2011 №12

Ему за семьдесят. Он рыболов. Или рыбак, как он сам себя называет. Тщедушный, сморщенный, уроженец жемчужины Евразии города какого-то-по-счету-Уральска, места серого и пыльного даже в дождь и в снегопад. Он ловко насаживает на крючок щипок хлебного мякиша, именно так — щипок, щипочек, а не катыш, как это делают все, — забрасывает удочку и сидит-сидит-сидит, говоря вслух сам с собой. Говорит всегда одно и то же (как “пластинки” Ахматовой, но там были истории-анекдоты-притчи, а здесь — нудно однообразный монолог изо дня в день, из часа в час, из минуты в минуту): вчера, мол, вытащил двух лещей на 2 и 1,5 килограмма; дома чищу — кровяной! Лещ-то кровяной. Ох, кровяной… А нынче щё-то вообще никак, даже чебак не тычет. Не тычет и все тут. Не тычет. Лещ-то кровяной, а чебак не тычет. Кровяной. Кровяной. Кровяной. Не тычет. Не тычет. Не тычет. И так без конца (мостки наши почти рядом — между нами метров 15, — и я начинаю сходить с ума, словно этот старичок — старибашечка серенький, мордочка с кулачок, — потихоньку подрезает мой язык, отщипывает от него по кусочку, загоняя весь мой задушенный его стоном и искромсанный язык в дикое словосочетание “кровяной нет›чет”). А он то декламирует во весь, как Маяковский, голос, то стонет, как Надсон, то бормочет, как Вениамин Блаженный: Кровяной Нетычет. Кровяной Нетычет. Кровяной Нетычет.

Не знаю, почему я его до сих пор не утопил в чистых и холодных водах Демидовского пруда. Как-то привык, что ли?.. Или почувствовал в нем наличие зловещего архетипа современного пользователя Всего На Свете. Вот откуда ноги растут! — осенило меня. Вот откуда эти проплаченные (родителями) и проплаканные (наукой и сознанием) студенты, молодые люди, офисные миллионояйцевые близнецы (а может быть, миллиарднояйцевые?!), эти странные хорошо одетые горожане с пустыми и весело-злыми глазами, в сущности бездельники, производящие на свет Божий бумажки с буквами и цифрами. Производятся, изготовляются только они и деньги, но не вещи, не предметы (вещи делают японцы, китайцы, корейцы, а остальные 4,5 миллиарда Кровяных Нетычетов все это перепродают, покупают, перекупают, выкупают, откупают etc.).

Кровяной Нетычет живет в хибарке, бывшей баньке, обшитой деревянным дрязгом. Все у него серое, пыльное (как Некоторый-Уральск), страшно ветхое и ненужное. Летом он обитает здесь, а зимой прозябает в городской квартирке, мечтая о летних кровяных нетычетах.

Так бы и жили все, кабы однажды… Onse Upon A Time некто, шагнувший чуть дальше в своем развитии Кровяного Нетычета, не изобрел бы кнопку. И все сразу научились ее нажимать: Enter. И вся бездельничающая планета сразу же занялась делом…

Так мой Кровяной Нетычет (в сельско-поселковом своем воплощении) породил городского (и иного) Кнопкотычета. Таким образом, Кнопкотычет есть сын, кровинушка, наследничек Кровяного Нетычета. Ох-х-х…

А в городе все сложилось к этому времени так, как надо: экономика (производство) превратилась в деньгономику, идеология — в деньго-о!-логию, а семантика, смысл (всего на свете) — в информацию.

Несколько слов о законе исчезновения информации
(пролегомены к Закону Гибели Информации)

Сначала (обычно) происходит исчезновение семантики (смыслов, лексических значений, полисемии / многозначности, синонимии и т. д.). Семантика — это результат познания предмета (любого): ты его (предмет) воспринимаешь, он закрепляется в правом полушарии головного мозга в виде голограммы, схемы, символа, вообще изображения, — потом в левом полушарии возникает понятие, то есть описание образа предмета, — а затем уже и наконец возникает слово-называтель сего предмета. Господа! Дамы! Коллеги! Товарищи! Друзья! Я утверждаю, что современный молодой человек, продукт посткнижной культуры, обладает огромным словарным запасом (от 10 до 60 тыс. слов — больше Шекспира и Пушкина!), но лексикон этот представляет собой некую сферу (ядро 100–200 слов общеупотребительных), в которой одна половина лексического наполнения (то есть слова) колышется в сознании, как пенопласт на воде: значение этих слов носителю языка неизвестно, а другая половина кишит (броуновское движение) жаргонизмами, вульгаризмами, сленгом и иными единицами в недоязыковом состоянии (то бишь или форма слова искажена, или значение прикрепляется к слову не то, чужое). Семантика помирает. И тут — хоп! — кнопка. Интернет. И добровольный дебил пользуется информацией. Информацией, которой уже почти нет. Информацией, которая умирает, вытесняемая фактологией.

Интернет — замечательно простое и удобное средство связи. И Интернет — хранилище Бог знает чего. Объясняюсь. Предположим, в процессе познания человек (человечество) за все время своего существования сформировал (сформировало) в своем сознании (языковом, эмпирическом, духовном etc) определенное (неопределенное) количество смыслов, значений, сем (сема — квант значения слова / его семантики); пусть их будет 10 млн + n (1 + n à ∞ ?), и больше этого количества смыслов в данный момент в данном месте (в вечности-бесконечности) быть не может. Не мо-жет! Если загрузить этими смыслами Интернет, то он окажется просто-напросто пуст: в нем будет функционировать несколько сайтов научно-художественно-познавательного содержания. Но ведь Интернет перенаполнен! И он — безразмерен! (?). Значит, все остальное — мусор. Мусор, называемый информацией. СМИ, индивидуальные СМИ (ЖЖ, блоги, твиттеры, контакты, все социальные сети etc) наполняют интернет-лакуны (пуст‹ты) “фактами”, выдавая их за события. Пример: во Владивостоке Газпром погасил “пламя Вечного огня”, которое горело на территории мемориального комплекса, за неуплату (87 тыс. руб.). Этот факт транслировался по всем телеканалам как нечто данное, объективно неизбежное и т. д. Факт, фиксируемый где-либо, когда-либо и кем-либо без отношения, без оценки, без контекста, без статистики, без какого-либо нравственного наполнения, — сей факт есть недоинформация, или убитая информация (не говорю уж о рекламе, промо, анонсах и бесконечных порноиллюстрациях, выныривающих в мониторную рамку Бог весть откуда). Убитую информацию, лишенную событийности, статистики, контекста, оценки и полнокровной модальности (множественного отношения говорящего к предмету говорения), начинают реанимировать графически, видеорядом и заголовками. Заголовок сегодня (в информационных полях) — это изуродованный фразеологизм, идиома, пословица и т. п. Например: “Спикер с горы” (ну, ясно, что спикер здесь соотносится с половым органом) — это “МК”, “Плач Ярославля” (из “Слова о полку Игореве”) — там же; “Народ к возврату готов” (о желании В.В. Путина вновь пойти в президенты) — там же; “Слово о голе Игореве” (о сотом голе футболиста Игоря Семшова) — “Россия-2”; “Флаг в руки” (передача флага Универсиады из Шенженя в Казань: “и барабан на шею”, и — так сказать — пошел ты с этим флагом и с этим барабаном сами знаете куда) — ТВ-1. Что это? Языковая игра идиотов? В палате № 6? В бараке Гаринской колонии усиленного режима? Нет. Это — глумление над языком, — русским языком. Невежественный посткнижнокультурный журналист прикалывает и прикалывается. Прямо говоря, убивает себя, свое языковое сознание, память и совесть.

В отличие от животного, в человеческом сообществе, раз-обществе, недообществе появилось мертвотное. Тупое, хитрое, алчное — оно и не подозревает, что живет. Мир для него существует только в визуальном воплощении. Правое полушарие мозга мертвотного перенабито картинками. Левое — абсолютно пусто. Или почти. Мертвотные — мутанты. Они не способны высидеть лекцию. Они не воспринимают звучащую речь и требуют сопровождать ее видеорядом. Они не знают слов. У них другой и другие языки: язык тела, желудка, жесты, ритмизованные наборы ключевых жаргонизмов и т. д. и т. п. (25% населения России сидит на игле, на “колесах”, на “дорожках”, на траве, а в СМИ почему-то об этом молчат; почему? — ответ ясен: наркомафия существует и контролирует СМИ [вспомним недавние телеинвективы, направленные против Е. В. Ройзмана — бескорыстного борца с наркоторговцами]).

Информацию нельзя “взять” без участия в процессе познания. Потребители фактологии (желтой, жареной, жирной) духовно мертвы: они как мертвотные живут глазами, нервами, биологигигией и анатомимимией. Ф. Ницше поспешил перевернуть песочные часы отчаяния: умер не Бог — умер человек. (Можно, конечно, войти в дискуссию: сначала — Бог, потом — человек; думаю, что это не так просто: появление мертвотного — это процесс долгий, многотысячелетний.)

В моей деревне произошел такой случай (я не был его свидетелем — слышал рассказы очевидцев): автомобиль зацепил игравшего на дороге котенка. Рыжего с белыми пятнами. Подростка. Месяцев трех от роду. Он лежал на обочине, живой, но в шоке (видимо, болевом). Кое-кто двинулся к нему, чтобы как-то помочь. Но тут из своей баньки выполз Кровяной Нетычет (кошка была его, а значит — и котята), подошел к рыжему бедолаге, наступил на него резиновым рыбацким сапогом и отрубил ему топором голову. Побросал останки в мешок и скрылся на своем огороде. Все. Слова кончились…

Виртуальное и реальное. Фактология и информация. Информация и семантика / смысл. Кнопка и топор. Оливер Кромвель и Кровяной Нетычет… Русское горе от ума восполняется горем от совести и чести. На гуманитариев, художников и интеллектуалов в нашей стране стали посматривать как на безумных. Однажды, лет 7 назад, меня вызвали в мэрию, чтоб оштрафовать Союз писателей (и — писателей) за невыход литераторов на субботник (все тогда в Сером доме были увлечены строительством небоскребов, а мэр журил горожан за то, что мусорят где попало, и дружески называл их свиньями). Глава административной комиссии спросил меня, чем мы там, в географическом прайм-месте, на Пушкина 12, занимаемся? Пишем книги, ответил я. Какие книги?! — возопил чиновник и твердо указал: делом нужно заниматься. Делом!

Нет слов. Нет. Поэтому закончу свою эпистолу стихотворением Вениамина Блаженного, прожившего страшную и счастливую жизнь поэта и умершего от любви к умирающему миру.



Опять пронзительный котенок
Напоминает мне о том,
Что был он взбалмошный ребенок
И бил Господь его кнутом.

Опять я выброшен из детства
В какой-то дикий полумрак,
Где по приказу самодержца
Не стало кошек и собак.



Опять мне жалуется мама,
Что ночью бьет ее озноб,
И что летит куда-то яма,
И что летит куда-то гроб.

…Но что-то знаю я такое,
Что мне не стыдно на миру
Стоять с протянутой рукою
И вопиять, что я умру.

Умру я свято, бестолково,
Но воскрешу себя сперва —
И загорятся в нимбе Слова
Мои безумные слова…



Идет дождь. Октябрь. Холод собачий. Кошачий. Человечий. Сижу на своих мостках с удочками, жду леща. Сижу и думаю: Земля наша, планета, внутри устроена как небо… На небе под небом живем — и в небо ложимся.