2010 №10

***

Земля показывает плечи

из-под заснеженной земли

и часть травы, тепла и речи,

где ночью ангелы прошли.

И воздух жаждет новой ноты

и сыплет солью Божьих слёз

на деревянные высоты

освободившихся берёз.

***

Всё меньше белого. Все больше голубого.

Когда кричишь без крика в провода

и сводит челюсти железная беда —

полурыданий ржавая подкова.

Невыносимо. Лучше в лес. Туда,

где воздух горек без любви и дыма.

В берёзах белая моя беда

неуследима.

Стоять стволом к стволу в полубреду

и чувствовать, как небо давит в темя...



И проплывают лебеди как время

в зоологическом аду.

***

Е.

Где-то глаза кочуют,

думаю, в вышине.

Ангелы в нас ночуют,

прямо в хорошем сне.



Спи, говорю, родная,

очи закрой — и спи,

медленно поднимая

солнце в чужой степи.

***

Температура ли

выходит из нуля,

но пригоршню земли

на снег кладёт земля —

оттуда, изнутри,

где мать слепого дня

берет в поводыри

ослепшего меня.

***

Снег переходит в уголь,

его задвигают в угол —

к заборам и в тень от пугал.



Дальше вода. Пробел...



Вечность крылом — задел,

сердцем насквозь простукал...

Смертью переболел.

***

Птицы не прилетели.

Вот уже две недели,

выпушив вербой пруд,

ангелы смены ждут...

***

Камень с разбитым теменем

долго исходит временем,

тратит себя в песок —

это его висок —

тень моего виска,

мне не хватает вдоха.



Это моя башка

в кепке из моха.

***

Взгляд мой пробьёт листву.

Плющась о синеву

вечности, в этот раз

он не вернется в глаз.



Это перед концом

света. Волной отказа

вырви мой глаз из глаза

вместе с твоим лицом.

***

Ты в окошко вылетаешь —

и сидишь как истукан.

Долго время выливаешь

из чекушечки в стакан.



Ах, мели себе, емеля,

и смотри, как в голый пруд

злые ангелы с похмелья

голубую вечность льют.

***

Тепло. Прикроешь поддувало,

толкнешь заслоночку до дна.

Мне руки ночь поцеловала —

у сажи твёрдая слюна.



Окно прикроешь как попало,

чтоб небо там настороже

мою живую боль держало —

невыносимую — в душе.

***

Четвёртый день лицом к стене —

к чужой больничной белизне,

к невероятной прямизне

очей, взыскующих извне

всего, что светится во мне...

***

Где снежный порох не просох,

зарывшись в ели, плачет Бог.

Ох, оттепель. Переполох

глухого холода. Подвох

небес, явившихся врасплох.

Где лось от голода не сдох.

Стоит и плачет в мокрый мох.

***

Что со мною?

Слово короче слога.

Кровь длиною

от зверя до бога.



Что-то с горлом.

Или опять с душою.

В поле голом

что-то идет большое.



Бог? Едва ли.

Это мороз по коже.

Вон — перезимовали

на краю пустоты галоши.



Чьи? Не расскажешь сразу

ласточке изумлённой,

вырывая из горла фразу

вместе с травой зелёной.

***

Бог иногда ночует в яблоке. Червячком.

Этого не увидишь серым сухим зрачком.

Только зелёным, сладким, синим и золотым,

чтобы в живую мякоть взял его горький дым —

и поносил по ветру, в дырах и в облаках,

где, обнимая яблоко, ангелы скажут: “Ах!”

Где ты ещё летаешь мальчиком в полусне,

слыша, как чьё-то сердце дятлом стучит в сосне.

***

Его возносит выдохом земля,

и он летит скворцом над бездорожьем,

но успевает вляпаться в шмеля

и попугать округу боем божьим.

И снова возвращается в скворца,

скрипит и плачет речью околичной,

и слышит, как в скворечниках сердца

уже стучат под скорлупой яичной.



Потом он снова Бог. В очах одни

сомнения. Он весь мороз по коже...



И опускает голые ступни

на перезимовавшие галоши.

***

Душа без боли и беды,

скрывая главную разлуку,

не может вспомнить путь воды —

по кругу, Господи, по кругу.



Когда рыдает дождь, и снег

сюда заходит ниоткуда.

Не дождь, не снег, не человек,

а просто Бог, узнавший чудо.

***

Имя моё у меня отняла.

Вымыла бабьи свои зеркала:

чисто, просторно и пусто —

воздух натянут до хруста.

Зверем хожу безымянным окрест,

мучаю кровь переменою мест

воя, молчанья и воя,

небо глотаю кривое —

эту веревку: вползет высота

в горло из полного мрака —

и не сказать мне: была у хвоста,

помнишь, живая собака...

***

Стоишь уже без шапки,

по свечке в каждой лапке,

сестра моя, сосна,

янтарная слюна.

И день голубоглазый

живицу пьёт с лица

и бесконечной фразой

расплачивается...

***

Где очень больно, там светло,

а здесь темно и небывало.

Я спал и думал: всё прошло,

а оказалось — всё пропало.



Удушье снов, удушье слёз —

до немоты и полной муки

произносить большой мороз

и в нем клубящиеся звуки.



У этой музыки твои

зрачки сиреневые... Боже,

и ледяные соловьи

без оперения и кожи...

***

1.

Високосное лунное темя

ловит редкой волной водоём.

Всё кончается. Всё. Только время

остаётся на месте своём.

Как тяжёлый туман по утрам.

Как листвы перемокшая стая.

Как живая пчела между рам —

очи чёрные и золотая...

2.

Всё, что воздух услышал от птицы,

он расскажет тебе и траве

перед тем, как опять раствориться

в невозможной своей синеве.



Здравствуй, воздух. Я небу послушный,

но тяжелый, чтоб было трудней

отделять от лазури воздушной

шум неведомой речи твоей.