top-right

2010 №9

Сергей Борисов

Сергей Борисов – окончил философскиий факультет Уральского госуниверситета. Доктор культурологии, профессор Шадринского государственного педагогического института, председатель Шадринского общества краеведов. Составитель и редактор более пятидесяти краеведческих альманахов, сборников, монографий, в том числе “Энциклопедического словаря русского детства” (2008) и “Шадринской энциклопедии” (2010).

Уральские палимпсесты

Стихи

* * *

На крышах шадринских лежит столетий снег,

На лицах шадринцев – печать вселенской скуки.

Так продолжается уже четвёртый век

По точным данным краеведческой науки.



Здесь летом весело – паши, пляши и сей,

Зато декабрьский сплин здесь тянется полгода...

У знаменитых прежде шадринских гусей

За триста долгих лет утратилась порода.



Народ спивается, поэты пишут чушь,

Тысячелетье головешкой догорает.

Всё устремляется в Саратов, к тётке, в глушь,

И духовой оркестр на паперти играет.

* * *

От снеди ломятся прилавки,

Платок с деньгами на булавке.



У офицера резвый шкет

Стреляет пару сигарет.



Мужик играет на трёхрядке,

Вокруг стоят акселератки.



В руках у первой – бутерброд,

Вторая – шанежку жуёт.



А третья, изогнувшись сладко,

Подругу чешет под лопаткой.



У пятой – нет важней забот,

Чем лезть к четвёртой пальцем в рот.



Шестая крутит дивный веер

(Стиль – нидерландский бидермейер).



Седьмая на виду у всех

Восьмую щиплет. Звонкий смех.



И, бросив мужичка с трёхрядкой,

Все прочь бегут. Сверкают пятки,



Сверкает попок барельеф

И лепота девичьих плев.



Трясутся крохотные матки –

Бегут домой акселератки...

* * *

Всё начинается с губ, шепчущих: “Подойди”.

Всё продолжают плечи, ждущие прикосновенья,

И неприятные спазмы в области левой груди.

Всё завершают горькие поиски повторенья.



Всё начинается с возгласа: “Только не при гостях!”

Всё продолжают пальцы, рвущие ворот блузки,

И шерстяная юбка, сброшенная второпях...

Всё завершает просьба: “Снова, и по-французски”.



Всё возникает ночью – солнце, желанье, мысль.

Всё умирает утром: страх, любопытство, жалость.

Я оставляю тело, я погружаюсь в высь.

Я покидаю жизнь, в вечности продолжаясь...

* * *

От сна восстав, голодный пудель

Забросил лапы на буфет:

Там трепетал забытый студень,

Валялась горсточка конфет.



Хозяйки нет – лежит в роддоме,

Хозяин пьёт четвертый день,

А сын усердно экономит

На сигареты и коктейль.



Голодный пудель красть не станет, –

Он горд, собачий дворянин,

Он, бездыханный, в Лету канет –

Воспой в стихах его, акын!

* * *

Полз паучок по облику поэта.

Поэта где-то раздражало это.



Но он не бил себя по сытой морде,

А продолжал играть на клавикорде.



Он думал о загадочном Сальери

И о своей стремительной карьере...



О том, как он красив и в фас, и в профиль,

Как вкусен со сметаною картофель...



Опутанный тончайшей паутиной,

Играл поэт в раздумье марш старинный.

* * *

Ты умер, скончался, не выжил, усоп, отошёл,

Не выдержав тяжести миссии мудрого старца.

Светились глаза твои отблеском горного кварца,

Тебя величали любовно: “Наш горный козёл”.



Нередко твой лик украшал благородный синяк.

Хватить ты, бывало, не прочь был креплёного лишку.

Ты всюду носился с объёмным портфелем под мышкой, –

Ты был наш учитель, главарь, предводитель, вожак.



Ты был бесконечно возвышенней тысяч людей,

Ты был образцом исполненья гражданского долга.

Мы будем тебя вспоминать регулярно и долго

И сладко рыдать над роскошной могилой твоей...

* * *

Он смотрит угрюмо на карту столицы:

Вот здесь он с Оксаной гулял бледнолицей,

А здесь – с краснокожею Жанной гулял

И в смуглые плечи её целовал.



Он смотрит угрюмо, он смотрит устало:

В столице судьба его всласть потрепала.

Он вечно небрит, постоянно простужен

И местным красавицам на хрен не нужен.



Непонятый Фауст, подстреленный кречет:

В Москве ль тебе лучше? В Москве ль тебе легче?

И в запертой клетке чирикает чижик...

Ты умер в Москве, ты родишься в Париже!

* * *

Листвою сыплет старый сквер,

Где скверных много трав и вер,

Где вереск северный средь трав,

Где верткий ветер средь дубрав...



Оставь в потасканном таксо

Демимондентские ухватки –

Здесь не дацан – впадать в самадхи,

Вращая кармы колесо.



Фианкеттированный слон

Опять уйдёт бродить спросонок,

И будет непривычно тонок

Его утробный баритон.

Поэма-диптих

1. В общежитии

Я присяду на край, ты подвинешься. Слушай меня.

Я хочу быть с тобой (сладкий творог, печенье, какао),

Твоё место у стенки (подушка, крахмал, простыня,

Тёплый душ, кимоно). Вот и всё – только этого мало.



Три минуты прошло, и уплыл изнурительный час,

За стеной недовольно соседка кроватью скрипела,

И нахальная кошка порядком уже обалдела,

Ни на миг не сводя с нас блудливо-понятливых глаз.



Общежитье – гостиница, стук в незакрытую дверь, –

Снова вор из Багдада, опять сторожа и собаки, –

Итифалл, Голиаф, Белый гриб, Ослептельный кхмер,

Козерог, Козлотур, Казанова, казак, казинаки.



Капля крови (крахмал, простыня). Не хотела, прости.

Мне моделька французская ногу весь день натирала,

И мозоль сорвалась. Пустяки. Я совсем не кричала.

Ничего не забыла, спасибо. Мне надо идти.

2. На квартире

Это длилось четвёртый, восьмой иль двенадцатый час

Так тягуче и долго, что я уже спать расхотела.

А хозяйка за стенкой всё время со свистом храпела,

Демонстрируя этим, что вовсе не слушает нас.



Левый локоть затёк, я устала икать и зевать,

Скоро встанет хозяйка, а я ещё печь не топила.

Как ему не наскучит? Как есть молодая горилла –

Поскакать, да пожрать, да с утра на работу бежать.



Зачеркнуть бы всю жизнь да со вторника снова начать?!..

А любимый как мобиль-перпетум урчит и рыдает.

Почему ж ему это (не надо!!!) не надоедает?

Это нужно обдумать, а после – в дневник записать.



А бесстыдная ночь полыхала рассветной зарёй,

Маслянистая жидкость дырявым текла самоваром,

И невыжатый воздух подкожным дышал перегаром,

И, как кукла на ниточках, бился постельный герой!

* * *

Ноттингемская ересь страшней манихейского бреда,

Невоздрёманный зрак снисходителен, кроток и горд, –

Для него недеянье – скреплённое вечностью кредо,

Где хтонический выдох звучит как державный аккорд.

* * *

Хрустящий королевский винегрет,

Политый терпким кремом свекловичным,

Открыл собой прозрачный менуэт

Изящных мыслей, слышанных вторично.



Не Лосев и усталый Пастернак

Кружились танцем в зареве хрустальном, –

То Веспер с Артемидой натощак

Соединялись в пляске постнатальной.



Очков моих изогнутая рябь

То бешено сияла, истребляя

Вечернюю редеющую хлябь,

То вдохновляла к тексту, как Даная.



Летучий эйдос, зрачный Кантемир,

Убогий паужин на стёсанной кринице,

Там, где упал и бился командир,

Сбежавший от условностей больницы.



Лукавый блеск прилипчивой скамьи

Терзает студиоза злую память –

Не так уж прост пергамент молоньи,

Не так уж сладка сводчатая камедь!

* * *

Пьяные роботы мечутся в поле,

Бьют лошадей и терзают овёс,

Вянут цветы, и гниют семядоли,

Красным цыпленком пылает колхоз.



Звери и роботы в огненной пляске,

Травы на небо взлетают золой,

День исчезает в неистовой тряске,

Вечер рождается, мокрый и злой.

* * *

Поцелуй – серебро, расставание – золото,

На запястье – браслет из стекла.

Ты не помнишь добра, недоверьем исколота,

Усмехнулась, забыла, ушла.



Холодна, некрасива, умна, обаятельна,

Длиннонога, бестактна, больна.

Твой любимый падеж не родительный – дательный.

Белладонна, чифир, белена.



Стенка ампулы нервным движеньем проколота,

На запястье – порез от стекла.

Поцелуй – серебро, одиночество – золото,

Трепет пульса, дрожь пальцев, игла...

* * *

Колбаса копчёная, молоко, картошечка,

Что ты хочешь, милая, только прикажи!

Я устрою паужин, посидим немножечко, –

Творог со сметанкою, хлебушек из ржи.



А как выйдем во поле да затянем песенку –

То-то будет радости в душах поселян!

Кто-то в умилении истово закрестится,

Кто-то разрыдается, от восторга пьян.



Ночь наступит тёмная, ночь наступит жгучая,

Не гляди в глаза мои, дево, не гляди!

И, себя не мучая, и меня не мучая,

В спаленку косящату тайно проводи.



Утром встанешь хмурая, злая, обречённая,

Не печалься, милая, завтракать садись!

Ешь редиску свежую, колбасу копчёную,

Позабудь о прожитом, сыто улыбнись.

* * *

Янтарная, как древняя смола,

Ты предо мной в истерике каталась,

Во мне твоя невинность отражалась,

Как в зеркале ружейного ствола.



Гормонами налитая девица,

Не знавшая замужества вдова, –

Ты жаждала с девичеством проститься,

Как жаждет быть подкошенной трава.



Но так уж всё нелепо получилось, –

Пока ты стойко честь свою блюла, –

Твоя невинность плесенью покрылась

И ржавчиною гордость поросла.



О, как же ты пленительна была,

Когда мне неумело отдавалась,

Твоя невинность хрупко преломлялась,

Как ваза из богемского стекла...

* * *

Подниму тебя на руки, ты ведь легче, чем пёрышко,

Ты прошепчешь, стыдясь: “Я боюсь”.

Поцелуем коснусь побледневшего горлышка

И смущённо тебе улыбнусь.



Прогрохочет гроза, словно Первая Конная,

Тьма падёт, и петух прокричит, –

Ты прижмешься ко мне, моя девочка сонная,

И Снегуркой растаешь в ночи.

* * *

Шуршит сушёный папоротник мозга,

И, пальцами тянучку теребя,

Я прохожу безропотно, беззвёздно, –

Сметая пыль с дорожных кулебяк.



Морским муссоном пенятся пассаты,

Хрустит толчёный порох ивняка, –

Я прохожу расхристанный, усатый,

Взирая на прохожих свысока.



И вновь кишит завшивленный дендрарий

Усами зайцев, бабочек и гнид. –

Шагает вдаль российский пролетарий,

Не замечая пенья аонид!



Поделиться:

Журнал "Урал" в социальных сетях:

LJ
VK
MK
logo-bottom
Государственное бюджетное учреждение культуры "Редакция журнала "Урал".
Учредитель – Правительство Свердловской области.
Свидетельство о регистрации №225 выдано Министерством печати и массовой информации РСФСР 17 октября 1990 г.

Журнал издаётся с января 1958 года.

Перепечатка любых материалов возможна только с согласия редакции. Ссылка на "Урал" обязательна.
В случае размещения материалов в Интернет ссылка должна быть активной.