2004 №9

* * *

Прощусь, и — оглянусь, и не узнаю взгляда.

О, вовсе не моей спине глядят вослед

глаза твои. И дня свирепая громада

вся рухнет на меня...

Но что я ждал в ответ

на праздные слова, в которых заблужденья

порхали, торопясь испить весну до дна?

Я торопил часы, искал прикосновенья,

не закрывая глаз, я звал тебя из сна.

Ни благ не обещал, ни счастья, ни опоры

руке твоей, душе. Я шел по облакам

и не заметил миг, когда любви укоры

затихли и очаг погас. И вот обвал

затеял вслед спине пристрелку камнепада.

Ах, до него ли мне! Вприпрыжку жизнь бежит,

и лишь неясный страх под ложечкой щемит:

проснусь, и оглянусь, и — не узнаю взгляда.

* * *

Как говорится, радости на век

не получилось: ты — своей дорогой,

а я — своей. Судьбы беззвучный снег

заносит прежний путь, плывёт отлого

в назначенные розно нам года.

Бело и тихо. Чей-то свет домашний

возник уютно, словно наш вчерашний

согласный мир. Прорезалась звезда.

Боль замерла на выдохе. Письмо

сжигаю. Чёрный лист скользнул к обрыву

карьера, и, как прошлое само,

в падении распался, душу живу

спасая от словес. Молчу, корю

жизнь, прожитую по календарю.

Письмо! Печальный смысл твоих помарок,

судьба, в огне прознавшая зарю...

И если ты — единственный подарок,

и за него я жизнь благодарю.

* * *

Смолкнет осень, растает зима,

синий март голубым разольётся,

странной девочкой-канатоходцем,

озаряя ночные дома,

замаячит любви светлячок,

в грудь ворвётся сквозняк очищенья,

и наивного счастья сверчок

запоёт и подарит прощенье

чёрствой памяти, жилам глухим,

жизни, прожитой вскользь и напрасно...

О, как радостно, глупо, прекрасно

веет ласковым, давним, родным,

придорожным, расцветшим в пыли!..

Значит, стоит, и можно, и нужно

прянуть в небо.

Но краем земли

скоро снова устало, натужно

жизнь протянется серой, пустой

далью, молча под мышки подхватит,

и за вольные мысли окатит

щедрой горстью

листвы золотой.

* * *

О нашей участи галерной

кому поведаем? Весне

забвенной?! Давней непомерной

любви к неведомой стране,

что оставалась за морями,

но в каждой виделась волне,

а сны гремели якорями?!

Так и осталось всё во сне:

и воля волн, и ветра бденье,

и паруса над головой...

Очередное поколенье

полунемой, полуживой

судьбы, споткнулись мы на малом:

не суждено нам было быть

мечты свободным матерьялом.

Нам справку выдали — служить

вождю и кормчему — утробе.

И вот мы в трюме тянем срок,

и самомненью в серой робе

даём зарок, зубрим урок,

пока в усталости безмерной

о грудь не разобьём весло,

по нашей участи галерной

вздохнув: — Ну, вот и пронесло...

* * *

Тяжело оседает паром,

отдаёт понемногу швартовы.

Отошли от Тамани. Идём

к берегам золотым и лиловым.

Веет солью и зноем закат.

Сто холмов поднимает Таврида.

Там века облаками стоят,

словно их обагрила коррида

замеревших над морем лучей.

Блики пляшут на керченских сходнях.

Это надо запомнить! — сегодня

в первый раз я ступаю по ней —

по дороге в иную страну,

где поют корабельные склянки

Грина и, опускаясь ко дну,

замирают былого останки.

Керчь бессмертная! Брызжет огнём

Митридат. Над боспорской столицей

солнце вечности — Вега — струится.

В путь обратный уходит паром.

Один вечер

М.Н.

Морозный сизый вечер. У почтамта

клубится свет. По лестнице ко мне

спускается закутанная в иней...

Кофейной шубы осторожный пух


несёт её по воздуху. Улыбка

чуть близоруко и настороженно

высвечивает перед ней дорогу.

Решившись вдруг, рука из рукава


навстречу мне скользит... Глаза дымятся

янтарной хитрецой. — Я знаю всех,

кто в Коктебеле ... пьянствовал...

Сразила,

ударила бравадой. Словно так


поэт заводит речь. И где! О, боже!

Здесь, на Урале, где скрипит мороз,

и двери всех гостиниц так чугунны,

так недоступны. Впрочем, будем жить.


— И я, признаться, ведал — отвечаю...

Тут ей на помощь некий бородач,

клубясь, как дым, явился. Закрутилась

пластинка встречи. Добрый дух вина


зажёг в крови слова, разъял затворы,

вдохнул нам в души наших душ остатки.

Куда-то шли мы долго. Падал снег,

и фонари, как свечи, замирали.

Из-под колёс машин степенный шепот

струился густо...

— Вот мы и пришли!..

Подъезд был полон тьмою вертикальной,

лишь далеко вверху разъятый свет


маячил, как метель на гребне крыши.

Дверь отворилась, жизни суета

нас обступила и втолкнула в русло

привычных жестов, возгласов, кивков.

Я думал, что давно умчался поезд,

и пуст перрон. Казалось, никогда

не шевельнутся старые подмостки.

Ан нет. Судьба щедра. Дым сигарет


из прошлых лет уже входил в жилище.

Слова, вино, стихи, Поль Мориа,

какая-то таинственная бронза,

какой-то свет китайский из щелей.

И хитреца янтарная, и снежный

тоскующий дымок старинной шали...

И так тепло душе, и так уютно

в разноголосом братстве, в тесноте


такой знакомой, что ещё немного,

и вспомнишь всех, чьи имена вот здесь,

в тенётах трещин, прорастают стоном:

“И это можно всё забыть опять?!”.

Вот, хрустнув мышцей сердца, появились

Её стихи. И потянуло мгой,

полынной гарью ночи, Мухолаткой,

Кастрополем, провалом в пустоту,


свободой жизни юной, тьмой прощаний.

Привет, слова и соль, беда и сон,

и одиночества, и свет маячный,

дымящийся на гребнях чёрных волн!

— Я всякий грех прощу!..

И глохнут уши.

О, не прощай нам серого забвенья!

И вот мне уходить. И стрелка света,

скользнув во двор, мне показала путь


в пустынный город, в омут звёздной ночи,

где снег, как память, на ветвях повис.

И в целом мире — ни единой тени.

И все пути равны, и все — светлы.

Прощай, окно! Прощай, осколок неба,

витающий без адреса... А снег

так звёздно чист, что грех ступить. Бог видит,

не шелохнусь. Шепчу: — Гори, окно!