2011 №1

Кочевник

Вино и хлеб на кухонном столе,

поток воды на лобовом стекле,

окно во мгле, костёр на пустыре,

солдат или старик на костыле,

как будто сговорясь, напоминают:

нет вечного мне места на Земле.

Твердеющая смолка на стволе,

вода, ключом кипящая в котле,

картошка, запечённая в золе,

земные были о добре и зле

напоминают — да не понимают:

нет вечного мне места на Земле.

Пока бензиномер не на нуле,

пока не закопался в ковыле,

помятое железо на крыле

о вечности пускай напоминает.

Хоть это ничего не поменяет —

нет вечного мне места на Земле.



***

Посреди мельтешенья мирского

есть одно, что ему вопреки, —

рукавичка пруда городского

на кручёной резинке реки.

Знать, она различимей глазами

голубей, тополей и синиц,

да иные они голосами

и обходятся без рукавиц.

Это детское и человечье —

от завода, сначала, сперва:

для прогулки шубейку на плечи

и — резиночку сквозь рукава.

Да, видать, перетёрлась обычка,

и махнуло дитя — пустяки…

И набухла водой рукавичка,

обронённая с левой руки.



***

И смиренные, да гордые,

ярость ведая и срам,

мы распяты на Георгии

по морям да по горам.

Посреди долины ровныя,

упираючи рога,

не зацепишься за кровное —

разве что за берега…



***

Когда не хватает ни зла, ни любви,

и грудь опустела, и кровь загустела,

казнить не спеши невиновное тело —

пожалуйста, просто живи.

Пожалуйста, сонных таблеток не пей:

мы сами придем к твоему изголовью

и щедро поделимся злом и любовью —

любовью гораздо скупей.

Покуда земное старание длится,

когда не влюбиться, тогда разозлиться

возможно, души не гробя.

Пускай недобром на добро отвечаешь,

ты их друг от друга ещё отличаешь —

и некому, кроме тебя.



***

Когда глубинный ветер холодит

души неизъяснённые пустоты,

она предохранительно глядит

на книжные походные киоты.

И поелику Слову не враги

и задеваем оба за живое,

прости гордыню мне и помоги

соревноваться, Господи, с Тобою!



***

Пловцу Юрию Казарину

В разговоре, движении, взоре

всё — вода. Да не только вода.

Ты вошёл в Аравийское море

и не выйдешь уже никогда.

На вершине его колыханья,

на груди мировых половин

очень надо не сбиться с дыханья

умозрением тяжких глубин,

бултыхаться в желанье нелепом,

чтобы края душа не нашла

там, где море становится небом

без единого зримого шва.



***

Овидий, я живу близ тихих берегов…

Александр Пушкин

…Если выпало в Империи родиться,

лучше жить в глухой провинции у моря…

Иосиф Бродский

Овидием в провинции глухой

живу, как завещал Иосиф Бродский,

душевной почитая шелухой

стенания о гибели сиротской.

Где вместо моря трёх великих рек

источники и многие озёра,

светлей переживает человек

свидетельства имперского позора.

И падать, словно спелая трава,

в ладони головою нет резонов,

когда вокруг ещё десятка два

таких же доморощенных Назонов.

И снова над метелью и золой,

когда не глухонемец и не бездарь,

назоновый неистребимый слой

смыкается в обители небесной.

Пасхальное

Ab ovo usque ad mala.

Под скорлупою крашеной яйцо

пасхальным утром девственно упруго.

— Христос воскресе! — сбросит письмецо

на телефон давнишняя подруга.

Перечитаю прежние стихи

из тех, что не изведали огласки, —

и впрямь неубиваемые краски

из луковой родятся шелухи.

И промыслы иные отложу,

и, в помыслы добавив купороса,

— Воистину воскресе… — отпишу,

и захочу поставить знак вопроса.

Но и его кривая рукоять

внезапно разогнётся восклицаньем,

хотя бы половинным отрицаньем

не в силах жизни противостоять.



***

Мы ещё плодоносны

и любить, и ласкать —

занебесные кросны

не окончили ткать,

да в лежачем тумане

жития-бытия

обретаемой ткани

неприметны края.

Но живучим и чутким

и снега не туга:

на расколотой чурке —

не кольцо, так дуга,

в застывающей луже,

меж листвой и травой, —

побелевший от стужи

океан мировой.

И пускай троекратен

недостаток тепла,

неразборчиво тратим

мы слова и тела,

разливанные вёсны

и осеннюю сыть…

Как теперь медоносны

мы ласкать и любить!



***

Памяти Александра Чуманова

Преимущество маленького городка —

незаметно, что жизнь коротка.

И река посерёдке невелика,

и несуетны облака.

На работу из дому идёшь пока,

наотмахивается рука,

а дорога покажется далека —

хватит лёгкого вeлика.

За грибами да ягодами — до леска,

на рыбалку — до озерка,

и до утренней зорьки — у костерка,

до летучего ветерка…

Землю сонную на глубину штыка

прокопаешь от сорняка

и картошки пророщенной с полмешка —

в грядку, чтобы наверняка,

чтоб зимою, когда полетит строка,

кровоточинкою любой

осязать, как немеренные века

замыкаются за тобой.



***

Т.К.

Разлуки нет, покуда в капле каждой —

единый мир с неутолимой жаждой:

и малая затока глубока,

вбирающая грудью облака,

и женщина — растяпа и растрёпа —

достойна похищенья, как Европа,

на крупе восхищённого быка…

Она в платок замотана морозцем,

дорога веет сеном и навозцем,

и вновь за огородом и колодцем

коробится тайгою горизонт.

Но даже в иссушающую стужу,

когда и псы не просятся наружу,

есть небо, опрокинутое в душу,

и тёплый дом окном на Геллеспонт.



Пуп Земли

Город между севером и югом,

знающий надежду и тоску,

обречённый то сквозящим вьюгам,

то в глаза летящему песку.

Город, не обученный восторгу,

не кудрявый ангел во плоти

на пути от запада к востоку

и обратно — тоже на пути…

Над листвой, еще не запылённой,

в каменно-асфальтовой груди,

белой ночи отблеск отдалённый —

северное сердце береди.

После холодов почти что братский,

хоть и раскалённый не добрей,

тёплый ветер южноазиатский —

горло воспалённое согрей.

До кремлёвских башен и околиц

сердцевинной матушки-Руси

легкий звон китайских колоколец

и сибирских кузниц донеси,

а до европейских автобанов,

ежели дыханием таков, —

с грохотом японских барабанов

голоса аляскинских китов.

Чтобы прозвучали им ответно

голосами сдержанной любви

от северо-западного ветра

колокольни храмов на крови

и навстречу в пол земного шара,

что из лона водного рождён,

сонная Атлантика дышала

умиротворяющим дождём…

Чтобы стала ласкова и лепа

наша долгота и широта.

Чтобы сосны подпирали небо

на плечах Уральского хребта.

Чтобы вырастающие дети

тоже, озарённые, сочли

этот город в яблоневом цвете

солнечным сплетением Земли.