2011 №9

Поэзия надтерриториальна. Так ли это? В глобальном смысле — да, так как поэзия — феномен мировой, планетарный, космический. Я бы уточнил: надъязыковой. Мы знаем несколько языков, существующих надтерриториально — это английский, испанский, китайский, русский и некоторые другие (английский — единственный из этого ряда язык, обладающий данным качеством в силу своей агрессивной, бесстрастной и монофункциональной номинативности: все в мире может быть названо по-английски с разной степенью точности, но с непременной и безапелляционной обязательностью). Язык и поэзия — не одно и то же, хотя поэты-эмигранты, переживая лингвоностальгию и языковое одиночество, неизменно испытывали патологические приступы лингвоцентризма (Бродский, например: его “диктат языка”; Олег Дозморов, живший в Уэльсе, а теперь обитающий в Лондоне, в одном из писем признается, что теперь понимает: у поэта, существующего вне родной языковой среды, есть только одно бесценное и самодостаточное вещество бытия — его родной язык). Когда живешь там, где появился на свет, почти не замечаешь (или не хочешь видеть) разницу, которая сущностно наличествует в функционировании (и в производимом эффекте) языка как языка и поэзии как поэзии. (Куда интереснее и труднее разбираться в бытовании языка как поэзии и поэзии как языка, но это слишком длинный и отвлеченный разговор, который обязательно приведет к осознанию оппозиций язык — речь, язык — текст, текст — речь, язык — поэзия и поэзия — литература).

Поэзия надтерриториальна, но поэты — существа оседлые. И социально детерминированные. Поэтому москвичи “создают” московскую поэзию, питерцы — петербургскую, а уральцы — уральскую. И дело здесь не столько в топонимической дифференциации, сколько в противопоставлении себя (пишущего стихи здесь: в Перми, в Челябинске, в Екатеринбурге, в Тагиле, в Тюмени и т. д.) — себя, любимого, — центру. То бишь Москве. Дихотомия центр — периферия, метрополия — провинция и ущербна (нравственно), и амбициозна, и самоуничижительна. Термины “нестоличная литература” и “нестоличная поэзия”, устоявшиеся в литературоведении, одновременно и обидны, и “патриотичны” для провинциала. Живущему в провинциальной дыре и читающему Рильке, Данте, Донна, Целана и Фроста не обидно не быть московским. Мировая поэтосфера лишена, слава Богу, истеблишмента и тусовок. Она просто есть. И она накрывает все территории современной России. Но воздействует на них по-разному.

Поэтосфера России также обладает некоей загадочной выборочно-точечной кумулятивной силой, направленной одновременно в несколько центров, насыщенных “воздухом и духом культуры”: южно-русский, средне-русский, северно-русский и восточно-русский (ареальное совпадение с рече-говорной системой современного русского языка очевидно; эта система весьма устойчива — даже массовые миграции акцентов и триединый российский жаргон [уголовно-молодежно-общий] не в силах ни поколебать, ни изменить ее, — такова мощь единения языка и места). В каждом поэтическом ареале есть свои центры, среди которых ведущими остаются московский, санкт-петербургский, уральский и сибирский (есть и северно-русский, и волжский и др.). С метрополиями все ясно: они были, есть и будут. Другое дело — нестоличные сферы поэзии. Они сформировались окончательно в 80-х годах 20 века, в тот период, когда начиналась децентрализация социальных сфер отечественной культуры — поэзия опередила и литературу, и искусство, и, естественно, перестройку культурных институций. Нужен был человек, который, осознавая происходящее, не только аккумулировал бы региональную коллективную поэтическую энергию, но и произвел бы огромную в качественно-объемном отношении работу по фиксации, описанию и селекции поэтического материала в одном из регионов страны. И он — нашелся.

Виталий Кальпиди — один из крупнейших русских поэтов, поэтолог и автор-составитель антологий современной уральской поэзии, один из пионеров-авторов мультимедийного представления поэтического текста (с превращением его в текст креолизованный: музыкально-видео-нарративно-поэтический текст). Деятельность В. Кальпиди в сфере региональной культуры поэзии вызывает уважение и восхищение (кроме того, поэт является прекрасным менеджером и реализатором нескольких евразийских поэтических проектов). Поэзия, естественно, существует сама по себе — без дотаций и экономических преференций (да и без тусовок тож). Кальпиди, обладая великолепным чувством места и времени, создает особую надсоциальную сферу региональной поэзии — культуру поэзии, не только демонстрируя стихи, но и спасая от забвения (и предлагая некий литературный карт-бланш) многих участников антологии. Антологии современной уральской поэзии.

Два тома Антологии вышли в 1996 г. — первый том (30 поэтов и 3 поэтические группы) и в 2003 г. — второй том (60 поэтов). Хронология Антологии такова: 1-й том — стихи 1976–1996 гг., 2-й том — стихи 1996–2003 гг. (Более подробную справку можно получить на сайте проекта — www.marginaly.ru). Согласно мнению литературных критиков, 1-й том вошел в число 20 лучших книг конца ХХ века, а 2-й том вошел в состав трех лучших поэтических книг 2004 г. по решению оргкомитета XVII Московской международной книжной выставки-ярмарки (диплом опубликован на указанном сайте). Более того, выпуски Антологии известны за рубежом. Есть у Виталия Кальпиди счастливое (для всех) качество: будучи известным поэтом не только в России, но и за границей, Виталий Олегович помогает другим, менее известным поэтам; вспомним организованные им коллективные публикации уральцев в Европе, в частности в Италии. Публикаторский альтруизм — свойство подлинного поэтического таланта. Первые выпуски Антологии были высоко и по достоинству оценены такими поэтами/поэтологами, как А. Вознесенский, Ричард Маккейн (Лондон), Дм. Пригов, Данила Давыдов, Дм. Кузьмин, Дэниел Вейссборт и др. Общая оценка такова: Антология великолепна, уникальна и объективна в силу своей непредзаданности, концептуальности, непровинциальности, этико-эстетической свободы, феноменальности, качественно-объемной широты и масштабности. Поэтическая энергия Уральского региона, ее качество и мощь способствовали появлению именно такой Антологии, единственной в своем роде и демонстрирующей “Большой уральский стиль”, “Уральскую школу поэзии”, “Уральское направление” и т. д. Одним словом, Антология Виталия Кальпиди — это материальный (типографский, книжный) знак наличия здесь, на Урале, культуры поэзии.

Выход третьего тома Антологии уральской поэзии значительно восполнит современную поэтическую картину Урала и России, а также “оживит” и актуализирует предыдущие тома — первый и второй, этико-эстетическое значение которых дополнится историографической семантикой, своеобразной “поэтической памятью”, без которой невозможно существование поэтической традиции и поэтической культуры.

Журнал “Урал” предоставил страницы двух номеров, на которых будут опубликованы стихи (по одному тексту) всех 75 авторов — участников Антологии. Мы понимаем, что такая публикация репрезентирует лишь фрагмент поэтической картины и сферы Урала, но фрагмент этот, безусловно, способен показать структурообразующий компонент Антологии в целом. Антологии, пространственно-временная система которой, слава Богу, остается открытой — открытой для продолжения и восполнения.

Мой сосед Костик

жарит куриные крылышки в ресторане Ростикс

с утра до вечера по причине сдельной оплаты,

и все равно денег не то чтобы мало, но маловато.



Поэтому Костик еще торгует тапками среди ограниченного контингента.

До некоторого момента

он продавал таблетки только знакомым.

Брат Кости десять лет назад две недели валялся в коме,



а потом, конечно же, умер от передоза.

Костику было восемь, он попросил у Деда Мороза

другого брата.

Без результата.



Мать Костика всегда хвастается при встрече,

что время ее как-то специально лечит,

что Костик, хороший мальчик, слова против не скажет,

работает, учится, купил компьютер, все матери объяснит, покажет.



Она работает продавцом в киоске “Цветы”.

В ее прошлом образование, муж, мечты.

В настоящем — телевизор и ложь.

Ее любимая фраза — “Костика моего не трожь!”.



А новая партия тапок у Костика — редкостное говно.

Мажет, дает откат на самое дно.

Кто-то стукнул поэтому на него в ОБНОН.



И тут начинается страшный сон:



В квартиру вламываются люди в черном.



Мать Костика садится на пол со стоном.

В мониторе у Кости вдруг появляется девушка неописуемой красоты

и кричит по-английски: “Менты! Менты!”.