2005 №7

***

Похоже, и я той страны плоть от плоти...

Летит на восток золотой самолетик.

Да горы, прошитые бархатной нитью,

Да в рамке лицо, что пытаюсь забыть я.

***

В саду, где ландыши и розы,

Лаванда и чертополох,

Ко мне являлся юный бог,

Я сны не отличал от прозы.


Я веки размыкал с трудом,

Мне снились арки и мосты.

И лик Эрато над прудом

Твои напоминал черты.

Гадание

Я совместил несовместимое…

Покрылись рябью зеркала,

И ты, ушедшая любимая,

Вдруг появилась, подошла.


Но не разъялось одиночество,

В котором дальше надо жить.

И вспомнилось твое пророчество:

“Тебе меня не разлюбить!”

***

…А помнятся лишь птичий свист

Над мглистым озером,

У дома,

Где нам не жить,

Да мертвый лист,

Судьбой злопамятной влекомый.

Другое небо

Над лощиной раскинулось небо ночное,

Горы, как великаны, скрестили мечи.

Что же вдруг приключилось, что сталось со мною? –

В равнодушные выси кричи — не кричи.


Если всё вспоминать — слишком много отметин,

Слишком многих обидел, пускай не со зла.

…Что за небо, где Сириус малозаметен,

А Большая Медведица в щель заползла?!

В баре

Твои глаза… Балдею и балдею.

Из Индии? Приехали, ба-бах!

Ты что же мне повесилась на шею? –

Я нищ и пьян — ведь это полный крах.


Пятнадцать лет? Но это же ужасно –

Я идиот из мглистой стороны.

К чему мне эти поздние соблазны…

Ах так?! Тебе и деньги не нужны?

Рассвет

Сидели двое у причала,

Беседовали по уму.

И костерок их одичалый

Отпугивал ночную тьму.


Господь откинул звездный полог,

И хлынул свет со всех сторон.

И бомж с кликухой Орнитолог

Сварил без соли двух ворон.

***

Один прорвался к свету — завидная судьба.

Другой в потёмках бродит, где вечная борьба.

Но, накопив чего-то в душе, на склоне лет

Засветится гнилушкой

На медную полушку.

А кто там утверждает, что свет ее — не свет?

***

Играю, как могу, Тартюфа,

Землицу чуждую топчу.

Гляди-ка, светят окна пуфа.

Я вижу, знаю, не хочу.


И я ретируюсь бесславно.

Но замирает шаг: о Боже,

Вон та, что на щите рекламном, —

Так на любовь мою похожа!

Сон

Я шел вдоль рыжего бурьяна,

И пылью истекал большак.

И солнце широко и пьяно

Давило с неба так и сяк.


Потом спустился я в долину,

Где остро пахла сныть-трава.

И солнце пялилось мне в спину,

И закружилась голова.


И всё, что помнилось когда-то,

Мелькнуло бездны на краю.

В лучах рассвета и заката

Бледней, увидев жизнь свою.


Лопатки изнутри ломало

И в позвоночной жгло оси.

Но боли было мало, мало,

И крылья — нет, не проросли.

***

В этой цепкой любви, бесполезной, тягучей,

Что меня удушает, как тать, на заре,

Я последний, ничейный, всего лишь “для кучи”.

Но останусь я в ней — муравьем в янтаре.

***

Памяти С.Ш.

Ты опять бухой, Серёжа!

Пьешь “Дэлляр”, портвейн восточный.

Жизнь прожить, ты знаешь точно,

Предпочтительнее лежа.


Хочешь неба? Бог с тобой!

Ночь припрётся с пьяной рожей,

Запрокинешься, и что же? –

Дом торчит над головой,

Тошнотворно типовой.

***

В том городе семидесятых,

Где нету летнего сезона,

В угрюмых ватниках ребята

Долбают мёрзлые газоны.


Стоит веселая эпоха:

На лацканах алмазы блещут,

Рупь двадцать стоит водки “стоха”,

И люди честно рукоплещут.


Но тут — метель, огни разводят,

Скрежещет ковш, во тьму скользя.

И все идут — и все проходят

Там, где протиснуться нельзя.

***

Вот и лопнуло веселье.

С двадцать пятого трамвая,

С дня рожденья, новоселья

Шли, плакаты обрывая

С гордым именем “строитель”.

Шли и летом, и зимой.

Угодили в вытрезвитель,

Не попасть теперь домой.

За окном метель и вьюга.

Здравствуй, шариков-сержант!

Не прожить нам друг без друга,

Хоть я нынче эмигрант.

Это было, было, было,

Ручку памяти крутило.

Повторится ли опять?..

— Кто спросил, едрёна мать?!

***

Снег налип на белый свет,

Город занесён до шпилей.

Мы за что под утро пили?

Жаль, что водки больше нет.

Мы бы выпили за этот

Белый свет, а не за тот...

Белый-белый, ошизелый,

Где до слёз, до беспредела

Мы торчим который год.

Вот оно, родное тело:

На худых окорочках,

В синих блюдечках-очках.