2011 №4

На Земле около пяти тысяч языков. А литература одна. Да и язык (с пятью тысячами своих фонетических, словообразовательных и лексико-грамматических вариантов) тоже один. Это если оторвать взгляд от политической карты мира, от социальных и этнокультурных форматов. Это, так сказать, взгляд Лермонтова (“Спит земля в сиянье голубом”) или точка зрения Бога. Действительно: в третьем тысячелетии после Рождества Христова пора, да — пора (цивилизации нашей от 16 до 20 тысяч лет), наверное, перейти от анализа (в основном политико-экономического характера) к синтезу, потому что воздух — и тот, которым дышим, и тот, который звучит, — поменялся, изменил свои качественные параметры и характеристики. Пора привстать и оглянуться окрест, как Радищев, и укрепить, и расширить взор так, чтобы стало по-гоголевски видно во все стороны света. И — тьмы.

Человек (человечество) есть язык. После перестройки и перекройки всех типов сознания (от социального и культурного до сексуального и религиозного) у человека осталось лишь одно средство самоидентификации — язык. Единственное конститутивное, системообразующее и всё еще функционирующее свойство человека (на планете только он [человек] обладает [и — им обладает — язык] ментальным языком, имеющим три генеральные составляющие: физическое [звук], метафизическое [значение, смысл, семантика] и интерфизическое [образность, мифологичность, духовность]), единственное уцелевшее (уцелевающее до сих пор) в каком-то почти первозданном функциональном виде качество полубога — язык / речь / текст. Язык — не орудие познания (Гумбольдт) и не сочиняющая человеком тексты субстанция (Бродский); язык — это само познание. Познание прежде всего себя как части человечества и мира.

Я не лингвоцентрист. Напротив: я духоцентрист и считаю, что язык — самое духопроводное (термин Б. Зайцева) и духопорождающее вещество на нашей планете, имеющее тройственную природу (повторю: физическое, метафизическое и интерфизическое) и не выделяющее человека из мира животных и вообще природы, но, наоборот, соединяющее человека с миром, со Вселенной. Язык и поэзия (проза, драма — суть в глобальном смысле поэзия тож), язык и текст, язык и литература — не оппозиции, не антиномии: эти пары называют две стороны одного в высшей степени загадочного явления (филология не разгадывает, а описывает: до сих пор идя за Аристотелем, филолог ходит по кругу, как та слепая лошадь; а ведь есть и другие дорожки, например, тропа Хайдеггера), абсолютно энигматичной и волшебной сущности, которую принято называть языком. Язык — человечен, и язык — божественен. Язык — это и психика, и нейрофизиология, и вообще центральная нервная система, в целом соматика, порождающие мышление, воображение и обеспечивающие смыслопорождение, именование и духопроводность. То бишь язык — и во мне, и вне меня, — внутри и окрест. Понять трудно. Поверить можно. Даже нужно. Чтобы не пропасть в сплошной виртуальности.

Бродский (как поэт и римлянин душой, vates, т. е. предсказатель, пророк) предвидел “последнюю” войну на Земле — “культурную” (ещё Иосиф Александрович сетовал на глобальность демографической проблемы, которую номинировал чуть ли не концом света). Мы знаем качественно разные войны: экономические, дипломатические, локальные, освободительные, захватнические, отечественные, холодные, ядерные, идеологические, эстетические, религиозные и т. п. Культурная война, или война культур (?), — видимо, уже идёт. Тихой сапой. Незаметно. И это чувствуется. Ощущается.

Язык — первооснова всего, и культуры в том числе. Язык первоприроден. Язык — наше мышление (Карл Прибрам). Значит, война культур (двух? трёх? четырёх? каких вообще?) — это война языков? Но ведь язык один (в нём пять тысяч земных, “человеческих” языков) и един? Так ли это? К сожалению, уже не так. Децентрализация любого пространства, любой сферы (физика — кинетика, гравитация во всех смыслах) приводит к распаду целого. Делитературизация культуры, исчезновение литературы как центра (словоцентричность; сердцевина культуры, середина, сердце мира, — об этом писала О. А. Седакова) привели к появлению сегментов в целостной системе, которая теперь функционирует вразнобой и скоро пойдет вразнос. Дрожь, вибрация (духовного порядка) переходит в трясение, в сотрясение, когда всё дребезжит (включите телевизор), расшатывается, взрывается и разваливается. Полицентричность культуры — мечта демократии, но законы гравитации, энергопорождения и движения — демократии не знают, ей не подчиняются, а реализуются — централизованно. Язык есть центр культуры, литература была (бывала; будет ли?) центром культуры. Язык — монолитен при наличии широкой многосторонности, многоаспектности, полисферийности и межпространственности. Был монолитен. Сегодня мне, как литератору и лингвисту-текстоведу, видятся (не мстятся, не привидиваются!) те же процессы, которые происходят во всех сферах жизни.

Язык — сильнее социальной жизни. Так я думал, думаю и буду думать. Да, связь языка с жизнью очевидна (хотя Даниил Андреев, проведя долгие годы в тюрьме с языком наедине, создал свой Космос, точнее — его язык создал Вселенную): язык (и мышление) крестьянина и рабочего лексически абсолютно конкретен; язык ученого — терминологичен, или — понятен; язык военного — милитарен; язык интеллектуала (интеллигента?) — абстрактен и т. п. И редкий сын сапожника станет императором (Сталин) или откроет, сформулирует теорию относительности (кто?). Но: есть один чудовищно действенный механизм, который способен привести язык к расщеплению и распаду. Это — иной язык. Искусственный. Язык СМИ, кинематографа, театра, шоу-бизнеса, рынка (базара по-русски), улицы, ночного клуба, любой тусовки, тюрьмы, зоны, лагеря, чиновника и т. д. и т. п. Уникальная ситуация: речь разрушает язык как сознание и мышление. Речь лишает человека способности мыслить!

После слияния (а оно уже, к сожалению, произошло) трех жаргонов: уголовного, общего и молодежного — в России начал появляться новый, абсолютно искусственный язык, формирование которого интенсифицировалось языком сферы развлечений (СМИ сегодня также в этой сфере) и интернет-жаргоном, который не имеет никаких определенных рамок, являясь надтерриториальным, надкультурным и надъязыковым. Се — третий язык. Наряду с общенациональным русским (№ 1), и стилистически, функционально обусловленным, т.е. наряду с речью как общенародной реализацией языка, его устной и иной, кроме виртуальной, формой (№ 2). А началось всё с уголовщины (в речи), с речевого нигилизма СМИ и с виртуально-речевой игры (“превед”, “медвед” и проч.). Третий язык — наднационален. Он — не русский. В нём нет примет вообще какого-либо языка (и фонетика, и словообразование, и грамматика, и лексика, и синтаксис — уже нерусские). Это язык искусственный (но не как эсперанто), его не вводили насильно, как графику, например. Он появился сам. И не совсем сам. (Здесь необходимо производить специальное исследование; у меня на это уже нет ни времени, ни сил).

Именно интернет-жаргон стал синтезатором трёх упомянутых жаргонов. Третий язык — результат такого синтеза. Игра обернулась реальностью. Единицы третьего языка не называют (т. е. не познают предмет), а переназывают (ср.: позиционировать, по чесноку, жить мимо, прессовать, спецом [специально], реально, конкретно, как бы, респект, мажор, мажорить, мажорик, озвучить, на самом деле, эксклюзив, эксклюзивный, гламур, гламурный, гламурненько и т.д., — да, в них есть приметы и жаргонизмов, и слов-паразитов, — но: функционально и номинативно они вполне самостоятельны). Третий язык — не просто пустой и лишний, он — опустошающий сознание, мышление и воображение (любое кино, театр и цирк куда беднее воображения, — даже Феллини, даже Пазолини, даже Тарковский). Третий язык вместе с визуальными видами информации убивает воображение. Убивает и замещает его театральной визуальностью и третьей литературой.

До сих пор литературы было две (всегда и везде): неразрешенная (Мандельштам) и разрешенная, элитарная и популярная, духовная и развлекательная, трудная и модная и т. д. Сегодня первая литература пишется в стол и очень редко публикуется в толстых малотиражных журналах или издается мизерными тиражами. Вторая литература, как правило, есть порождение или идеологии, или рынка. Первая — язык в чистом виде. Вторая — речь, товар. Третья литература проявится и уже проявляется (Курицын, Пригов, Денежкина и др.) в сфере коммерческой, рыночной литературы. Не буду ничего оценивать и размазывать слёзы по щекам. Что толку? — так есть. И так будет. Вторая литература крадёт язык и сюжеты у первой (постмодернизм), третья — присваивает всю и всяческую пошлость жизни (от женского детектива до порнографии).

А где же война? Война культурная? Наличие третьего языка, третьей культуры выделит из человечества, из человеческой массы нового антропоса — иного человека, иночеловека (человотного?) без мышления, без воображения, без души (о Боге — молчу: Он сам в человеке не появится, Его нужно выращивать в себе!). Иночеловеку нечем страдать, думать и переживать: у него иные органы восприятия и отображения (нет — отражения, так точнее) — нервы и гениталии. Или наоборот. Как хотите. Для него актуальны только нервы и гениталии. И всё (именно — всё!) актуальное искусство рассчитано на восприятие нервами и гениталиями. И соц-арт, и поп-арт, и прочий арт. Генитально-нервическое искусство. Масс-искусство. Масс-культура. Масс-литература.

Дм. А. Пригов (ныне покойный), ровесник, кстати, Бродского, как-то посетовал на кризис перепроизводства художественных текстов (канал “Культура”). Мол, слишком много их создается, притормозить бы… Подлинно художественных текстов действительно мало. Очень мало. Слишком мало (по крайней мере — публикуется). А вот постхудожественных и нехудожественных текстов реально многовато: значит, и читателю третьей литературы повезло — у него есть выбор.