2011 №7

***

Улицы сходятся, с каждой темнея минутой,
воздух замешен зимой, темнотой и светом.
Сколько с тенями чужими любимых людей ни путай,
их повторит только память, и все на этом.

В свете ворованном, пепельном и морозном
вещи получат простые формы, продлятся ростом
так далеко и долго, что нету для них предела
в этом большом пространстве молочно-белом.

Город живет одиноко, домами людей глотая,
вновь изменяясь согласно твоей погоде.
Папина тень холодная, золотая
под фонарями ходит.

***

Речи пернатые, сны жестяные — в трамвае,
горе подножное, радость фонарная, птичья.
Ждали — не ждали беду в голубином обличье —
вот она, выросла, будто живая, —
будет дрожать, и душить, и глядеть ниоткуда
камушком желтым, безделицей, вещью пропащей,
слов не имеющей, с памятью ненастоящей,
грязное облако, золотоглазое чудо.

***

Память не кончится, сколько ее ни дли,
время твое, по чужим голосам считая,
также как воздух. Он кормится от земли
и повторяет ее, повторяет.
Ходит по кругу, как в календаре, вода,
память воды — только так избегать разлуки —
дождь — это дед отмывает от краски руки,
снег — это папа пришел сюда.

***

Это от вечной разлуки. Тоска —
вечер ли, ветер ли, пять остановок,
люди, машины, кривая река
и между крышами неба осколок.
Вечность дорожная, всюду своя,
и неизменные свойства предметов —
то, отчего и сады, и земля
длятся и множатся целое лето.
Длятся дорога, прогулка, душа,
как ни упорствуй, — не видно им края —
и до подъезда идешь не спеша, не умираешь.
Память всегда переходит в слова,
водит по улицам, вечно живая,
вечно чужая, своя — не своя,
время, как азбуку, перебирая.

***

Город из камня растет, огибая воду,
вымучив каждый предмет, будто слово пишет.
Просто запутаться в нем, ненароком выжить,
даже привыкнуть к гранитной его погоде.
В вечном движении улицы, люди, птицы,
множат слова, говорением не страдая,
город из камня, как слово из букв, слагая
и прорастая из каменной черепицы.

***

Листья замерзли во льду, как в граните слюда.
Город к зиме затвердел. Геометрию улиц читая,
грани фасадов и парков, дома повторяет вода
и растворяется в них, повторяя.
Город-кристалл, запорошенный снегом хребет,
ежится вьюга, под крышами прячутся птицы.
Так затвердело пространство, что время не длится,
и повторяется вновь, и не сходит на нет.
Всюду слова, из вещей вырастает язык,
архитектуру из улиц, как рыбий хребет, вынимая,
каменной речью, воронами, скрипом трамвая
ловит себя за искрящийся рыбий плавник.

***

Ветер колышет стрек‹зу на длинной травине —
музыка крылышек хрупких на каждом шагу шелестит.
Липнут к стрек‹зам травины, как небо к равнине.

Грустно стрек‹зе на длинной травине качаться
и шестипалою хваткой, травиной держаться за землю,
чтобы земля шелестела, шумела, — не смела кончаться,
билась травою о тучи и лес пробирала до дрожи. Стрек‹за —
время сквозь крылышки хрупкие дремлет.

***

С. Руденко

У облака уплыли рукава,
и так оно живет, и перемена длится:
в нем ширится душа, рождаются слова,
и ходят по нему гальяны и плотва,
и пролетают галки и синицы.
Перерастает явь пределы волшебства,
усиливая твердь в негромком говоренье,
и плачет человек в своем стихотворенье —
“уоблакауплылирукава”.