь, то, значит, я где-то разомкнут, то есть ты словно не спизделся! Словно начал глотать, а доглотнуть не можешь. Так вот, когда себя теряешь, то какой-то недоглотанный ходишь. То есть ты – не ты, а какая-то поебень с ушами. Тебе вечно чего-то надо, а че надо, – хуй знает. И поэтому тебе все чего-то хочется, и ты чего-то ждешь! А, на самом деле, хули тут ждать, если ты и так уже в вечности?!
-Ты пиздишь! Ты же хочешь вмазаться!
-Ты ни хуя не о том пиздишь. Это не канает, Клава, в натуре, ну хоть маленько задумайся! Когда я хочу вмазаться, я же в самой вечности хочу вмазаться! Это у меня такой вечный прикол.
-Я тебя что-то не пойму, ты по-моему где-то тут прогоняешь. Правильно, что Пафнутич тебя за долбоеба держит, - сообщает в конец обиженный Клава.
-Во! Вот ты и проебалась конкретно! Ты же опять на эту хуйню подсела! Я же говорю, что ты какая-то ебанутая! Как это я могу неправильно думать, если я вечно так думаю? Я же думаю от себя к себе. А у тебя  у самой мозги неправильные, если тебе кажется, что я хуйню думаю. Если бы ты правильно думала, тебе бы казалось, что и я правильно думаю.

-Так ты же сам поднаебался! Ведь, если ты говоришь, что я думаю неправильно, значит ты сам на эту хуйню подсел и говоришь отсюда туда. Ведь, если все вечно, то то,  что я говорю , это и есть правильно.
-Так в том-то все и дело, что для тебя это не вечно.  Ведь, если бы для тебя это было вечно, у нас бы вообще такого базара бы не было. Дело-то не в словах, а в том, как ты на вещи смотришь. Ты же живешь в каком-то ебанутом мире! Я тоже когда-то в таком же мире жил, пока не понял, что это ебанутая ситуация. И тогда у меня в глазах что-то поменялось, чего ты как раз и понять не можешь, потому что у тебя это не поменялось!
-И ты знаешь, как это можно поменять?
-Конечно знаю. А че б я тебе тут три часа-то талдычил! В принципе я бы тебя за неделю сделать мог. Хочешь?
-Ну.
-Ладно, считай, что я уже начал, поскольку мы уже допизделись до того, до чего допизделись, а это немало, уж поверь мне. Но, -  если честно, - ты тяжелая баба!

А в морг снова какого-то пацана занесло. Опять герыч хороший попался. Ну сколько же можно хорошим герычем банчить?! Бадяжьте ж его чем-нибудь. Нельзя же так.

-А у тебя родственники по стране где-нибудь есть? – спрашивает Михайло.
-Да по стране-то их до хуя, но только на хуй я им такой опездол нужен? Не уживемся. Да я и не хочу так жить.
-Да ты же сам не знаешь, как ты хочешь жить! – поучает Багра Михайло.
-Ну не как Пафнутич, это точно, - решает повеселится Багор, разглядывая втыкающего Пафнутича. - Он же из-за водки все проебал, что у него в жизни было.
-А хули у него было! Дом, семья, машина и работа. Так все почти и осталось, кроме работы, да ебанной семьи. Не! Он себя проебал!
-Ни хуя, - включает свой голос Пафнутич. – Меня тут все знают. Я еще свое возьму!
-Да ни хуя ты, дурелом хуеглазый, на своем разьебанном москвиченышке не возьмешь! – хохочет Багор и разливает по новой.
-Да хули ты, Михайло, выебываешься. На себя посмотри. На чьи деньги пьешь?! – обижается Пафнутича весьма избирательно.
-Так его, Пафнутич, - подзадоривает  Пафнутича развеселившийся Багор.
-А хули на меня смотреть-то, - добродушно отвечает Михайло. – Я ж от своей судьбы не бегаю. Мне и так хорошо. Я-то знаю, чего мне не надо. А че надо, так оно под рукою лежит, так что за спирт – благодарствую. С меня корова.

-Ну че, жахнем! – предлагает Багор, упреждая намечающуюся скуку. Багор любит жизнь сочный, с прибамбасом.

Багор хорошо помнил, как ему в детстве говорили: «Не дави букашку. Она же живая. Представь, что это тебя так давят!». И Багор живо представлял, как он давит сам себя, очень злился и до боли сжимал маленькие кулачки. Теперь Багор уже вырос, стал взрослым, многое повидал, но в детство его до сих пор еще тянет.

-Знаешь в чем твоя главная беда? В том, что тебе нужно специальное разрешение на то, чтобы чувствовать себя хорошо. В этом главная беда человека! Ему нужно специальное разрешение для того, чтобы чувствовать себя человеком. Кстати, я тебя меняю.
-О чем ты? – чуть не плачет Клава, в усмерть заморенная шатаниями Трошкиного мысля. Трошке нельзя давать героином колоться. А если уж дали, то от людей прячьте! Он же нам весь мозг перепутает.
-О том, - объясняет Трошка, - что если тебе не дают специальное разрешение, ты перестаешь чувствовать себя человеком! И моментом перестаешь быть человеком, так как человек на самом деле способен чувствовать себя человеком и без всякого разрешения. Значит, в первую очередь люди заставляют тебя поверить, что ты без разрешения не сможешь почувствовать себя человеком, а затем либо разрешают, либо запрещают тебе быть человеком в зависимости от того, куда катится колесо. И хуй с ними, с людьми, но с того момента, как ты поверишь в это разрешение, ты перестаешь быть настоящим человеком, а становишься опездолом. Я вот думаю, сколько в мире ебальников много!
-Да, до хуя ебальников, - соглашается Клава.
-А прикинь, если бы все ебальники, какие только в мире есть, были и будут, выстроить рядами и посмотреть на них всех сразу!
-О, это был бы полный пиздец! Небы бы не хватило, - авторитетно заявляет Клава.
-И это бы было абсолютно хуистое небо! – говорит Трошка.
-Хуеватое небо, - развивает мысль Клава.
-Хуевищно хуевастенькое! – продолжает Трошка.
-Полнохуйное небо, - превосходит Клава саму себя и весело улыбается.

Знаешь, что такое пиздулет? - говорит Трошка и бежит полоскаться к ведру. Из него выливается мощный поток чайной воды.
- Это такой руль на пизде, - кричит он от ведра. - Кто им рулит, туда пизда и поворачивает! Теперь остается выяснить, кто  рулит пиздулетом. А все мы маленько им рулим, но чаще всего те, у кого глаза блестят. Так что Клава заглядывай иногда в глаза человека. А все остальное в человеке – это хуйня! Человек – это глаза и улыбка.
-А голос? А дела? А варежки? – в полнейшей прострации перечисляет Клава.
-А у человека нет иных дел, кроме глаз. Все остальное – это хуйня, плата за улыбку, - бодро отвечает Трошка. - Все, приехали, кукареку! Клава! Отдай мормышку!
-А голос? – в истерике кричит Клава.

-Обрати внимание, Клава, я не о людях разговариваю, а о человеке. Так что при чем тут голос, при чем тут дела?! – смягчая тон, объясняет Трошка.
-Ерунда какая-то. Я так тоже много чего напиздеть могу! – говорит Клава. – Не ешьте этот говешыч, потому что этот говешыч хуевый! Ведь, если бы вы хоть что-то понимали в говешычах,  вы бы сами сказали, что он хуевый. А так как вы  говорите, что он хороший, то ни хуя вы в говешычах не понимаете!
-Отсоси у бегемота, Клава! Ведь ты же опять поднаебнулась! Туда отсюда много чего напиздеть можно, а ты себе напизди! И тогда никакого базара. Я ж тебе говорил уже, что дело не в словах, а во в взгляде. Думать же можно, что угодно!
-И видеть можно, что угодно, -  сопротивляется ополоумевший Клава.
-Вот ты и видишь, что угодно! А ты увидь не что угодно, а вечность. Поняла о чем я!
-То есть я должна смотреть на что угодно, а думать, что смотрю на вечность? – Клавка собирает последние силы.
-Ну, почти что так, только еще проще! Ведь ты видишь только то, что ты видишь, значит никаких что угодно уже не увидишь!
-А срать? – откровенно издевается Клава.
-Ну и хули! Сри и видь себе на здоровье! В чем проблема-то?!

-Подожди, че за хуйню ты мне прогоняешь? О чем мы говорим? Знаешь, где все твое рассуждение сыпется? В одном вопросе: А на хуя видеть-то! Вот у меня есть пизда, ну и на хуй ей видеть? – произносит Клава, завладевая сомнительным  инициативом.
-Как на хуй? Чтобы видно было!
-Не, правда. Я вот все думаю, что если и нужно видеть, то только для того, чтобы одну хуйню в конце концов увидеть!
-Ну и что за хуйня?
-Представь себе огромное снежное пространство. Представил?


Клава фантазирует, что  в зал заходит Пафнутич в накрахмаленном воротничке.
-Ха-ха-ха! Господа, я блядь пришел! Целуйте мне жопу и поскорее! – говорит он.
Но благородный Багор выхватывай  шпагу и пронзать негодяю сердце. Присутствующие аплодировай.

-Блядь, горим! – орет Багор, ему все неймется. Обожает он разную шутку.
-Шило! – орет проснувшийся Михайло.
-Хули вы там орете. Пошли на хуй отсюда! – выгоняет Пафнутич сквозь сон доставших его мужиков.
-Блядь, горим, Пафнутич! Беги за водой! – орет не на шутку развеселившийся Багор.
-Шифоньеры вытаскивай, - заводится по той же феньке Михайло. Что за оглобля покорежила их разум?
-Срань господняя. Мухосранцы ебучие! – бушует про меж себя Пафнутич и размахивает в воздухе руками, но до конца проснуться ему в ломы, резьбу сорвало. Голова тяжеленный.
-Он че, ебнулся, хуй костлявый? – спрашивает Багор у Михайло.
-Накрылся Пафнутич! – авторитетно заявляет Михайло и разглядывает содрогающегося в бреду Пафнутича.
-Давай его растормошим, - оживляется соскучившийся по конкретному делу Багор и принимается Пафнутича за плечи тормошить. Пафнутич водит головой по столу, но голова от стола не отрывается.
--Михайло, хули сидишь, отдери ему голову-то от стола! – предлагает  Багор.

Михайло встает и, хватив за жирные волосы голову Пафнутича, отрывает ее от стола. Пафнутич кажет мятую морду и криво валится с табуретки. Багор и Михайло успевают отскочить, чтобы не вымазаться в облеванном Пафнутиче.
Пафнутич же подкладывает руки под голову и мирно засыпает прямо на полу в гостях у сказыча.
-Диоген ебаный! – хохочет Багор, умеющий иногда блеснуть эрудицией. Освеженные и слегка взбудораженные приключенией Багор и Михайло решают выпить. Но выпить нечего. Багор брезгливо шарит по карманам Пафнутича. Там есть все, там только вилки нет. Всякая фигня понапихана.
Багор, наконец, находит несколько купюр.
-Ну, ни хуя ты, Пафнутич, богатенький Буратино! - восхищается Багор. И они с Михайлой отправляются в путь по блестящему дождливому ночу до ближайшего киоска.

А Кирлюев, потомственный говнотес по профессии, с зачуханенной замухрышкою в подвале рукоблудием балуется. Шарабаном в бетонный угол возле батарея упирается. Стекловатой подтирается. Лыбится черным прогнившим ртом. А лахудра ему титьку поднатарелую кажет и тоже улыбается, грымза задрипанная.

Багор выходит из киоски с пузырем в кармане и смотрит на чернеющий свинец осеннего неба.
Затем  он видит, как неподалеку орава остервеневших подростков метелит Михайлу, сгибающегося на земле.
-Щенки! – орет Багор и хватает одного из щенков. Левой рукой он сжимает его тонкий шей, а правой – рвет  рот в сторону уха. Пацан визжит, и его приятели сматываются. Багор для профилактики несколько раз тыкает пацана мордой в грязный асфальт и полощет эту самую морду  в вязком луже.
Затем он отпускает малыша домой.

Багор идет с хромающим Михайлой до дома Пафнутича.
-Че ж ты, Михайло пизды-то вломить им не мог?! Здоровый такой, - говорит Багор.
-Так а хули, их такая орава! Они ж сразу с ног сбили, - объясняется покореженный Михайло.
-Злости в тебе маловато, - говорит Багор. – Знаешь, какая у меня мечта? Чтоб на меня напали какие-нибудь шакалы, придурки, менты, кто угодно. А я бы выбрал одного и зубами в горло вгрызся. Я прям чувствую, как у меня под зубами пульсирует хрящ. И пусть меня мочат. Мне похуй. Мне главное, чтоб глотку успеть перегрызть. Блядь, аж десны зачесались. Давай-ка вмажем.
Михайло кивает и ежится под сердитым ветерком.
-Просто знаешь, Михайло, лучше покоцать себя и других, чем дать над собою смеяться. Хуже этого не бывает. Как можно иначе жить?! Я этого не понимаю, - спокойным голосом договаривает Багор и прикладывается к горлышку бутылки.

-Ага, представил, - говорит Трошка и снова бежит к ведру проблеваться.
-Ни хуя ты не представил, - раздражается Клава, - я тебе говорю представь абсолютно белый снег.
-А сверху что?
-А верху и нету! Это же ровное покрытое снегом пространство.
-Ну, вроде, что-то представил, – возвращается на кровать радостный Трошка.
-Ага, теперь найди в нем черную бабочку. Она должна где-то мелькать там в бесконечности.
-Ни хуя я ее че-то не найду.
-Понятное дело, она ж в бесконечность улетела. Ну ты и долбоеб! Просто знай, что черная бабочка где-то в этом однородном белом пространстве порхает. И сколько б она ни порхала, она даже не знает - движется ли она или нет в этом однородном белом пространстве. Она, даже падая, ни хуя не падает, потому что все везде одинаково! Представил?
-Ну представил.
-Так вот, эта черная бабочка - ты и есть! Она – каждый из нас!
-Блядь, Клавка! Так я ж тебе про это как раз и говорю! Теперь тебе надо спиздеть себе до конца, - Трошка аж подпрыгивает на кровати, мимоходом разрушая весь Клавкин построений.
-Не поняла, - удивляется Клава неожиданному восторгу Трошки.

-Как не поняла-то! Я-то давно уж понял, что дело не в картинке, а в том, как на нее смотришь! А ты, похоже, любишь картинки зырить! Добавь только немного свистящего шепота.
-Зачем?
-Как зачем? Затем, что в вечности только шепотом разговаривать можно, а еще там легонький свист раздается, можно сказать, присвист.
-Ну и..
-Че ну?! Теперь посмотри куда-нибудь, например, на стену или еще куда и скажи: «Привет, вечность».
-Привет, вечность, - шепотом произносит Клава и непонимающе оглядывает Трошку.
Клава сбита с панталыку. Клаву стопорит, мозги зажевывает. Харе думать, Клава! Секс попроще будет! Так можно и всю жизнь продумать.
-Че, до сих пор не поняла? Ты интонацию ни хуя не ту подобрала. Но это фигня. Дело времени. Спешить некуда. У тебя целая вечность в запасе. Можешь теперь ничего не делать. Живи, сри, хавай. Оно само рано или поздно сделается. В общем, молодец. Через неделю испаришься!

-Стой хитренький. Теперь ты мне должен рассказать, что за интонация такая нужна, - говорит Клава и обвивается своим телом вокруг Трошкиного тела.
Да, секс попроще будет. Там главное, чтоб все был. А если уж все есть, так и думать нечего. Красивей не станешь!
-А обыкновенная интонация. Как раз та, про которую я говорил. От себя к себе. Короче, скажи так, чтобы самой стало понятно, че сказала. А для этого думай о том, о чем хочешь сказать, - в блаженной раздражении говорит исцелованный Трошка. Знал бы он, что его ждет!
-А ты можешь так сказать? – с жарким придыханием спрашивает Клава, лаская Трошку.
Вот инопланетянки вообще не думают. И ничего, живут! Летают себе на здоровье!

Трошка улыбается и говорит:
-Могу, конечно. Привет, вечность.

-Слушай, Михайло, а ведь, если бог везде, значит, он и в говне! – спрашивает, позевывая, Багор.
-Выходит, и в говне, -отвечает Михайло и тупо смотрит на наполненную стопку.
-Вот ведь, мужик! – восклицает Багор.
-Багор, а ты хочешь покоя? - спрашивает, икая, Михайло, чудом спасшийся от аборта дегустатор человеческой боли.
-А ни хуя я не хочу покоя. Знаешь, Михайло, что самое страшное на свете?  Когда хочешь шелохнуться, а не можешь! Слышь, Михайло! – с досадом договаривает Багор, видя, что Михайла безнадежно уснула, не говоря уж о давно отрубившемся Пафнутиче.
-Хуй с ним, - говорит Багор самому себе и, сильно шатаясь, уходит спать на кровать.

-Вот и я говорю: «Хуй с ним!». Паяльник в сральник – вот, что самое страшное, - неожиданно говорит малопредсказуемый Михайло и продолжает спатеньки.
Если бы Багор, Пафнутич и Михайло побежали наперегонки. Багор бы пришел первым, Пафнутич вторым, а Михайло бы вообще не пришел, потому что Багор его кривым ножиком зарезал бы, стоило б Михайле вырваться вперед. Психология!


-Клава, знаешь, почему тебе кажется, что я брежу? Потому что ты думаешь, что если тебе больше лет, то в тебе и больше ума. А ум-то наоборот с возрастом садится! Хочешь тайну расскажу? Перед тем, как мы здесь оказались, нас всех показывали друг другу. А знаешь, зачем? Чтобы потом, когда все это кончится, снова показать друг другу. Прикинь только, о чем я говорю. Это ж полный пиздец. Когда мы это вспомним и поймем, мы ж просто охуеем!
-Ну ты и гонишь!
-Во-во, я про то же. Это ж полный пиздец! Мы ж просто охуеем! – не унимается Трошка, сладко потягиваясь на кровати.

-Клавчик, а у тебя в детстве был цветной детский барабан? – мечтательно спрашивает Трошка.
-Нет, - отвечает Клава, прыща ногтем уминая.
-А у меня был! Батя им по пьяни в стенку швырялся! Представляешь?!
-Представляю, - говорит Клава и представляет, как Пафнутич барабаном в стенку швыряется.

–Клава, а тебя батяня еб? –спрашивает Трошка, пока Клавка играет его молодой членой, посасывая ту теплыми губами и горячим ротиком.
-Чей, - спрашивает Клава, вынимая члену из горячего ротика.
–Мой! – отвечает Трошка и вдруг резко блюет, успевая откинуть голову в сторону от кровати.
-Ты че! – кричит Клавка, но ей лень сейчас возиться с блевотиным. – Хорошо, что хоть не на меня!
В комнате наступает полная тишина.

Трошка втыкает неизвестно куда, а Клавка откидывается в расслаблении, закатив шары к потолку.
По потолку едет разноцветная карета, запряженная белыми лошадками. Из кареты вылазит мохнатый слоник в драгоценной короне и светящимися мудями. Он берет микрофон в свои человеческие руки и поет какую-то песню на иностранском языке голосом Хулио Иглесиаса.
Трошка возится в поисках наилучшего поза и наконец вырубается, засунув по привычке свой указательный палец в Клавкину жопу.
Веки у продавчихи слипаются и она погружается в золотистые пропасти сна.


Сны.


Пафнутичу снится, как Багор к строю ментов подваливает. Пафнутич смеется и кричит Багре:
-Шпыняй!
А Багор ходит с плеткой и равнодушно ментов пидарасит.
Вдруг Пафнутич замечает, что на нем возникает архетипически ненавистный милицейский форм. А Багор к Пафнутичу с плеткой двигается. Пафнутич сматывается, а Багор следом бежит и орет:
-Стой, подожди, Пафнутич. Давай попидарасимся!
-Шпыняй!, - орет в ответ Пафнутич и карабкается по водосточной трубе на крышу пятиэтажки. И чувствует Пафнутич, что залезть ему не судьба. Но он все-равно из последних сил карабкается, плотно зажав трубу между  тощих бедер. А до крыши бесконечно далеко!
-Да постой ты! Дай я тебе билет-то отдам! – кричит снизу Багор, потому что у Багра на плече полный сумка какого-то липового билета.
Но Пафнутич, изнемогая, карабкается выше и выше, замечая за собой, что сколько б он ни карабкался, а все на том же месте остается. И вдруг его письке становится щекотно-щекотно! Пафнутич карабкается и хохочет. Вот до чего щекотно его письке!
А Багор как паук по стене подползает к Пафнутичу и трубу от стена отдирает.
-Кончай! – кричит Пафнутич, чувствуя, что летит вместе с трубою вниз.

Багру же снится, что за столом восседает его сын – известный хлебороб-тракторист всей Кубани!
-А почему я тебя раньше не знал? – интересуется Багор у сына.
-А потому что у меня на руках вместо пальцев хуи! – говорит гордая сына и протягивает Багре свои руки. Багор их рассматривает и офигивает.
Офигев, Багор вместе со стулом оказывается на центральной городской площади. Он сидит в самой центре. А мимо люди ходют и своими делами занимаются: торгуют, какают, разговаривают.
Вдруг Багра поднимает какая-то сила и преспокойно переставляет его ноги по камешкам.
Багор ходит, смотрит, но оно само ходится, смотрится. Багор хочет развернуться и уйти восвояси, но ничего не может поделать, поскольку оно не разворачивается и не уходит восвояси, а гуляет, журнальчики рассматривает, картинками любуется, пироженки покупает, занимается всякой фигнею!

А Трошке снится подвал, полный волшебных таинственных переходов. И отличие этого подвала от всех остальных в том, что он безграничен.

А Михайло бежит внутри поезда в сторону заднего вагона. Он полон какой-то неведомой эйфории. По пути он иногда подсаживается к разным пассажирам и о чем-то оживленно беседует.
Наконец Михайло достигает последнего вагона и выпригивает в жгучий тьму ноча.
«А поезд оказывается стоит!» – обнаруживает Михайло.
Тогда он вдоль поезда несется обратно к локомотиву и обнаруживает, что поезд стоит в тупике, путь обрывается.
-Мужики, а поезд-то в тупике! – орет он в окна вагонов.
-Ой, блядь, открытие сделал! – дружно хохочут пассажиры. И Михайло хохочет со всеми!

Клавке снится, что у ней из морды вылетают какие-то мухи. Она машет рукою, но мухи все–равно вылетают. Она пытается понять, откуда они берутся, и залазит в лицо руками, но вместо лица у ней  - дыра, полная мух.
Клавка смотрится в зеркало, но не видит себя, потому что там отражается кишащий рой жирных навозных мух.

А потомственному говнотесу по профессии Кирлюеву снится огромная, но вкусная мокрица.
Он ест ее лапку и сочно чавкает на весь церковь.

А Пафнутичу уже снится, что он плывет в лодке, лежа спиною на дне. А лодку несет по течению в сторону Москвы. Пафнутич тревожится. Он не хочет в Москву!

Михайле снятся какие-то перегородки.
-Хо-хо-хо! – хохочет Михайло. – Ебануться можно!
И он бегает от перегородки к перегородке.
-Хо-хо-хо! Это ж пиздец!

А Трошке снится бетонный коридор, одетый на его сознание. Трошка смотрит с левого плинтуса на противоположную сторону, маленько наискосок. Коридор жужжит, безнадежно зависая в расшатанном сознании Трошки. А Трошка резко просыпается, но тут же резко засыпает, снова оказываясь на месте коридора.

А Клавке уже снится, что из стен комнаты торчат и сверкают глазы. Она их ногтями как клопов давит, и они с сочным хрустом лопаются и по стену растекаются зеленоватой, гнойной  слизью.

Но тут Пафнутичу снится, что мама купила ему заморский мороженка, а он не может его сьесть, так как мороженка слишком холодный и большой и в рот не пролазит.

Но это что! Михайле снится, что он теперь уже на русской телеге между перегородок катается, а  перегородкам конца края не видать.
-Это ж пиздец! – завывает Михайла.

А у Багра – перехлоп. Ему ничего вдруг не снится.
Экран мутью перефонило и вырубило.


День и ночь второй.


Клавка просыпается с петлею на шее. Клавка всегда просыпается с петлею на шее. Она давно это за собой подметил. Мысленно покончив с жизнем раза четыре, Клава наконец открывает глаза и начинает жить очередным тутошним днем. Она смотрит на Трошку, но Трошку будить бесполезно. Спит как сурок. А Клавке надо спешить на работу. Она так делает каждый утро.
Она пьет холодный чай, чистит зубу, вправляет челюсть, сморкается, сикает и улыбается.
-Трошка, закройся, а то убьют! – кричит она перед самым уходом.
-Ага! – выдавливает из себя глубоко помятый Трофим и перекувыркивается на другой бок, уныривая в новую плоскость сна.
Начинать новый день – большой проблем.

А обрюзгший мент на работу свою ковыляет. Яйца звенят, ноют-поламывают.
«Что ж она такая-то!» – думает он простодушно и на работу свою ковыляет.

А в морг сразу трех жмуриков выгрузили. Подисскутировали они о чем-то. Топорная работа.

Пафнутич открывает глаза и понимает, что день почти что прошел.
Михайло сидит у окна и курит, курит, курит.
«Почему хуй растет там, где растет хуй, а не на жопе где-нибудь?» – думает Михайло.
Багор рубает квашенную капусту.
-Где ты ее взял? - спрашивает отшибленным голосом Пафнутич, страдая не менее отшибленной головой. Словом, Пафнутич – в отшибе. Дундарлай!
-Там, в банках нашел! – бодро отвечает Багор.
-Так она ж порченная, - кисло щебечет Пафнутич, эффект совокупления дремучих предков.
-Ну и хули?! – уверенно отвечает Багор и злобно рубает капусту. Пафнутич подползает ко столу и допивает остаток спирта, слив его на доныч облеванного стопарика. Короче, стол – это такой мест, куда страшно взглянуть. Вначале он пуст, потом срач разрастается и начинает падать, сползать, литься с краев.

-Репарация долбанная! – говорит Багор. Это он так ругается, когда думает о чем-то своем, нам неведомом. Михайло и Пафнутич сидят как красные девицы и тихо смотрят на Багра , - то ли в ожидании разъяснений, то ли с голодухи. А Багор рубает капусту и думает о своем.

Если бы какой-нибудь Жан-Мари Леге сказал Багру: « Изменение значит для нас не рост и не введение единообразия в сложившиеся условия жизни. Проблема не в том, чтобы обеспечить широким слоям населения те же условия жизни, какими пользовалось меньшинство. Проблема в том, чтобы изменить сами условия жизни», то Багор бы ответил: «Не бывает таких условий, чтобы Багор стал жить хорошо. Не бывает!».
А Пафнутич бы добавил: « Жрать, спать, да работать. Хули тут голову-то ломать?».
Впрочем, Пафнутич с голоду не страдает. Да у него и нет понятия – хавать. Он, когда водку обасиком  закусывает, тогда и хавает. А еще он любит говорить: «А я, хлопцы, водку хаваю!»

-Ну что, надо бы еще водочки взять, - произносит, наконец, закономерный фраз Михайло и медленно смотрит на Пафнутича.
Пафнутич шарит по карманам, но почему-то ничего не находит. Он идет к шкафу и достает оттуда деньги. О деньги-деньги!
Мужики на шарнирах уходят за водкой.

Однажды в глубоком детстве Пафнутича привели в садик. «Ты кто?» – спросил огромный воспитательница, скрестив руки на груди.
«Я» - промямлил испуганный малыш Пафнутич и заплакал. Этот случай причинил психике Пафнутича глубокую  травму, сказавшуюся на весь последующий жизнь.

А вот и Трошка просыпается. Он медленно одевается и выползает на улыч. А на улыче так уныло, так уныло! Аж дух захватывает. Кругом жилые и подсобные сараи стоят, а вдали заводская сарая виднеется, укуси нас папа в подбородку. А между сараями дорога кривляется, издевается, стерва! А от дороги тропинки к сараям отходят. Так уныло, что все глаза всмятку, кишки  в сапоги.
Трошка шарит шарами по земле и натыкается на собачий говенно-какашкинский изделий. Хоть плачь!
-Завтра к вечеру будет хуево мне, так что завтра и вмажусь! – думает Трошка и никак не может придумать, что же делать сегодня. На велике кататься, - возраст не тот. С пацанами хаты взламывать, - сил нет. Что делать?

Трошка решает кого-нибуди найти и медленно бредет по серому улычу. Клевый план! По пути ему попадаются уродские люди.  Ладно, что хоть пальцами не показывают. А идти Трошке невмоготу- невмоготу. Будь он чуть подальше от социальной зоны, он давно бы уж упал на землю. Но в социальной зоне, хочешь-не хочешь, приходится как-нибудь перебирать лапами. У Трошки сейчас одна мечта: свалилась бы с неба огроменая-огроменая говешка и  накрыла б тут все к ядреной фене.
-А хули ждать завтра, если уже и сегодня хуево?! – озаряется Трошкин разум. Великолепный идей! Трошка  оживает и сворачивает к магазину.

Клава работает, представляя себя руководителем оперного театра. Она машет палочкой и хор голых малышей-некроцефалов орет:

«Уж коли нас тут настрогали,
Купите ж нам большую санку!»

Дверь открывается и входит Трошка.
-Клава, дай стольник. У меня завтра будут башки. Отдам, - с пронзительной серьезностью говорит Трошка и немного стыдливо отводит глазы. Ишь че, засмущалась лебедушка!
А Клавка всегда покупается на этот щемящий душу тон. Короче, она замолкает и долго-долго смотрит на Трошку.
-Да че ты пялишься! – нервно гримасничая, отбрыкивается Трофим. Какая жаба их тут всех покусала?
-Да держи ты свою сотню, - отвечает Клава и достает ему деньги из белого кармана. Трофим оживляется и вполне искренне обещает:
-Не, я правда завтра отдам!

-Да ладно-ладно, - отмахивается Клава с обреченным видом, а сама думает: «А чего ладно-то? Чего ладно?!».
Короче, Клава смотрит на тонкий Трошкин шей, и ей мерещится, что по хрупкому горлышку юркнул скользкий бритвыч. Клавка мысленно слизывает кровь язычком. Всякое может привидеться в магазине.
В магазине можно даже умереть.
На пол упасть и умереть.
Магазина же от этого не перестанет быть магазиной!
Просто тебя оттащат в сторонку.

А в это время мужики тарятся водкой в киоске. Хватает ровно на полторы бутылки.
Что делать? Багор выходит на дорогу и вглядывается в прохожих. Прохожие вглядываются в Багра. От киоски к Багру каруселит Пафнутич. Багор аж подпрыгивает от такой наглости.
-Пафнутич, ты-то хоть съебись, здесь же приличные люди ходют, а ты со своею мордой лазаешь! Спрячься за киоску. Я щас сам настреляю.
Пафнутич обижается, но отходит.
Багор замечает, что мимо несется Шкарин.
-Привет, Шкарин! Куда ломишься? - успевает прокричать Багор.

-Привет, - отвечает притормозивший Шкарин, пытаясь припомнить как зовут Багра. – Че, как дела?
-Да так, хуйня всякая, может по пивчику вмажем?! – предлагает Багор.
-Не, я спешу, у меня – тренинг, - нетерпеливо объясняет Шкарин.
-Да хули ты все бегаешь?! На хуй это надо? Посидели бы, вмазали водочки. Вот у Пафнутича дома - тренинги! Это я понимаю. Цирк!
-Не, правда некогда, Багор, - наконец вспоминает Шкарин имя Багра, - Кстати, как Пафнутич?
-А Пафнутич – опездол полнейший! Не перевариваю. Совсем опустился, - говорит Багор и презрительно сплевывает мелкопузырчатой слюной с зеленоватой сопливой оттенкой.
-Ну ладно, давай. Я опаздываю, - пытается отвязаться Шкарин.
-А, слушай, чуть не забыл. Дай немного денег, - мимоходом спрашивает Багор, хулиганистая особь, такую не причешешь.
-Нет у меня. Сам на мели, - отвечает Шкарин и готовится бежать дальше.
-Правильно! Никому не занимай, - поощряет Багор и вдруг раздражается:
-Да подожди ты! Куда ты все ломишься? Успеешь еще. Будь человеком! Надо как-нибудь собраться у Пафнутича. Я б тебе свою жизнь опять порассказывал. Ты же книгу про нас еще не передумал писать? Помнишь пиздели-то? А то ты, наверное, всякую хуйню сочиняешь. Написал бы про нас, с матом что бы!
-Да че-то все некогда, сам знаешь,  - отвечает Шкарин и прикуривает от сигаретки сигаретку.
-Блядь, я охуеваю с тебя, сколько ты куришь! – как всегда говорит Багор и думает: «Что бы еще-то придумать?»
-А, я тут недавно книжку читал. Гомик один про свою жизнь пишет. Хуйня такая! Просто пиздец. На хуй надо такие книжки писать! Тебе бы, наверное, такая поебень понравилась. В твоем духе.  Ты же любишь про всяких извращенцев всякую хуйню разводить, - говорит хитроумный Багор, пытаясь поддержать разговор.
-Ладно, потом поговорим, - содержательно отвечает Шкарин, вглядываясь в мутный даль.
-Ты только Михайлу там не описывай, он же – долбоеб! Всю книжку испортит.
-Ладно, про Михайлу – не буду, - соглашается Шкарин.
А может все-таки найдешь рублей шесть-то. Хули тебе - деньги, что ли? – снова выходит Багор на основную тему.
Шкарин нетерпеливо шарится в карманах и находит десятку.
-Ладно, бери. Я побежал, мне некогда.
-А хуй с ним, можешь и про Михайлу написать. Только назови его Игнатом каким-нибудь. Обстремай, в общем, как ты говоришь.

Просто Михайло по молодости занимался разбоем. Один раз. С дуру. Вот и попал, куда следует. Но выпив, он почему-то начинал думать, что отсидел лет восемнадцать (а то и больше), чем окончательно и подорвал свой авторитет у Багра. Ведь Багор не сидел в тюрьме, но зато любил, чтобы врали правдоподобно. «Хуже нет того долбоеба, кто мне лапшу на уши вешает» – думал Багор и презрительно сплевывал, разглядывая Михайлу.
А Михайло его за это не любил, потому что не любил людей, которые ему не очень-то верили. Ну а тех, кто ему верил, он просто на просто презирал как безнадежных придурков. Михайле в этом вопросе трудно было угодить.

-Ладно, назову Игнатом, хули  нам! – говорит Шкарин и улыбается кривой фигпроссышной улыбкой.
-Не, серьезно, ты - очкарик, тебе, поди, просто книжку написать. Главное, чтоб как в жизни. Хули ты ржешь-то?! – говорит Багор, у которого есть какая-то странная, заветная мечта – попасть в книжку про себя.
-Ну ладно, я побег! – отвязывается Шкарин и срывается с места.
-Ну ладно, давай, раз уж спешишь, - говорит довольный Багор. – А я тебе еще и сны потом порассказываю. Мне ж опять приснилось, что хоронят меня.
Короче, Багор с победой возвращается к киоску.
-Ну че, Пафнутич? Все путем! – говорит Багор. Михайло встает со скамейки. Пафнутич вылазит из-за остановки. И мужики, затарившись водкой, уходят к Пафнутичу – лечиться с похмелуги.

Трошка уже тут как тут, у Клавы сидит. Довольнющий. Вмазанный. Яйца чешет.
-Трошка – мандавошка! – про меж дела говорит Клава и ценники по привычке перебирает.
Трошка пытается срифмовать имя Клавки с чем-нибудь гадким, но у него ничего не получается, и он говорит:
-Пизда – на ебанном хую узда!
-Заебись ты придумал, - расхваливает его Клава и раскачивает головой из стороны в сторону, словно внутреннюю музону слушает.
-Трошка, а че тебя как-то несерьезно назвали? – вдруг спрашивает она.
-А, наверное, сразу поняли, что обдолбаем родился, - предполагает Трошка и курит фильтровый сигарет.
А мужики-то пьянствуют. Как это некрасиво!

Михайло почему-то на этот раз отъезжает быстрее всех. Выпил стакан и уже готов! Чего не скажешь про Багра и Пафнутича.
-Слушай, Пафнутич, надо бы где-то деньжат надыбать, - объясняет Багор, разглядывая пустеющий бутылыч.
-Заебали вы меня! Трошка, бля, ствол спер. Вы мне вчера карманы почистили! – бушует Пафнутич.
-Ты, блядь, думай, что говоришь-то! Я ж тебе уже объяснял, что ни хуя мы твоих карманов не трогали. Мы еще раньше твоего вырубились. Ты сам где-то свои деньги пропил, - очень правдоподобно возмущается Багор и тут же добавляет:
-Ну че делать-то будем?

Багор с Пафнутичем уже давно прикололись деньги вместе разыскивать. А в городе, да еще ночью, разыскать их несложно, сложнее отобрать (а теперь еще и без ствола) и остаться незамеченным. Хуже, если шмотки, куда их сбагришь? Кому теперь шмотка нужна?

-Может нариков прокатывать будем? – строит планы Багор. –Хуй в москвич сядут! Или тогда уж их у точек мочить?
-А че, можно! – кивает Пафнутич, но и он, честно говоря, пьяная.
-А может ночью магазин возьмем? Клавкин! – вдруг оживляется Багор. – Михайло перерубит на будке напряжение! А мы с тобой к магазину подьедем. Пока чинят, водкой и сигаретами загрузимся! И хуй ведь найдешь!
-На хуй это надо, Багор, - вдруг просыпается Михайло, - Я в эти игры больше не играю!
-А хули там. Ты же ничем и не рискуешь. Перерубишь, да пойдешь спокойненько.
-Я уже сходил один раз спокойненько! – выставляет Михайло неотразимый аргумент.


Михайло по жизни любит вспомнить, как его загребли и жестко возмутиться перед лицом великого несправедливостя:
-Они, блядь, там миллиардами ворочают, и ни хуя. А меня за куртку гноили!
-Так они ж обули всех по маленьку, а ты раздел одного до гола. Чуешь разницу?! Хули ж ты хочешь? Умней надо быть, - язвит Багор. Михайло никак не умеет здесь что-то ответить, а потому предпочитает обиженно смолчать.

-Ну и хули теперь? Хуи сосать что ли? – впадает в отчаяний Багор.
-Мы же все здесь буксуем. Понимаешь, Багор? – говорит Михайло.
-А хули тебе надо?
-Да ни хуя мне тут не надо. Просто я вижу, что все мы тут пробуксовываем. А знаешь, почему? Потому что в этом мире больше не хуй делать!
-Про всех не скажу, а тебе-то точно не хуй тут делать, - презрительно говорит Багор.

-Нет, правда! Хули тут делать? На хуй это все нужно? – не унимается Михайло, выводя Багра из себя.
-Да ни хуя это все не нужно! – экспрессивно встревает Пафнутич.
-Ну заебись. Даже Пафнутич завелся. Значит надо жахнуть, - итожит Багор и смотрит на пустой бутылыч.
-Наливай, - высказывается Пафнутич.
-Не хуй больше наливать! Все! Кончилось! – говорит Багор. Все подавленно замолкают, наблюдая пустой бутылка. Сиротливо мужикам. Я их понимаю!

-Знаешь, Пафнутич, сдается мне, что у тебя еще колобашки есть, - проницательно замечает Багор.
-Отъебись, Багор, сами же меня вчера обчистили.
-Да ты заебал. Зажал свою жилу. На хуй это надо? – домогается Багор средств Пафнутича.
-А ты, Багор, перекрыл жилы другим, - из какой-то другой оперы выезжает Михайло.

-Интересно, а мир когда-нибудь кончится?» - частенько задумывается Михайло, с самого детства. Но если бы люди услышали, что он думает по этому поводу, они бы даже в гробах расхохотались.

-Уж лучше жрать, но чужое, чем не жрать, но свое! – вдруг начинает гоготать Багор, большой любитель нести какой-то странный глупость и одновременно укорачивать жизнь окружающим.
-Уж лучше по другим вскарабкаться, чем ни дать ни себе , ни другим! – то ли в тему, то ли не в тему горланит Пафнутич, то ли одобряя, то ли не одобряя, мысль Багра.
-Хуй вас проссышь, - отказывается что-либо понимать Михайло. Но судя по всему, Пафнутич перекрывает пути в рай, а Багор отворяет двери ада. Ржут они во всяком случае по черному.

-Слышь че! – бешено генерирует идеи мозговитый Багор. - А может с Клавкой допиздимся? Типа завтра устроим нападение. Ей пару раз впиздячим по харе, чтоб было что хозяевам засветить, и кассу снимем.
-О, ближе к делу, - заценивает Пафнутич, но вносит лепту сомнения:
-А ведь не согласится, падла, сука дешевая! Ее же, конкретно выебут!
-Щас сходим, перепиздим. Хули не согласится-то?! Мы ей тоже че-нибудь пообещаем! – убеждает самого себя Багор, но находит множество очень сомнительных моментов.

-Ну его на хуй, - говорит Михайло и встает из-за стола. – Заебало меня это все. Пошел я.
-Ну ни хуя себе, Михайло! Два дня бухал нахаляву! Пошел я! Ну ни хуя себе, - справедливо замечает Багор.
-А хули там. Че, пиздиться будем? - говорит Михало и кажет Багру свой медвежий кулак.
-Заебись! – саркастично восклицает Багор и закуривает.
-Слушай, Багор, тебя батя вичкой по ебалу не пиздил? – спрашивает Михайло.
-Нет, - отвечает Багор.
-А меня пиздил, - говорит Михайло.
-Заебись – логика! - ржет Багор. – Не подкопаешься!
-А хуй с ним, пусть идет, мухосранец ебучий, - говорит Пафнутич, вдохновленный идеем Багра. – На хуй с ним еще делиться?!
-Ладно, отвали, уебок! – соглашается Багор. Михайло уходит. Багор смотрит на настенные часы и вычисляет, где сейчас Клава.  Жаль только, что часы стоят.

Михайло идет по улице и вспоминает, как однажды он пришел домой и увидел, что его батяня совершенно голый лежал под одним из своих усатых приятелей.
А тот был тоже голый и усиленно дергал жопом, а батяня Михайлы зажмурил глаза и улыбался. У Михайлы тогда началась сильная эрекция. Он долго вглядывался сквозь полуоткрытую дверь в то, какой физиономий корчил его сексопильный батяня.


-Мужик, тормознись, давай прокатимся, - слышит Михайло сквозь мысль чьи-то грубые голоса. Он оглядывается и видит людей, одетых в милицейская форма.
-А че случилось?  Я сам дойду, - пытается отвязаться Михайло.
-Заткни ебало! – резко обрывает его здоровый детина и пихает в милицейский машин.
-Блядь, менты поганые. Опять трезвяк, – понимает Михайло и прощается с вечереющим небом до утра.

-Сядь. Встань. Руки вытяни, - осматривает Михайлу в трезвяке морщинистый старушенций.
«Ну у нее и еблище! Бывают же такие! Такое ощущение, что она всю жизнь говешку нюхала» - думает Михайло, разглядывая старую ведьму.
-Прикинь, у ней менструация была. Пиздец. Во я обломался-то! – говорит низкорослый блюститель порядка своему сотоварищу.
-Так ты б ее в жопу выеб. Хули ты лохонулся-то?! – наставляет его сотоварищ.
-Го-го-го, - ржет низкорослый блюститель порядка и кажет неприятный гримас.
-Заебись, смешно! – зачем-то дерзит Михайло. На него иногда находит какой-то необъяснимый дурь.
Получив пару раз кулаками в морду и один раз сапогом в живот, Михайло идет отдыхать.
Чавкая носками по глубокому слою мочи, Михайло подходит к деревянному настилу.
-Вот ведь, какая хуйня, - размышляет он. – Вот ведь хуйня-то какая.

А Клавка уже закрывается. Вмазанный Трошка ходит за ней следом и непрерывно тараторит всякий чушь.
-Слышь, Клава, а я в детстве по-серьезу думал, что мы до рождения в магазине на крючках висели, пока нас кто-нибудь не купит, - говорит он, беспричинно улыбаясь.
-А я знаю, почему ты так думал! – говорит Клава, почти не задумываясь, и доделывает свои дела.
-Ну и почему?
-А потому что так оно и есть, - прикалывается Клава, хорошо освоив Трошкинские приемы ведения разговоров.
-Ты, Клава, точно, какая-то ебанутая, - глуповато улыбаясь, говорит Трошка. Впрочем, ему и так хорошо. Ему сегодня не обидчиво.

А Клавке мерещится блестящий, хорошо обоссанный космический катер, на огромных скоростях рассекающий космос. Но, что странно, у катера свисают вниз два вполне человеческие яйца.
Трошка уходит ждать Клавку на улицу. А Клавка бесконечно долго болтает с какими-то кручеными товарищами. Трошка в это никогда не суется, да его и не подпустят. Холодно на улице.

-Ну че идем домой, - говорит Клава, и они с Трошкой уходят прочь, оставляя за спинами тусклый свет контрольного лампа и жестокую тьму наглухо запертого помещения.
Магазина тонет во тьме.
Прилавки. Пол. Стекло. Шоколадки.
Всем здесь правит пустотная тьма.
Утром магазин открывают – вечером закрывают.
Днем здесь свет – ночью тьма.
Днем магазина открыта – ночью закрыта.
А может ее никогда не откроют?
Должно ж ведь все хоть когда-нибудь кончитьься!
Ведь наступит же день, когда день не наступит.

-Понимаешь, Клава, никто тут на хуй никому не нужен. Иначе и быть не может. Человек бывает, - истина пребывает. Дело не в человеке, - разглогольствует Трошка, согревая чайник на Клавкином хате.
-Это ты к тому, что пристроится никуда не можешь? – запускает Клава маленький ироний.
-Это я к тому, что цеплятся за жизнь не стоит, - говорит Трошка совсем без ироний.
-А что делать стоит? – спрашивает благоразумный Клава.
-Постигать свою ситуацию! Знаешь игру «Какой камень падет глубже»? – спрашивает Трошка-говешка.
-Ну и в чем она заключается?
-Как только остановился – погиб. Чтоб играть, – нужно все время падать. Пока живешь, – у каждого есть шанс выиграть. Но выиграть эту игру невозможно, потому что выигрыш означает остановку,  а остановка означает проигрыш. Эта игра не имеет завершения. Завершение – вне игры. Я не знаю, к чему все это идет. Но иногда это и заебывает. Поэтому я сразу ставлю себя вне игры, хотя, если я еще не погиб, игра фактически продолжается. Я включен в игру, она сама мной играет. Но я не разделяю ее целей. Я не разделяю никаких целей. Что-то я не о том. Мысль потерялась. Понимаешь, я вижу свою жизнь, как будто она уже прожита, или еще и не начиналась, или как угодно. Это и есть вечность. Жизнь любого человека отсюда туда ничего не стоит! Она ценна только отсюда сюда. Но здесь это ни к чему не ведет, а там ничего не значит! Вот это я точно сказал! Хотя и не о том. Все-равно, заебись получилось!
-Слышь, Трошка, я ж тебе вчера уже говорила про черную бабочку в бесконечном белом пространстве. По-моему, это то же самое!

-Наверное, - говорит Трошка, не очень привыкший мыслить образом. – Ну то есть ты хочешь сказать, что у сознания нет ориентиров. Для него все однородно. Только на фиг нужна эта чертова бабочка? Ведь и без нее все понятно!
-Так мысль красивее, - весело говорит Клава и чешет титьку.
-Ну и на хуй эта придуманная красота? На хуй людям эти сказки? – думает Трошка, чешет яйку и созерцает заоконную тьму.
-Я, Клава, тебе так скажу. Нас преследует один маленький пиздец. Если я так тотален, когда существую, почему я существую в данной ограниченной точке пространства и времени? Почему мне досталось именно это кино?
-А что бы ты хотел услышать в ответ? – задает Клава свой коронный вопрос.
-Клава, ты прикинь, до чего мы допизделись! – говорит Трошка, не замечая вопроса.

-Это же пиздец! Мы же допизделись, что это кино выбрало нас! – говорит Трошка и чувствует, что в его сознании свершается великое таинство освобождения. Он встает и садится. Он смотрит направо и смотрит налево.
-Клава, ты поняла? Не смотри на картинку, смотри – между собой и картинкой. Ты думаешь, что в этой жизни случится еще что-нибудь особенное? Но ничего особенного больше не случится! Самое главное уже случилось, теперь оно просто тянется.
-Я, когда тебя слушаю, с ума сходить начинаю. Откуда только у тебя такие мысли берутся? – с улыбкой спрашивает продавчиха.
-А просто я думаю о том, о чем и должен думать человек. Ведь согласись, что, если живешь, то надо вначале продумать самое главное, а потом все остальное. И ни в коем случае не наоборот. Это нельзя откладывать на потом. Это вообще нельзя откладывать ни на минуту. Жизнь же в любой момент может оборваться. С этих мыслей надо начинать любую секунду своего существования. Понимаешь, Клава? – говорит Трошка и улыбается.
-Да, кончено же, понимаю! Когда ты сам себя понимаешь, тогда тебя и все остальные понимают, - говорит Клава и одаривает Трошку лучистым взглядом.
В окно раздается стук от камешка.

-Кто там? – спрашивает Трошка у Клавы. Клава осторожно прислушивается и крадется к окну.
-Похоже, что батяня твой с Багром. Че им тут надо? Тебя, наверное, ищут. Короче, никого нет дома. Сиди тихо, - шепотом разъясняет перепуганный Клава и слушает свой дыханий.
-Сходи открой, - предлагает Трошка.
-Поздно уже. Да еще хуй знает, с чем они там пришли, - отговаривается пугливый Клава.
Тут Трошке в голову приходит хороший идей.

-Давай приколимся. Я под кровать залезу. А ты их пусти. Послушаем, что они про меня там пиздят!
-Думаешь, мне очень охота с ними рассиживаться?! Меня-то на хуй подставлять? – справедливо возмущается Клава.
-Да хули тебе?! Посидят маленько, да уйдут. А ты про меня у них порасспрашивай, - говорит Трошка и залазит под кровать.
Клавка секунду соображает, но все же решается, подсаживаясь на Трошкин азарт.
-Ладно, давай попробуем, - говорит она и выходит.
Через пару минут в комнату входит Багор, а за ним и Пафнутич.

-Я думал, что не пустит, - говорит Багор Пафнутичу.
Наконец появляется  и Клава.
-Что, выпить негде? – с упреком говорит она мужикам.
-Да рассчитаемся мы с тобой, - отвечает Багор, пока  Клавка достает из заначки  один бутылыч и расчищает столу.

-Базар есть, Клава. Слушай сюда! – берет власть в свои руки Багор и выпивает половину стакана. – Что будет, если тебя грабанут на работе?
-Ты  хочешь, чтоб с тобой по-настоящему разобрались? – неожиданно подходит к завершению Клава.
-Че ты артачишься? Не, а если и в правду какие-то левые придурки напали? – спрашивает Багор.
-Придурки, если хотят напасть, - на хату ко мне не приходят советоваться, - благоразумно подмечает Клава, доводя Пафнутича до смеха.
Багор понимает, что где-то дал маху, и резко меняет направлений беседы.
-А че, как там Трошка? Не заходил? – вдруг спрашивает Багор.
-Откуда я знаю, что он тут, отмечается, что ли? – дерзит внезапно расхрабрившийся Клава, поскольку ее уже вставила алкоголя.
-Не заходил – говоришь, - многозначительно повторяет Багор, зачем-то пиная под столом Пафнутича. – Не заходил.
-А че он вам сдался-то, - с показным равнодушием тараторит Клавка, нарезая хлеб.
-Да есть у нас дельце к нему, - многозначительно отвечает Багор и косится хитрым взглядом, что-то сигналя Пафнутичу. Пафнутич не очень понимает Багра, но оживляется, видимо, заражаясь безотчетным доверием к энтузиазму товарища.
Клавка подходит к шкафам, спиной ощущая растущий напряжений. Ее движений становится чуть-чуть суетливей.

-Ты че кипишишься? – со злым усмешком спрашивает наблюдательный Багор.
-А хули ей не кипишиться, если она его где-то здесь схоронила, - пьяным голосом форсирует тему очнувшийся Пафнутич.
-Да че Вам от меня надо-то?! – с потрохами выдает себя Клавыч, но тут же собирается с силами и резко выключает обоих:
-Вы че думаете, что они здесь ошивались, что ли?
Некоторое время мужики приводят в порядок сбитый с траектории мысль.
-А сколько их было? – наконец клюет Багор, переходя к серьезному тону.
Клава врубается, что территория приоткрылась, и позволяет себе выдержать легкомысленный пауз, гремя посудой.
-Я тебя спрашиваю? – в холостую прокачивает Багор, даруя и Клавке и Трошке надежду на лучшее.
-Я че, считала, что ли? В магазине их трое было. А сколько за дверью, не знаю. Они ж вечно оравой ходят. А тут, похоже, им подвалило что-то.
-Да, подвалило, пиздорванцы ебучие! – западает в ту же яму  Пафнутич.
Клава переводит дух и предлагает всем выпить.
-Слушай, Пафнутич, скажи честно: Трошка - гомик? – в лоб спрашивает Багор.
-А хуй его знает. Да, наверняка, – гомик! Его, наверняка, кто-то в жопу ебет за наркотики!
«А если бы людям запретили ебаться, что бы было?» – думает иногда Пафнутич.
-Вот ведь, блядь. Молодежь ебанная! – злится Багор. – Куда мы идем? Полный пиздец наступает!

«На хуя пидоры всяние живут? Ебануться легче, чем так жить! На хуй это надо?» – думает Багор по своей давней привычке.

Трошка ж лежит под кроватью, ощущая громоздкий абсурд своего положения. Клавка же, стоит ей только подумать о Трошке, тоже подсаживается на эту волну, и ее сознаний аналогично перекрывается абсурдом происходящего.
-Блин, она что, мои мысли читает?! – думает Трошка и фигеет у себя под кроватем.

Трошка чувствует, что он какой-то слишком большой, а комната слишком маленький. Ему кажется, что кроватя вот-вот слетит с его раздувающейся тела.
А еще ему кажется, что он очень  громко гудит своими нервами, точно включенная холодильника.
Короче, он понимает  самочувствие тараканов, не смотри что они такие маленькие! Прет их по черному!
Ясно, что и у Багра мигом включается интуиций. Он как тигра прислушивается к чему-то. В комнате явно еще кто-то есть!
А Трошке от этого не слаще. Он ко всему прочему начинает считывать мысли Багра. А от этого, естественно, гуд не стихает!

Трошка с самого детства не мог понять, как работает человек, если его не подключают к розетке. Наверное, на батарейках. А если батарейки сядут, что тогда? Эти размышления тревожили Трошку, и он в отчаянии засовывал пальцы в патрон, чтобы слегка подзарядиться.

А в морг старушку закинули. Похоже, на ней кто-то утюг оставил. Лежит, желуди буркалами разламывает, в потолок таращится. Жалко старушку. Старушек всегда, почему-то, жалко.

Багор же промеж разговора, усиленно подмечает Клавкин состояний, пытаясь раскусить, что к чему. Багра не интересует, как работают сфинктеры у черного кролика, ему надо понять, что же здесь не так. А здесь явно что-то не так.
И только Пафнутичу все до фени. Он просто балаболит себе, ни во что не вникая, уверенный, что и все остальные заняты тем же.

Тюлень Кирлюев, потомственный говнотес по профессии, с незнакомой старухою на пустыре срет спиной к спине, чтобы было удобней. Слов он не говорит. Они ему давно не нужны. Достаточно улыбаться. Важный мужик.

А у магазины можно постоять  с протянутой рукой.
Место хороший.
Выйдет кто из магазина и постесняется мимо пройти.
А подаст, так и на душе полегчает.
Стоишь у магазина и регулируешь настроение прохожих.
А вечером на помойке можно пожечь костерчик.
Лепота.

«Они меня наебывают, а я сиди сложа ручки! Так что ли?» - размышляет Багор, умело наблюдая за Клавой.
«Ни хуя не так!» – прекращает думать Багор и вскипает, глядя в наглые, но пугливые глазы продавчихи.

-Эй ты, щенок, вылазь. Ты же где-то здесь?! Я ж чувствую, - вскрикивает Багор и обводит глазьями комнату.
-Ты чего это? – вскакивает Клавка.
-А ты, сука, сиди на месте. Хули, вы тут меня за дурака-то держите. Наебать, что ли, решили? С Багром шутки плохи, - разъяряется Багор и берет со стола нож. – Ты ж, щенок, или под кроватью или в шкафу. Учти, если сам щас не вылезешь, то я, не глядя, вот этим вот ножем тебя выковыряю. Считаю до трех, - говорит Багор и выходит на середину комната.
В комнате повисает жесточайший тишина. Даже Пафнутич напрягся.

-Ну что? Раз! – властно и безжалостно считает Багора. –Два!
На Трошку накатывает какой-то нелепый в своей безысходности кошмар. Он совершенно не знает, что ж ему делать. А Клавке мерещится залитая кровью квартира.
Три! – досчитывает Багор и ему начинает нравиться эта игра, он входит во вкус.
-Ну все, пизденыш. Не хотел по хорошему. Давай я тогда тебе все по-своему объясню! – говорит Багор и приседает возле кроватя. Он замахивается ножом.
-Стой, Багор! – кричит Клава, ей уже очень давно не нравится этот игр.
-Дак, а хули?! Там же никого нет! – радуется Багор, предвкушая победу. – А?! Нашли с кем играть!
И он резко с холодным яростем втыкает нож в неизвестность.

-А, сука, блядь! – орет Трошка с распоротым наискосок бедром.
-Вылазь, щенок, - приказывает Багор, опьяненный брызгою свежей крови.
Пафнутич вскакивает со стула и приседает, заглядывая под кровать.
-Вот, ни хуя себе! – орет он. – Вот ни хуя себе!
Трошка выкатывается из-под кровати и ползает, корчится на полу, обхватив бедро руками.
-Вот ведь, бляди. Че придумали, заморыши! – кипит Багор и в неистовстве пинает табуретку.
Табуретка с треском разваливается от удара об стенку, Багор превращает ножку от табуретки в палку для битья и подходит к Трошке:
-Ну!
-Да хватит, ты ж и так его чуть не порезал! – голосит Клава.
-Слышь, Пафнутич, вяжи ее и рот чем-нибудь заткни, - холодно приказывает Багор, приседая над Трошкой.
-Куда прешь?! – отпинывает Клавка Пафнутича и бежит ко двери.
Но Багор в резком прыжке сшибает Клаву с ног и, схватив висящий на вешалке халат, связывает ее.
-А рот ты ей сам чем-нибудь заткни, - говорит Багор Пафнутичу, закончив дело.
-Так она ж кусаться будет, - мямлит Пафнутич.
-Блядь, ты у меня щас сам допросишься! – злится Багор, и Пафнутич, собрав с вешалки косынки и шарфы, принимается заматывать Клавке рот.
Багор же с нетерпением переходит к более интересному делу. Он снова приседает над поскуливающим Трошкой и отрывисто бьет того палкой по черепу.
Правильно, начал резать, так добивай.

-Ну, Трофим, давай поближе познакомимся! – радуется Багор назревающей экзекуции.
-Как живешь? Че делаешь? Где работаешь? – спрашивает Багор, методично сопровождая каждый вопрос коротким ударом по темени, сочащемуся липкой кровью. –Сдается мне, что ты недавно что-то прихватил у Пафнутича. А?! Я тебя спрашиваю!
Трошка мычит между ударами, а во время ударов – вскрикивает. А у Багра во время ударов зубы в нижний челюсть зачем-то впиваются.
-Ну че, Пафнутич?! Хочешь мяска-то человеческого попробовать? Гляди какое свежее!
Наконец Багор встает и подходит ко столу.
-Ладно, Пафнутич. Хули тут ебать кота в скафандре.
Давай вмажем по одной.

-А я все же мяска-то, наверное, попробую, на закуску, - говорит вдруг Багор и вместе со стопкой подходит к подрагивающему Трошке.
Багор приседает на корточки и разрывает на Трошке набухшую кровью штанину.
-Хорошо я его зацепил, - оценивает он свою работу и окровавленными руками разьединяет порез.
-Багор, хватит тебе, - заплетающимся языком увещевает его Пафнутич.
-Ни хуя! – говорит Багор, выпивает залпом стопарик и припадает зубами к бедру.
-Сука же ты, Багор. Хули ты такой-то зверь! Че я тебе сделал? – хрипит Трошка, но Багру до него пока нет дела.
Пафнутич тоже опорожняет стопарик, не сводя глаз с Багра.
Надо отдать должное Багру. Мяса он так и не решился откусить от ноющего Трошки, но кровь немного попил.
Пафнутич видит, что к нему разворачивается улыбающаяся кровавая морда Багра. Багор говорит:
-С кислинкой.
-Слышь, надо  Клавку-то тоже угостить. Нехорошо как-то, в гостях все-таки. – говорит заведенный веселым беспределом Багор. И это очень смешное место. Очень, очень смешное место.

Багор обычно требует от людей, чтобы они съели говно. Если они съедают, то Багор их калечит, так как ему противны люди, кушающие говно. Но если они отказываются, то Багор их тоже калечит, так как не выносит неподчинения. «Они что, лучше меня?» – думает Багор и гасит  их лопатой по шарабану.
Его взгляд останавливается на продавчихе.

-Че вылупилась, думала, что мы шутить пришли? - говорит он с едва проглядывающей самовлюбленностью. –Я ж предупреждал.
-Мы предупреждали! – подхватывает знакомые слова Пафнутич, раскачиваясь возле стола.
-Наливай еще, Пафнутич, - подбадривается Багор, подбадривая Пафнутича.
-Щас нальем! – чему-то радуется Пафнутич, воодушевлено разливая спирт по стаканам. –Все путем.

Клава закрывает глаза и ей мерещится синяя-синяя речка. Возле речки резвятся голые-голые малыши. Кругом жарятся шашлыки.

-На, выпей, - трогает Клаву за плечо Багор. Клава открывает глаза и видит яркий электрический свет. Багор освобождает ей рот и сливает туда спирт из стакана.

Клава захлебывается  и закашливается. Клавке мерещится толпа Багров, штурмующая кремль. И во всем мире начинают жить сплошные Багры и Клавки.

-Защеканка! – вскипает Багор и бьет стаканом по Клавкиному мордычу.
– Выпить толком не может!
Но внезапно настроение Багра меняется, и он добродушно говорит:
-Слышь, Клав, давай Трошку похавай.
Опьяневающий Клава мотает головой и отвечает:
-Не буду.
-Че не будешь-то?! Давай похавай! – снова заводится Багор.
-Сказала же. Не – бу – ду!
-Да давай. Похавай хоть немножко, - смягчается Багор и ржет. – Хули ты из себя ортопедку-то строишь?! Иди похавай. Похавала бы!

Клавке в детстве папа ради шутки подарил в коробочке живого таракана. Папа любил радовать дочку нетрадиционными подарками. Но Клава не заплакала, как ожидал папа, а радостно заулыбалась и расцеловала коричневого букашку. Ошарашенный папа не мог понять радости Клавы и почему-то долго задумчиво молчал, какая головой. Потом он еще умер. Клаве его не хватало.

Пафнутич смотрит на пол и видит там Трошку. Он медленно вспоминает, что здесь все-таки происходит, но его сознаний заволакивается туманным кружением, мешающим сконцентрироваться на чем-то одном.
-Коля, на хуй мы не спим, а то он шевелится? – бормочет Пафнутич, пытаясь понять, кто и где шевельнулся. Но Пафнутича тошнит, и потому он писает прямо в штаны, медленно разыскивая ширинку. Наконец на свет божий появляется черноватый отросток, брызжущий худосочной ломанной струйкой мочи на близлежащее кресло.
-Какой еще Коля?! Ты че, Пафнутич, совсем ебанулся?! – возмущается Багор выходкам Пафнутича. – Веди себя по человечески. На хуй на кресло-то ссать?!
Багор выпивает стопарик и подходит к Пафнутичу, протягивая тому кровавый палыч.
-Иди ебани Трошку, - приказывает он. Но Пафнутич игнорирует указание, засовывая письку в штаны.
-Хули ты зажался-то?! Иди ебани его, иначе я сам тебе щас вломлю! - отчаянно настаивает Багор, рычит и окровавленную палку протягивает.

Пафнутич, видимо, решает, что наилучший выход в создавшемся положении – полностью отупеть. Он резко пьянеет и совершенно развязно мелет абсолютный чушь:
-А ты их крыши, блядь, сук ебаных! Ты им, блядь, мотай хуй на нос! Пусть усрутся, черти. Я же, блядь, предупреждал!
-Ты че ебнулся, хуй моржовый? - злится Багор из-за потери управления. – Ты че мне всякую хуйню прогоняешь?
-Что-то тут не чисто, - думает Багор, морду Пафнутича разглядывая. - Что-то тут не чисто!
Но пыл его уже спадает, и он презрительно морщится, возвращаясь в глупый и пустой реальность.
-Ладно, хуй с ним,  давай выпьем – говорит Багор, и Пафнутич приходит в порядок.

Багор приседает и почти равнодушно тыкает палкой в мордыч Трошки.
-Что меня во всем этом бесит, так это то, что во всем этом больше тупости, чем дикости, - размышляет Багор, ублюдочное порождение информационного шума и сексуальных зублуждений матери.
-Багор, на хуй ты его убиваешь? На хуй это нам надо? – говорит Пафнутич.
-Отъебись. Отпусти его, он тебе же большое говно и устроит.  Так ведь, шило ебучее?! Я ж тебя насквозь вижу, - говорит Багор. – Ты ж уебище, Трофим. Не перевариваю таких. На хуй ты на свете такой ебанатик нужен? Как самому-то не противно жить?!
-Блядь! Как меня все заебало! Пошли вы все на хуй! – орет Трошка,  словно цитируя слова известного песня.
Ага, пошли уже, - спокойно говорит Багор и со всего размаху дубасит палычем по Трошкиному уху.

Трошка с диким воплем откатывается по склизкому полу и начинает протяжно скулить. Багор, сидя на корточках, закуривает сигарету, тут же промокающую кровью.
-Баго, пока ты меня в конец не асхеачил, НЕ ТОЛМОЗИ! – скулит Трошка и хохочет окровавленной обеззубленной ртой.
-Че ты сказал? – спрашивает Багор.
-НЕ ТОМОЗИ, - повторяет  Трошка, выглядывая из под вспухших век.
-А  ты еще и выебываешься?! – спрашивает Багор и, не дожидаясь ответа, колошматит Трошку по кровавому мясистому чайнику.

«Как жаль, что я не прав, когда поступаю хуево. Почему, когда я делаю хуево, мне обязательно должно становиться хуево?!» – злится Багор на самого себя и колошматит Трошку по кровавому мясистому чайнику.

Трошка вдруг словно смокает весь. Он совершенно перестает сопротивляться. Даже внутренне. Более того, позволив себе принять любую судьбу, Он даже чувствует какой-то безответственный блаженств. Ему даже нравится превращаться в кровавое месиво. Огненная боль обращается жгучим экстазом абсолютного невмешательства.

Единственный трудность для Трошки по жизни представляет лишь болевой барьер между тем и этим светом. Но никак не сама смерть.
Потому что, рассуждает Трошка, если смерти нет, то тогда все это не имеет значения и можно неторопливо мочить яйца в вечности. Но если смерть есть конец всему, то это тем более не имеет значения.
«Я вас тут всех ограбил немного, но мы все-равно все умрем! А если не умрем, то тогда вдвойне не о чем беспокоиться. От вас же не убудет», – примерно так выглядит его трудноопровержимый, в доску бандитский умозаключений. А вот болевой барьер – вещь сложная. Без герыча тут никуда!

-Что ж ты делаешь, Багор, миленький?!  Ты ж видишь, что он умирает, - надоедает Клава.
-Че, коньки отбрасывает? Ни хуя! Слышь ты, треска ебучая. Хитрая падла!  - обращается Багор в сторону Трошки и продолжает лечить его палкой.
Не будь тут Клавки с Пафнутичем, Багор бы давно уж спать пошел. Что ему, больше всех надо, что ли?
Короче, действий превращается в медленный и скучный кошмар.

-То, что пиздец наступит, это всегда было ясно. Но странно, что он уже наступает, - пульсирует в надломленном шарабане Трошки последняя мысль на фоне кровавого звона. – Что в этой жизни можно потерять кроме жизни? А хуевую жизнь потерять – в чем-то даже и заебись!

-Пиздец, окочурился! –орет вдруг Багор. – Пиздою накрылся. Ни хуя он дает!
Клава открывает глаза и возвращается в исходный кошмар.
-Что ж ты, сволочь, наделала?! - кричит она на Багра. Но Багор равнодушно курит сигарету и неторопливо изучает Трошкин труп.
-Какое ж все-таки бесполезное мясо – человек, - говорит Багор самому себе.
Тогда Клава переключается на Пафнутича:
-Пафнутич, ты мужик или баба? Как же ты теперь жить-то будешь? Сына родного замочили!
Пафнутич вертит головой, но взгляд его пока абсолютно невменяем.
-Слышь, пиздец твоему Трошке,  - спокойно говорит Багор Пафнутичу и присаживается за стол.
-Как пиздец? – бормочет Пафнутич.
-Да так, пиздец и все. Околел, - тихо говорит Багор уставившись в никуды.

Пафнутич разворачивает голову и косо шарит мутными глазьями по полу. Шары натыкаются на груду сизого мяса. Но Пафнутича тянет вырубится и он роняет грызный голову на не менее грязный стол.
-Ты-то че раскис? – устало упрекает Багор Пафнутича и закуривает сигаретку.
За окнами льет дождь в гудронном черноте ноча.

-Ты-то что думаешь, Клава? – скашивает Багор свой глаз. – Щас и до тебя доберемся!
-Доигрался ты, Багор, - нарывается Клава.
-Да че ты про меня знаешь? Доигрался! Да я всех вас, треску ебучую, голыми руками душил и душить буду. А ты меня не зли. Ты еще свое получишь, - угрожает Багор.
-Что ж ты такой-то? А?! Что ж ты лютым зверем-то стал? – причитает по старинному народному обычаю Клава.
А Багор обводит ее свербящим взглядом. В его очах снова разгорается диковатый огонь. Клавыч ловит себя на мысли, что не может преодолеть звериную силу этого взгляда. Оно даже любуется им.
-Ха-ха! – хохочет Багор, тоже почувствовавший силу. – Что заткнулась? А?!! Ссышь?!!
-Откуда ж ты такой выродок взялся? – обреченно отступается Клава.
-Ща узнаешь, откуда я такой взялся, - говорит Багор и резко пихает Пафнутича в плечо:
-Вставай , опарыш хуев. Пошли с Клавкой разбираться.
Пафнутич встает и, придерживаясь о стенку, идет за Багром. Они развязывают продавчиху и подводят ее ко столу.
-Ну что, Клава, доставай еще пузырь. Сама ж видишь, какая хуйня получилась. Теперь нам придется и тебя грохнуть. Так что давай выпьем, - выстраивает логический ряд Багор и хитро улыбается.

Клавка достает бутылку. Стаканы наполняются и осушаются. Следом съедаются ломтики черного хлеба.
-А ты, Клавка, в общем-то, деваха заводная, симпатичная, - говорит Багор и прошивает ее наглым взглядом.
-Че, убивать будете, - спрашивает Клава совсем без вопросительного интонация и в свою очередь прожигает Багра умученным взглядом.
Тут Клавку и Багра прошибает током внезапной любви.
-А что, не хочешь подыхать? – интересуется распаляющийся Багор.
-У тебя такой взгляд! Ты такой красивый, Багор. Бабы, наверное, по тебе сохнут, - плетет пьяный Клавка всякий чушь.
-А тебе-то хули?
-А может нравишься ты мне?!
--Че она несет, защеканка хуева? – встревает раскачивающийся над столом Пафнутич. – Че, жить захотела?!
-Да хуй с ним, убьете вы меня. Успокойся, маленький. Я ж не с тобой разговариваю, - презрительно отшивает Пафнутича Клава, вызывая маленький восхищений у Багра. Она уже все хорошо поняла.

Багор смеется глазами и говорит Пафнутичу:
-Заколбасить мы ее еще успеем до утра. Давай сперва отъебем ее по человечески!
-Слышь, Багор. Я тебя люблю! – мигом включается Клавка и не сводит своих глаз с глаз Багра. И самое интересное, что так оно, похоже, и есть.
-Хули ты  там загоняешь? – презрительно говорит Багор, но по нему видно, что он только что скушал вкусную пироженку.
-Ты красавец. У тебя в глазах пламя! – с бесстыдством крокодила прокачивает Клава ту же самую тему.
-Хули. Раздевайся, - лыбится трезвеющий с похотя Пафнутич. – Ща посмотрим, что в тебе такого интересного есть. Не дай бог, хуево ебаться будешь. Я тебя жопу лизать заставлю.
-Слышь, че Пафнутич тебе говорит? Старайся! – очень комично подыгрывает Багор. – Хотя жопу все-равно лизать будешь!

Багор стягивает свой тренировочный костюм с лампасами и, обнажает телеса, заросшие густым черным волосом.
Пафнутич под общий шумок тоже раздевается и предстает худой и синей старикашкой, да он и есть худой и синий старикашка.
Голый Клава смотрит на двух ополоумевших мужиков и ей мерещится, что сквозь комнату проходит бесконечный поток путников, упрятавших чайники в черные капюшоны.
--Пафнутич, ты-то куда лезешь? Я же первый, - говорит Багор и вместе с Клавой перешагивает холодеющее перед кроватем месиво мертвого Трошки.
-Ты че разлеглась-то? – говорит Багор, устроившись поудобней. – Соси. Хули пялишься?!
-Не дождешься! Еби сколько хочешь, а сосать не буду! – капризничает Клава.
-Че ты сказала, блядь плешивая?! – вскипает Багор и яростно прожигает Клаву эротичным взглядом.

-Ну ты че, не поняла, что ли, прошмандовка кривожопая? - включается в процесс Пафнутич и, подойдя к кроватю, хватает Клаву за косм. – Соси, а то мы тебе сейчас титьку порежем!
Багор же спереди сжимает Клавкины соски толстыми пальцами и тщательно их выкручивает. Продачиха визжит.
-Вот ведь сиповка злоебучая. Хули ты артачишься?! Один хуй отсосешь у обоих и не по разу! – уверяет Клавку Багор и тут же командует:
-Пафнутич, хули ты ебало-то  раскрыл как долбоеб. На шею ей надави.
Клава кричит от нестерпимой боли и просит:
-Харе, мужики. Хватит, ради бога.
-Будешь сосать? – интересуется Багор.
-Да, - быстро отвечает Клава.

Клаве мерещится абсолютно белый магазин. По нему ползают белые тараканы и разгуливают белые люди в белых одеждах. На молочно-белых прилавках лежат белоснежные сигареты. А в белой кассе лежат безупречно белые деньги. А за белым стеклом бьется черная бабочка, но ее нисколько не видно.

-Ну вот, другое дело! – посмеивается Пафнутич и отходит к креслу.

-Ну че, соси! - командует Багор и расслабляется.
-Не буду! – кричит пьяная Клавка и вскакивает, но  Багор успевает хватить ее за руку. Багор методично выворачивает Клавкину руку из скрипучих суставов.
-Ладно-ладно-ладно. Все. Я больше не буду, - визжит продавчиха.
-Гляди у меня! Второй раз такой номер не пройдет, - стращает ее Багор и для весомости ударяет кулаком по уху.
-Залупанка мозгохуева! – прикрикивает Пафнутич, носитель дряблой кожи, и берет со стола программу телепередач.
Багор удобно раскладывается на кровате, раскинув ноги в разные стороны, и протягивает разбитому Клаве свою коренастую коричнево-черную члену. Клавка подползает и, приспособившись, начинает медленно обсасывать ее.

Клавка, что работает в магазине, мимоходом думает о Трошке.
-Какое ж все-таки мясо бесполезное – этот ваш человек, - говорит из вечности Трошка словами Багра и презрительно растворяется в этой же самой вечности.

-Соси, блядина, но не дай бог акусишь! Я из тебя окрошку сделаю. Все мозги повышибаю. Забудешь, где башка, где жопа! – руководит процессом Багор. – Сильнее соси, блядина мохнатая! Язычком-то тоже работай! О! Правильно! Заебись! –удовлетворенно выражает Багор свой сладкий ощущений. –Быстрее. О! Заебись.
Голый Пафнутич сидит на самим же собой обоссаном кресле и нетерпеливым взглядом наблюдает процесс
-Пафнутич, почитай вслух газетку, - просит Багор.
-8.00. С добрым утром. 9.00. Развлекательная программа «Найди меня»...

Клава облизывает глянец члены, обсасывает багровую плоть мясистого банана.  Клаве трудно понять, где кончается данный процесс. Ее взгляд упирается в маленький родинка на пузе Багра. Клавака промеж дела вникает в легкую полупрозрачную субстанцию родинки. Если родинку чуть-чуть сжать, она некоторый время так и будет оставаться сжатой, приплюснутой. Когда же она приходит в исходное положение? Да и есть ли оно у нее?

А Багор напрягает мышцы бедер и даже слегка отрывает свой зад от кроватя.
-Молодец, Клава, так держать! – поощряет Багор действия Клавыча.
А Пафнутичу холодно. Он подобен вяленой рыбе. Да еще это влажное обоссаное кресло под задницей.
-Ничего, Пафнутич, щас оторвешься, - утешает Багор Пафнутича, выходя на финишную прямую. – Бля, заебися!

Багру кажется, что его члена накаляется как электроплита. Багор уже толком не может понять – больно  ему, горячо или сладко? Каждый прожилка его тела вытянут в струнку. Упругие мышцы Багра источают нектор блаженства.
Наконец планка фиксируется, Клава наяривает, и Багор необратимо впадает в оргазм.
-Вот это да! – кричит он. –Вот это да!
А Клавкин рот заполняется сочным увесистым спермой.
Клавка приподымает мордыч и сплевывает сперму на пол рядом с Трошкой.
-На хуй ты на пол ее харкаешь? Мы ж тут ходим. Глотать надо! – возмущается Пафнутич. Пафнутич не мексиканский целитель, он в целебных свойствах спермы не волокет, вот и кажет свое бескультурие.

Пафнутичу приходится обойти Трошку с другого края, чтобы не вляпаться в жирный харчок. Но с другого края много Трошкиной крови. Пафнутич задумывается, брезгливо оглядывая пол, и вдруг неуклюже прыгает на кровать.
-Ту куда, хуй горбатый, прыгаешь?! – вскипает Багор, не успевший даже приподняться. Но на Багра уже валится холодное, костлявое тело бухого Пафнутича.
-Блядь, больно же! – орет Багор.
Благо, что хоть Клавка успевает спастись от удара, отскочив к стенке.  Но это ей удается ценою отдавленного пятки Багра.
-Вы че седня, все охуели, что ли?! – орет Багор и с отвращением спихивает Пафнутича с кроватя.
Тот спиною съезжает вниз и скользит по сперме и крови, сдвигая мертвеца затылком.
С кровати же видны только грязные пятки Пафнутича и столетние когти на пальцах ног.
-Ну ты, блядь, Пафнутич, и артист! – хохочет Багор, поднимается и мудро отходит вдоль стенки к окну.

Если бы Пафнутич сжал свои яйца в ладонях и завизжал, приседая от боли, Багор вряд ли бы распахнул тому свои объятия. Багор не страус, он у зловонных старикашек пердюли разнюхивать не привык. Багра жидкой козявкой не растрогаешь. Багор ругаться будет.

Клавка тоже хочет слезть с кроватя, но перед ней вырисовывается Пафнутич с дымящейся шляпой и кричит:
-Куда пошла, пизда ебанная? Щас и у меня сосать будешь.
-Тут у тебя сосать-то нечего, - презрительно говорит Клавыч.
-Хули тут, соси, раз начала, - справедливо разрешает Багор сомнений Клавки. Он оказывает Пафнутичу маленький поддержка.
Грязный как собака на помойке Пафнутич непривлекателен. Он за вечер успел вывозиться в сперме Багра, слюне Клавки, крови Трошки, посидел в собственном моче. Хорошо, что пока еще не наблювал на себя, как обычно, перегной шелудивый.

И этот самый Пафнутич хапает Клавку и весело кувыркается с ней на кровате. Довольный Багор хохочет и  курит сигарету.
Клавке приходится брать в рот очередную члену. На этот раз - морщинистую члену Пафнутича.
-Это че, он у тебя так стоит, что ли? – иронизирует Клава и двумя пальцами шпыняет кривую колбаску Пафнутича, эффекта совокупления дремучих предков.
-Соси же быстрее, дура ебучая, - нетерпеливо вскрикивает Пафнутич и закатывает свои древние глазы.

-Хватит насилия, ведь все же в сущности хорошие, добрые. Все просто стесняются своих нежных, ласковых чувств, - думает Клава, принюхиваясь к мрачноватому аромату, исходящему из отхожего места на теле Пафнутича.

Клавке  в перекошенной грезе представляется, что в магазине продаются хорошо порубленные люди. На прилавках заботливо расставлены изношенные человечьи мордычи, пятычи, бедрышки, ладошки, грудинки и попычи. А на полках громоздятся баночки с паштетами из педерастов. Клавке весело. Классные ей мультики кажутся!

Через сорок часов Клава в полном изнеможении рушится рядом с Пафнутичем и говорит:
-Все. Я больше не могу. Я устала. Ты когда-нибудь кончишь?

Пафнутич ржет и раздвигает Клавкины ноги.
-Волосики у ней на пизде рыжие, такие смешные! – радостно бормочет Пафнутич. – Люблю, когда пизденки маленькие, пушистые. Когда ебешься, волосики щекотятся. Щекотно так!
Распалив свой старческий воображений, Пафнутич залазит на Клавку и кричит визгливым веселым голосом:
-Подмахивай сильнее, а то я тебя по носу ебну, блядина придорожная!

Багор же сидит на столике, пьет спирт и добродушно гогочет:
-Слышь, Пафнутич, ты ж по жизни как лох позорный. Весь обспусканный какой-то. А на бабу залез, так сразу преобразился. Орел!
-Я еще поебусь в этой жизни. Эти пиздорванки у меня еще попляшут! – победоносно хайлает Пафнутич, дергая бледным жопом.

А Клавке кажется, что у ней из попы свисает огромная подзорная труба и направляется на самый дно океана. Клавка через эту трубу прямо попой рассматривает потонувшие корабли, возле которых резво шныряет разноцветный рыбка.
Багор же закусывает спирт остатком черного хлеба и шарит глазьями по комнате.
-Ну че, Пафнутич, придется мне твой хуй отстричь, - раздается за спиной Пафнутича жестокий голос Багра.

Пафнутич оглядывается и видит, что к кроватю идет совершенно пьяный Багор с большими портняжными ножницами в руках.
-Ты че, ебнулся, Багор? Не надо!
-Нет, надо! – убедительно говорит маниакальный Багор.
-Пожалуйста, отойди, - умоляет в усмерть напуганный Пафнутич, вытаскивает члену из Клавы и отползает в угол.
-Да нет, все-таки  надо, - с сожалением констатирует Багор жестокую необходимость кастрации и вдруг начинает гоготать, приседая на корточки.
Пафнутич, оклемавшись немного, тоже хохочет на радостях, но члена у него после этого выше пол шестого не поднимается. Что поделать, психика барахлит.

-Ну че, Пафнутич, засолил в пизде огурчика?! Заебись стало? – интересуется Багор.
-У нее пизденка забавная такая. Люблю, когда маленькие пизденки! – радостно лепечет балагур Пафнутич, слазя с кроватя.
Багор же рассматривает лежащую на кровате Клаву и спрашивает:
-А тебя в жопу когда-нибудь ебали?
-Нет, - отвечает уморенный Клава.
-Выебем, - говорит Багор. Это тоже его коронный шутка.

-Давайте выпьем! - кричит от стола развеселенный Пафнутич.
-Давайте, - соглашается Багор.
-Давайте, -вздыхает Клава.
Клаве мерещится, что все люди на планете взялись за руки и дружно запели песню о новом, чудесном мире, где все дети – дети, а взрослые – тоже дети.

-Скажи, Клава, а Пафнутич же долбоеб? – спрашивает Багор, садясь голым жопом на табуретку.
-Жесткий, - подверждает Клава, ощущая себя в безопасности под прикрытием Багра.
-Че ты, пизда, сказала? - заводится Пафнутич, бешено вращая глазьями. - Да тебя же во все щели ебут. Молчала бы!
-Так ведь такие же долбоебы как ты и ебут! – веселится Клава.
-Заебись ты его зачуханила! - веселится Багор, любящий посмотреть, как кто-нибудь кого-нибудь чуханит.

Голые друзья рассаживаются за столом и поднимают стаканы.
-Ну что, объявляю Вас мужем и женой, -говорит Багор. Он молча выпивает спирт и рассматривает бездыханное тело Трошки.
-Как бы не загреметь, - говорит Пафнутич.
-Да никто его искать не будет. Кому он на хуй нужен? – самоуверенно заключает Багор и презрительно плюет в сторону некрасивого жмурика.


-Репарация долбанная, - злобно рычит Багор о чем-то глубоко своем.

Багру вспоминается его бабушка, который любил в Багровом детстве рассказать один поучительный историй. Этот историй был про парнишку, жильца далеких гор, который никогда не слышал русского говора, лазал по пещерам и стриг овец. Но он очень хотел стать нормальным человеком, а потому спустился с гор, вышел к людям, поступил в институт и начал осваивать русский язык. Он даже рисовал стенгазету в институте и участвовал в самодеятельности. Он со всеми общался, он не спал ночами, вгрызаясь в книги. Вот как сильно хотел он стать нормальным человеком. Он выучил русский, овладел инженерской специальностью, получил диплом. Он стал нормальным человеком. «Так что добиться в жизни можно всего, если стараться и не спать ночами»  - этими словами бабушка обычно завершал свой рассказ.
-А дальше что? – спрашивал маленький Багорчик.
-Затем он снова залез на гору, увидел в дали родное селение и прилег отдохнуть в тень под кустарник, и его насмерть укусил страшный паук вроде тарантула, - вспоминала бабушка один из самых примечательных фактов в биографии целеустремленного парнишки и загадочно улыбалась.
-Но он ведь все-равно добился своего и умер высококачественным специалистом, правда ведь, бабушка? – говорил послушный и смышленый  мальчик Багор, а сам думал:
«Надо душить этих вонючих тарантулов голыми руками, давить об стенки, кидать в костер, выкалывать им глазки, отрывать лапки, размазывать по асфальту и еще что-нибудь типа этого!»

-Клавка, а где у тебя эта хуйня с черной поебенью на конце? – неожиданно прерывает общее молчание Багор.
-Ты о чем? – тревожно спрашивает Клава.
-Да ну детская такая хуевина. Пишут ей. Деревянная.
-Карандаш?
-Ну! Тащи быстрее, я тебе приговор напишу! – хохочет Багор.
-Заебал ты со своими шутками, - дерзит Клава. Ей как алкоголь вставит, она сразу храбриться начинает.
-Да дай ты ей по шее, - советует Пафнутич.
Но Багор не собирается давать ей по шее, он бьет ее про меж ушей, по морде и закуривает сигаретку.
Они выпивают по новой.

-Вот я и нашла свою любовь! – говорит в дюпель пьяная Клава и пытается поцеловать Багра в губы, но тот резко отшатывается:
-Куда лезешь? Ни хуя ты себе, сиська тараканья, придумала. Сперва отсосала у обоих, а потом целоваться лезет! Не понимаю, как у Пафнутича можно член сосать? Он же вонючий и какой-то прогнивший. А яйца у него как гнилые задрыпанные финики болтаются, - говорит Багор и сам же хохочет над собственными словами.
А в дребезг пьяный Пафнутич косо улыбается и че-то сам себе напевает про лошадей.
Но голый распоясавшийся Клавка продолжает приставать к Багру:
-Ты крепкий мужик!
-Блядь, Клава, не распаляй меня, - говорит Багор и распаляется.

-Ладно, хуй с тобой, Клава. Хочешь я тебе пизду отполирую, блеск наведу? У меня хуй знатный, не подкопаешься. Я  ведь, как распалюсь, так засандалю бывает, у кобыл аж сиськи с ушей свисают! - говорит Багор и половым членом размахивает.
Тут Багор берет чайник с холодным водой и резко выливает его на Клаву.
-Ты че ебнулся, что ли? - орет Клава.
-А хули? Тебя Пафнутич измызгал всю, - говорит обожающий чистоту Багор и идет с Клавкой снова на кроватя. Пафнутич же по привычке усыпает, уткнувшись головой в стол.
Багор жарит Клавку и весело сверкает глазами.
На Клавку нисходит трепетный ощущений. Она давно не испытывала такой плотный кайф. Ее охватывает головокружений.
-Давай, Багор, - кричит она. - Поехали!!!

-Настоящий мужик груб и зол. Такова уж природа, - думает Клава и шары пялит на бешеного Багра, рьяно орудующего своим мощняцким причиндалом.

Клавка входит в оргазм, издавая жуткий пердеж. Из ее жопа прыщет что-то типа поноса. Клава на сороковом небе от счастья, чего не скажешь об убийце Багре.
-Ты че, дрищешь, что ли? -  брезгливо отшатывается Багор и слазит с кроватя. Еще немного и его вырвет.
А Клавке хорошо. Давно она этого не испытывала.
-Все изгадили, - ворчит Багор.
Клавка встает и обтирается полотенцем.

Багру приходит в голову интересный мысль, он берет  говенное полотенце из рук Клавы и укрывает им шарабан похрапывающего за столом Пафнутича.
-Фата, Пафнутич! – хохочет Багор. – Фата!
Но Клава не смеется, она сидит на полу и разглядывает труп Трошки.
Багор смотрит в окно. Брезжит утро.

А в морг астролетчика какого-то привезли. Всмятку чердак расквасило о грузовик. Вот ведь, голубчик, покатался себе на здоровье! Спи, бедалага.

Багор обводит глазьями комнату,  оценивает размах происшедшего и возможные риски.
Из Трошки торчит рук и царапает воздух застывшим царапом.
-Слушай, Клава. Я серьезно, - говорит Багор и прорезает Клаву жестоким и острым взглядом. Пропасти опустошенных очей Клавы равнодушно выдерживают этот многозначительный взгляд. Клава не выспалась. Не выспался и Багор. Он успокаивается, позевывает и разминает в руках сигарету.
-С этим не шутят. Сама знаешь. Я серьезно, - повторяет смягчившимся тоном Багор.

Клава одевается и снова садится на пол. Ей мерещится, что в дверь заглядывает огроменная морда Трошки, она пытается пролезть в комнату, но не может из-за своих чудовищных размеров.
«Клава, ты меня слышишь?» – шепчет морда, но Клава делает вид, что ничего не замечает.
«Клава, ты меня слышишь?» – не унимается морда.
«Да слышу, слышу!» – наконец отвечает раздраженная  Клава.
«Ну и дура!» - шепотом прикалывается Трошкина морда.

-Харе спать!  - лаконично будит Багор нелепо уткнувшегося в стол Пафнутича. –Надо заводить москвичонок, да отвозить его.
Пафнутич открывает глаза и ничего не может понять.
-Че? – спрашивает он.
-Че-че, хуй в очо, - дразнится Багор и повторяет:
-Отвозить его надо.
-Кого? – недоумевает Пафнутич, снова пристроивши голову на столе.
-Трошку, блядь. Мертвого заебешь, - бесится Багор.
-На помойку его? – бормочет Пафнутич, с трудом отрывая голову от стола.
-Ты че, ебнулся что ли?! Замотаем его, да с камнями потопим.
-А камни, где взять? – еще больше тупея, спрашивает Пафнутич.
-Ну ты и баран! – злобно огрызается Багор, занятый поиском спирта в стаканах и опустевших бутылках.
-Клав, у тебя выпить еще есть? – спрашивает Багор.
-Нет, - отвечает Клава, входя в приторможенное состояние.

-Клав, тебе в магазин ко скольки? – спрашивает Багор, облачаясь в свой тренировочный костюм. Пафнутич, сильно пошатываясь, натягивает пиджак.
-К восьми, - отвечает застывшая в одной позе продавчиха.
-Мы короче сейчас подьедем. Подожди нас с полчасика, - тихо говорит Багор.
Клава смотрит на стены, но ей ничего не мерещится. Она видит известку, трещины и пятна. Ее сознание работает на удивление спокойно и легко. И лишь некоторая дребезжащая объемность восприятия намекает на обманчивость этого ясностя. Психика у продавчихи тоже иногда барахлит.
-Держи себя под контролем, - жестко, но проникновенно говорит Багор, выходя вслед за Пафнутичем в свежее бодрое утро.
Клава сидит в той же позе. Ей не хочется шелохнуться. Ей хочется навечно застыть в этом прозрачном и уютном оцепенении.


День и ночь третий.


А в морг Трошке попасть не суждено.

-Странно, пиздец и все! – периодически задумывается Пафнутич над участью Трошки, отчаянно руля машиной.
Мужики только что благополучно утопили труп Трошки поглубже, да подальше от глаз людских.
-Пиздец, значит, - думает Пафнутич.
-Поехали в баню, - предлагает Багор поехать в баню, и они едут в баню.

-Так все, что ли? Пиздец и все? – вопрошает себя Пафнутич, попердывая и намыливая яйца.
Багор пребывает в отрешенности, он молча расчесывает тело под потоками горячего душа.
-Выходит, что и правда – пиздец, - решает Пафнутич и окатывается водой.

А Клавке снится червивая какашка.
Червивая-червивая! Червивей не бывает.
Дресня перловая.
Тоска по бездорожью.

-Поехали до тебя. Отоспимся, - говорит Багор,  и мужики едут к Пафнутичу.
Но по дороге Багор меняет решение:
-Слышь че, Пафнутич. Давай сперва к Клавке в магазин заедем. Узнаем, что к чему.
Но Клавки в магазине нет, тю-тю.
-Не нравится мне это, Пафнутич, - говорит Багор и сердито вглядывается в прохожих.
-Неужто сдала? – оживляется Пафнутич и тут же мертвеет. – Значит, у нее на хате – засада, и у меня - тоже!
-Н-да, - решает Багор, куда бы можно было бы срулить от греха подальше.
-Заебись, - восклицает Багор. – Просто заебись!
-Может Михайлу найдем. А где его найдешь? – чуть не плачет Пафнутич.
-Блядь, надо съебывать! – высказывается Багор.
-Куда?! Куда съебывать-то?! – скулит Пафнутич.
-Да не ной ты как баба! – раздражается Багор. – Надо пока где-то упасть и отлежаться. Пусть прояснится.
-На хуй ты его убил?! – срывается Пафнутич. – Кто тебя просил его убивать?
-Не пизди, - лаконично завершает разговор Багор и сосредоточенно думает:
«Если уже ищут, то съебывать надо немедленно!»
-Надо конкретно выяснить, что происходит. Поехали Кирлюева найдем. Пусть он сходит и узнает, что к чему, - предлагает Багор, и мужики едут к Кирлюеву, потомственному говнотесу по профессии.

А в морг мужика припарковали. Сам умер. Достойно. В больнице. Мужик!

Кирлюев, говнотес по профессии, уходит исследовать ситуацию.
Возвращаясь, говнотес по профессии говорит:
-Михайлу, слышал, в минтовку взяли. Клава хуй знает где. А у тебя, Пафнутич, пусто. Мужики, а что все-таки случилось?
-Да ни хуя не случилось. Отъебись, пипетка, - злобно пресекает Багор Кирлюевский любопытств.
-Михайлу взяли. Заебись, - в полном трансе бормочет Пафнутич, изредка оглядывая Багра. - Заебись.
-Знаешь, как, наверное, дело было? - вслух размышляет Багор. - Михайло нас с утра искал и  к Клавке зашел. Там они и сговорились нас сдать. Вот его сейчас в мусарне и колят, где нас надыбать. Заебись!
-Хули делать теперь, Багор? - спрашивает трясущийся в нервном срыве Пафнутич. – Это ж пиздец! Загремим по черному.

-Мужики, что случилось? – опять спрашивает потомственный говнотес по профессии Кирлюев.
-Поехали куда-нибудь, Пафнутич, - говорит Багор.
-Мужики, можно с вами? – спрашивает говнотес Кирлюев.
-Пошел на хуй, - отвечает Багор.

-На хуя только этот Кирлюев живет? – думает Багор, вглядываясь в прохожих, шастающих вдоль дороги.
Михайло же выходит из трезвяка и улыбкой встречает свежий утро.
-Смотри! Это же Михайло! – радостно кричит Багор Пафнутичу и тычет пальцем в оконное стекло. Пафнутич останавливает машину и, открыв дверцу, орет:
-Михайло! Беги сюда!
Михайло гордым шагом шествует к москвичонку.
-Че, пиздец? – многозначно интересуется Багор у Михайлы.
-Ну не совсем. Хотя и пиздец, - очень точно отвечает Михайло.
-Заебись! – сокрушается Пафнутич.
-А хули теперь? -  философски замечает Михайло.
-Это Клавка сдала? – спрашивает Багор.
-Как это? – уточняет Михайло.
-Ну ты и опездол! – вскипает Багор и тут же добавляет, обращаясь к Пафнутичу:
-Съебывать надо.
-На хуя щас-то съебывать? Все же уже,– недоумевает Михайло.
-Как это все? – пугается Пафнутич.
-Ты о чем? – спрашивает Михайло.
-А ты о чем? – спрашивает Пафнутич.
-Заебись. Поговорили, - иронизирует Багор.

-Вы че, ебнулись? – интересуется Михайло и предлагает выпить:
-Может выпьем? Всю ночь же в трезвяке проторчал.
-Так ты в трезвяке был? – оживляется Багор.
-А где еще-то? – снова недоумевает Михайло.
-Так ты ни хуя не знаешь? – оживает и Пафнутич.
-Что вы какие-то ебнутые сегодня? – искренне изумляется Михайло.
Багор на радостях обнимает Пафнутича и хохочет. Пафнутич тоже лыбится.
Михайло молча наблюдает этот гомосексуальный сцен и качает головой.
-Точно, ебнулись! - подверждает он свой предположений.
-Поехали, я к Клавке зайду, денег займу, - решает Багор, и мужики едут к Клавке.

Михало и Пафнутич ждут Багра в машине, но Багор появляется вместе с Клавой.
-Гуляем, Пафнутич! – орет он. - Михайло,  дуй за водкой, а мы пока  у Пафнутича будем.
-Ни хуя себе мы загнали! – говорит Багор, провожая взглядом Михайлу.
-Ты че, Клава, с нами едешь? – спрашивает Пафнутич.
-Еду! Мне дома одной не по себе после всего этого. Я даже на работу не пошла, - отвечает Клава.
-Ни хуя себе – логика! - хохочет Багор.
Они весело едут к Пафнутичу ради нового опохмелыча..

Кирлюев, говнотес по профессии, дожевывает банановую шкурку и задумчиво бредет вдоль дороги, по которой медленно плывет бронетранспортер. На бронетранспортере стоит блестящий лакированный гроб начинающего политика. Вокруг сидят близкие женщины и близкие мужчины убиенного. Друзья и соратники едут вслед за политиком.
Кирлюев неторопливо жует банановую шкурку и задумчиво улыбается.

Пафнутич на радостях даже приплясывает, расхаживая по своему дому.
-Где этот хуев Михайло? – спрашивает Багор и смотрит в окно. – Неужто съебался с деньгами?
-Щас придет, - успокаивает его Клава.

-Идет! – кричит Багор.
Тут ему в голову приходит очередной великолепный идей.
-Давайте все к окну! – кричит Багор. – Ты, Клавка, вставай посередине жопой к окну, а мы с Пафнутичем вокруг.
-На хуя? – спрашивает Пафнутич.
-Как на хуя? – недоумевает Багор и объясняет:
-Ты доставай из брюк свою залупу, а я достану свою, а ты Клава приспусти плавки и раком вставай.
-Так меня ж не видно будет, - говорит не очень высокий Клава.
-Так ты на стул вставай, - находит выход Багор.

Короче, разрешив все мелкие несостыковки,  друзья вскоре начинают транслировать из окна довольно странную композицию из двух членов и женской попы.
-Что за черт?! – думает Михайло, вглядываясь в окно, и тут же столбенеет:
-Ну ни хуя себе!

Михайле однажды приснилась большая вселенская липкая жопа. Она срала, срала и срала, но просраться никак не могла.
А было Михайле тогда лет двенадцать.
Он еще проснулся утром весь ослизлый, обспусканный, исфуганенный.
-Хуй – вещь сопливая! – посмеивался после этого Михайло, особенно, на баб глядучи.

-Раздевайся, Михайло! –приветствует Михайлу заждавшийся Пафнутич.
-Совсем охуели вы сегодня! – радостно кричит Михайло, предвкушая настроение праздничного кутежа.
-Пафнутич, включай телек, - орет Багор, распечатывая бутылку.
По телевизору показывают четырех поющих мушкетеров. Они скачут по улице и поют:
«Пора пора порадуемся на своем веку
Красавице и кубку, счастливому клинку!»
-Ну давайте! – предлагает Багор распить разгонные граммы.

Выпив достаточное количества спирта, Багор, Михайло, Клава и Пафнутич валятся на кровать и смотрят криминальные новости.
-Кудряво пиздит, - говорит Михайло, с трудом вникая в речь какого-то политикана.
-Представь, ему бы в ебальник из ружьянки впиздячить! Заебись бы ведь было! – фантазирует Пафнутич.
-Всем им там ебальники раскроить надо, чтоб поменьше выебывались! – согласно кивает Багор.
-Представь, Пафнутич в семейниках, босиком в зал заходит с ружьянкой, в сиську пьяный, и палит по сторонам! – добродушно хохочет Михайло.
-Да, Пафнутич – охуительный террорист! – ржет Багор.

-Ну ни хуя себе! Сторожа уксусом напоили! Заебись мужики придумали! – хохочет Багор, обнимая Клаву за жоп.
-Ну ни хуя себе! Попил мужик водовки! – подхватывает Михайло.
-Быстро и надежно. Хули тут думать? Уксус же всего рублей десять стоит! Заебись они сторожа обезвредили. Надо будет также попробовать, - говорит Багор.
-А я бы ему еще штырь в жопу заколотил, - зачем-то добавляет мешком из-за угла пришибленный Пафнутич не совсем по делу.
-Ты, Пафнутич, вечно какую-нибудь хуйню скажешь. Я с тебя хуею. На хуй говорил, спрашивается? – издевается Багор над Пафнутичем.
Пафнутич задумывается и не отвечает.
Багор встает и уходит проссаться в умывальник.

А мент на хату с работы пришлепал, похавал, водки дернул и тут же жабу свою в жопу отметелил, как ему и насоветовали.
А то все течка, да течка!
Попой надо работать, и никаких течек не будет!

-Пафнутич, я у тебя тут в умывальнике зуб нашел! – кричит Багор.
-Мой, что ли? – орет в ответ Пафнутич.
-Заебись! – прикалывается Багор, ссыт в умывальник и напевает:
-Шамбала-Халамбала!
Тыдж. Тыдж. Тыдж.

-Согласись, Михайло, Багор же ебучий цепень? – доверительно ищет поддержки Пафнутич.
-Да, что-то он совсем разухабился. Не понимаю, на хуй так надо?! – соглашается Михайло.
Но в комнату уже входит Багор и говорит:
-Нет, Пафнутич. Ты совсем охуел! Кто больший опездол: кто сам хуйню делает, или кто других хуйню делать заставляет?
-Оба хороши! – отвечает Пафнутич.
-Нет! Если я хочу быть хуевым, то это лучше, чем, если тот, кто хуевей меня, заставляет меня всякую хуню делать! – высказывается Багор.
-Заебись! – восклицает Михайло.
-А ты, Михайло, вообще, иди спи, - убивает Багор мимоходом Михайлу .



-Что вы опять начинаете! – негодует Клава и предлагает вырубить телевизор:
-Вырубите телевизор. Пойдемте лучше выпьем.
Они выключают телевизор, разливают спирт и выпивают, как и положено.

-Ты не опездол, Пафнутич. Ты хуже! Ты собственного сына подставил ради ебанной водки! – заводится за столом Багор.
-Ну ни хуя себе! Сам делов наворотил и меня приплел туда же! – возмущается Пафнутич.
-А че не так, что ли?! – кричит Багор, выпивая новый стакан.
Багор, похоже, уже давно Пафнутича подозревает. От Пафнутича же всего ожидать можно.
А вдруг Пафнутич с Трошкой в сговоре был? На двоих башек заколотили, а потом Пафнутич Трошку и подставил. А может Трошка и совсем не при чем! Кто знает?

-Людское из воздуха сделано, - на автомате повторяет Клава Трошкино выражение и упирается пьяным невыспанным взглядом в стол.
-Из говенного! – вставляет обозленный Пафнутич и уходит в комнату.
-Это ты, Пафнутич, из говеного воздуха сделан, - продолжает наезжать Багор.
-Хули ты до него доебался, Багор? – встревает по привычке Михайло и переводит пьяный огонь на себя.
-А мир – это матрешка! – непонятно о чем надрывается не по хорошему захмелевший Багор:
-Кто-то кого-то ебанул! Ты кого-то ебанул! Тебя кто-то ебанул. Его кто-то ебанул. Вот ведь какая хуйня!
-А кто последнего ебанет? – спрашивает Михайло.
-А он сам себя ебанет! – кричит Багор.
-Ебанутая у тебя какая-то матрешка получается! – спокойно выдерживает натиск Михайло.
Багор не выносит такого занудства.
-Шел бы ты спать, Михайло! – смиряется Багор и разливает спирт по стаканам.
Из комнаты накатывает грохот.

-Он че застрелился? – оживляется Клава и бежит в комнату. За ней каруселит бычий цепень Михайло.
Багор же  допивает стакан и кричит:
-Правильно, не хуй таким жить.
-Кранты телевизору! – объясняется Пафнутич. – За шнур зацепился.
-Ты его хуем, наверное зацепил! – хохочет Багор.
Пафнутич, раскачиваясь, входит на кухню и жалуется:
-Тебе, Багор, смешно, а мне что теперь, в окно, что ли, смотреть?
-А какая тебе разница - в окно или в телевизор? - отвечает Багор и в чем-то он прав.

А в морг угольки какие-то выгрузили. Мертвяки пустоглазые.
Поджарочки чьи-то.

-Пошел на хуй, Багор! – говорит Пафнутич и тем самым нарывается.
Багор хватает вилку и втыкает ею в Пафнутича,  куда-то в область сердца. Пафнутич орет и падает. Багор запрыгивает на Пафнутича и обрабатывает того окровавленной вилкой, решетит старикашку, мутные глаза выкалывает.
-Это все хуйня! Это всегда так! – скандалит Багор в гневном беспамятстве, дебоширит под сливой, на всю бичарню хай устраивает.

Вбегает Михайло и, толком не разобравшись, оглушительно разбивает о шарабан Багра пустую бутылку.
Багор спьяну ли, от удара ли, валится рядом  с Пафнутичем и не шевелится более.

Дождавшись наступления тишины, входит и Клава. Она разглядывает картину происшествия и говорит остолбеневшему Михайле.
-Прикинь, Михайло. Тебя же и посадят. Хотя ты тут не пришей к пизде рукав.
Михайло обреченно кивает. Действительно, на таких как Михайло цепочка обычно и замыкается. А они тут  совсем не при чем! Вот ведь как смешно.
-Какая все-таки жизнь ебанутая! – говорит Михайло и наливает себе спирт.

Тут дверь распахивается и в хату входит Трошка.
-Живехонький! – вскрикивает Клава.
-А то как же?! – лыбится Трошка.
Михайло непонимающе оглядывает вошедшего Трошку и решает налить и ему.
Оценив необычайность происходящего, с пола вскакивает Багор и вперивается в Трошку:
-Так ты ж мертвый был? – говорит Багор.
-Так ты ж, вроде, тоже! – отвечает Михайло за Трошку.
Трошка хохочет и объясняет Багру:
-Раз природа меня один раз уже сделала, то почему бы ей меня и второй раз не сделать? Согласен, Багор?
-Хули там. Логично! – отвечает Багор. – Мы ж не придурки, понимаем!
Клава радостно суетится около стола, нарезая салат.

-А че, батяня-то того? – спрашивает Трошка, указывая на смрадное тело Пафнутича, насаженное на вилку.
-Хуй его знает, - отвечает Багор и кричит:
-Вставай, Пафнутич, тут Трошка второй пришел!
Пафнутич поднимается и говорит:
-Привет Трошка, ты уж нас этого прости, что ли!
-Да хуйня! – легко прощает Трошка и смеется.
Пафнутич на радостях бежит за гармошкой.

-Предлагаю тост! – говорит Багор и торжественно встает, вскакивает, приподымается.
Он откашливается и волнующимся голосом произносит:
-Так уж вышло, что мы Трошку убивали, убивали и убили. А он вот тут перед нами живехонький, розовенький сидит. Это ли не чудо?! Бывает, что вода течет, течет, а никак не утечет. Вот и Трошка такой же.
«О чем это я?» – неожиданно задумывается Багор, и по его спине пробегает холодок, но Багор находит в себе силы закончить тост, словно так и надо:
-С возвращением, Трошка!
-Хуевый тост! – кричит Михайло.
-Сам ты хуевый, - обижается Багор и выпивает.

-И все же, Трошка, как так получилось, что ты снова живешь? – спрашивает Пафнутич, еле отдышавшись после гремучей смеси жесткого пойла.
-А я, батяня, предполагаю, что жизни две. Одна у меня уже кончилась, а сейчас вторая идет. Я словно доживаю то, что в первой жизни не дожил.
-Но ведь так не бывает, - вмешивается Багор.
-Ну так я же есть, - парирует Трошка, и все согласно кивают.

-А я понял, Трошка, - говорит Пафнутич. – Ты на том свете побывал, тебе там не понравилось, и ты оттуда съебался! Так ведь?
-А вполне возможно, - задумывается Трошка.
-Ну и как там, на том свете? – интересуется Клава.
-Наверное, хуево, раз я оттуда съебался, - размышляет Трошка.
-Ни хуя! Тебя просто, опездола, туда не пустили!- хохочет Багор.

-У меня есть версия, - говорит Трошка. – Возможно, это у меня посмертная галлюцинация.  Вдруг смерть – это посмертная галлюцинация?
-Но я же не могу быть твоей, как ты говоришь, галлюцинацией, - говорит Багор.
-Багор, не задирайся, я ж тебя только что убил,– говорит Михайло и хохочет:
-Вот, к примеру, ты сейчас на разу не сматерился, значит ты – не ты!

-Подожди, кто из нас не был убит? - спрашивает Трошка.
Клава перечисляет:
- Вначале ты, Трошка, потом Пафнутич, потом ты, Багор.
-И я что ли? – изумляется чумазый Пафнутич.
-А ты посмотри на себя. Зачем из тебя вилка торчит? - указывает Клава на торчащую из Пафнутича вилку.
Пафнутич смотрит выкорчеванным глазом и удивленно замолкает.

-А тебя тоже убили, Михайло?- спрашивает Багор.
-А меня, по-видимому, давно уже заколбасили. А может вчера в ментовке замочили.
-А ты, Клава? – спрашивает Багор.
-А я, наверное, с собой еще еще в детстве покончила, - предполагает Клава.
-Хуйня какая-то, так не бывает, - заключает Пафнутич.

-Не, мужики, надо просто выяснить, чей это бред, - резонно решает Багор и разливает спирт.
-А как мы это выясним? - поднимает новую проблему Клава.

-Ну, допустим, это мои глюки, - предполагает Трошка. –Почему бы и нет? Может я каких-то колес обдолбался?!  Вот вы мне и мерещитесь.
-А с чего бы это нам тебе мерещиться? – упорствует Багор. – Может это у меня белая горячка началась, и ты мне мерещишься!
-Это может чей угодно загон, так что и ты, Трошка, и ты, Багор, зря не выебывайтесь, - говорит Михайло.
-А может это мы все вместе в Кирлюевских галиках? – предполагает Пафнутич: –Он же потомственный говнотес, вот мы ему и мерещимся!
-Черт его знает! – восклицает Багор, пораженный идеей Пафнутича.

-А может смерти вообще нет? И каждый, кто умирает, уносит с собой весь мир, в котором и продолжает жить? - предполагает Трошка.
-А как тогда те, кто не умер. Они ж и в твоем мире продолжают жить и в своем? – говорит Багор.
-Может быть, - соглашается Трошка.
-Если по-твоему, то я сечас и здесь и еще где-нибудь. Я ж до хера кого поубивал, - иронизирует Багор. – Пафнутич, слышь, представь, что ты еще где-нибудь.
-Ну, - говорит Пафнутич.
-Че ну-то?! Представь, Пафнутич, что тебя до хуя стало. Ты бы сейчас себе хуй отсосал?
-А как это? Я или хуй сосу, или хуй даю. Я же не могу быть и там Пафнутичем и здесь Пафнутичем. Да иди ты на хуй, - возмущается Пафнутич, -  и так уже все мозги через хуй высосал!
-Правильно. В этом-то и парадокс. Видишь какая хуйня с нами случилось!

-А какая разница, что к чему? - вдруг говорит Трошка. –Я же уже говорил, что, когда я есть, тогда я и есть. Клава, покажи титьку.
Клава показывает титьку, и все ее молча разглядывают, плотно задумавшись.

-А может меня для себя нет?! А для вас есть. Вроде привидения. – предполагает Трошка.
-Тоже версия, - кивает Михайло. – Перепили мы, похоже. Неудачный запой.
-И че теперь, всегда так будет? – печально спрашивает Пафнутич.
-Наверное, пока не протрезвеем, - кидает догадку Багор, но сам в нее не верит.

Пафнутичу кажется, что на него села жирная муха. Он ее сгоняет, но никакой мухи не оказывается. Пафнутич успокаивается, но на него опять садится жирная зеленая муха, птица насекомая.

А Михайле кажется, что рядом с Трошкой сидит сам Бог, положив ему руку на плечо, и что-то объясняет, чертежи и схемы показывает.
-Бог! –кричит Михайло и пальцем тычет.
-Сам ты Бог! – гогочет Багор.

Клавке мерещится, что у ней за спиной порхает черная бабочка. Клава оглядывается, но бабочка продолжает порхать за затылком.
-Трошка, посмотри, у меня за спиной ничего не порхает? – просит Клава. А Трошка нагло лыбится и руками размахивает, словно летает.
-Не, серъезно, - подает голос засохший сморчок Пафнутич, - Тут какая-то муха летает. Она меня уже заебала.
-Точно, перепили. Общие глюки пошли, - прорубает Михайлу, которому кажется, что из угла комнаты клоп в сапогах выглядывает и смотрит глаза в глаза, словно гипнотизирует.

-Блядь, Михайло, где ты водку брал?! – орет Клава. – Ты ж нас отравил всех. Она ж пиздец как паленная!

-Это все Кирлюеву кажется! – говорит Багор, которому очень понравилась мысль Пафнутича.

А Кирлюев, потомственный говнотес по профессии, в подвале сидит, сопель жует и в стенку зырит.

-А я вообще себя не ощущаю! – орет Трошка.

-Давай нашу! – кричит Багор.  Пафнутич жмет на клавиши гармошки и поет:
-И платье с плеч летит само,
А на плече горит клеймо.
Палач-то был остряк и вот,
Там лилия цветет.
Там лилия цветет.
Цве-етет!
Михайло с Клавкой пускаются в небывалый пляс, и вся компания дружно подхватывает:
-Есть в графском парке черный пруд.
Там лилии цветут.
Тат лилии цветут.
Цве-етут!!!

-Клав, покажи им Кукуру-Мукуру! – просит Трошка, вмазывая героином Багра.
Клавка раздевается догола и кажет на полу Кукуру-Мукуру.
Все хохочут.
А Клавка ползет на карачках к Трошке.
Багор слегка отъезжает по орбите и что-то маловразумительно мычит.
Пафнутич начинает снова шпарить на гармошке, а Михайло смачно расплясывает перед голой Клавкой, страстно целующей Трошкины яйца.
Лихой ныне праздник!

Вдруг Клавке представляется, что весь огроменный наш мир грохнул как электролампыч и разбился на мелкие осколки. Весь, напрочь.
Лежит битой грудой, сам собою по макушку заваленный, ни вздохнуть, ни продохнуть.

А в морг завезли новых жмуриков. Зачуханных, опаршивленных, исколотых,  отравленных, сдохших, крякнувших, околевших.
Свято место пусто не бывает.
Не оскудеет морг, пока люди живы.

А Клавке все представляется и представляется, что весь огроменный наш мир
лежит битой грудой, сам собою по макушку заваленный, ни вздохнуть, ни продохнуть.

В хате за столом сидит Шкарин и  записывает то, что говорит ему втыкающий Багор.
-А я ему : « Какого хуя вы меня тут за дурака держите!», - повествует Багор свой странный историй.
-А я, прикинь, под кроватью хуею просто. Думаю: «Щас Багор меня и пришьет!» Полный пиздец! – кричит матершинник Трошка.
-Не, ты запиши лучше, как я Трошке в жопу кричала: «Эй Трошка отдай говешки!» – хохочет Клава.
-Один хуй, нас уже нету! –орет Михайло.
А сам все пляшет и пляшет под похабные музоны Пафнутича, из которого до сих пор торчит гнутая вилка.
Лихой ныне празник, лихой!


Эпилога.

Что-то бежит с человечею мордой. Хоп, приседает. А еще и выглядывает.
-Хэй, подвал мозги не парит? – кричат такие же и пальцами тыкаются.
-Себя не отморозьте! Прекратите чуханиться! – тихо испрашивает забвенья человечье мордатое.

-А мне в аккурат лишь бы жахнуть слегка, да ушибить тебя по ушам, - хайлает из горла отродье бесстыжее. И в раз в сарайку подвальную прыг.  А оттуда уже с совковой лопатой обратно прыг и в шлак зарывается.
-Отдайте ему туда залезть, чтоб он рожей там пошерудил! – прыгают людатые и огромными ртами гогочут.

-А нашел! – из шлака орет подобие божие и в ладони отхлопывает. – А нашел ведь!
-А нашел, что ли? – вопят люды и аж тоже мордами в шлак упираются. –А нашел тама что?
-А как мне этого отвечать? – успрашивается он, тряся за плечи разумных сородичей.
-А мы что ли знаем, что ты тама нашел вдруг тама? – крутят во все стороны глазьями нескромными двуногие.
-Так ведь я же вас обманул, чтобы акусить! – радостно сообщает человечищ, прыг на сородича, да и в ногу ему зубищем вгрызается.
-Икру больно ведь! – ревет укушенный и отпинывается от собрата вонючего.
-А че больно-то? – спрашивают остальные людасты, столпившись вокруг, и рассматривают, как зубастые челюсти кровавую ногу обкусывают.

-А вы друг друга кусите, сами узнаете! – обливаясь слезами орет объедаемый.
И одни бывшие животные давай пробовать кусать других бывших животных. А ведь тем же больно! Те в ответ тоже давай челюстями работать.
А кто за волосы чью-нибудь морду подтянет, так и за нос акусит. А это ж еще болезненнее!

-Че ж вы как ненормальные, давайте по очереди кусаться будем! – вопит одна из людятин.
-А надоело кусаться! Морда пить просит! – орет хитрый головастый людак и выскакивает из подвала на улицу.
-Ну че ж он убег-то, тварь груженная! – сокрушаются людовитые плоти. Им обидно до жутиков. Им же больно, а он утек. Они аж кусаться перестают и в расстройстве прыжками разбегаются по подвалам, да по улицам. И ревут в одиночестве.

А сверху вертолеты летают. Людаков отстреливают.
-Прячься, братва! – орут людасты и по подавалам разбегаются, как тараканы на свету.

-Ну че, на сколько настреляли? – спрашивает молодой пулеметчик.
-Всего баксов на сто, - с досадой отвечает его коллега, напряженно подсчитывая количество трупаков.
-Надо снижаться, пока они трупы на захавали! – орет пулеметчик. – Ушей одиннадцать, думаю, настрижем!

Наконец, вертолет исчезает.
-А вон же бабье шурует! – истошно вопит мужланистая особь и припадочно отплясывает. А другие сгрудились, хорохорятся, пасти поотворяли и дышат усердно, на баб пялясь.
-Привет, мужики! – орет бабье мясо и тоже в плясовую пускается, грудьями хлопая.

Жарко хрюкая, сцепившиеся комки торчат мужичьими и бабищенскими оконечностями и искувыркиваются по земле.
А в по парах морда по морде собою возюкает, слюнявясь и фыркая.
В разгоряченных подвальных каналах бабчатой плоти мужичьи твердокаменные крепыши в судорогах исторгаются-изливаются жгучими живчиками.

И хлюпает все, стекая в холодеющую жижу и бородатую дремоту.
И лишь некоторые пропащие с голоду друг дружкой немного питаются, но и у них вскоре все хлюпает, стекая в холодеющую жижу и бородатую дремоту.






Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

VK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Министерство культуры Свердловской области
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.
top-banner
Решаем вместе
Не убран мусор, яма на дороге, не горит фонарь? Столкнулись с проблемой — сообщите о ней!