2010 №9

Фонтанго

Водевиль, водяное букетство, фонтан – отщепенец!

Саблезубый гранит, в глубине леденцовых коленец,

замирает, искрясь, и целует фарфоровый краник –

так танцует фонтан, так пластмассовый тонет “Титаник”!

Так, в размеренный такт, убежав с головы кашалота,

окунается женская ножка, в серебряных родинках пота:

и еще, и еще, и на счет поднялась над тобою!

Так отточен зрачок и нацелен гарпун китобоя.

Под давленьем воды, соблюдая диаметр жизни,

возникают свобода пространства и верность Отчизне,

и минутная слабость – остаться, в себя оглянуться,

“но”, почуяв поводья, вернуться, вернуться, вернуться! –

в проржавевшую сталь, в черноземную похоть судьбы

и в пропахшие хлоркой негритянские губы трубы...

* * *

Разбавленный, по-гречески, вином –

ночует дождь в бидоне жестяном,

Стравинский, свежескошенный – смеется,

горят плоты, смердит резиной – плоть,

но, как и прежде, верит в нас Господь,

и любит нас, и в руки не дается.



Писать стихи о перемене поз,

когда у счастья – триппер и склероз:

и чье оно? И для чего? Не помнит.

Все холоднее осень, все больней:

от суффиксов до кончиков корней,

и тянет винной плесенью из комнат.



Октябрь, забронируй мне листву:

я сяду в бронепоезд на Москву

и вновь усну над пивом и сонетом.

Изгнания скрипит гончарный круг,

и если ты мне, Парадоксов – друг,

прости данайца и не плачь об этом.

Питерский ливень

В чековой книжке оставишь закладку,

выйдешь за пивом, а в Летнем саду –

дождь уплетает людей всухомятку,

четверть Фурштатской отъел на ходу!



Оные сутки, от каждой “маршрутки” –

лужи бросаются в страхе с моста...

Бродишь у ливня – в луженом желудке,

словно Иона – во чреве кита.



В желтой футболке с эмблемою “натса”,

стершихся мыслей вдохнув порошок,

ты поспеши благодарно признаться:

– Господи, как хорошо. Хорошо.

* * *

Лесе

Сбереги обо мне этот шепот огня и воды,

снегириный клинок, эвкалиптовый привкус беды...

Я в начале пути, словно Экзюпери – в сентябре,

где Алькор и Мицар, где иприт в лошадиной ноздре.

Далеко обними, пусть ведет в первобытную синь,

где Алькор и Мицар, твой мизинчик династии Мин.



Над звездою – листва, над листвою – трава и земля,

под землею – братва из космического корабля.

Я за словом “кастет” – не полезу в карман кенгуру:

вот и вышел поэт, танцевать золотую муру!

Вот смеется братва и бессмертную “Мурку” поет,

и похмельное солнце над городом детства встает!



Сбереги обо мне – молоко на хозяйской плите

(здесь любой виноград – бытовая возня в темноте).

Сбереги о любви – бесконечный, пустой разговор,

где лежит у воды с перерезанным горлом, Мисхор.

И тогда ты поймешь, задремав в жигулиной арбе,



что я – зверь о тебе,

что я – муж о тебе,

что я – мысль о тебе...

* * *

Согрей свои ладони над стихами,

где облака мечтают быть китами

с мохнатыми от снега – плавниками

и липкими от меда – животами.



Пусть шелестят над сонными “Крестами”

поддельными маршрутными листами.

Пусть в глубине велюровых кают –

раскосые десантники поют

про “степь да степь” хмельными голосами.



Зайдешь на камбуз, выпьешь при свече

настойку тишины на сургуче,

перелистаешь Фолкнера – тощища...

Будильник пропускает время “Ч”,

промасленной библейской саранче –

вторую вечность снится пепелище.



Китовые блуждают облака,

устал язык, не клеится строка,

цитаты пахнут дымом и цикутой,

романа усеченная глава:

“Любовь меж ПВО и ПВА”...

...в казенной тьме себя не перепутай.



И снег прошел, и пепел голубой,

дождь отшумел без соуса, грибной...

Кивает Будда просветленным ликом,

и облака – белеют над тобой

в своем опустошении великом.

(из цикла “Мифы древних специй”)

* * *

“Слушай гудение мраморного шмеля,

это под вашей грязью зреет моя земля,

всходят драконьи зубы, но вечер – долог...”:

так говорил Ясон, потомственный стоматолог.



Бережно, терпеливо взращиваешь врага,

от нехватки подвигов – нравственная цинга,

люберецкие огнедышащие быки

и прочие мудаки.

Вздрагивает, услышав колхидский гром,

дикий Гога-Магога, кепка-аэродром.



Что на базаре взвешено – Пелием предрешено:

будут тебе, Ясон, мидии и вино,

наградной “калаш” и шашлык-поединок,

если молчание – золото, будет тебе руно –

но, из лобковой шерсти блондинок.



Возвращайся в родной Иолк,

насыпай слова в кофемолк,

зажигай новогодний ёлк.

* * *

Я сам из тех, кто выбирает Сети...

a_tarkovsky

Оставьте Ваш е-мейл. Кabanovsho собака...

нет, не собака – оборотень, волк.

Я Вас любил, я съел бы Вас, однако –

сигнал тревоги, возвращаюсь в полк.

Сменил иконки, глючила гордыня,

молился, исповедовался всем.

О, юзер Моисей, твой файл “Pustinya” –

теперь не открывается совсем.



Чтя декабристов, я сходил по ссылке:

http:// и что-то там фарес.

...Рылеев – бригадир на лесопилке,

а Муравьев-Апостол – хлеборез.



Ох, няня, няня, дай еще полкружки –

мне в чате до пришествия висеть,

нет, не любовь, не секс, а побрякушки

и одиночество дарует Сеть.



По ком иссохлись верные чернила?

По ком бумага искренно бела?

Я Вам пишу: “Мой друг, собак – на мыло...” –

рука, от непривычки, затекла.



Спит Пушкин – ненасытный тамагочи,

в бутылке дремлет список кораблей,

спит мягкий знак, и слово “жизн” – короче,

но, как и прежде, слово “смерт” – длинней.

***

Я сам себя забыл о жизни расспросить,

так забывают свет в прихожей погасить

и двери перед сном закрыть на шпингалет.

Я принял эту жизнь. Надежней яда – нет.



Зима – все на мази, все схвачено, браток:

на каждое мгновенье придуман свой шесток,

бензин подорожал, провинция в грязи.

Шофер моей души, прошу, притормози!

Застынь, застопорись и выпей натощак

двойной одеколон студенческих общаг.

Отчизны не видать – сплошные закрома.

Шофер моей души, не дай сойти с ума,

услышав костный хруст промерзших деревень.

И в лучшие стихи – мои слова одень.

Как в ярые меха с боярского плеча,

одень стихи мои в рычанье тягача:

пусть лязгает полями и согревает вас

печальное чудовище моих бессонных глаз.

Все схвачено, браток. Врагов понамело.

Чу! Кто-то постучался в лобастое стекло:

вот так, вечерним летом, стучится мотылек,

как будто женский пальчик в простреленный висок!

Остановись, мгновенье, в краю родных осин!

Шофер моей души, финита ля бензин!

Какой сегодня век? – Четверг, браток, четверг.

А обещали – жизнь. А говорили: “Снег”...