2011 №7

***

Воздух
полусладкий, крепленый.
Ясно, жарко,
в лимонном блеске
целое количество кленов —
центр живописи и перелеска.
За исхоженным
хвойным бором
листьев клена
костры, златницы.
Небольшой подмосковный город —
сам в руке сентября синица.

***

Город, освещенный вечером души,
возле века тонет; на карандаши
трудятся деревья, но горящий след,
алый, акварельный, всех умыл — и нет
жадного терпенья, сытости живой —
только сон растений, только дом чужой.

Страх иной печали так забавно глух…
Облака пропали… в тополиный пух;
шерстяную лужу пуха и пера
пламенем наружу подожгут с утра
маленькие дети,
подымят росой
на возникшем свете, на земле босой.

***

С невысока небесный камень
незвучно падает на плес,
мошка плетеными дымками
роится разницей берез;
от масла дней, под кровлей лета
себя перемогла трава,
мельчают в жирных самоцветах
тропинки, бывшие с утра.

Духмяный нрав поит изжогу;
строчки поют не в череду;
зари неясная тревога
смеркается на всю беду.

Река притихла, как не знает,
за уплывающим плывет;
всему позору вместе с нами
смеется смертный пересчет.



***

Хотел я, однако
ответить не мог —
что ближе, чем благо,
вернее, чем Бог?

И в чащу забросил
доверчивых лет
смешные вопросы,
в которых ответ.

***

За окошком-полочкой
тонко, сгоряча
в слюдяную корочку
заросла свеча.
На кривых растениях
трещинками дня
брызжет невечерняя
капелька огня.
Греясь домовиною
неопрятных сил,
очи вечной глиною
залепляя, жил…
С новою рубахою
мелко вознесен,
крашеными плахами
крепко окружен…
В ледяное морочье
ни о чем молча,
на “живые помочи”
отошла свеча.



Вечером

В олифе солнечного ручья
на западе празднично светло:
ковриги жирные, сгоряча
питают алчущее число;
пусть тьма, о крышку земли стуча,
уже толкает свое весло.

Но кипяток интересных сил
так искренне блещет, долго ждет;
кисельный берег в молочный ил
страною мысленною растет,
и город — ласковый крокодил —
народы радостные жует.

А на востоке лежит вода,
темнея горестной высотой,
роняя тяжкие холода…
Однако о том, что сей Восток
не будет светел уж никогда,
не скажет, наверное, никто.

***

В этих листьях свет течет
внутренним теченьем,
незаметный, как полет
неба, тихий, как исход
часовых мгновений.

Вот уж гаснет летний цвет,
тлея белой ночью.
Или то, в чем света нет,
мнет окна стеклопакет?
Или дремлют очи?

***

Тонкий дождик роется в сирени,
в зелени, в игрушечной глуши;
и цветы у ветра на коленях
в середине мая хороши.

Так немного ценен мокрый веник:
возле неба внешнюю траву
и меня купает дождь весенний,
как сегодня, рядом, наяву.

***

Ты, закрывающий книги пророков,
каждое дно исчисляющий вточь,
нежно поправил кровати высокой
снежные ветоши в русскую ночь.

Ты, населяющий умные бездны,
всех понимающий, словно слова,
что Тебе, Господи, вечно известно,
если я рядом остался едва?

***

Именем масляной влаги полесья,
Кыевой палицей на холме,
плавленый снег, сокрушенные песни
снятся тебе в подмосковном сне.

Горней судьбой зажурились поленья
северных иноков и мирян.
Южную слушают юность, болея
нежностью, свойственной дикарям.
Трогая радугу что было силы,
брошены соколы — не вернуть?
Свадебным боем посажены вилы
в матицу, крики — в Молочный путь.

***

Тяжелеющий юным золотом
рыжий газ или зимний свет,
протекающий мимо города,
замолчит, сообщая цвет
беглым, ясным глубинам (кажется —
населенному нежитью дну);
тучи снежные плохо плавятся.
Но скорее, чем я усну,
чьих-то песен кусочек воздуха,
сытный звуками грузовик
дотемна повторит апостола.
Слышу вкусный соленый крик.

***

Старинная снежная плоть увядает на склонах
ландшафта “москва”, а дороги повысохли в пыль,
и нежной печалью нездешнего Неба икона
устам проповедует святоотеческий стиль.
Кочуют на север игрушки прочитанных святок:
по городу — яблоки розовых снегирей.
А где-нибудь там и сейчас, в Абиссинию спрятан,
пасхальный и русскоязычный взлетел соловей.

***

“…самоубийцы не отпеты…”

Вкусный дым живущих у дороги
банным эхом и оркестром мяс
дует в ус собаке-недотроге
черной меланхолии приказ.

Только пси-надежды ненамного,
если эта псина, все зверей,
убежит пугающей дорогой
до немых, голодных пустырей.

Удержите странную нестрогой
щепетильной скрипкою дверей.

***

Во время тех тысячелетий,
когда на собственной земле
ходил и я по спелой мгле,
цвела словесность о рассвете,
росою мысленные дети
играли в огненном котле.
И с этих пор, пока я, жадный,
кропил на внутреннюю даль
надменной тупости печаль,
творили — царственной отрады —
звук Иудеи, знак Эллады
и слух Руси — одну скрижаль.

***

Незаметно безумное ремесло,
незлобивое смертное средство,
дуя в нечеловеческое число
дорогих и напрасных приветствий,

на стеклянное место окна над землей,
оставляя подлунные лаки,
наряжают мое небольшое жилье
в серебристые камни и злаки.

И тогда невозможный, небуквенный слог
о словах, неизвестных отсюда,
чью-то речь на письме кристаллических строк
мне прочесть почему-то нетрудно.

Повторяя за Ним, так же нарисовать,
для ответов составить вопросы…
Талый мякиш дыхания не удержать
под нарочным красивым наростом.