2011 №1

* * *

Ты была — слепая милость,

мост за моросью седой,

и питьё твоё дымилось

между кровью и водой,

и звезда твоя горела,

как соломинка в костре,

ты была — сомненье тела,

иволга в монастыре…

Ни осанкой,

ни повадкой —

обнадёживать не смей:

ты была чужой и сладкой —

стала горькой, но своей…



* * *

“Подробностей держись —

а письмеца не вскрой…” —

так жаждущего — жизнь

порадует порой,

даря блаженным сном,

сочувствием лучась:

“Подробности — письмом,

а главное — сейчас…”



* * *

Своя пройдёт — привяжется чужая

тоска верней всего…

Несовременный скверик проезжая,

пишу тебе письмо:

“Посередине города и мира,

насильно не мила,

двойною тенью лиственница-лира

скамейку обняла…

Сдувая колкий мусор со страницы,

держу себя в руках:

чуть выгорели (как твои ресницы…)

хвоинки в облаках”.



После разлуки

Прозрачен парковый декор,

но и в молчанье благодарен —

мороза каменный топор

ещё по струнам не ударил,

ещё разлука не вдали —

недаром в письмецо без точек

немного наискось легли

прозрачный парк и лёгкий почерк.



Осень

От неба в паутинных нитях

перевернувшись на живот,

на даче спят —

ещё увидят,

что ветром северных широт

всё небо с птичьим недосыпом

чуть в сторону отнесено,

и на веранде снег засыпал

сентиментальное письмо…



* * *

Скользит снежок, сквозной и шаткий,

как небожителей пожитки,

и карусельные лошадки

за ним сигают по ошибке

в сплошную ночь —

там,

за огнями,

неплохо бы — с тобою рядом,

за деревянными конями —

под настоящим звездопадом…



* * *

дорогая — дорогой

молодая — молодой

яд разбавленный водой

смерти верной

но не быстрой

вечность

срезанная искрой

на востоке серебристой

а на западе седой



* * *

А снег идёт…

Покуда — вместе, а куда — неведомо:

заснежены желанные сады.

Мы тоже —

безоглядно и бесследно…

Тебе спасибо — что не жду беды

и голосу метели не перечу,

и Книга Голубиная права:

мы тоже —

безошибочно навстречу

плывущие под снегом острова.



* * *

В полумраке светится изнутри

снегопада волглое волокно…

У Святой Варвары их было три,

у меня — единственное окно,

о которое задевает снег

(по ночам — ничей,

а оно — твоё).

…А звезда чуть выше — одна на всех,

слова не замолвивших за неё.



* * *

Деревья плакали, а птицы щебетали —

как обернули Лазаря бинтами

смолы и слёз

и вынесли за стену городскую,

где слышали: “О Боже, я рискую, —

он произнёс. —

Меня уж нет, и в лентах погребальных

причислен плоти пепельный гербарий

к земле сырой,

но Ты ведь знаешь, сколь изношен голос, —

сошёл на нет, и горло раскололось…

Молчи со мной”.



* * *

Чёрное солнце времени ослепляет —

все мы на ощупь молимся и стареем.

Небо сорило звёздами, как репьями, —

падали в дёрн, карабкались по кореньям

к сердцу земли и там поджигали воду,

время переходило границу плача… —

так мы меняем таинство на свободу,

знаки Творцу подаём, ничего не знача…



* * *

отчаянно или втихую

по наледи ли по росе

живи как никто не диктует

но чтобы поверили все

что так было нужно и можно

по многим причинам и без

особо где меньше исхожена

седьмая верста до небес