2011 №1

Трон — по-старославянски “стол”, отсюда “престол”, “столица”, в которой толпа столицая, отсюда же “стольник” — не путать с купюрой достоинством в сто рублей (нарубил бабла и пошёл к своей).

“Краля” — нечто среднее между “крольчихой” и “королевой”. У нас говорят, если душу украли–ищи под хвостом у “левой” (то есть у крали).

В Тринадцатом королевстве стол в каждом доме — стало быть, каждый сам себе князь, сам себе Сталин.

В России покойники любят сниться к дождю, поелику ливень совокупляет землю и небо. Сколько раз мне хотелось сказать вождю: “нам не треба”…

Дальше расфокус. Оператор мира силится выйти на связь, но ему с земли повторяют: “Каждый сам себе князь”.

Здравствуй, родина — капище, камера, скит. Мне плевать на твой нынешний блядский прикид. Я люблю твою боль, просиявшую в книге живых, и кровавую соль, и холопский “яволь” — сапогами под дых. Не надейся, не бойся, чужую судьбу не проси — на Голгофу настройся, нехай себе жуть моросит.

И уходит во сне по кривой колее, по косой, как Церера слепая с державною ржавой косой.

Дрожь стёклышек цветных внутри картонной трубки. Малевич отдыхает на краю той пропасти, в которую вот-вот сорвётся мир подобием голубки.

Химера — это мрамора прожилки и химии меланхоличный хвост, заправленный под форменные брюки, запрятанный под фирменные юбки. Аменхотеп оставил этот пост за полчаса до Маршала Минутки.

Слеза омывает глаз, но это в последний раз.

Разъяв материю, как труп, я вижу струны микромира. История стройна, как лира. Когда её коснёшься губ, она сейчас же залепечет и перельёт в твои уста секрет горящего куста. Корделия находит Лира в тени креста.

Россия-актриса ушла за кулисы в святом заповедном лесу и там провалилась сквозь пол, как Алиса, — она задурилась в дыру, в Глокую Куздру, в мещерскую щель, застряла костью в сыром веществе — в советском своём веществе.

В промежутке между цивилизацией либерти и ордынским “мать вашу ети”. Между свистом и твистом считайте меня коммунистом.

Кандид Кандинский на коня садится с каменной гримасой — готов скакать через кордоны, через леса, через моря. Он расщепляется на числа и рассыпается на части, теряя совесть в поле чистом, надежду, веру и колчан. Хотя и не был он чекистом, всегда готов собраться снова — и с мыслями, и с перспективой, и доскакать куда-нибудь.

Ритуальное убийство здравого смысла.

Они сели в железные кресла. Тяжёлые чресла прикрутили стальными болтами, скрипели зубами. Страна говорить разучилась. У них получилось мычание вместе со свистом — мечта футуриста. Мечта фаталиста, садиста, расиста, мечта сталиниста. У нас, россиян, своя радость, своя реконкиста. У нас повторятся погромы, мориски, марраны. Но главное, будут опять грохотать барабаны. А кожу на них, как всегда, поставляют бараны, которые строем шагают, стуча в барабаны.

Славься, язычество наше державное: горькая редька, дорический хрен. Ищет милиция, ищут пожарные, и не находят больших перемен.

Славься, отечество наше сиротское: зубы на полку и руки по швам. Армия Сталина, армия Троцкого — белые кости с песком пополам.

Славься, терпение наше трёхжильное, — сонное царство, ботва в голове. Где-то в истории будет извилина, небо в алмазах и море лавэ.

Народ безумец, богоносец, опять себе даёт урок: не по сердцу ему совок, зато в подкорке броненосец. Где черви мясо не съедят, там призракам найдётся дело. Гниёт вода, гниёт омела, но жив классический откат.

Авангардом бы в аду нам разведывать руду. Но взмолилися гномы и гоблины: “Не желаем ни гогля, ни могля мы. Надоели нам мобили Татлина — тьма податлива и понятлива…

Что кубисты, что гэбисты, одинаково плечисты, а глаза как холодец — им хана, и нам пипец”.

С вами Бог, а с нами кто? Борона и решето?

Звонят из сфер — престолы? силы? — не прогибайся, не глупи. Что иррационально Пи, не просекаешь до могилы, где кот учёный на цепи тебе мурлычет: “Милый, милый”.

Самый короткий путь — который знаешь: выбираться медленно, ретроградно–из проклятой норы. Хотя у пролога новой истории явное сходство с эпилогом истории старой.

Вот Чернобыль, Чечня, плащаница. Первородство и чечевица.

Я вижу в прореху свод бренного неба, похожий на город большой огород, сгоревший до самых костей небосвод, созревший дотла, до углей-снегирей, до нулей, до простейших пустых пузырей.

Немного нас — их тьмы, и тьмы, и тьмы. Куда пойти учиться всепрощенью? Потомки палачей и стукачей — они к суду взывают или к мщенью? В них воскресает батюшка Кощей.

Внутри у чёрта есть черта — за ней не видно ни черта.



Народ, слепой от слёз, не видит, кто там влез на этот трон высокий. Не бодрствует, не спит, не царствует, не служит, а только в небе кружит, как лётчик-инуит. Как вор-иезуит с Евангелием пятым, крадётся, чтобы льстить и врать своим ребятам.

Лети, лети, аэроплан, — пердемонокль наведён. Когда б не пятилетний план, мы были бы в конце времён.

А ну-ка, ребята, кончай воевать — мы делаем общее дело. Мы скважины роем, а родина-мать своё закалённое тело в огонь окунает опять и опять.

Жар-птица, ночь в саду среди падучих яблок, падучих, как болезнь царевича-жреца. Мы караулим Смерть, и наш серийный амок всё гонится в мозгах за логикой лжеца.

Король, дама, валет. Корона, картина, кастет. И маленькая собачонка, зажаренная на костре.

Кто-то жертвует мясо и птицу, кисломолочно постится — русский Емеля-дурак богу сливает в кулак–всё своё время.

Воссоздать Священную империю невозможно, поскольку святости в нас ни на грош. Давайте заточим свой каменный варварский нож и пойдём бездорожно. Встанем во тьме где-нибудь под сосной, под берёзой, дождёмся Сороса или Делёза. А там — где наша не пропадала — начнём всё заново, спервоначала.

“Резать нужно по косой”. Пикассо.

А в Тринадцатом Королевстве славно жить, зажмурив очи, заложив словами уши, задурив стихами жабры. Даже фирменные фибры запечатав сургучом. И тогда твой персональный, твой задумчивый ковчежек, может статься, доберётся до обители прекрасной чистых денег, честных нег.

Традиции революции из Франции и Прострации, как импорт тарарабумбии без пошлости и без пошлины, купечеству в назидание. Кровавая коронация на площади Подсознания, где всхлипы и завывания, но так закалялась нация. Но так обнажалась Порция на страшном суде в Венеции. Иуде нужна не лоция, а только терновый венец Его. Прости меня, Флора русская, сурепка, прости, смородина. В стихах выживает грустная, замшелая наша родина.